Сергей Цветков
Последняя война Российской империи

От автора

Едва ли нужно подробно останавливаться на значении Первой мировой войны в европейской и российской истории. Это была политическая и культурно-духовная катастрофа цивилизованного мира, которая обусловила всю дальнейшую историю ХХ столетия. Она похоронила надежды на возможность бесконфликтного поступательного прогресса человечества. Сочетание исторической неотвратимости и психологической внезапности мировой катастрофы стало главным потрясением для ее современников и важнейшим уроком для политической элиты ведущих мировых держав второй половины XX века.

Как известно, именно изучение истоков Первой мировой войны удержало президента Кеннеди от эскалации конфликта во время «Карибского кризиса» 1961—1962 годов. Он чрезвычайно ценил Барбару Такман и ее «Августовские пушки».

В наше время, когда политики и журналисты все чаще поговаривают о неизбежности Третьей мировой войны, исторический опыт также может помочь нам всем не переступить ту черту, когда катастрофа становится неизбежной.

Вместе с тем никто не будет спорить, что в нашей стране Первая мировая – это воистину Забытая война. Если на Западе память о ней увековечена в тысячах обелисков, мемориалов, книг, фильмов, то у нас имеется всего несколько памятников на всю страну.

Еще хуже дело обстоит с образным восприятием этой войны. Скажем, образы Великой Отечественной знакомы нам с детства – силуэт Т-34, Знамя Победы, изрешеченный снарядами и пулями Рейхстаг, «Вставай, страны огромная» и т.д. А что всплывает в памяти при словах «Первая мировая война»? Скорее уж Ремарк с его знаменитым романом. Огромный, тысячеверстный Восточный (русско-германский и русско-австрийский) фронт до сих пор словно погружен в небытие.

Я ставил перед собой задачу создать запоминающийся образ этой практически неизвестной у нас войны.

Сергей Цветков

Часть первая. Шаги Командора. 1878—1914 годы

I

В течение XIX столетия Европа сделала самые размашистые шаги в своей истории на пути цивилизации и прогресса.

Повседневная жизнь большинства людей за это время претерпела невероятные изменения. Европеец, родившийся, скажем, в 1815 году и доживший до 1900 года, сходил в могилу с ощущением того, что прожил свой век в двух разных мирах.

В дни его юности путешественник, отправлявшийся с почтовым дилижансом на сравнительно небольшое расстояние, – например, из Бремена в Лейпциг (около 300 км), – прибывал в пункт назначения к вечеру четвертого дня, чувствуя себя совершенно разбитым. Поиски гостиницы оборачивались неприятными блужданиями в кромешной тьме городских улиц, лишь кое-где слабо освещенных тусклым светом коптящего фонаря. Обретя, наконец, ночлег, он поднимался к себе в номер и пытался зажечь сальную свечу при помощи кремня. Когда ему это удавалось, руки его обыкновенно бывали изранены. Если он хотел отослать письмо или, наоборот, ожидал корреспонденции, то ему приходилось задержаться в гостинице на несколько дней, потому что почтовая карета приходила в Лейпциг лишь дважды в неделю¹. Примерно так же европейцы жили и путешествовали в предыдущие столетия – во времена «короля-солнце» или Реформации.

Но буквально за несколько десятилетий пространство и время стремительно сжались. Человека окружили вещи, в которых словно воплотились укрощенные силы природы – телефон, телеграф, двигатель внутреннего сгорания, различные электротовары и т. п.

Благодаря железным дорогам и пароходам появилась возможность «добраться до Вавилона и вернуться назад засветло», как пелось в одной английской детской песенке. Если в начале века число путешественников в Германии, Франции и Англии не превышало двух с половиной миллионов, то в 1891 году по дорогам этих стран перемещалось уже 614 миллионов человек. Пересечение государственных границ для частных лиц было совершенно свободным, не нужно было заполнять никаких анкет, не спрашивали даже паспорта – на границе в вагон заходили только таможенники.

Новости разносились мигом. Каждое утро газеты погружали своих читателей в море событий, происшедших накануне на разных континентах: установление французского протектората над Тунисом, провозглашение Румынии королевством, цареубийство в России, открытие Естественно-исторического музея в Лондоне, основание Американского Красного Креста, восстание Махди в Судане…

Простой обитатель городских предместий имел теперь более широкое представление о международной политике, чем сто лет тому назад – первый министр крупного государства. Какая-нибудь гувернантка вела более интенсивную переписку, чем в прежнее время университетский профессор, а торговец средней руки устраивался в отеле с большим комфортом, чем Наполеон в Тюильри².

Использование новых строительных материалов и технологий позволило застроить города высотными зданиями и перекинуть через реки стальные арки мостов. Внедрение электрического освещения привело к тому, что для работы в четырех стенах отпала необходимость в дневном свете.

На улицах европейских столиц теперь царил несмолкаемый шум, подобный реву Ниагары. Ежеминутно по ним проносились десятки транспортных средств – нескончаемый поток омнибусов, кабриолетов, трамваев, автомобилей, трехколесных мотороллеров.

По сторонам запруженных мостовых выросли гроздья новых увеселительных заведений, над входом в которые даже ночью сияла электрическая реклама, открылись кинотеатры, появились киоски с газированной водой. Магазины и рестораны неимоверно укрупнились, став настоящими дворцами торговли и чревоугодия, кафе и чайные превратились в «дома» («corner houses», «maisons»).

Европейское общество в целом стало более обеспеченным и гуманным. Резкий демографический всплеск (только в период с 1880 по 1910 год численность населения в Австро-Венгрии выросла на 35%, в Германии на 43%, в Великобритании на 26%, в России – почти вдвое) и расширение колониальных владений привели к увеличению спроса и предложения на товары. Наихудшие условия труда и быта низших слоев населения были смягчены. Малолетние дети больше не работали на фабриках, продолжительность рабочего дня сократилась до 9—11 часов, профсоюзное движение ограничило произвол хозяев предприятий. Вопреки утверждению теории марксизма об абсолютном обнищании пролетариата³, экономическое благосостояние рабочего класса заметно улучшилось. Налаживание массового производства привело к удешевлению товаров. Теперь семья квалифицированного рабочего могла позволить себе покупку газет, книг, мебели и других предметов бытовой обстановки, по воскресеньям у нее появилась возможность сходить не только в церковь, но в синематограф, цирк, музей, театр. Рост заработной платы был подкреплен законами о пенсионном и медицинском страховании.

Деловой мир почувствовал себя подлинным творцом истории. К берегам бирж приливали, смешиваясь, потоки различных интересов – частных и государственных. Деньги перестали быть сокровищем и стали капиталом. Волна финансовых операций залила все классы и гражданские состояния. Житель большого города мог, не выходя из своей комнаты, заказать по телефону разнообразную продукцию со всего мира или инвестировать свои сбережения в природные богатства и новые предприятия в любом уголке земного шара⁴. Бухгалтерская книга стала Библией общественного богатства.

Одна за другой возникали международные организации, призванные упорядочить отношения государств, корпораций, сообществ, уменьшить экономическую, политическую, социальную и религиозную рознь и вражду. Работорговля и пиратство на суше и на море были официально запрещены. В девяти европейских странах принуждение к занятию проституцией стало караться в уголовном порядке. Двенадцать государств признали наркотики злом, с которым необходимо бороться совместными усилиями.

Хотя Европа и продолжала оставаться по преимуществу монархической частью света, демократические процедуры в той или иной степени были признаны обязательными и с каждым годом использовались все шире. Вкупе с введением всеобщей обязательной военной службы это означало, что история перестала быть привилегией немногих и сделалась всеобщим достоянием.

Понятие «европеец», наряду с географическим содержанием, наполнилось также и духовно-культурным, ментальным смыслом. Люди самых разных сословий – жители многомиллионных столиц и обитатели самых захолустных уголков Европы – зачитывались шедеврами Шекспира, Гёте, Бальзака, Диккенса, Толстого и Достоевского; музыкальные творения Моцарта, Бетховена, Чайковского звучали на оперных подмостках всех европейских стран. Национальные образовательные стандарты неуклонно сближались. Выпускники европейских гимназий и университетов изучали примерно одинаковый круг научных дисциплин и великих имен, благодаря чему жили одними и теми же научными и культурными интересами.

В философии истории окончательно утвердилась идея бесконечного прогресса, ставшая своего рода религиозным исповеданием для большинства интеллектуалов и простых обывателей. Наука была признана панацеей и главным достижением человеческого гения: она удлинила жизнь, уменьшила боль и увеличила власть человека над природой, по словам Томаса Маколея (эссе о Бэконе, 1837). В ее спасительную силу начинали верить даже священники. Железные дороги, океанские лайнеры и электрический телеграф свидетельствовали о Духе Святом, утверждал духовник королевы Виктории Чарльз Кингсли. Научные открытия, изобретения, технические и социальные усовершенствования породили надежды на то, что человечество уже в ближайшем будущем способно будет решить самые насущные свои проблемы. Оптимисты предсказывали наступление «дивного нового мира»⁵, в котором, как писал Герберт Спенсер, «прогресс является не случайностью, но необходимостью», где «вещи, которые называли злом и безнравственностью, исчезнут», а «человек обязательно станет лучше». Разумеется, на каждый довод в пользу исторического прогресса находился контраргумент, но последним до поры до времени мало кто внимал.

Казалось, политическая воля государственных мужей готова положить пределы и самому разрушительному социальному злу – войне. После Ватерлоо европейские войны приняли более или менее локальный характер. Вторая половина XIX века ознаменовалась подписанием ряда соглашений, касавшихся международно-правовых норм войны. Женевская конвенция 1864 года предписала оказывать помощь раненым бойцам на поле боя, независимо от того, к какой армии они принадлежат – «своей» или вражеской. Санитарные учреждения получили неприкосновенность, было учреждено положение о Красном Кресте.

Европейцы окончательно утвердились в святой уверенности, что им суждено править миром. В 1895 году молодой Уинстон Черчилль, вернувшись с Кубы, где местные повстанцы боролись с испанскими колонизаторами, заявил, что присутствовал, вероятно, на «последней войне белых против белых». И действительно, солидарность «белой расы» была наглядно продемонстрирована в 1900 году во время Боксерского восстания в Китае, когда отряды ихэтуаней («воинов справедливости и гармонии»), вступив в Пекин, подожгли здания европейских посольств, христианские храмы и совершили убийства иностранцев. В ответ на это ведущие европейские державы – Великобритания, Германия, Франция, Италия, Австро-Венгрия, Испания и Россия, к которым присоединились Соединенные Штаты, – ввели свои войска в Китай и силой добились от китайских властей гарантий соблюдения интересов иностранных государств.

24 августа 1898 года случилось нечто и вовсе неслыханное. В этот день русский император Николай II обратился ко всем странам с предложением созвать международную конференцию для установления всеобщего мира. В циркулярной ноте министра иностранных дел графа Михаила Николаевича Муравьева по этому поводу говорилось: «Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья – таков ныне высший долг для всех государств».

«Великодушный почин миролюбивого государя», как именовалась инициатива Николая II в европейской прессе, произвел сильное, хотя и неоднородное впечатление. С безусловным сочувствием его встретили, пожалуй, только Берта фон Зутнер⁶ и другие лидеры пацифистов. В целом же правительства и пресса ведущих европейских держав отнеслись к идее всеобщего разоружения с недоверием, усматривая в ней желание царского правительства избежать расходов на перевооружение русской армии. Немецкий кайзер Вильгельм II поспешил заявить, что он и «впредь будет полагаться только на Бога и на свой острый меч». Французские газеты с раздражением указывали, что даже частичное разоружение сделает французскую границу с Германией еще более незащищенной. Англия выражала согласие на ограничение любых сухопутных вооружений, но отказывалась пожертвовать хотя бы одной пушкой на борту самого старого из своих кораблей.

В результате, когда, благодаря настойчивости русской стороны, конференция все же открылась, граф Муравьев с сожалением констатировал, что к тому времени «многие государства приступили к новым вооружениям, стараясь в еще большей мере развить свои военные силы».

Местом созыва конференции была избрана Гаага, столица нейтральной Голландии. Приглашение участвовать в ней приняли все двадцать тогдашних европейских государств⁷, четыре азиатских (Китай, Япония, Персия, Сиам) и два американских (Соединенные Штаты, Мексика).

Гаагская мирная конференция заседала с 18 мая по 29 июля 1899 года под председательством русского посла в Лондоне, барона Егора Егоровича Стааля. Журналисты на заседания допущены не были, поэтому публике приходилось довольствоваться официальными заявлениями о ходе ее работы. Предложение представителей России не увеличивать в течение пяти лет военные бюджеты и численный состав армий не встретило поддержки делегатов Германии и Австро-Венгрии. Германский представитель заявил: «Я не думаю, что все нации угнетены бременем вооружений. В Германии население не склоняется под гнетом налогообложения; оно не чувствует себя находящимся на краю пропасти; оно не устремилось к краху. Напротив, богатство, довольство и уровень жизни никогда не были выше. Служба в армии не является бременем – это патриотический долг, и ей Германия обязана, во-первых, своим существованием, во-вторых, своей безопасностью и процветанием». Зато был принят целый ряд конвенций, в том числе конвенция, разработанная русским депутатом профессором Мартенсом, о мирном разрешении международных споров путем посредничества и третейского разбирательства (она легла в основу деятельности Международного Гаагского суда). Кроме того, участники конференции наложили запрет на метание бомб с воздушных шаров, применение снарядов, начиненных удушающими газами, и использование разрывных пуль «дум-дум».

Даже в таком виде решения Гаагской конференции казались революцией в международных отношениях. Среди многих ее участников царил неподдельный энтузиазм. Так, один из членов американской делегации заявил, что создание Международного суда «определенно избавит народы от постоянного страха перед внезапным возникновением новой войны…».

Страхи, впрочем, никуда не исчезли. Тема возможной войны между европейскими державами не сходила с газетных страниц, несмотря на то, что политики вслух говорили только о мире. Однако немногие люди, говорившие о войне, имели четкое представление о том, когда и почему она начнется, и совсем уж мало кто мог сказать, когда и чем она закончится.

II

Как водится, впоследствии выяснилось, что в разных европейских странах были ясновидцы, в той или иной форме предсказавшие катастрофу. Одни из них, – такие как Митар Тарабич, неграмотный сербский крестьянин, умерший в 1899 году, – изрекли свои темные речения задолго до выстрела в Сараево. Другие забеспокоились накануне рокового августа 1914 года. Финский прорицатель Антон Йохансон, сын небогатых фермеров, прославившийся пророческими видениями, в 1913 году собирался поехать в Берлин, чтобы предупредить кайзера о предстоящей войне, которая, как он был уверен, начнется в следующем году и закончится капитуляцией Германии.

Самой известной парижской гадалкой в начале ХХ века была мадам де Тэб⁸, которую ее почитатели называли «сивиллой нашего времени». Ей приписывали неоднократные предупреждения о грядущей европейской бойне. Последние пророчества в этом духе раздались из ее уст в 1913 году, когда она предсказала, что надвигающаяся война положит конец давнему господству Германии в Европе, а кайзер Вильгельм II отречется от престола.

Успех подобного рода предсказателей, по-видимому, заключается в том, что они умеют чувствовать и озвучивать разлитые в воздухе страхи и ожидания масс.

Некоторые политики, военные и мыслители, со своей стороны, сделали не менее точные прогнозы, опиравшиеся на рациональные основания.

Блестящий почин здесь принадлежит, безусловно, авторам «Коммунистического манифеста», которые в 1870—1880-х годах прозорливо очертили политические, военные, экономические и социальные контуры будущего европейского конфликта. 1 сентября 1870 года, накануне поражения Франции под Седаном, Маркс писал: «Теперешняя война… с такой же необходимостью ведет к войне между Германией и Россией, с какой война 1866 г. (между Пруссией и Австро-Венгрией. – С. Ц.) привела к войне между Пруссией и Францией… Кроме того, такая война № 2 будет повивальной бабкой неизбежной в России социальной революции». Предостерегая германские власти от аннексии Эльзаса и Лотарингии, Маркс подчеркивал, что бездумная политика завоеваний принудит Францию «броситься в объятия России», а это, в свою очередь, приведет Германию к новой войне «против объединенных славянской и романской рас».

Энгельс, много занимавшийся военными вопросами, 15 декабря 1887 года записал открывшуюся ему грозную картину нового Апокалипсиса: «Для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это будет война невиданного ранее размера, невиданной силы. От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу. Опустошение, причиненное Тридцатилетней войной, но сжатое на протяжении трех-четырех лет и распространенное на весь континент, голод, путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите, крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, – крах такой, что короны дюжинами валяются на мостовой. Такова перспектива, если доведенная до крайности система конкуренции в военных вооружениях принесет, наконец, свои неизбежные плоды. Вот куда, господа короли и государственные мужи привела ваша мудрость старую Европу».

И годом спустя: «…если действительно дойдет до войны… то на французской границе будет затяжная война с переменным успехом, а на русской границе – наступательная война со взятием польских крепостей и революция в Петербурге, в результате которой перед господами, ведущими войну, все предстанет в совершенно ином свете. Одно можно сказать наверняка: не будет ни быстрой развязки, ни триумфальных походов на Берлин или Париж».

Виднейший представитель «мудрости старой Европы» князь Отто фон Бисмарк под конец жизни разразился вещими афоризмами: «Какая-нибудь проклятая глупость на Балканах явится искрой новой войны»; «война между Германией и Россией – величайшая глупость. Именно поэтому она обязательно случится».

Подобным же приступам пророческого пессимизма был подвержен один из его преемников, канцлер Бернгард фон Бюлов. По его мнению, высказанному в 1905 году, «если Россия объединится с Англией, это будет означать открытие направленного против нас фронта, что в ближайшем обозримом будущем приведет к большому международному военному конфликту… Увы, скорее всего Германия потерпит поражение, и все кончится триумфом революции».

В том же году, на военном совещании с участием кайзера Вильгельма II, будущий начальник Генерального штаба генерал Мольтке-младший (племянник и тезка знаменитого прусского фельдмаршала Мольтке-старшего) доложил о том, как он представляет себе будущую войну: победа определится не в скоротечной схватке; борьба будет долгой и закончится лишь тогда, когда у одной из сторон иссякнут все ресурсы; впрочем, и победитель будет истощен до предела.

Повзрослевший Черчилль в 1912 году держался уже другого мнения относительно ближайшего будущего белой расы, чем семнадцать лет назад: «Это беспрерывное вооружение вперегонки должно в течение ближайших двух лет привести к войне».

Среди русских государственных деятелей дар прозорливости обнаружили оба главных «архитекторов великой России» – Витте и Столыпин. Граф Сергей Юльевич Витте еще во время подписания Портсмутского мира 1905 года предсказывал, что следующая война для России обернется ее политической катастрофой.

Петр Аркадьевич Столыпин незадолго до своей гибели писал русскому послу в Париже Александру Петровичу Извольскому: «Нам необходим мир. Война, особенно в том случае, если ее цели будут непонятны народу, станет фатальной для России и династии. Кроме того, и это еще важнее, Россия растет год от года, развивается самосознание народа и общественное мнение. Нельзя сбрасывать со счетов и наши парламентские установления. Как бы они ни были несовершенны, их влияние тем не менее вызвало радикальные изменения в России, и когда придет время, страна встретит врага с полным осознанием своей ответственности. Россия выстоит и одержит победу только в народной войне».

Но самый замечательный документ в этом роде был написан министром внутренних дел Петром Николаевичем Дурново. В феврале 1914 года он составил записку на имя Государя, где буквально по пунктам было предсказано все, что случилось в последующие годы. Предсказаны война и конфигурация держав: с одной стороны, Германия, Австро-Венгрия, Турция, Болгария, с другой – страны Антанты: Англия, Россия, Франция, Италия, Сербия, Япония, США. Совершенно точно предсказан ход войны и ее влияние на внутреннее положение в России: «Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики… Не подлежит сомнению, что война потребует расходов, превышающих ограниченные финансовые ресурсы России. Придется обратиться к кредиту союзных и нейтральных государств, а он будет оказан не даром».

Россия не готова к войне с Германией, поэтому кончится все, по убеждению Петра Николаевича, очень плохо: революцией в обеих империях, причем русская революция неизбежно примет характер революции социальной, в самой радикальной форме: «…Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся, к тому же, за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка». Государственная дума, либеральные партии будут сметены, и начнется небывалая анархия, результат которой невозможно предугадать⁹.

Записка Дурново осталась без последствий.

Нет ничего удивительного в том, что к этим голосам не прислушались. Правота пророков выясняется лишь задним числом. Несбывшиеся предсказания лишены смысла. Верные пророчества бесполезны именно потому, что они сбываются.

III

Редко какое историческое событие документировано с такой тщательностью и полнотой, как июльский кризис 1914 года, спровоцировавший роковой обмен ультиматумами между Центральными державами (Германией и Австро-Венгрией) и государствами Антанты.

Тем не менее, уже главные действующие лица европейской драмы затруднялись назвать причины, по которым Европа была ввергнута в четырехлетний кошмар истребительной войны. В августе 1914 года, вскоре после вступления Германии в войну, состоялся памятный разговор между бывшим германским канцлером Бернгардом фон Бюловым и его преемником Теобальдом фон Бетман-Гольвегом. Бюлов спросил: «Как же это случилось?», и получил обескураживающий ответ: «Ах, если бы знать!»

С тех пор любого, кто знакомится с тоннами мемуарной и исторической литературы, посвященной началу Великой войны, не оставляет ощущение абсурда. Ни у одной из стран, развязавших конфликт, не было ни малейшей разумной причины бряцать оружием. Государственные мужи великих держав действовали, словно герои пьес Ионеску. Американский президент Вудро Вильсон подытожил недоумение своих современников в следующих словах: «Все ищут и не находят причину, по которой началась война. Их попытки тщетны, причину они не найдут. Война началась не по одной какой-то причине, война началась по всем причинам сразу».

Однако и он тоже ошибался, по крайней мере, в формулировке. Эту мысль гораздо лучше выразил русский философ Лев Платонович Карсавин, сказавший, что сама постановка проблемы причинности Первой мировой войны, как, впрочем, и любого другого исторического события, ненаучна по существу («Философия истории», 1923). Историческое исследование должно быть направлено не на отыскивание подлинных или мнимых корней явления, которые все равно никогда не могут быть изучены во всей полноте, а на изучение потока событий в их целокупности.

Действительно, несмотря на вот уже почти столетние усилия, историкам так и не удалось выявить ни экономической, ни политической подоплеки войны.

Экономическое соперничество Англии и Германии (и в меньшей степени – других крупных европейских держав) бросалось в глаза задолго до августа 1914 года. Согласно общепринятому мнению, в основе которого лежало хорошо разработанное последователями Маркса учение о неизбежности военных конфликтов при капитализме¹⁰, виной всему была империалистическая конкуренция. Не было газеты, не разместившей на своих страницах хотя бы одной развернутой статьи, где со всей очевидностью доказывалось, что Англия никогда не допустит увеличения германской экономической мощи и военного флота. Читателю внушалось, что рано или поздно экономические противоречия между ведущими империалистическими странами должны были взорвать мир.

Между тем ни Англия, ни Германия никогда не ставили себе целью подорвать экономическое благосостояние конкурента при помощи войны. Военными врагами Германии считались Франция и Россия, но с первой у немцев был территориальный спор (Эльзас-Лотарингия), а со второй их ссорили геополитические противоречия.

Далее, если встать на «экономическую» точку зрения о происхождении Первой мировой войны, то Англии и Германии полагалось не воевать между собой, а как можно скорее выступить сообща против Соединенных Штатов Америки, чья растущая промышленность бросала вызов как британской, так и германской экономикам. Тем не менее, никто в Европе не рассматривал США в качестве вероятного врага. Стало быть, экономические конкуренты отнюдь не обречены на войну друг с другом, даже если речь идет о мировом лидерстве.

Точно так же наиболее острые противоречия в сфере колониального раздела мира у Англии возникали не с Германией, а с Францией, создавшей вторую по обширности владений колониальную империю, и с Россией, которая имела конфликт с английскими интересами практически по всей своей южной границе. Несмотря на это, Англия, Франция и Россия оказались в одном военном лагере.

Роль разжигателей войны традиционно приписывалась оружейным компаниям и связанным с ними банковским кругам. Но за истекшие сто лет исследователи так и не смогли найти тех магнатов и промышленно-финансовые корпорации, которые были бы кровно заинтересованы в развязывании мировой войны, то есть связывали бы свои деловые интересы исключительно с прибылями военного времени и, что еще важнее, обладали бы таким политическим весом, чтобы иметь возможность диктовать свою волю правительствам. Более того, некоторые крупные представители военно-промышленного комплекса с началом войны должны были поступиться своими монопольными позициями на рынке вооружений. Вот характерная история, рассказанная Луи Рено, одним из самых предприимчивых и удачливых французских промышленников, отцом знаменитой автомобильной марки. В самом начале войны, 8 или 9 августа, его вызвал военный министр. Когда Рено отворил дверь его кабинета, тот ходил из угла в угол с чрезвычайно расстроенным видом, бесконечно повторяя: «Нам нужно иметь снаряды, нам нужно иметь снаряды». Спрошенный одним из присутствовавших генералов, может ли он производить снаряды, Рено ответил, что не знает, поскольку никогда их не видел. Однако же вскоре он организовал и запустил производство снарядов, после чего государственные арсеналы и оружейный концерн Шнейдер-Крёзо утратили свою монополию.

Словом, если в ходе войны нашлись предприниматели, которые стали извлекать сверхприбыли из военных заказов, то это отнюдь не означает, что они несут ответственность за ее возникновение – в пользу этого нет решительно никаких свидетельств.

Если обратиться к политической стороне вопроса о причинах Первой мировой войны, то итог научных изысканий здесь сводится к признанию невозможности выделить страну или группу стран, ставивших перед собой целью утвердить свое верховенство посредством войны и планировавших осуществить территориальные захваты. Военные планы составлялись «на случай» и не были приурочены к конкретной дате. Территориальные претензии европейских государств друг к другу были ничтожны по сравнению с материальным ущербом от тотальной войны; колониальные споры улаживались в рамках джентльменских соглашений. Конечно, в каждой крупной европейской стране имелись группы приверженцев мирового или регионального господства. Но их претензии большей частью выражались на уровне настроений и политически неоформленных идей. Как сетовал в 1912 году один германский писатель, «главной причиной, почему наше положение иногда производит впечатление сомнительное, даже неприятное, если смотреть на Германию извне, заключается в трудности представить какую-либо понятную реальную цель для политики, необходимой для осуществления германской идеи».

Будущее военное столкновение могло считаться в правительственных кругах неизбежным и даже желательным; однако никто не хотел выглядеть агрессором. К войне готовились, и вместе с тем ее всеми силами старались оттянуть или вовсе избежать. Главные противоборствующие военные союзы и коалиции в конце XIX – начале XX века были заключены не для того, чтобы вести захватническую политику, а в надежде, что они послужат фактором сдерживания для противной стороны. Прямой курс на войну взяли отдельные лица из окружения австрийского императора и германского кайзера – и лишь за несколько недель до ее начала.

По меткому выражению Вильгельма II, в течение предвоенных десятилетий европейский мир напоминал больного-сердечника – «он может себе жить и жить, даже очень долго. А может с той же вероятностью в любой момент умереть – внезапно и неожиданно».

К августовской катастрофе привела не та или иная причина и не их совокупность, а длинная цепочка событий и поступков, скрепленных отнюдь не безусловной связью. И все, что мы можем – это перебирать их, как четки, на которые нанизаны зерна разного размера и достоинства.

IV

Начать придется издалека.

13 июня 1878 года в Берлине начался последний в XIX веке политический спектакль монархической Европы. В берлинском дворце Радзивиллов, незадолго до того переоборудованном князем Бисмарком в рейхсканцелярию, приступил к работе международный конгресс, который должен был подвести итоги русско-турецкой войны.

Все дела на нем вершили Германия, Россия, Англия, Австро-Венгрия, Франция и Италия. Делегации великих держав возглавляли министры иностранных дел или же премьеры – Бисмарк, Горчаков, Дизраэли (лорд Биконсфильд), Андраши, Ваддингтон и Корти. Представители балканских государств были допущены на заседания в качестве наблюдателей. «Турки сидят чурбанами», – записал в дневнике один из членов русской делегации. Бисмарк обливал болгар, сербов и греков холодным презрением, во всеуслышание сокрушаясь о том, сколько энергии и времени уходит на обсуждение судьбы разных «вонючих гнезд» – под ними он подразумевал балканские города.

России этот конгресс был не нужен, так как отдавал плоды русских побед в чужие руки. Фактически речь шла о пересмотре русско-турецкого мирного договора в Сан-Стефано, выгодного для России и балканских славян. Но канцлер Российской империи князь Александр Михайлович Горчаков вынужден был согласиться на проведение конгресса – отчасти под нажимом Австро-Венгрии и Англии, открыто угрожавших России войной, если она не пойдет на уступки, отчасти из-за собственного тщеславия. Заслуженный восьмидесятилетний дипломат откровенно говорил, что «не может предстать перед Святым Петром, не будучи председателем хотя бы самого малого конгресса в Европе». Однако судьба не сделала ему этого подарка. Председательствовал на конгрессе все-таки не он, а князь Бисмарк, в качестве хозяина и «честного маклера» – роль, которую он сам себе отвел.

Все важные решения были приняты главными участниками конгресса задолго до его открытия, в ходе секретных переговоров. Россия и Англия полюбовно уладили свои разногласия, подписав три конвенции.

Это нисколько не помешало главам делегаций со знанием дела разыграть для публики своих стран полноценное драматическое представление. Наиболее жаркие споры разгорались по второстепенным вопросам, вроде того, кому достанется Алашкертская долина, которую никто из спорящих не мог отыскать на картах. Именно в такие минуты Дизраэли упоминал о «казус белли»¹¹ и в знак того, что время слов закончилось, демонстративно заказывал экстренный поезд для отъезда, а князь Горчаков гневно бросал на стол свой разрезной нож из слоновой кости и старческим голосом изрекал на отличном французском языке приличествующую случаю историческую фразу. «Честное маклерство» Бисмарка выражалось обыкновенно в том, что он умывал руки, предоставляя противным сторонам самим прийти к какому-нибудь согласию.

Заседания конгресса продолжались ровно месяц. В результате публика узнала странные вещи. Неожиданно самые жирные куски отхватили страны, в войне вовсе не участвовавшие, а заявлявшие о себе как о миротворцах – Англия и Австро-Венгрия. Освобожденные русскими войсками славянские земли большей частью снова возвращались под турецкий протекторат.

Итоги Берлинского конгресса были признаны позорным дипломатическим поражением России, уступившей давлению западных держав. Князь Горчаков в записке на Высочайшее имя заметил: «Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей служебной карьере». Царь приписал на полях: «И в моей тоже».

На самом деле это было не так. Россия почти ничего не потеряла из собственно своих приобретений, закрепленных за ней Сан-Стефанским мирным трактатом – Южной Бессарабии и закавказских областей (Карс, Ардаган и Батум). Пришлось расстаться лишь с пресловутой Алашкертской долиной и крепостью Баязет – и то за определенную компенсацию, да умерить аппетит при определении размера турецкой контрибуции. А балканские славяне, хотя и в урезанном виде, но все-таки получили государственную независимость.

Подлинные результаты Берлинского конгресса стали ясны лишь спустя 36 лет после его окончания, когда разразилась Первая мировая война. Выяснилось, что политические лидеры Австро-Венгрии и Англии как будто нарочно сделали все, чтобы облегчить условия ее возникновения. Все их победы и приобретения в самой недалекой перспективе обернулись поражениями для их стран.

Австро-Венгрия бескровно оккупировала (а спустя три десятилетия официально присоединила) Боснию и Герцеговину. Именно в этой области находился неприметный городок Сараево, в котором 28 июня 1914 года выстрел Гаврилы Принципа разбудил и сорвал с мест все силы ада. С поглощения этих земель начался отсчет последних дней существования лоскутной империи Габсбургов.

За Англией и лордом Биконсфильдом современники числили сразу три блестящие победы. Первой из них было приобретение Кипра, который турецкое правительство «добровольно» передало Великобритании в обмен на обещание защитить территориальную целостность Османской империи от посягательств России. Англичане бесцеремонно заняли остров, даже не дождавшись выхода султанского фирмана, возвещавшего о передаче Кипра под их юрисдикцию. Благодарность турок не замедлила себя ждать. Присоединение Турции в 1914 году к противникам Антанты было во многом «отплатой за Кипр». Расплачиваться за эту «победу» Дизраэли пришлось тысячам английских солдат, павшим в годы Первой мировой войны на Ближнем Востоке.

Вторым его триумфом был раздел Болгарии. По Сан-Стефанскому договору вся Болгария получала независимость и становилась единым самостоятельным государством. Настаивая на разделе Болгарии, Дизраэли намеревался ослабить Россию, которую он искренне считал историческим врагом Великобритании (в немцах он видел безобидную нацию романтиков и философов, не способную причинить ущерб его стране). Россия вынуждена была согласиться с тем, чтобы южная Болгария осталась под властью Турции. Но глубокомысленные планы лорда Биконсфильда и тут не выдержали испытания временем. Не прошло и восьми лет после окончания Берлинского конгресса, как обе части Болгарии воссоединились – уже без чьей-либо помощи. А в начале ХХ века Англии пришлось срочно пересматривать свои взгляды на исторических друзей и врагов.

Наконец, третьей английской победой было изъятие у России Алашкертской долины и Баязета и передача их Турции, которая в 1914 году использовала эти территории для действий против сил антигерманской коалиции.

За эти неоценимые услуги, оказанные Дизраэли Англии, королева Виктория наградила его высшим знаком отличия Британской империи – Орденом Подвязки.

Что касается России, то она после Берлинского конгресса перестала рассматривать Германию и Австро-Венгрию в качестве политических друзей. В 1880 году русский Главный штаб разработал первый стратегический план на случай войны с западными соседями, одобренный императором Александром II.

V

Основу прочного европейского мира политики видели в той или иной комбинации четырех великих держав – Германии, Англии, Франции и России. Очевидно, что наиболее действенным средством сохранения равновесия был бы англо-германский союз или альянс трех континентальных государств. Однако на пути этих соглашений неприступной стеной стоял национализм, уже сдобренный изрядной долей новейшего научного заблуждения – расизма.

В наибольшей степени национальным чванством страдала Англия – единственная европейская страна, взрастившая расистскую идеологию на почве собственной политической культуры. Слишком многие распоряжения и деяния английской колониальной администрации имели все признаки расовой сегрегации и геноцида¹².

Идея национального превосходства над другими народами преподносилась в английских учебных заведениях как непреложный закон бытия. Крупнейший расовый теоретик конца XIX – начала XX века Хьюстон Стюарт Чемберлен, сын адмирала и племянник фельдмаршала сэра Невилла Чемберлена, вспоминал: «Я с раннего детства впитал это чувство гордости… Меня учили… считать французов более низким сортом людей и не упоминать их наравне с англичанами». Другие народы должны завидовать индийцам и ирландцам, имеющими счастье быть подданными британской короны. «Сам Бог не смог бы выбить из англичанина чувство собственного превосходства»¹³.

Перебравшись в Германию, где он сделался зятем Вагнера, Чемберлен издал свой труд «Основы девятнадцатого века» (1899). История человечества была рассмотрена им с расовых позиций. Он не был здесь первооткрывателем, задолго до него над этим вопросом трудились многие его соотечественники. Их разыскания, однако, не пользовались авторитетом по ту сторону Ла-Манша. Научное же обаяние книги Чемберлена было таково, что расовое учение отныне было безоговорочно принято немецкой профессурой (поклонниками Чемберлена в Англии были Уинстон Черчилль и Бернард Шоу, называвший его труд «шедевром действительно научной истории»).

Посеянные зубы дракона дали обильные всходы. После выхода сочинения Чемберлена расистская литература в Германии и Австрии перешла в разряд популярного чтения (сами «Основы девятнадцатого века» выдержали 10 переизданий за 12 лет; до 1914 года было распродано 100 тысяч экземпляров).

Чемберлен утверждал, что германцы спасли Европу от «вечной мглы», в которую она погрузилась после распада Римской империи. Это – избранная раса господ: «Вступление германца… во всемирную историю пока еще далеко от завершения: германцу еще предстоит вступить во владение всем миром». Романские и прочие народы Средиземноморья он считал полукровками и «пародией на людей». Славян ненавидел всех скопом, хотя русских больше, чем остальных, видя в них «новое воплощение вечной империи Тамерлана». Русская литература вызывала у него чувство брезгливости. Чемберлен сформулировал ближайшую историческую цель для «тевтонского духа» – борьба с «янкизированным англосаксонством и татаризированным славянством».

В Германии идеи Чемберлена упали на благодатную почву. Немцы были преисполнены гордости за свои блестящие победы 1866 и 1870 годов, а ошеломительные успехи германской науки, промышленности и торговли рождали в них сладкие мечты о культурном праве на руководство остальным миром.

На пути к мировой гегемонии, разумеется, стояли «естественные враги» Германии. Борьба с ними воспринималась в рамках теории о борьбе рас. Французы, впрочем, больше не вызывали беспокойства – их откровенно презирали. Считалось, что «латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более ввести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом» (Мольтке). Неприязнь к Англии пока что выражалась в подчеркивании лицемерия английской политики, ее приверженности исключительно меркантильным интересам. Общим местом в немецкой историко-публицистической литературе стало сравнение Англии с дряхлеющим Карфагеном, а Германии – с поднимающимся Римом.

Но вот в отношении к России, к русским уже начинали звучать параноидальные нотки. На великого восточного соседа, так много способствовавшего созданию единой Германии, смотрели с ненавистью и страхом. Коренными свойствами русского народа считались отсталость, дикость, деспотизм, неспособность к историческому творчеству. Одновременно немецкие историки всячески превозносили роль германского элемента в русской истории – начиная от пресловутых варягов и заканчивая остзейскими (прибалтийскими) немцами, заполонившими русские канцелярии, министерства, военные штабы и университеты. Наиболее одиозным выразителем подобных взглядов был пангерманист В. Хен, утверждавший в своей книге «De moribus Ruthenorum» (1892), что у русских «нет традиций, корней, культуры, на которую они могли бы опереться», «все, что у них есть, ввезено из-за границы»; сами же они не в состоянии сложить два и два, души их «пропитал вековой деспотизм», поэтому «без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов». Эти чудовищные глупости находили ценителей во всех слоях немецкого общества, и даже лидер социал-демократической фракции рейхстага Август Бебель говорил неоднократно, что, если понадобится, он возьмет ружье на плечо и пойдет воевать, чтобы защитить родину от русского деспотизма.

Англичане, французы и русские платили немцам той же монетой.

Жителей Британских островов с конца XIX века терзал иррациональный страх перед германским вторжением, подогреваемый прессой и писателями-фантастами, вроде Уильяма Ле Кьё, посвятившего этой теме два своих романа – «Великая война в Англии в 1897 году» (1894) и «Вторжение в 1910 году: С полным отчетом об осаде Лондона» (1906). Еще больше германская «опасность» была видна на рынке, где она проявлялась в засилье немецких товаров, грозящих подрывом английской промышленности, торговли, морского транспорта.

Французы не могли простить немцам поражения под Седаном и аннексии Эльзаса и Лотарингии. Травмированные этим неслыханным унижением, они предпочитали «никогда не говорить об этом, но постоянно думать». Катастрофа 1870 года рассматривалась как случайная уступка «галло-римского заслона» варварскому натиску германизма. В будущем, по словам Виктора Гюго, «Франция будет стремиться только к одному – восстановить свои силы, запастись энергией, лелеять свой священный гнев, воспитать молодое поколение так, чтобы создать армию всего народа, работать непрерывно, изучать методы и приемы наших врагов, чтобы стать снова великой Францией 1792 года, Францией идеи с мечом. Тогда в один день она станет непобедимой. Тогда она вернет Эльзас-Лотарингию». Присоединение утраченных провинций связывалось с возвращением Франции подобающего места в концерте великих держав.

Во французской массовой литературе насаждался образ врага – немца. Популярные романы были населены многочисленными немецкими шпионами (французские литераторы даже всерьез утверждали, что из всех народов Европы немцы более всего склонны к шпионству). В дело шли стереотипные изображения национальных характеров: латинской веселости и свободолюбию противопоставлялось варварское убожество толстых немецких «свиней», помешанных на пиве и порядке и вдобавок дурно пахнущих.

В русском обществе по отношению к «немцу» традиционно господствовала безотчетная неприязнь, так полно выразившаяся в знаменитом восклицании: «Подлецы – немцы!»¹⁴. Но отдельных русских мыслителей, писателей, журналистов уже начинала тревожить брутальная воинственность немецкого характера. Салтыков-Щедрин в книге «За рубежом» делился своими впечатлениями от поездки по Германии (1881): немецкая «застенчивость заменилась самомнением, политическая уклончивость – ничем не оправдываемой претензией на вселенское господство, скромность – неудачным стремлением подкупить иностранцев мещанской роскошью новых кварталов…». Свое отвращение перед германским милитаризмом он выразил в следующих словах: «Берлин ни для чего другого не нужен, кроме как для человекоубийства»; «вся суть современного Берлина, все мировое значение его сосредоточены в настоящую минуту в здании, возвышающемся в виду Королевской площади и носящем название: Главный штаб…».

Между тем Достоевский уже оплакал «европейское кладбище»: Германия – это «изживший свои силы народ, <…> мертвый народ и без будущности…», «Франция – нация вымершая и сказала все свое», а в Англии «то же самое, что и везде в Европе – страстная жажда жить и потеря высшего смысла жизни».

По мысли писателя, между Россией и Европой разверзлась непреодолимая пропасть отчуждения. «Господи, какие у нас предрассудки насчет Европы!» – восклицал он в одном из заграничных писем. Немцы, «пусть они ученые, но они ужасные глупцы!.. Весь здешний народ грамотен, но до невероятности необразован, глуп, туп, с самыми низменными интересами». Достоевский всей кожей ощущал «ту постоянную, всеобщую, основанную на каком-то сильнейшем непосредственном и гадливом ощущении враждебность к нам Европы; отвращение ее от нас как от чего-то противного, отчасти даже некоторый суеверный страх ее перед нами…». «Европа нас ненавидит»; «Европа презирает нас, считает низшими себя, как людей, как породу, а иногда мерзим мы им, мерзим вовсе, особенно когда им на шею бросаемся с братскими поцелуями»; «мы для них не европейцы, мешаем мы им, пахнем нехорошо». Европейцы «не могут никак нас своими признать. <…> Турки, семиты им ближе по духу, чем мы, арийцы. Всему этому есть одна чрезвычайная причина: идею мы несем вовсе не ту, чем они, в человечество – вот причина!». Всех славян вообще «Европа готова заваривать кипятком, как гнезда клопов в старушечьих деревянных кроватях»; «в Европе порешили давно уже покончить с Россией. Нам не укрыться от их скрежета, и когда-нибудь они бросятся на нас и съедят нас». И чтобы не быть съеденными, надо самим съесть Европу. Таково русское христианское «всеслужение человечеству».

После Берлинского конгресса ожесточенные нападки на Германию и немцев стали обычным делом в славянофильской и либеральной печати. Бисмарк в 1888 году писал о «десятилетней фальсификации общественного мнения русской прессою, которая в читающей части населения создавала и питала искусственную ненависть ко всему немецкому…». Германский посол в Петербурге Лотар Швейниц сожалел о неспособности русского правительства справиться с антигерманскими кампаниями собственной прессы.

Под влиянием этих выступлений антипатия россиян к Германии приняла более выраженные формы. В 1887 году Александр III поделился с министрами своими наблюдениями об антигерманских настроениях своих подданных: «Прежде я думал, что это только Катков¹⁵, но теперь убедился, что это – вся Россия».

Фобии, терзающие большие европейские нации, в немалой степени содействовали тому, что военно-политические альянсы европейских стран не приняли наиболее естественную конфигурацию.

VI

17 февраля 1882 года обучавшиеся в Сорбонне сербские студенты собрались чествовать знаменитого «белого генерала» Скобелева. Михаил Дмитриевич находился в Париже не по своей воле. Это была своего рода неофициальная ссылка. Причиной ее послужила горячая речь, произнесенная генералом за месяц до того на банкете в петербургском ресторане Бореля перед офицерами, собравшимися отпраздновать первую годовщину взятия Геок-Тепе¹⁶. Патриотический запал Михаила Дмитриевича был направлен против Германии и Австро-Венгрии, в защиту балканских славян и других угнетенных славянских народов. В частности, в его речи фигурировали «немецко-мадьярские винтовки», направленные в «единоверные нам груди». «Союз трех императоров»¹⁷ тогда еще благополучно существовал, поэтому в Зимнем дворце сочли, что генералу необходимо немного охладить голову и лучше всего за границей.

Петербургская речь прославленного полководца, быстро разлетевшаяся по страницам русских и европейских газет, побудила сербскую молодежь посетить Скобелева в его квартире на рю Пентьер, чтобы поднести ему благодарственный адрес.

Задушевная беседа продолжалась часа два. А наутро часть ее появилась в газете «La France» в виде новой речи русского героя.

Скобелев явно был в ударе и говорил без обиняков:

«Я должен откровенно высказаться перед вами, я это делаю.

Я вам скажу, я открою вам, почему Россия не всегда на высоте своих патриотических обязанностей вообще и славянской миссии, в частности. Это происходит потому, что как во внутренних, так и во внешних своих делах она в зависимости от иностранного влияния. У себя мы не у себя! Да! Чужеземец проник всюду! Во всем его рука! Он одурачивает нас своей политикой, мы – жертвы его интриг, рабы его могущества… Мы настолько подчинены и парализованы его бесконечным, гибельным влиянием, что, если когда-нибудь, рано или поздно, мы освободимся от него – на что я надеюсь – мы сможем это сделать не иначе, как с оружием в руках!

Если вы хотите, чтобы я назвал вам этого чужака, этого самозванца, этого интригана, этого врага, столь опасного для России и славян… я назову вам его.

Это – автор «натиска на восток» – он всем вам знаком— это Германия.

Борьба между славянством и тевтонами неизбежна… Она даже очень близка. Она будет длительна, кровава, ужасна, но я верю, что она завершится победой славян…»

На другой день Скобелев дал интервью корреспонденту одной из французских газет, в котором подтвердил свои политические убеждения: «Да, я сказал, что враг – это Германия, я это повторяю. Да, я думаю, что спасение в союзе славян – заметьте, я говорю славян – с Францией».

Парижская речь генерала сразу же затмила по своей популярности петербургскую. Многие приняли ее за прямой призыв к войне. Политики и дипломаты пребывали в смятении. «Ни одна победа генерала Скобелева не наделала такого шума в Европе, как его речь в Париже», – писала газета «Киевлянин».

Германию накрыл яростный приступ русофобии. Один англичанин, находившийся тогда проездом в Берлине, писал, что имя Скобелева слышалось повсюду. Взрослые и дети вслух «выражали свою ненависть к славянам и к Скобелеву. На гауптвахте, находящейся на аристократической оконечности улицы Unter den Linden, солдаты вели воинственный разговор о России». Парижскую речь Скобелева немцы уже никогда не забывали.

Горячности генерала не поняли даже в России. Бывший военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин назвал публичное выступление Скобелева «эксцентрической выходкой». Тем не менее, признал он, «самое возбуждение общественного мнения такими речами, какие произнесены Скобелевым, выявляет больное место в настоящем политическом положении Европы и те черные точки, которых надобно опасаться в будущем».

Правительственные круги в Петербурге оценили речь Скобелева как «поджигательную», а его поведение – как «бестактное», ставящее правительство «в затруднение». Александр III предписал отозвать провинившегося генерала в Россию – окольным путем, в объезд Германии, от греха подальше. В «Правительственном вестнике» было опубликовано специальное заявление русского правительства с осуждением выступления Скобелева. «Подобные частные заявления от лица, не уполномоченного правительством, – говорилось там, – не могут, конечно, ни влиять на общий ход нашей политики, ни изменить наших добрых отношений с соседними государствами, основанных столь же на дружественных узах венценосцев, сколько и на ясном понимании народных интересов, а также и на взаимном строгом выполнении существующих трактатов».

Спустя четыре месяца возмутитель спокойствия внезапно умер, и скандал, вызванный его речами, постепенно утих.

Казалось, что высказанные Скобелевым идеи умерли вместе с ним. Министр иностранных дел Николай Карлович Гирс заверял в сентябре 1887 года первого секретаря германского посольства в Петербурге Бернгарда фон Бюлова (будущего канцлера): «Я вам даю голову на отсечение, что никогда, никогда император Александр не подымет руку против императора Вильгельма, ни против его сына, ни против его внука». Союз монархической России с республиканской Францией представлялся русскому министру противоестественным: «Как могут эти французы быть настолько глупыми, чтобы воображать, будто император Александр пойдет со всякими Клемансо против своего дяди! Этот союз мог бы только внушить ужас императору, который не стал бы таскать каштаны из огня в пользу Коммуны».

Не прошло и четырех лет после этой беседы, как франко-русский союз был заключен. Головы Гирса, к счастью для него, никто не потребовал.

VII

В июне 1890 года истекал срок действия секретного «договора перестраховки» между Германией и Россией.

Договор этот был заключен тремя годами ранее, когда фактическим правителем Германской империи был имперский канцлер князь Бисмарк. В то время его воображение терзал «кошмар коалиций» («cauchemar des coalitions»)¹⁸, он панически боялся создания союзов, которые могли быть направлены против Германии. Бисмарк принадлежал к тем редким политикам, которые не только учат уроки истории, но даже зубрят их наизусть. Перед его мысленным взором непрерывно маячил пример Семилетней войны (1756—1763) – великого столкновения Фридриха II с русско-австро-французской коалицией, едва не ставшего роковым для прусской монархии. Допустить повторения этой политической комбинации он не хотел. Военное поражение, по мысли Бисмарка, с неизбежностью должно было повлечь за собой гибель Германского Рейха, спаянного «железом и кровью». Он как будто предчувствовал грандиозную антигерманскую коалицию 1914—1918 годов, покончившую с Германской империей.

После «военной тревоги» 1875 года, когда Россия и Англия не позволили Германии вторично расправиться с окрепшей Францией, Бисмарк заключил союз с Австрией (1879) и с Италией (1882). Таким образом, он «застраховался» на случай новой войны с Францией или с Россией. Затем, стремясь избежать русско-французского сближения, Бисмарк решил «перестраховаться» двусторонним соглашением с Россией – единственной страной, вызывавшей у него страх независимо от коалиций¹⁹.

Российский император Александр III стремился балансировать на франко-германских противоречиях, сохраняя свободу рук. Он пошел навстречу желаниям германского канцлера. В 1887 году русский посол в Берлине Павел Шувалов согласовал с Бисмарком текст договора. Россия обязалась соблюдать нейтралитет в случае нападения любой третьей великой державы на Германию, а Германия взяла на себя точно такое же обязательство относительно России. Кроме того, Германия признавала «исторически приобретенные» права России на Балканском полуострове. Бисмарк любил повторять, что весь восточный вопрос «не стоит костей одного померанского гренадера».

Девяностолетний кайзер Вильгельм I вполне одобрил этот шаг своего канцлера. Рыцарственный старец почитал священными узы знаменитой клятвы, которую на заре столетия его отец Фридрих Вильгельм III и царь Александр I дали у гроба Фридриха Великого в Потсдаме²⁰. Всю свою долгую жизнь он твердо держался курса на дружбу с Россией, где правили его родственники – свояк Николай I, племянник Александр II и двоюродный внук Александр III.

«Договор перестраховки» был заключен сроком на три года, и когда летом 1890 года встал вопрос – продлевать его или нет, у власти в Германии находились совсем другие люди.

Вместо умершего в 1888 году старого кайзера германский престол занял его внук Вильгельм II. Долго ужиться с ним Бисмарк не смог. Молодой и амбициозный Вильгельм желал самостоятельно управлять делами, чего «железный канцлер» решительно не одобрял. Бисмарк был весьма невысокого мнения о политических способностях нового императора и однажды даже вслух посетовал на то, что Германская империя – не США, где президента, не подходящего для занимаемого им высокого поста, можно заменить через четыре года.

Их подспудная борьба за лидерство продлилась меньше двух лет, и закончилась поражением канцлера. В марте 1890 года Бисмарк подал в отставку, которая, разумеется, была принята. Однако влиятельный канцлер сохранил влияние на дела и часто весьма непочтительно отзывался о действиях Вильгельма.

Вильгельм, в свою очередь, критиковал организованную Бисмарком систему континентальных союзов. Впоследствии в своих мемуарах кайзер писал: «Войну между Германией и Россией он (договор) не отвратил бы ни на минуту; не гарантировал бы он и нейтралитета России в случае начала войны с Францией. Для меня нет сомнения в том, что значение этого договора сильно преувеличено – он представлял собой не более чем одну из карт в сложной игре Великого канцлера».

Ни одно из этих утверждений не представляется бесспорным. Но так или иначе «договор перестраховки» не был возобновлен.

Тем не менее, Вильгельм заверил Александра III, что германо-русской дружбе ничто не угрожает: «Я хочу мира на международной арене и порядка внутри страны, ничего иного». «Это полностью совпадает с моими пожеланиями», – ответил российский самодержец.

Тем же летом Вильгельм навестил Александра в Петергофе. Он прибыл туда на роскошной яхте «Гогенцоллерн» в сопровождении небольшой эскадры. Спустя три дня состоялся большой смотр войск в Красносельском военно-полевом лагере. Здесь германский император был подвергнут небольшой моральной экзекуции.

Накануне перед смотром Александр III назначил Вильгельма шефом Выборгского пехотного полка. Одетый в форму своих новых подопечных, Вильгельм во главе колонны прошел церемониальным маршем мимо императора Александра III. После окончания парада он заметил, что Выборгский полк имеет серебряные Георгиевские трубы и обратился к командиру полка с вопросом:

– За какой подвиг мой полк получил серебряные трубы?

Командир полка растерянно молчал, вопросительно глядя на своего государя.

– Отвечайте, полковник! – приказал Александр III.

– За взятие города Берлина²¹, Ваше Императорское Величество! – был его ответ.

Вильгельм было смутился, но быстро овладел собой. Он повернулся к императору Александру и, протягивая ему руку, сказал:

– Теперь этого более не будет!

Этими словами он желал подчеркнуть, что, несмотря на неприятный инцидент с «договором перестраховки», между Германией и Россией более не может быть вражды.

Александр III думал иначе. В одном из писем он отзывался о своем немецком родственнике как о «мальчишке, который получил плохое воспитание и которому нельзя доверять». Царь уже понял, что в международных делах «теперь господствуют не династические связи, а национальные интересы».

До этого времени Бисмарк искренне считал, что франко-русский союз абсолютно невозможен, ибо царь и «Марсельеза» непримиримы. Это была одна из немногих иллюзий прожженного циника.

23 июля 1891 года на Кронштадтском рейде бросила якорь французская броненосная эскадра контр-адмирала Альфреда Альбера Жерве, прибывшая с визитом дружбы. На следующий день Александр III с семьей взошел на палубу «Marengo». Жерве скомандовал играть «Боже, Царя храни». Спустя еще несколько дней Жерве, вместе с командирами судов и старшими офицерами, был приглашен к обеду в Петергофском дворце. Они шли по ковру из цветочных букетов, которые бросала им под ноги восторженная толпа. К изумлению заморских гостей русские вели себя так, словно разрушенных Севастопольских бастионов никогда не было. Когда французские моряки представились государю, военный оркестр грянул «Марсельезу». При первых звуках крамольной песни царь неторопливо снял с головы фуражку и замер по стойке «смирно». Позднее с российской стороны последовало разъяснение, что государь был очарован восхитительной музыкой французского революционного гимна, а не его словами.

На летнем Красносельском смотре 1892 года место Вильгельма II занял начальник французского Генерального штаба генерал Рауль Франсуа Буадефр. 17 августа Александр III благословил начальника Главного штаба русской армии генерала Николая Николаевича Обручева на подписание с его французским коллегой секретной военной конвенции. Первая ее статья гласила, что если Франция или Россия подвергнется нападению Германии или ее союзников, то вторая сторона «употребит все войска, какими может располагать для нападения на Германию». Начало мобилизации в одной из стран Тройственного союза должно было служить сигналом для немедленных ответных действий. Союзники обещали не заключать сепаратного мира в случае войны и установить постоянное сотрудничество между русским и французским Главными штабами. Подписанию конвенции предшествовал крупный французский заем на военные нужды русской армии.

В октябре 1893 года в Тулоне уже французы принимали русских моряков. Город обуяло праздничное безумие. Во время торжественной встречи причал превратился в людской муравейник; возникла чудовищная давка, в которой пострадали десятки человек. Исполнение русского гимна было заглушено криками: «Да здравствует царь!», «Да здравствует Россия!».

Начальник эскадры вице-адмирал Федор Карлович Авелан с командирами кораблей и многими офицерами посетил Париж, где в их честь также были устроены блестящие праздники. Газеты во всех подробностях публиковали не только бесконечные тосты за благоденствие Франции и России, но и диковинные меню праздничных обедов: «Бульон из дичи, маленькие пирожки. Мусс из парижских омаров. Вырезка по-беарнски. Фазаны а lа Перигор. Салат из трюфелей с шампанским. Дичь по-тулузски». Парижанки целовали встречных русских моряков и давали им поцеловать своих детей. Беспрерывно переходя в продолжение двух недель с одного праздника на другой, русские гости дошли до совершенного изнурения.

Тулонские и парижские торжества стали пышной демонстрацией негласного франко-русского альянса. Совместные маневры французского и русского флотов вызвали «Средиземноморскую панику»: в прибрежных государствах – Италии, Испании, Турции, а также в Лондоне всерьез опасались, что русско-французская эскадра готовится к нападению на Константинополь и Суэцкий канал. Но даже когда паника улеглась, английское правительство, ввиду случившегося, посчитало нужным в ближайшие пять лет обзавестись 160-ю новыми броненосцами, крейсерами, линкорами и торпедными катерами.

1893 год закончился ратификацией конвенции Обручева-Буадефра в Париже и Петербурге.

Кошмары Бисмарка начинали сбываться.

VIII

«Кто пишет историю глупостей германской политики со времени увольнения Бисмарка… тот, к сожалению, пишет историю германской политики», – так выразился однажды выдающийся германский дипломат барон Герман фон Эккардштейн.

Эта эпоха глупостей совпала с началом «der wilhelminischen Aera» – «вильгельмовской эры» германской истории, как ее окрестили немецкие историки и публицисты. Впрочем, глупости тогда совершали не одни немцы.

Личность Вильгельма II, безусловно, наложила яркий отпечаток на свое время. Благодаря ему немецкая внешняя политика определялась не продуманными планами, а жаждой самоутверждения и глубоко укоренившимся чувством неполноценности.

Последний кайзер Германского рейха, несмотря на свой невысокий рост (около 165 см) и парализованную левую руку, обладал броской, запоминающейся внешностью: лицо, облитое холодным величием, надменная посадка головы, пронзительные голубые глаза, упрямый, с характерной ямкой, подбородок. Благодаря ежедневным усилиям его парикмахера усы Вильгельма имели форму буквы «W», с которой, по случайному совпадению, начиналось имя кайзера. В Германии повальная мода на такую форму усов держалась вплоть до отречения Вильгельма в 1918 году.

По своим природным наклонностям он был, в сущности, недурной человек. Подлость была не в его натуре, он часто говорил то, что думал, ценил искусство, интересовался науками, за все время своего правления ни разу не нарушил конституцию, терпеливо сносил критические речи депутатов рейхстага и газетные нападки. Германию он любил и искренне хотел ей блага. К несчастью, самые запоминающиеся черты его характера не были самыми привлекательными.

Вильгельма буквально пожирала жажда популярности. Он не мог жить без восторгов толпы и упорно добивался их всеми способами. Самореклама лежала в основе всех его действий, в большом и в малом, в главном и в мелочах. Приковать к себе внимание – к этому, по сути, сводилась вся его политика, внутренняя и внешняя. Злые языки говорили: «Император Вильгельм желает быть на каждой свадьбе – невестой, на каждых крестинах – новорожденным, на каждых похоронах – покойником». Все его царствование было озарено ослепительными вспышками камер фотокорреспондентов, запечатлевшими германского венценосца на бесконечных парадах, охотах, торжественных обедах, парусных регатах, приемах депутаций, при освящении знамен и замков, спуске броненосцев, открытии новых учреждений, в разъездах по германским землям и ко дворам своих зарубежных родственников.

Уверенный, что «династические чувства германского народа неискоренимы», он любил разыгрывать из себя самодержца²², хотя всегда уступал, столкнувшись с твердой волей своих подданных. Как и положено самовластному государю, Вильгельм не уставал напоминать о Боге, который руководит его поступками и благословляет Германию на процветание под его скипетром. «Я веду вас навстречу великолепным временам», – уверял он немцев. Это был очень покладистый Бог – его воля всегда совпадала с желаниями кайзера. «Мы, Гогенцоллерны, являемся исполнителями воли Божьей», – говорил кайзер другим европейским монархам, которые только с недоумением пожимали плечами, – а чью же тогда волю исполняют они?

Мать Вильгельма еще в пору его юности заметила, что ее первенец «более чем высокого мнения о самом себе, просто-таки наслаждается собой». По мнению знатоков придворной жизни, золотое правило общения с кайзером состояло в том, чтобы беспрестанно выражать восхищение его талантами. Дипломат Иоахим фон Райхель, хорошо изучивший кайзера за многие годы общения, писал о неумении и нежелании Вильгельма слушать собеседника, навязчивом стремлении с дилетантским апломбом выносить безапелляционные приговоры по самым различным вопросам, отмечал его манеру «излагать свои мысли в стиле высокой патетики, где полнейшая беспардонность соседствовала с дешевой сентиментальностью».

Хотя некоторые из близких к кайзеру людей и говорили о его выдающихся задатках, это мнение, увы, нечем подкрепить. Слова и дела Вильгельма свидетельствуют о неглубоком уме, средних способностях, поверхностном образовании. В сочетании с неумением надолго сосредоточиться на одном вопросе и природной ленью эти качества делали Вильгельма неспособным ни к какому усидчивому труду, ни к какому мало-мальски серьезному усилию мысли. Его министрам ни разу не удалось заставить кайзера выслушать доклад до конца.

Как дипломат он поражал своей наивностью, неумением разбираться в людях, истовой верой в решающее значение личных отношений в политике, болезненным пристрастием к мелочам, категорическим нежеланием считаться с фактами и принимать во внимание действительность. Противник (равно как и союзник) всегда оказывался в его представлении гораздо глупее, чем на самом деле. Это хорошо видно по его письмам и телеграммам к Николаю II, в которых кайзер неуклюже пытался манипулировать «кузеном Ники», наделяя его сознанием коронованного идиота. «Безбожная республика, запятнанная кровью монархов, не может быть подходящей компанией для тебя… Ники, поверь моему слову, Бог проклял этот народ навеки», – такими аргументами Вильгельм думал поколебать франко-русский союз.

Другой бедой были периодически обуревавшие кайзера приступы политического красноречия. Бравурно-трескучие речи Вильгельма неприятно били по нервам иностранных правителей, дипломатов и заставляли хвататься за сердце его собственных канцлеров. Образцом несдержанности кайзеровского языка была «гуннская речь» 1900 года. Напутствуя войска, отправлявшиеся в Китай для подавления восстания ихэтуаней, Вильгельм призвал своих солдат уподобиться гуннам Аттилы, которые «тысячу лет назад обрели славу непобедимых воинов, дожившую до наших дней». Точно так же и немцы должны своей жестокостью оставить по себе в Китае такую память, «чтобы ни один китаец не посмел бросить косой взгляд на христианина». Каково после этого немецким политикам было рассуждать о «цивилизаторской миссии» Германии?

Дошло до того, что в 1908 году, когда очередное громкое выступление кайзера вызвало бурю негодования в Германии и привело к обострению отношений с Англией, рейхстаг заставил Вильгельма подписать унизительное обязательство – не создавать больше проблем стране своими публичными высказываниями.

Наследник прусских монархов, Вильгельм по традиции обожал военную атрибутику. В его гардеробе хранилось не менее трехсот мундиров немецких полков, не считая форменной одежды иностранных армий, в которой он принимал послов из соответствующих стран. К началу ХХ века Вильгельм состоял шефом трех австро-венгерских полков, трех российских, одного британского и одного португальского; он имел звание адмирала британского, шведского и датского флотов²³.

Из всего этого вороха военного обмундирования кайзер наиболее ценил мундир британского адмирала. Еще охотнее он облачился бы в немецкий адмиральский мундир. Но в пору его воцарения германский флот представлял собой музей опытных образцов, по выражению самих же немецких моряков.

Вильгельм был одержим идеей сделать из Германии великую морскую державу. Сам он страстно увлекался мореплаванием несмотря на то, что страдал морской болезнью. Вопреки заветам Бисмарка, считавшего колониальные захваты бесполезным занятием, кайзер полагал, что процветание Германии связано с созданием колониальной империи – «наше будущее находится на воде». (Подобным же образом тогда думали о своих странах все европейские правительства, даже король Бельгии.) Но при мысли о том, что немцам придется вступить в морское соперничество с Англией, его охватывал ужас: «Весь наш огромный коммерческий флот, бороздящий моря и океаны под нашим флагом, – он ведь совершенно бессилен перед лицом ста тридцати британских крейсеров, которым мы можем гордо противопоставить четыре – всего четыре – наших!».

Кайзер был полон решимости изменить такое положение дел. В 1897 году во главе военного ведомства был поставлен Альфред фон Тирпиц, командующий Балтийским флотом, признанный специалист в области торпедных атак и минного дела. В следующем году рейхстаг одобрил первые громадные кредиты на «судостроительную программу». За этой программой последовала вторая (1900) и третья (1907). Морской бюджет Германской империи к началу ХХ века увеличился в 9 раз. Для пропаганды строительства военного флота была создана «Морская лига», пользовавшаяся финансовой поддержкой крупного капитала. Спустя десять лет в ее рядах насчитывался почти миллион членов²⁴ – в основном бюргеров и рабочих, в том числе вполне сухопутных жителей Южной Германии.

У Тирпица не было иллюзий относительно возможностей Германии на море: сравняться по мощи с английским флотом в обозримом будущем она не могла. Его расчет был основан на том, чтобы увеличить силы германского флота до такого уровня, который позволил бы при любом исходе борьбы нанести тяжелые потери английскому флоту. По мысли Тирпица, это должно было отбить у англичан охоту нападать на Германию. На первых порах он полагал достаточным иметь к 1904 году 17 линейных кораблей, 9 броненосных, 26 легких крейсеров и соответствующее число мелких судов.

Вильгельм всячески подчеркивал, что строительство флота не направлено против Англии: «Наша политика – это политика мира». И в самом деле, с германской стороны это был странный шантаж с целью добиться дружбы. Состоя в родстве с английским королевским домом, Вильгельм²⁵ стремился установить тесные союзнические отношения с Великобританией. Он искренне любил свою бабку, королеву Викторию, числил среди своих ближайших друзей дядю, принца Артура Коннаутского, и графа Лонсдейла, и его крайне обижало то обстоятельство, что англичане упорно отказывались рассматривать Германию в качестве равного партнера. «Мы приведем Англию в чувство, только создав гигантский флот, – говорил кайзер. – Когда Англия смирится с неизбежным, мы будем лучшими друзьями».

А пока что он пытался убедить английских политиков в том, что Британия и Германия политически дополняют друг друга, «sine Germania nulla salus» – без Германии (для англичан) нет спасения. Во время одного из своих приездов в Лондон Вильгельм прямо заявил: «Мы должны создать англо-германский союз, причем вы будете присматривать за морями, а мы – за сушей. При наличии такого союза ни одна мышь в Европе не сможет пискнуть без нашего соизволения…».

Вместе с тем Вильгельм время от времени делал Англии маленькие гадости для того, чтобы показать ей, что Германию лучше иметь в друзьях.

На рубеже XIX—XX веков такая политика едва не принесла плоды. В 1897 году английское правительство само обратилось к кайзеру с предложениями заключить союзный договор, которым оно намеревалось шантажировать Францию и Россию. Однако эта инициатива была отвергнута. Вильгельм посчитал, что союз будет неравноправным: «В условиях практического отсутствия у нас флота нам пришлось бы довольствоваться теми объедками, которые англичане свысока бросали бы нам. Таковы законы мировой политики и мировой экономики. В то же время на континенте мы приняли бы на себе весь риск, связанный с предназначенной для нас ролью британского меча».

В 1901 году англо-бурская война вызвала шок в английском обществе, показав, что империя уязвима. Стремясь разорвать дипломатическую изоляцию, в которой оказалась Великобритания, министр по делам колоний Джозеф Чемберлен вновь предложил Германии союз. Правда, в качестве предварительного условия он потребовал, чтобы кайзер порвал со своими союзниками и отказался от морской программы.

На этот раз против англо-германского сближения выступил канцлер Бюлов. Как верный продолжатель бисмарковских традиций, он стремился избегать любых политических комбинаций, которые могли вызвать осложнение отношений с Россией. Ему удалось убедить кайзера, что англо-германский союз превратит Германию в «солдата Англии на континенте», после чего война с Россией и Францией станет неминуема. Между тем, в случае возникновения большой европейской войны, вся ее тяжесть ляжет почти целиком на Германию, а Британия в итоге окажется в роли верховного судьи над истощенными и обескровленными державами континента. Мало того, она же и не допустит окончательной победы Германии над Россией и Францией.

Получив отказ на свое предложение, Чемберлен предостерег немецкую сторону, что если Великобритания не достигнет сейчас общего соглашения с Германией, то она будет добиваться такового с Францией и Россией. Однако Бюлов пропустил эти слова мимо ушей.

Попытки устроить союз между Великобританией и Германией окончательно рухнули.

В разговоре с французским послом кайзер поделился с ним своим настоящим образом мыслей: «В нынешних обстоятельствах я вынужден соблюдать строжайший нейтралитет. Прежде всего мне надо создать флот, и лет через двадцать я буду говорить другим языком».

В конце концов военно-морская программа Тирпица была выполнена, и к 1914 году Германия сделалась второй морской державой в мире после Британской империи. Пошло ли это ей на пользу?

Помимо того, что германский флот стал камнем преткновения в отношениях с Англией, он еще и поглощал треть оборонного бюджета. Из-за этого немцы не сумели довести свою сухопутную армию до необходимой численности в условиях войны на два фронта. Ограниченные финансовые ресурсы Германии позволили ставить под ружье не более половины призывников. В результате даже Франция, с ее 40 миллионами жителей, смогла содержать такую же по численности армию, как и Германия, население которой перевалило за 60 миллионов.

Между тем германский «Флот открытого моря», состоявший из самых современных и дорогостоящих кораблей, почти всю войну простоял на своих базах, из-за того что немецкое командование не хотело подвергать риску свои стратегические морские силы. В ноябре 1918 года команды немецких линкоров восстали, вызвав революцию и крах империи Гогенцоллернов.

IX

Потерпев неудачу в переговорах с Англией, Вильгельм с удвоенной силой стал обхаживать молодого русского самодержца Николая II. Ему казалось, что, наладив дружеские отношения с «кузеном Ники», он сможет оторвать Россию от союза с Францией.

Постигнуть характер последнего царствующего Романова было нелегко. Николай II вел замкнутый образ жизни, не имея ни склонности, ни способности к созданию широковещательной шумихи вокруг своего имени. У него не было ни одного из качеств, импонирующих толпе. Русское общество его не любило и даже не находило нужным это скрывать. Николаю II ставили в вину бессердечие и слабоволие. Чехов выразился о нем в том смысле, что государь не плох и не хорош – «обыкновенный гвардейский офицер».

Однако этот отзыв не вполне несправедлив. Если Николай и был обычным человеком, то с весьма симпатичными чертами характера – «честный, бесхитростный человек средних способностей и доброй натуры, – по словам Уинстона Черчилля, – опорой всей его жизни была вера в Господа». В нем не было ничего «царского» – ни любви к роскоши и комфорту, ни каких-то необычных пристрастий в еде и одежде. Он охотно занимался физическим трудом – пилил дрова, убирал снег. Полученное им образование действительно ничем не отличалось от образования гвардейского поручика. Но, наделенный здравым умом и аналитическими способностями, он на лету схватывал все, что ему говорили. Неплохо владел иностранными языками – немецким, французским и английским, грамотно писал и говорил по-русски. Был усердным читателем: его интересовала как легкая развлекательная литература, так и серьезные научные труды, в том числе на исторические темы; он выписывал русские и зарубежные газеты и журналы. Из русских писателей больше всех ценил Гоголя.

Предпочитая тихую жизнь в кругу семьи и близких, Николай никогда не замыкался в узком мирке Царского Села. В программу его образования входили поездки по России и зарубежным странам. В бытность свою наследником престола он посетил Грецию, Египет, Индию, Цейлон, Сингапур, Яву, Китай, Японию. Поездка по Стране восходящего солнца едва не стоила ему жизни. В небольшом городке Отсу, после завтрака у местного губернатора, на цесаревича напал японский полицейский – религиозный фанатик-самурай, посчитавший оскорблением посещение Николаем храма богини Аматерасу. Впоследствии, унаследовав престол, Николай охотно посещал европейские страны.

Так называемых светских удовольствий царь не любил. В молодости он неплохо играл на фортепиано, обучался игре на скрипке, принимал участие в театральных постановках, рисовал. Живопись понимал, как немногие, в том числе современную, и был одним из первых в России ценителей французских импрессионистов. Также обожал спорт: в юности увлекался плаваньем на байдарке, позже предпочитал теннис и бильярд. И всю жизнь был страстным охотником.

Подобно любому из своих подданных, Николай отдавал увлечениям только свободное время, которого у него было немного. Он жил по раз навсегда установленному строгому распорядку, занимаясь государственными делами с большим тщанием и пунктуальностью (так, никогда не имея личного секретаря, сам ставил печати на письма). Только тяжелое недомогание кого-нибудь из членов семьи могло заставить его отменить прием министра или отложить ознакомление с очередным докладом.

Семья, домашние были его кумирами. Николай и его супруга Александра Федоровна являли собой образец семейных добродетелей – редкий случай в династии Романовых.

Добавьте к этому привлекательную внешность, неизменно вежливое, без тени высокомерия, обхождение с нижестоящими, превосходное самообладание. Никто из знавших его людей не отрицал исключительного обаяния его натуры. Сергей Юльевич Витте находил, что «отличительные черты Николая II заключаются в том, что он человек очень добрый и чрезвычайно воспитанный. Я могу сказать, что я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император».

Как государю Николаю много вредили его природные застенчивость и нерешительность. Ему претили любые формы давления на подчиненных. В разговорах, даже важных, он легко уступал, так как никогда не мог заставить себя огорчить собеседника. Но, как заметил, английский посол в России Джордж Уильям Бьюкенен, царь был «слаб во всем, за исключением своего самодержавия». Победоносцев слышал, как Николай однажды сказал кому-то из своего окружения: «Зачем ты всегда споришь? Я всегда со всеми соглашаюсь, а потом все делаю по-своему».

Совершенно непохожий физически на своего отца, от которого он не унаследовал ни роста, ни колоссальной силы, Николай был совершенной его копией в своих взглядах на место и роль самодержавия в государственной системе Российской империи. «В каждой складке шинели этого маленького офицерика сидит самодержец», – как-то сказала о нем великая княгиня Мария Павловна еще при жизни Александра III. Близко знавшие Николая люди говорили о «бархатной перчатке, надетой на стальную руку». Французский президент Эмиль Лубе писал: «О русском императоре говорят, что он доступен разным влияниям. Это глубоко неверно. Русский император сам проводит свои идеи. Он защищает их с постоянством и большой силой. У него есть зрело продуманные и тщательно выработанные планы. Над осуществлением их он трудится беспрестанно». Такое же мнение о русском государе сложилось у принца Генриха Прусского: «Царь благожелателен, любезен в обращении, но не так мягок, как зачастую думают. Он знает, чего хочет, и не дает никому спуску». Его соотечественник адмирал Хопман утверждал: «На первый взгляд царь кажется робким, но затем вы понимаете, что это человек серьезный, вдумчивый и тактичный. Он всегда выглядит благожелательным, но, для мужчины, пожалуй, чересчур мягким. Но внутренне он гораздо более сильный и непреклонный, нежели видится окружающим».

Эти свидетельства, впрочем, не следует преувеличивать. История царствования последнего Романова показывает, что по всем важнейшим государственным вопросам он в конце концов уступил нажиму людей или давлению обстоятельств.

Сознавая свою внутреннюю неустойчивость, Николай II вполне полагался только на тех людей, о которых твердо знал, что они не выйдут за пределы, очерченные его волей. Область международной политики царь рассматривал как свою вотчину и желал сам быть своим министром иностранных дел.

Это полностью устраивало Вильгельма, поспешившего завязать дружескую переписку с русским «кузеном». Он обращался к царю: «дорогой Ники», а подписывался: «любящий тебя друг Вилли». В то время кайзер искренне считал, что с Россией нужно иметь хорошие отношения. Мольтке-младший однажды услышал от него характерную фразу: «На Россию лучше не нападать; это все равно что объявить войну целому континенту».

В отношениях с русским императором Вильгельм бесцеремонно отвел себе роль старшего друга, который вправе давать по всякому случаю ценные советы неопытному молодому человеку (один из них по праву заслужил бессмертие в веках: «Советую тебе – побольше речей и побольше парадов, речей и парадов»). Подобно тому, как недавно он заверял Англию в необходимости англо-германской гегемонии над миром, так и теперь убеждал царя теснее сблизиться с Германией, чтобы держать англичан и остальные нации в повиновении: «Если мы решим, что должен быть мир, так оно и будет, и все смогут насладиться его благами».

Между тем они плохо ладили даже в личном общении – минуты доверительного настроения сменялись периодами взаимного раздражения и утомления. Царь находил кайзера «нервным и дурно воспитанным», его страшно раздражала ужасная привычка Вильгельма толкать собеседника локтем под ребра или хлопать, словно школьника, по спине. Бывало, что одна мысль о встрече с «кузеном Вилли» вызывала у него тошноту, по собственному признанию. Впрочем, при личной встрече он всегда тушевался, позволяя германскому кузену вести себя так, как ему заблагорассудится. Императрица Александра Федоровна подогревала недовольство своего супруга. Она находила несносной манеру кайзера обращаться с ней не как с русской царицей, а как с мелкой немецкой принцессой. Вильгельм, в свою очередь, был преисполнен презрения к государственным способностям своего русского кузена – «простофили» и подкаблучника, который, по его мнению, был годен лишь на то, «чтобы жить в деревне и выращивать репу».

Кайзер настойчиво подчеркивал, что у России нет прочных интересов в Европе. Ее историческое призвание – активная восточная политика. В 1901 году, на свидании с царем в Ревеле, он патетически приветствовал «дорогого Ники» как «адмирал Атлантического океана – адмирала Тихого океана». Оба звания были употреблены несколько преждевременно. Пугая Николая «желтой опасностью», Вильгельм заявил, что Германия и Россия – «миролюбивые державы», которым противостоят «ненавидящие христианство японские вояки».

Правда, Вильгельм здесь ломился в открытую дверь. Мысль о создании «Желтороссии»²⁶ (присоединение Маньчжурии и Кореи) была близка царю и без его внушений. Если германский кайзер полагал, что «будущее Германии – на морях», то Николай мог бы выразить свое видение судьбы подвластной ему империи словами: «будущее России – в Азии». Во время Ревельского свидания он сказал Вильгельму, что рассматривает укрепление и расширение русского влияния на Дальнем Востоке как задачу своего правления.

Кайзер заверил его, что в случае войны с японцами Россия может рассчитывать на дружественный нейтралитет Германии, и не соврал. Уже на следующий день после нападения японцев на Порт-Артур канцлер фон Бюлов передал русскому послу, что «российский император может видеть в Германии честного и лояльного соседа». Свое личное отношение к русско-японской войне Вильгельм выразил в собственноручной пометке на секретном докладе германского посланника в Японии, графа Арко: «Русские защищают интересы и преобладание белой расы против возрастающего засилья желтой. Поэтому наши симпатия должны быть на стороне России».

Его благожелательная позиция, особенно контрастирующая с недружелюбным поведением Франции и Англии, которые запретили эскадре адмирала Рожественского заходить в свои порты, была вознаграждена согласием царя на заключение нового торгового договора с Германией (действие предыдущего истекло в 1902 году; его продлению препятствовали разногласия в тарифной политике). Английская «Morning Post» расценила это соглашение как возобновление «договора перестраховки» между Россией и Германией.

Раздражение Николая против Англии и в самом деле зашло так далеко, что он предложил Вильгельму «набросать» проект союзного франко-германо-русского договора. Кайзер охотно сделал это и даже сам перевел текст составленного им документа на английский язык. Суть соглашения он выразил словами: «Давайте встанем рядом. Это будет союз, конечно, чисто оборонительный, направленный исключительно против агрессора или агрессоров в Европе, нечто в виде страховки от пожара».

Из этой затеи, однако, ничего не вышло. Царь, ознакомившись с проектом, попросил у Вильгельма разрешение на то, чтобы показать его французскому правительству. Кайзер был против такого шага из опасения, что если до подписания договора сообщить его текст французам, то «в тот же вечер ее напечатают в «Times» и «Figaro», а тогда делу конец». Он написал канцлеру Бюлову: «Его величество начинает прошибать холодный пот из-за галлов, и он такая тряпка, что даже этого договора с нами не желает заключить без их разрешения… Такой оборот дела очень огорчает, но не удивляет меня: он (Николай II. – С. Ц.) по отношению к галлам – из-за займов – слишком бесхребетен».

Дело ограничилось тем, что Россия гарантировала вооруженную помощь Германии в том случае, если у нее возникнет конфликт с Англией из-за угольных поставок русскому военному флоту.

«Набросанный» кайзером проект договора был обречен на неудачу прежде всего потому, что 8 апреля 1904 года было подписано секретное англо-французское соглашение, положившее начало «союзу сердечного согласия» – по-французски, L'Entente cordiale или, просто, Антанте. Две давние противницы договорились уладить между собой все недоразумения и счеты во всех частях земного шара – Африке, Азии и Америке. Важнейший пункт соглашения касался Северной Африки: Франция отказывалась от каких бы то ни было притязаний на занятый англичанами Египет; Англия, в свою очередь, признавала право Франции на аннексию Марокко (французский министр иностранных дел Теофиль Делькассе почему-то считал присоединение этой нищей земли к Французской колониальной империи делом первостепенной государственной важности).

Канцлер Бюлов, внимательно наблюдавший за ходом переговоров кайзера с царем, был одержим мыслью о том, чтобы уронить международный престиж Франции. В это время он имел огромное личное влияние на Вильгельма, который признавался, что «обожает» своего канцлера. «Я предоставляю Бернгарду Бюлову полную свободу действий; с тех пор, как он есть у меня, я могу спать спокойно», – писал он другим своим друзьям. Они были так близки, что канцлер выдал кайзеру ключ от черного хода в свой дворец.

Бюлов собирался использовать слабость своего повелителя к эффектам. Он убеждал Вильгельма решиться на яркую демонстрацию – в ходе своего обычного средиземноморского круиза кайзер должен был внезапно высадиться в Танжере и сидя верхом на коне произнести речь в защиту независимости Марокко. Марокканский султан, заранее оповещенный об этом плане, обещал организовать высокому гостю торжественную встречу. По замыслу Бюлова, Франция не осмелилась бы в ответ объявить войну и таким образом обнаружила бы перед всеми свою слабость, снизив свою привлекательность как военного союзника.

Уговорить Вильгельма на этот шаг оказалось нелегко. Кайзер откровенно трусил. Он боялся испанских анархистов, которыми, по сообщениям секретной службы, был наводнен Танжер, боялся, что ему придется влезть на необъезженную берберскую лошадь – дело крайне опасное ввиду того, что кайзер мог управлять поводьями лишь здоровой правой рукой. И главное, он совсем не был уверен, что задуманная его канцлером выходка не приведет к большой войне, – а ее Вильгельм считал нежелательной, так как в то время германский флот уступал французскому в мощи.

Доламывать кайзера пришлось уже в пути. 23 марта 1905 года предоставленный в распоряжение Вильгельма лайнер «Гамбург» вышел в море. 29-го, у берегов Португалии, кайзер в телеграмме поделился с Бюловым очередной порцией своих сомнений насчет задуманного предприятия. Канцлер ответил, что такова воля германского народа. Когда 31 марта лайнер подошел к танжерской гавани, разыгрался шторм. Обрадованный Вильгельм известил немецкого консула в Танжере, что отменяет визит. Но тут ему передали новую телеграмму от Бюлова, в которой говорилось, что уже распространен пресс-релиз о пребывании кайзера в Танжере. Вильгельм закусил губу и отдал приказ готовиться к высадке.

Вопреки его опасениям, все прошло как нельзя лучше. Лодка, доставившая его на берег, выдержала напор волн, арабский скакун, хотя и шарахался от приветственных криков и выстрелов, но позволил седоку удержаться в седле, вместо бомб кайзера забросали цветами, речь удалась на славу, ее цитировала вся мировая печать.

Франции не удалось поддержать свой престиж. Делькассе на правительственных заседаниях горячился: «Европа на моей стороне, Англия поддерживает меня полностью. Она тоже не остановится перед войной… Германия не может хотеть войны, и ее нынешнее выступление не более как блеф: она знает, что против нее выступит Англия. Я повторяю, Англия поддержит нас до конца…». К концу мая обстановка раскалилась до предела. Германский посол в Риме открыто заявил, что «если французские войска войдут в Марокко, германские войска немедленно перейдут границу Франции». Войны все же не произошло. Франция согласилась с требованием Германии, чтобы участь Марокко решила международная конференция. Делькассе подал в отставку. Канцлер Бюлов получил княжеский титул.

Окрыленный неожиданным успехом, Вильгельм удвоил нажим на царя с целью склонить его к подписанию русско-германского соглашения. Поражение русской армии в войне с Японией и начало революционных событий в России заставили Николая внимательнее прислушаться к словам кайзера о монархической солидарности. 18 июля 1905 года «кузены» назначили друг другу новое свидание – через шесть дней, в финляндских шхерах, около острова Бьёрке, недалеко от Выборга. «Чудесное, тихое место», – по рекомендации царя. Все должно было быть замаскировано под обычную морскую прогулку под парусами.

В тайну их встречи не был посвящен никто. Весь день 24 июля Вильгельм ходил по палубе своей яхты «Гогенцоллерн» с «непроницаемо-таинственным» видом; под вечер последовал приказ: всем переодеться в парадную форму. Так Мольтке-младший и другие лица, составлявшие свиту кайзера, узнали, что «через два часа здесь будет царь». Осторожность Николая простиралась еще дальше: он не взял на борт «Полярной звезды» не только никого из министров, но даже обожаемую Аликс.

Царский дневник за 10—11 (23—24) июля регистрирует ряд приятных, но ничего не значащих с государственной точки зрения событий – обыкновенная светская хроника: визит Вильгельма на императорскую яхту «Полярная звезда», ответный визит Николая на яхту кайзера, поздний обед, посещение германского крейсера «Берлин», слушание концерта музыкантской команды Гвардейского экипажа, солнечная, жаркая погода, со свежим зюйд-остом…

О том, какие разговоры кузены вели с глазу на глаз, известно со слов Вильгельма, который, упиваясь своим триумфом, подробно описал их в письме канцлеру Бюлову:

«На протяжении последних нескольких дней моя голова буквально раскалывалась от дум – как найти правильное соотношение между поддержанием интересов моей страны и приверженностью принципу монархической солидарности. В конце концов я вознес руки к небесам и вверил все воле Всевышнего. А потом еще произнес слова молитвы, сказанные стариком Дессау под Кессельдорфом²⁷… И я почувствовал чудесный прилив сил».

На два дня они с царем стали единомышленниками по всем вопросам европейской политики. Англия была признана сеятелем смуты, Эльзас и Лотарингия – вечными владениями Германии, французы —«последними мерзавцами, которые пошли на поводу у англичан». Улучив подходящий момент, Вильгельм спросил:

– Как насчет одного маленького соглашения?

Проект договора был у него в кармане. Николай, бегло пробежав глазами по документу, воскликнул:

– Превосходно!

Кайзер небрежно осведомился, не хочет ли его собеседник поставить свою подпись на этом документе.

– Да, конечно, – ответил царь, добавив: – Ты единственный друг России во всем мире.

После этого, пишет Вильгельм, «царь обнял меня и так крепко прижал к своей груди, как будто я его брат, и долго-долго не отрывал от меня своего благодарного лучистого взгляда».

В этом момент, уверял Бюлова кайзер, ему казалось, что на него с гордостью взирают с небес великие предки, сумевшие извлечь немалые выгоды для фатерлянда из союза с Россией.

По словам Вильгельма, это был «поворотный пункт в истории Европы» – Германия, наконец, освободилась «от жутких тисков Галло-России».

Если кайзер немного и прихвастнул в своем описании событий, то он имел на это полное право. Маленькое соглашение, небрежно «подмахнутое» царем, действительно меняло весь расклад политических сил в Европе. Недаром Мольтке все случившееся на «Полярной звезде» показалось волшебной сказкой. Речь шла о полноценном русско-германском военном союзе. Самыми важными статьями были первая и четвертая. Первая гласила: «В случае, если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница ее придет ей на помощь в Европе всеми своими сухопутными и морскими силами». В четвертой статье значилось следующее: «Император Всероссийский после вступления в силу этого договора предпримет необходимые шаги к тому, чтобы ознакомить Францию с этим договором и побудить ее присоединиться к нему в качестве союзницы».

Но тут на пути дальнейшего сближения германского и русского государей грудью встали их министры. Тогдашний глава российского внешнеполитического ведомства граф Владимир Николаевич Ламсдорф, узнав о происшедшем, пришел в ужас. «Совершенно между нами, – писал он русскому послу в Париже Нелидову 28 сентября 1905 года, – кажется, в Бьорке… не вполне дали себе отчет в истинных целях императора Вильгельма: совершенно разрушить франко-русский союз и получить возможность окончательно скомпрометировать нас в Париже и Лондоне. Россия изолированная и неизбежно зависимая от Германии – вот его давняя мечта». Вернувшийся с Портсмутских переговоров Витте полностью разделял эту точку зрения. Вдвоем они смогли убедить Николая II в том, что «поток красноречия германского императора» помешал ему увидеть некоторые важные детали подписанного договора. Царь сдался и написал Вильгельму, что если Франция не пожелает примкнуть к Бьёркскому договору, то этот последний не может иметь силы. Фактически это дезавуировало соглашение, так как было понятно, что Франция не пожертвует своим союзом с Англией ради того, чтобы германский кайзер мог иметь спокойный сон. Действительно, французский премьер-министр Рувье прямо заявил русскому послу в Париже, что «наш народ не согласится на установление тесных взаимоотношений с Германией».

Канцлер Бюлов, со своей стороны, считал договор невыгодным для Германии, поскольку Россия, по его мнению, после поражения в войне с Японией была бессильна и бесполезна.

К началу осени на Бьёркский договор в России смотрели уже как на досадное недоразумение. В сентябре кайзер еще взывал к царю: «Мы подали друг другу руки и дали свои подписи перед Богом… Что подписано, то подписано». Все было тщетно. К концу года «дух Бьёрке» окончательно выветрился из переписки «кузенов». Следующей весной на международной конференции в Альхесирасе русская делегация уже всецело поддерживала Францию в марокканском вопросе и неизменно голосовала против Германии. Одновременно в Париже был одобрен очередной заем для русского правительства.

Так потерпела крушение последняя серьезная попытка создания русско-германского союза.

X

В 1905 году германский Генеральный штаб разработал военное решение против русско-французского «окружения» Германии. Это впечатляющее творение стратегической мысли получило название «план Шлиффена» или «План закрывающейся двери». Ему предстояло сыграть исключительную роль в истории ХХ века²⁸.

Автором его был генерал граф Альфред фон Шлиффен, с 1891 по 1906 год возглавлявший германский Генштаб. Углубленно занимаясь военной историей, он с юных лет был очарован битвой при Каннах (216 год до н. э.), которую до конца жизни считал высшим образцом военного искусства. Его увлекала красота замысла Ганнибала – двойной фланговый охват громадного римского каре, приведший практически к полному истреблению окруженных легионов. Детальное изучение знаменитого сражения привело Шлиффена к убеждению, что «фланговая атака является сутью всей истории войн».

До того момента, когда Шлиффен встал во главе Генерального штаба, германская военная мысль жила заветами фельдмаршала Хельмута фон Мольтке-старшего или великого Мольтке, отца блестящих побед прусской армии в войнах с Австро-Венгрией (1866) и Францией (1870—1871). Сформулированная им военная доктрина исходила из того факта, что в будущей войне Германии придется иметь дело уже не с одним, а с двумя противниками – Францией и Россией. Войну на два фронта Мольтке-старший считал губительной для Германии, поэтому при нем Генеральный штаб сосредоточил свои усилия на выработке стратегии поочередного разгрома союзников. Важнее всего здесь было не прогадать с направлением главного удара. Поскольку Франция, жившая в страхе перед новым германским нападением, превратила свою восточную границу в сплошную цепь неприступных крепостей, Мольтке-старший пришел к заключению, что Германии следует ограничиться на западе обороной, а основные силы немецкой армии сосредоточить против Российской империи. Тогда еще считалось, что «необозримые просторы России не представляют для Германии жизненно важного интереса». Поэтому разгром русской армии планировалось осуществить в приграничных областях и закончить войну захватом русской части Польши. После этого, перебросив войска на запад, можно было приступать к наступательным операциям против Франции.

Шлиффен отказался от доктрины своего легендарного предшественника, удержав из нее только наполеоновскую идею «Vernichtungs-Strategie» – «стратегии уничтожения» противника. В отличие от Мольтке, предсказывавшего, что будущая война может длиться годами и даже десятилетиями, он полагал, что ограниченные финансовые ресурсы Германии и большая зависимость германской экономики от сырьевого экспорта не позволят ей вести затяжную войну. «Стратегия измора, – писал он, – немыслима, когда содержание миллионов вооруженных людей требует миллиардных расходов».

Фактор времени стал решающим в его стратегических выкладках. К началу ХХ века Германия имела прекрасно развитую сеть современных железных дорог, благодаря чему могла провести мобилизацию и сосредоточение войск как на востоке, так и на западе буквально за несколько дней. Важность железнодорожных путей сообщения осознала и Франция, которая, занимаясь усиленным железнодорожным строительством, сумела уравнять сроки мобилизации своей армии с германской. Но в России плотность железнодорожной сети в западных и центральных областях была намного ниже, чем в Германии и даже в Австро-Венгрии. К тому же из-за огромной протяженности Российской империи русский Генштаб вынужден был планировать переброску войск на расстояние в несколько раз превышавшее то, которое предстояло преодолеть германским военным частям согласно мобилизационному предписанию. По расчетам германского Генштаба, полная мобилизация русской армии должна была занять от 40 до 50 дней. Следовательно, на первом этапе войны можно было не отвлекаться на русский фронт, а бросить все ударные силы против Франции.

Фронтальный прорыв сквозь первоклассные французские крепости Шлиффен считал напрасной тратой времени и сил. Повторение Седана²⁹ в начале ХХ века было уже невозможно. Между тем французскую армию нужно было уничтожить одним могучим ударом. И тут Шлиффен предлагал использовать опыт Канн. «Бой на уничтожение, – писал он, – может быть дан и ныне по плану Ганнибала, составленному в незапамятные времена. Неприятельский фронт не является объектом главной атаки. Существенно не сосредоточение главных сил и резервов против неприятельского фронта, а нажим на фланги. Фланговая атака должна быть направлена не только на одну крайнюю точку фронта, а должна захватывать всю глубину расположения противника. Уничтожение является законченным лишь после атаки неприятельского тыла».

Задуманный им план не был слепым копированием схемы битвы при Каннах. Шлиффен хотел окружить французов, но не путем двойного охвата, а посредством мощного прорыва одного правого фланга германской армии. Для этого он максимально ослаблял линию войск на левом фланге, протянувшемся вдоль германо-французской границы, на охрану которой выделялось всего 8 дивизий, и сосредоточивал ударный кулак из 53 дивизий против Бельгии и Люксембурга. В тылу у этих стран не было непреодолимой цепи французских крепостей. Единственной крепостью на пути правого фланга германской армии был «вечный» нейтралитет Бельгии, гарантированный в 1839 году Англией, Францией, Россией, Австро-Венгрией самой Германией (тогда еще Пруссией). Шлиффен смотрел на дело с чисто военной точки зрения, не принимая в расчет политических соображений. Нейтральный статус Бельгии не имел в его глазах никакой силы. Согласно его плану, с началом войны главным силам немецкой армии надлежало сразу же вторгнуться в Люксембург и Бельгию, пройти их насквозь, затем, осуществив по широкой дуге заходной маневр, охватить Париж с юго-запада и прижать французские войска к левому флангу немецкой армии.

Если бы во время победного марша германского крыла захождения французская армия бросилась всеми силами на ослабленный левый фланг немцев, то получился бы эффект вращающейся двери: чем сильнее вы толкаете такую дверь вперед, тем больнее она бьет вас по спине и затылку. Немецкий правый фланг, пройдясь по тылам противника, уничтожил бы французскую армию на полях Эльзаса и Лотарингии.

Вся операция против Франции – грандиозные «Канны ХХ века» – была рассчитана с чисто немецкой пунктуальностью, буквально по часам. На окружение и разгром французской армии отводилось ровно шесть недель. После этого следовало перебросить немецкие корпуса на восток.

Шлиффен сознательно жертвовал на начальном этапе войны Восточной Пруссией. Расположенные там 10 немецких дивизий не могли выдержать напора русского «парового катка», который, как ожидалось, пришел бы в движение спустя четыре-пять недель после начала мобилизации³⁰. Основную тяжесть противостояния русской армии пришлось бы взять на себя 30-ти австрийским дивизиям, развернутым в Галиции и южных областях русской Польши. Но спустя неделю после победы над Францией полмиллиона германских солдат, прибывших с западного фронта, должны были сокрушить русскую мощь и закончить войну на континенте, – спустя восемь-десять недель после ее начала.

Действенность «плана Шлиффена» целиком зависела от четкости выполнения каждой дивизией, каждым полком и батальоном разработанного для них графика развертывания и концентрации. Любая задержка грозила проигрышем всего дела. И Шлиффен с маниакальной страстью предавался детализации своего замысла, пытаясь предусмотреть любые обстоятельства. Порой он производил впечатление безумца. Однажды, во время инспекционной поездки штаба по Восточной Пруссии, адъютант Шлиффена обратил внимание своего шефа на живописный вид видневшейся вдали реки Прегель. Генерал, бросив короткий взгляд в том направлении, куда указывал офицер, пробормотал: «Незначительное препятствие». Говорили, что перед смертью, последовавшей в 1912 году, он страшно беспокоился о судьбе своего детища. Последними его словами на смертном одре были: «Не ослабляйте правый фланг».

Впоследствии выяснилось, что «план Шлиффена» не был свободен от крупных недостатков. К их числу относились пренебрежение нейтралитетом Бельгии, что толкало Англию в стан противников Германии, и недооценка масштаба участия Англии в сухопутной войне. Предполагалось, что англичане высадят в Бельгии 100-тысячный экспедиционный корпус, а германский правый фланг сможет «сбросить англичан в море, не прерывая нашего наступления и не оттягивая сроки завершения операции».

И тем не менее, военная доктрина Шлиффена, сделавшаяся святыней Генштаба, оказала могучее психологическое воздействие на целое поколение германских политиков и военных. Она принесла им освобождение от страха перед «окружением» и войной на два фронта. Вильгельм и правящая верхушка Германии твердо усвоили: десять недель энергичных усилий – и все враги будут повержены.

XI

Английской внешней политикой с 1901 по 1910 год руководил король Эдуард VII. Когда в начале столетия он вступил на престол, ему шел уже шестидесятый год. Эдуарда называли «Дядей Европы» – имея в виду его родственные связи почти со всеми европейскими монархическими домами. По разным линиям его племянниками и племянницами были кайзер Вильгельм, который обращался к нему «дядя Берти», дочь императора Александра II, великая княгиня Мария Александровна, царь Николай II и царица Александра Федоровна, румынская королева Мария и испанская королева Виктория Евгения. Младшая дочь Эдуарда Мод носила норвежскую корону.

Королева Виктория ревниво отстраняла старшего сына от малейшего участия в делах управления. Поэтому наследник британской короны до своего восшествия на престол был известен широкой публике в основном как герой великосветской и клубной хроники, любитель путешествий, скачек и элегантных костюмов. После воцарения вполне раскрылись и другие качества Эдуарда – глубокий и гибкий ум, прекрасное политическое чутье, дипломатическая сноровка. Пригодились и его светские навыки, благодаря которым однажды ему удалось совершить невозможное: рассмешить на балу «царевну Несмеяну» – супругу русского царя.

В первые годы правления Эдуарда подданные короля, а с ними и жители континентальной Европы, с изумлением наблюдали за тем, как английский государь впервые со времен Стюартов руководил английской политикой. Он совершал церемониальные въезды в столицы великих держав, заключал союзы и соглашения, отдавал распоряжения Форин офис и другим министерствам. Потом к такому порядку вещей привыкли. Самые разные люди – от консерваторов до социалистов – признали Эдуарда истинным вождем английского народа. Лидер рабочей партии Джеймс Кейр Харди заявлял: «Я республиканец, но, когда у нас будет республика, я буду агитировать за выборы Эдуарда VII в президенты».

Эдуард угрюмо взирал на растущую мощь Германии. По мнению канцлера Бюлова, «могучее развитие германской промышленности, торговли и флота возбуждало в короле те же самые чувства, которые испытывает владелец большой старинной банковской фирмы, когда перед ним вырастает молодой, менее родовитый, несимпатичный ему и очень деятельный конкурент». К политическим соображениям Эдуард присоединял и личную неприязнь к Вильгельму II.

Позорная для британской армии англо-бурская война посеяла в короле убеждение в том, что его империя в одиночку больше не способна защитить свои интересы на европейском континенте и в колониях. В течение девяти лет его правления Англия покончила с политикой «блестящей изоляции», которой она придерживалась предыдущие полвека, и заключила союз с двумя своими старыми врагами – Францией и Россией.

Для этого, правда, пришлось многим пожертвовать. Но король убедил правительство и парламент пойти на это.

Вслед за подписанием в 1904 году союзного договора с Францией Эдуард начал прощупывать почву для привлечения к «союзу сердечного согласия» России.

Сделать это было чрезвычайно трудно. Эдуарду пришлось идти против вековых стереотипов политического мышления. Правительственные круги, пресса и общество в каждой из стран совершенно искренне считали Англию и Россию «историческими врагами». Неудержимое расширение Российской империи на юг и юго-восток воспринималось в Лондоне как прямая угроза английскому господству в Индии. Либеральные английские политики видели в России страну кнута, погромов и казней, а в последних русских царях – «варвара, азиата, тирана» (отзыв королевы Виктории об Александре III) и «убийцу», как назвал Николая II вождь лейбористов Рамсей Макдональд. В России к владычице морей тоже не питали теплых чувств. По общему мнению, англичанка гадила³¹ где могла, препятствуя водружению православного креста над Святой Софией и русскому проникновению на Дальний Восток. Лондонская биржа почиталась опорой еврейского капитала, и Николай II однажды презрительно заметил, что не видит разницы между «жидами» и англичанами.

Ситуация начала меняться после русско-японской войны. Поражение России на Дальнем Востоке убедило Эдуарда в том, что Англия может не бояться русской экспансии в Азии. В то же время на своей западной границе Россия сохранила в неприкосновенности боеспособную армию, способную создать крупные неприятности Германии. По оценкам британских и французских военных, «русский паровой каток» мог сыграть решающую роль в случае возникновения европейской войны.

Англо-германские отношения между тем продолжали стремительно ухудшаться.

Германская морская программа вызвала в английских правящих кругах нешуточную тревогу. Англичане попытались оторваться от опасного соперника за счет строительства линейных кораблей нового класса.

В начале 1906 года на королевской верфи в Портсмуте был торжественно спущен на воду броненосец «Дредноут» (от англ. dreadnought – «неустрашимый») – чудо морского кораблестроения. На пышной церемонии присутствовала вся правительственная верхушка Британской империи – король, высшие военные и гражданские чины, главы парламентских партий.

Новый броненосный левиафан поражал воображение. Английские газеты взахлеб писали о его чудовищных размерах, непревзойденной прочности брони, великолепной скорости и неслыханной огневой мощи. «Дредноут» на равных мог вести бой с двумя-тремя броненосцами предшествующего типа. С его вводом в строй, казалось, открывается новая эра, в которой Англии было обеспечено безоговорочное морское господство.

Однако уже в июне 1906 года на верфи в Вильгельмсгафене был заложен «Нассау» – головной корабль первой серии германских дредноутов. Случилось непредвиденное британским морским министерством: теперь гонка морских вооружений между Германией и Великобританией начиналась как бы с «чистого листа», поскольку дредноуты почти сводили к нулю значение прежних броненосцев.

Эти события ускорили заключение соглашения с Россией. Тайные англо-русские переговоры начались в том же 1906 году. Следующей весной состоялся визит русского флота в Портсмут – по замыслу Эдуарда это должно было изменить общественное мнение англичан в пользу союза с Россией. Король пригласил русских офицеров в Лондон, где их ждала теплая встреча. На спектакле, данном в их честь, присутствовал лондонский бомонд и некоторые члены правительства.

31 августа 1907 года было подписано англо-русское соглашение. Стороны демонстрировали дружелюбие и полное понимание интересов друг друга. Россия согласилась признать Афганистан находящимся «вне сферы русского влияния»; она обязывалась также воздержаться от любого вмешательства в тибетские дела. Взамен Англия предложила фактический раздел Персии, причем России отходила северная, самая богатая часть этой страны.

Сделка с Британией, выглядевшая как явный дипломатический успех России, произвела во всем мире сильнейшее впечатление. Газеты Германии, Австрии, Италии, Франции утверждали, что русские с избытком возместили все свои потери на Дальнем Востоке.

Антанта теперь стала называться также Тройственным согласием (triple Entente).

С этих пор проводимая Эдуардом VII «Einkreisungspolitik» («политика окружения») уже не сходила со страниц немецких газет. Впоследствии Вильгельм именно Эдуарду отводил роль главного виновника войны. Для германского кайзера «дядя Берти» был настоящим «сатаной», увлекшим Германию в пучину военного краха. «Роковым для Германии был тот факт, – писал он в мемуарах, – что наше ведомство иностранных дел не сумело противопоставить английской политике окружения и хитростям России и Франции равного по достоинству дипломатического искусства…».

Капитан Керпер, германский военно-морской атташе в Лондоне, доносил в Берлин, что военно-морское соперничество стало главным фактором, осложняющим англо-германские отношения.

Ускоренными темпами продвигая свою морскую программу, Германия уже в 1908 году имела 7 дредноутов против 8 британских. Морское превосходство Англии таяло буквально на глазах.

Это вызвало настоящую истерию в Лондоне. Генерал Баден-Пауэлл (известный также как основатель скаутского движения) заявил, что страна находится на пороге немецкого вторжения. Глава военно-морских сил Британии адмирал Джон Фишер призвал нанести превентивный удар по немецкому флоту, – «копенгагировать» его (истребить без объявления войны), как Нельсон сделал с датским флотом в копенгагенской бухте³².

Эдуард все-таки предпочел путь переговоров. В конце лета 1908 года он лично встретился в Германии со своим племянником. Усилия королевской дипломатии ни к чему не привели. Вильгельм настаивал на том, что немецкий флот предназначен для защиты законных интересов Германии – и в общем, его аргумент трудно было опровергнуть.

Это была последняя попытка Англии убедить кайзера отказаться от строительства флота. После возвращения Эдуарда в Лондон английское правительство приняло решение на строительство каждого дредноута в Германии отвечать вводом в строй двух таких же кораблей.

Англо-германские переговоры велись в то время, когда Вильгельм находился на грани нервного срыва. В 1908 году скандал следовал за скандалом. Судебному преследованию подвергся ряд лиц из его ближайшего окружения, которых подозревали в гомосексуальных связях. Обвинительного приговора удалось избежать, но, чтобы не скомпрометировать свое имя, Вильгельм вынужден был навсегда расстаться со своими лучшими друзьями. Затем рейхстаг, возмущенный одним неловким пассажем из интервью кайзера «Дейли телеграф», запретил ему высказываться на тему международных отношений. Канцлер Бюлов, встав на сторону депутатов, фактически предал Вильгельма. И в довершение всего глава военного кабинета генерал Дитрих фон Гюльзен-Хесслер умер прямо на глазах у кайзера, в разгар веселых дурачеств на дворцовой вечеринке.

Все эти события поразили Вильгельма до глубины души и стоили ему седых волос. Придворные и министры жаловались, что с ним трудно стало общаться. Некоторое время кайзер даже подумывал об отречении, но в конце концов ограничился тем, что отправил в отставку Бюлова, заменив его Бетманом-Гольвегом.

Бюлов оставил своему преемнику нечто вроде политического завещания: «Мы теперь в качестве морской державы уже настолько сильны, что даже для Англии было бы небезопасно без нужды с нами связываться… Всякий серьезный конфликт был бы для нас борьбой не на живот, а на смерть, причем мы поставим на карту огромные ценности. От войны мы ничего не выиграем. Насильственное присоединение датчан, швейцарцев, голландцев или бельгийцев только дураку могло бы прийти в голову. Расширение империи на восток было бы не менее рискованно. У нас уже достаточно поляков… Нам не следует форсировать наше судостроение!.. Франция была и останется элементом беспокойства… Если Франция откажется от этих неестественно тяжелых вооружений, видя, что в военном отношении нас все равно нельзя опередить, то тогда будет создана возможность для продолжительного мира… Другая политика была бы возможна лишь в том случае, если бы мы хотели превентивной войны, но такая война была бы преступлением, потому что… время работает на нас».

Новый канцлер – исполнительный бюрократ, и сам любивший менторским тоном изрекать поучения, – меньше всего нуждался в посторонних советах. Он не был сторонником войны, хотя не исключал из своего дипломатического арсенала шантаж, давление и угрозы. Но между ним и кайзером не возникло доверительных отношений. В 1909 году Вильгельм как будто потерял опору под ногами. С этого времени, по многочисленным свидетельствам современников, военная партия при дворе значительно усилила свое влияние, тогда как кайзер все больше утрачивал самостоятельный взгляд на вещи.

XII

В середине сентября 1908 года внимание русской и европейской прессы вновь было приковано к Берлину, где 17-го числа должен был начать работу межпарламентский конгресс в защиту мира. Накануне в германскую столицу прибыло 920 делегатов из всех конституционных стран Старого и Нового света. Среди них были выдающиеся политические деятели, ученые, министры, сенаторы, профессора, публицисты. Председатель американской группы поднес германской от имени парламента Соединенных Штатов роскошное знамя с надписью «Мир на земле». Вечером 16-го в рейхстаге было назначено чествование съехавшихся делегатов, на которое были приглашены представители иностранной и местной печати.

А утром того же дня, в старинном моравском замке Бухлау³³, живописно возвышающемся на узком гребне поросшей березняком горы, состоялась встреча австрийского и русского министров иностранных дел. Переговоры проходили в обстановке абсолютной секретности, на них не были допущены не только журналисты, но даже другие лица из дипломатических корпусов обеих стран. Более того, в полном неведении о действиях своих министров пребывали императоры – дряхлевший Франц-Иосиф I и Николай II, находившийся на пике возраста акме³⁴. Это не значило, впрочем, что Эренталь и Извольский шли против воли своих государей – наоборот, они надеялись, что предугадывают ее.

Замок Бухлау принадлежал австрийскому послу в Петербурге графу Леопольду фон Берхтольду, который любезно предоставил его для свидания высокопоставленных гостей.

С давних времен одной из главных достопримечательностей замка была Черная Пани – привидение жены одного из прежних его владельцев. Но 16 сентября 1908 года эту даму в замке никто не видел. Вместо нее по полутемным коридорам, увешанным фамильными портретами, бродила другая тень – призрак большой европейской войны.

Дело напрямую касалось раздела наследства «первого больного человека Европы», как на дипломатическом языке того времени называлась Османская империя. «Вторым больным» считалась сама Австро-Венгерская монархия, и она хотела поправить свое здоровье за счет безнадежного соседа.

Возглавлявший австрийскую внешнюю политику барон Алоиз фон Эренталь намеревался вести большую игру. Страсть к крупным сделкам, видимо, была у него в крови. По слухам, среди его предков числился некий Лекса – удачливый торговец зерном, в 1828 году облагороженный фамилией Эренталь (Aehrenthal, дословно «долина злаков») и баронским титулом, но так и не сбривший пейсы. Отец Алоиза возглавлял солидный банк.

Сын этих почтенных людей, смолоду избравший дипломатическое поприще, не прочь был разыграть роль нового Меттерниха³⁵. В основе европейской политики, по его убеждению, должна была лежать монархическая солидарность против революции. К сожалению, с одной из монархий – российской – у Австрии имелись взаимоисключающие интересы на Балканах. Дабы уладить эти разногласия, в 1903 году, на встрече Николая II с Францем-Иосифом в Мюрцштеге, обе стороны заявили об отказе от намерения каким-либо образом изменить здесь status quo.

Барон Эренталь до своего назначения в 1906 году министром иностранных дел семь лет провел в Петербурге, исполняя обязанности посла. Во многом благодаря ему Австрия заняла по отношению к России дружественную позицию во время русско-японской войны и революционной смуты 1905—1907 годов. В высших дворцовых сферах Эренталь был «Persona Gratissima», за ним закрепилась репутация «русофила». Несмотря на это именно он выступил могильщиком австро-русского соглашения.

Барон непременно хотел войти в историю человеком, прирастившим Австро-Венгерскую империю новыми землями. Благо за державой Габсбургов были давно «забронированы» две провинции – Босния и Герцеговина. Австрийцы заняли их согласно XXV статье Берлинского трактата 1878 года. С тех пор эти территории находились во «временной оккупации» Австрии, формально оставаясь в составе Османской империи.

Изначально было понятно, что Австрия добровольно не выпустит из рук захваченную добычу. Но для официального признания за ней новых приобретений требовалось коренное изменение международной обстановки. Такой момент наступил в июле 1908 года, когда в Турции произошел государственный переворот. Старый султан Абдул-Гамид II был отрешен от управления, и власть на следующие десять лет перешла к правительству младотурок – либеральных националистов, ядро которых составляли молодые офицеры, члены тайного общества «Единение и прогресс». Они хотели европеизировать Турцию и воссоздать единство страны на началах строгой централизации. Однако часы Османской империи были уже сочтены, и действия младотурок только ускорили распад некогда могущественного государства.

Новое турецкое правительство объявило о своем намерении провести выборы во всех областях Османской империи, включая Боснию и Герцеговину, где немедленно оживились националистические настроения. Это обстоятельство побудило Эренталя предпринять решительные меры по превращению «временной оккупации» в вечное владение.

Задуманный им план требовал обстоятельной дипломатической подготовки. Помимо открытой конфронтации с Турцией, перед Эренталем стояло еще несколько затруднений. Преобладающим населением Боснии и Герцеговины были сербы. Когда в 1878 году австрийцы оккупировали эти земли, Сербия не выказала ни малейшего неудовольствия. Правившая в ней тогда династия Обреновичей вела откровенно проавстрийскую политику, за что заслужила лютую ненависть в народе. В 1903 году недовольство вылилось в заговор. Последний Обренович, король Александр I, был зверски убит³⁶, и на престол взошел Петр I из династии Карагеоргиевичей. Он был очень популярен в народе и считался другом России. Его мечтой было увидеть Боснию и Герцеговину в составе Великой Сербии.

Барон Эренталь не собирался учитывать сербские мечтания. Он был готов применить против Сербии военную силу, но для этого требовалось заручиться поддержкой России. Многолетнее знакомство с петербургской дипломатической кухней давало ему основанию думать, что он справится с этой задачей.

Наконец, присоединение Боснии и Герцеговины не могло состояться без согласия других европейских государств, гарантирующих исполнение условий Берлинского трактата. Эренталь надеялся, что могучий союзник Австрии – германский кайзер Вильгельм II поможет удержать их от враждебных шагов.

Таковы были обстоятельства, при которых предприимчивый барон вступил в переговоры со своим русским коллегой.

Министр иностранных дел Российской империи Александр Петрович Извольский являл собой тип либерального русского барина, англофила по привычкам и пристрастиям, прекрасно начитанного, блестяще владеющего искусством остроумной салонной беседы. Его породистая внешность, слегка надменный взгляд уверенного в себе человека производили известное впечатление даже на высокопоставленных особ. Английский король Эдуард VII признавал русского министра дипломатом «большого стиля». Впрочем, не было недостатка и в тех, кто отзывался о нем как о позере. Сам Александр Петрович был о себе весьма высокого мнения и, не скупясь, раздавал своим иностранным собратьям нелестные эпитеты, – так, французского министра иностранных дел он называл «человеком универсальной некомпетентности».

Руки Извольского были связаны особой статьей австро-германо-русского соглашения 18 июня 1881 года (документа времен «Союза трех императоров»), которая давала Австро-Венгрии право аннексировать Боснию и Герцеговину «в то время, когда найдет это нужным». Таким образом, формального повода для протеста у России не было. Более того, в российском внешнеполитическом ведомстве полагали, что австрийскую аннексию «нельзя признать неблагоприятной» для русских интересов, ибо она приведет к «окончательному перевесу в австро-венгерской монархии славянского элемента с прибавкой к существующей уже там значительной пропорции православных сербов, издавна нам сочувствующих». Однако Извольский не собирался делать Австрии подарка, полагая, что за лояльность в боснийском вопросе Россия вправе потребовать существенной компенсации, – а именно, согласия на свободный проход для русского черноморского флота через проливы.

Со времен Крымской войны 1853—1856 годов Черное море имело статус mare clausum³⁷. Константинопольские проливы были закрыты для военных судов всех стран. Русские государственные деятели, в общем, смирились с тем, что на страже русского черноморского побережья стоит «швейцар в турецкой ливрее».

Но затем события русско-японской войны, когда русскому командованию не удалось усилить 2-ю Тихоокеанскую эскадру З.П. Рожественского кораблями Черноморского флота (прежде всего из-за позиции Англии, настоявшей на неприкосновенности режима проливов), показали, что дальнейшее сохранение существующего положения вещей противоречит русским интересам.

Интерес к черноморской теме подогрела и нашумевшая статья П.Б. Струве «Великая Россия», напечатанная в январе 1908 года в «Русской Мысли». Касаясь внешнеполитического положения Российской империи, Струве утверждал, в частности, что дальнейшая русская экспансия на Дальнем Востоке и в Азии не имеет больших перспектив, поскольку не подкреплена культурным влиянием. По его мнению, Россия должна сосредоточить всю свою мощь на ином направлении.

«…Для создания Великой России, – писал Струве, – есть только один путь: направить все силы на ту область, которая действительно доступна реальному влиянию русской культуры. Эта область – весь бассейн Черного моря, то есть все европейские и азиатские страны, «выходящие» к Черному морю.

Здесь для нашего неоспоримого хозяйственного и экономического господства есть настоящий базис: люди, каменный уголь и железо. На этом реальном базисе – и только на нем – неустанной культурною работой, которая во всех направлениях должна быть поддержана государством, может быть создана экономически мощная Великая Россия…

Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство России в бассейне Черного моря. Из такого господства само собой вытечет политическое и культурное преобладание России на всем так называемом Ближнем Востоке».

Младотурецкая революция придала новую остроту вопросу о проливах. В Петербурге многие были настроены на то, чтобы воспользоваться неопределенностью положения в Турции. Серьезно рассматривались планы вооруженного захвата проливов. Но по зрелому размышлению, на особом правительственном совещании с участием военных 3 августа 1908 года было признано, что в настоящее время «мы не готовы на какие-либо самостоятельные выступления, что дело вооруженного завладения Босфором приходится временно отложить и пока заняться разработкой подробного плана действий о мирном занятии Босфора без объявления войны Турции»³⁸.

Следуя этой рекомендации, Извольский вступил в переписку с Эренталем, которая, в конце концов, и свела двух министров в замке Бухлау.

И вот они сидели напротив друг друга в Большом Рыцарском зале с высокими готическими сводами – двое немолодых уже мужчин с вполне мирной наружностью, готовые скрестить в дипломатическом турнире весь арсенал профессионального оружия – лесть, лживые обещания, скрытые угрозы.

Переговоры продолжались до вечера с перерывом в середине дня на завтрак и кратковременную прогулку в экипаже по окрестностям. Из соображений секретности решено было не вести стенограммы, а удовлетвориться устным, «джентльменским» соглашением. Впоследствии оба министра передавали суть состоявшейся между ними беседы с большими расхождениями. Со слов Извольского, «после весьма жаркого спора» состоялась полноценная сделка, где стороны взяли на себя твердые обязательства: Австрия получала Боснию и Герцеговину, Россия – согласие на пересмотр вопроса о Дарданеллах; оба вопроса должны были решиться на европейской конференции. Эренталь же утверждал, что никакого уговора не было, а имело место лишь обещание дружественной поддержки притязаний России на конференции, если таковая состоится. Попутно стороны согласились признать полную независимость Болгарии, формально все еще находившейся под турецким суверенитетом.

Расставшись с русским гостем, барон Эренталь тем же вечером выехал в Вену, а Извольский, переночевав в Бухлау, наутро отправился в дипломатическое турне по Европе с целью прощупать позицию ведущих держав. Очевидно, каждый из государственных мужей покинул замок в глубоком убеждении, что сумел навязать собеседнику свою точку зрения.

В последующие две недели настроение Извольского улучшалось день ото дня. В Германии и Италии у него состоялись две важные встречи – с Вильгельмом фон Шёном, статс-секретарем германского ведомства иностранных дел, и с итальянским министром иностранных дел Томмазо Титтони. Вопреки опасениям Извольского, ни тот, ни другой не возражали против изменения режима проливов в благоприятную для России сторону, оговорив, впрочем, необходимость соответствующих компенсаций для своих стран.

Тем временем от турецкого посла в Петербурге удалось добиться согласия на составление проекта русско-турецкого договора, одобряющего русскую формулировку о проливах. Николай II, которого Извольский наконец посвятил в ход своих переговоров с Эренталем, был чрезвычайно доволен результатами работы своего министра иностранных дел. «Это было решением векового вопроса», – несколько поспешно заявил он.

Дело оставалось за малым – получить одобрение Франции и Англии, союзников России по Антанте. Подчиненные Извольского в Петербурге получили указание подумать над тем, как лучше подготовить русское общественное мнение к тому обескураживающему факту, что Россия обеспечила свои интересы на Балканах за счет интересов «братской» Сербии.

С пьянящим чувством собственного величия Александр Петрович сел в парижский поезд. 4 октября, на станции Мо – одной из последних остановок перед французской столицей, – он вышел из вагона, чтобы купить свежие газеты, и не поверил своим глазам. Броские заголовки кричали о том, что Австро-Венгрия на днях объявит об аннексии Боснии и Герцеговины.

Оказалось, что Эренталь действовал, опираясь на свою трактовку исхода переговоров в Бухлау. Не отказываясь поддержать требования России на международной конференции, он, однако, не считал, что аннексия Боснии и Герцеговины должна быть жестко связана с созывом таковой конференции. Ему не стоило больших трудов убедить императора Франца-Иосифа поторопиться с присоединением турецко-сербских провинций.

Сделать официальное объявление о включении Боснии и Герцеговины в состав Австро-Венгрии было решено 7 октября. Австрийские послы в Германии, Петербурге, Англии, Франции и Италии получили предписание за день до назначенной даты вручить главам этих стран личные письма Франца-Иосифа с извещением о намерениях венского кабинета. Но французский президент Арман Фальер планировал провести 5 октября не в Париже, и тамошний австрийский посол, узнав об этом, сообщил ему о намеченной аннексии Боснии и Герцеговины несколько ранее предписанного срока – 3 октября. Фальер не счел нужным держать полученные сведения в секрете. Вот так и вышло, что на следующий день Извольский стал изумленным свидетелем обсуждения сенсационной новости во французской прессе.

Одновременно с аннексией Боснии и Герцеговины великий князь болгарский Фердинанд I Кобург объявил Болгарию независимой, а себя – «царем болгар». «Таким образом, на свете стало два царя: один царь русский, а другой – болгарский», – с меланхолической иронией прокомментировал эту новость Сергей Юльевич Витте.

С формальной стороны соглашение в Бухлау нарушено не было. Судя по всему, конкретные даты аннексии Боснии и Герцеговины на встрече русского и австрийского министров не обсуждались, а свои обещания насчет проливов Эренталь дезавуировать не собирался. Однако Извольский чувствовал себя обманутым, ибо теперь дело обстояло так, что австрийцы уже завладели своей частью добычи, а России предстояло еще много хлопот, чтобы получить причитавшуюся ей поживу. Более того, в случае созыва международной конференции нарушительницей Берлинского трактата фактически выступила бы одна Россия, так как действия Австрии и Болгарии по существу только закрепляли давно существующее положение.

После этого неприятности стали нарастать, как снежный ком. В Париже Извольского ждало новое разочарование. Французский министр иностранных дел Стефан Пишон в доверительной беседе выказал полное сочувствие русским планам. Однако официальную поддержку своей страны он обещал лишь в том случае, если Россия предварительно заручится согласием Англии.

Извольский устремился в Лондон. Он все еще надеялся на успех. Не далее как четыре месяца назад, в июне 1908 года, в Ревеле состоялось свидание Эдуарда VII с Николаем II. По его итогам было выпущено коммюнике, в котором сообщалось, что между Россией и Англией достигнуто полное согласие по всем международным проблемам. И действительно, британский монарх, верный духу Ревельских переговоров, убеждал министра иностранных дел Эдуарда Грея уступить Извольскому в вопросе о проливах. Но у Грея были свои соображения на этот счет. Он полагал, что если уж менять правовой режим проливов, то только в сторону их открытия для судов всех стран (фактически это означало, что в Черном море в любой момент мог появиться британский флот). Кроме того, младотурецкое правительство придерживалось тогда английской ориентации, и Грей боялся, что поддержка Англией русских требований толкнет Турцию в объятия Германии. Поэтому в Форин офис Извольского ждал решительный отказ. Напрасно он шантажировал Грея тем, что в случае провала своей миссии может быть заменен «реакционным» министром, который возьмет прогерманский курс; английский министр иностранных дел был неумолим, и Извольскому пришлось вернуться в Петербург с пустыми руками.

Дома его встретили неласково. Председатель Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин и другие члены правительства узнали о переговорах в Бухлау из иностранных газет и были возмущены тем, что их не поставили заблаговременно в известность «о деле столь громадного исторического значения». На срочно собранном заседании они обрушились с резкой критикой на действия Извольского³⁹.

Вслед за министрами вознегодовали русская пресса и Государственная дума. В обществе еще не успели остыть славянофильские настроения, вызванные многолюдным всеславянским конгрессом в Праге, который состоялся летом того же года. Газеты и думские деятели метали громы и молнии в Австро-Венгрию и недоумевали относительно позиции, занятой главой русского министерства иностранных дел.

Извольский преисполнился холодной ярости. Эренталь превратился в его личного врага и «не джентльмена», как Александр Петрович с тех пор характеризовал его в письмах.

Ненависть диктовала политику мщения.

Поскольку о проливах больше нечего было и думать, Извольский задумал вырвать из австрийского горла заглоченный кусок, или, в крайнем случае, добиться компенсаций для Сербии. Теперь он был не прочь облачиться в тогу бескорыстного защитника балканских славян.

Почувствовав поддержку России, сербы возвысили голос против захвата Австро-Венгрией славянских областей. В ответ правящие круги Австро-Венгрии начали открытые военные приготовления. 19 марта 1909 года Эренталь послал Сербии ультиматум с требованием признать аннексию Боснии и Герцеговины, отвести войска от австрийской границы и прекратить националистическую шумиху в прессе.

Четырьмя днями спустя германский посол в Петербурге Фридрих фон Пурталес от имени своего правительства заявил, что сближение России с Англией и Францией «заставляет Германию, более чем когда-либо, тесно сблизиться с Австрией и принять за основание своей политики полнейшую солидарность во всех вопросах с Габсбургской монархией». В ультимативной форме он потребовал у Извольского безусловного признания Россией австрийской аннексии Боснии и Герцеговины, не скрыв от русского министра инструкции, полученной от германского канцлера Бернгарда фон Бюлова: «…Мы ожидаем точного ответа – да или нет; всякий уклончивый, условный или неясный ответ мы будем рассматривать как отказ. Тогда мы устранимся и предоставим события их собственному течению…».

Итак, немецкие дипломаты и военные впервые официально «оптировали» (сделали выбор) в пользу Австрии, вопреки заветам Бисмарка, предостерегавшего своих преемников о недопустимости германского вмешательства в русско-австрийский конфликт в том случае, если Россия не является нападающей стороной. «Мы верны друг другу, как Нибелунги», – заявил фон Бюлов.

В тот же день Австро-Венгрия объявила «состояние тревоги» для двух корпусов, расположенных на границе с Сербией.

Дело явно пахло порохом, а Россия к войне не готова – таково было единодушное мнение Совета министров. Поневоле пришлось уступить грубому шантажу. Вечером 22 марта, после доклада Извольского, Николай II телеграфировал германскому кайзеру о том, что Россия принимает германские требования. Между тем своей матери государь писал: «Форма и прием германского правительства их обращения к нам грубы, и мы этого не забудем… Такие способы действия приведут скорее к обратным результатам».

В ответном послании Вильгельм II выразил Николаю благодарность за уступчивость: «Европа теперь избавлена от ужасов всеобщей войны».

31 марта сербский посол в Вене специальной нотой известил Эренталя, что Сербия снимает все свои претензии относительно аннексии Боснии и Герцеговины. Балканский фитиль, едва вспыхнув, погас.

Поражение России в Боснийском кризисе газеты окрестили «дипломатической Цусимой». Репутация Извольского была погребена под лавиной упреков, которые обрушились на него справа и слева. Его отставка стала делом времени⁴⁰.

В отличие от своего незадачливого русского коллеги, барон Эренталь стяжал славу великого человека и графский титул. Через три года после окончания Боснийского кризиса он умер, гордый своими «бессмертными» историческими заслугами перед Габсбургской монархией. Ему не довелось узнать, что ближайшим следствием его блестящей «меттерниховской» политики стали Сараевское убийство, европейская бойня и крушение Австро-Венгерской империи.

XIII

В начале 1909 года на прилавки книжных магазинов Лондона поступил антивоенный памфлет под невразумительным названием «Европейский обман зрения» (Europe's Optical Illusion). Небольшой тираж был отпечатан в заштатном издательстве, на средства автора – главного редактора парижского издания «Дейли мейл» Ральфа Нормана Энджелла Лейна, скрывшегося за псевдонимом «Норман Энджелл». Стостраничная брошюра представляла собой сокращенный вариант более обширного сочинения Энджелла, для которого не нашлось ни одного заинтересованного издателя. Автору – невысокому сухощавому джентльмену с гладко зачесанными назад жидкими волосами на крупной голове и глазами идеалиста – пророчили полный провал или в лучшем случае сомнительную славу непонятого чудака. Публикация «Европейского обмана зрения», казалось, подтвердила правоту скептиков. Немногие газетные рецензенты удостоили труд Энджелла своим вниманием, впрочем, не простиравшимся далее кратких формальных сообщений, тут же растворившихся в океане новостей книжного рынка.

Смирившись с неудачей, Энджелл в качестве прощального жеста разослал экземпляры брошюры двум или трем сотням избранных общественных деятелей в Британии, во Франции и в Германии.

Поначалу это ничего не изменило. Но вдруг спустя несколько месяцев о «Европейском обмане зрения» заговорили – на страницах английской и американской прессы, в кабинете министров Великобритании, в королевском дворце и на дипломатических приемах. Дополнительные тиражи стали исчисляться десятками тысяч, так что в 1910 году Энджелл уже смог издать полную версию своей книги, получившую название «Великое заблуждение: Очерк о мнимых выгодах военной мощи наций».

Это было далеко не первое его выступление с идеями пацифизма. Энджелл и прежде горячо протестовал против войны англичан с бурами и против американцев, захвативших остатки испанской империи. Однако он видел, что простого нравственного обличения милитаризма недостаточно. Для излечения человечества от империалистического безумия нужны более сильные, рациональные доводы, способные радикально изменить сам подход к вопросам войны и мира. И в «Великом заблуждении» проблема войны предстала в совершенно новом свете.

Вся книга, от первой до последней страницы, была посвящена суровой критике многовековой политической мудрости, согласно которой внешние захваты являются непременным условием процветания государства. Война между европейскими нациями по-прежнему возможна, утверждал Энджелл, но абсолютно бессмысленна. В XX столетии мир стал иным. Стремление правительств развязать войну в надежде извлечь из завоеваний выгоду – это великое заблуждение политического мышления. Эпоха «выгодных» войн закончилась. Мировая экономика связала страны тысячами нитей, обрыв которых принесет победителю потери отнюдь не меньшие, чем побежденному. Территориальные захваты больше не способствуют обогащению, ибо богатство завоеванной территории все равно остается в руках местного населения, иначе его эксплуатация становится экономически бесперспективной. Таким образом, завоевание в современном мире – это процесс умножения на икс, а затем получение исходной фигуры путем деления на икс. Поэтому даже если война начнется, правительства, промышленники и банкиры добьются скорейшего ее прекращения. Лучшее лекарство от всеобщей войны – сокращение военных расходов, развитие международной торговли и кредита.

Книга Энджелла мгновенно стала мировым бестселлером. Рецензии на нее появлялись сотнями, не только в Британии и на европейском континенте, но и в США. «Великое заблуждение» было переведено на 25 языков, включая русский, арабский, турецкий, японский и несколько языков Индии, а тираж за полтора года превысил два миллиона экземпляров. Король Эдуард VII, вообще редко читавший что-то, кроме официальных бумаг, дарил экземпляры книги Энджелла своим министрам. Его влиятельный советник и близкий друг лорд Эшер⁴¹ выступал перед студентами Кембриджа и высокопоставленными военными с речами и лекциями о «Великом заблуждении», уверяя, что ввиду взаимного переплетения интересов наций вероятность войны уменьшается с каждым днем. В Британии не осталось университета, где бы не появилось группы убежденных приверженцев книги Энджелла. При этом заложенные в ней идеи претерпели странное, хотя и объяснимое искажение. Доказательства катастрофической разрушительности будущей войны для всей мировой экономики приняли за неоспоримое обоснование ее полной невозможности⁴².

Однако среди современников Энджелла были и такие люди, которые смотрели на вещи иначе.

В то самое время, когда «Великое заблуждение» начало свое триумфальное шествие по миру, отставной кавалерийский генерал и военный историк Фридрих фон Бернгарди сел за написание книги «Германия и будущая война», увидевшей свет в 1912 году. По своим идеям это был полный антипод энджелловского бестселлера, что не помешало ему также снискать ошеломительный успех.

Эпиграфом к своей книге генерал Бернгарди взял слова рядового ветерана франко-прусской войны Фридриха Ницше: «Война необходима. Только мечтательность и прекраснодушие могут ожидать от человечества еще многого, – когда оно разучится вести войны» («Человеческое, слишком человеческое»). Сам он тоже отлично знал, как кружит голову пьянящий воздух победы. 17 февраля 1871 года двадцатилетним гусаром Бернгарди возглавил парадную колонну германских войск, вступивших в Париж, и таким образом стал первым немцем, прошедшим торжественным маршем под Триумфальной аркой. С тех пор ему пришлось с горечью наблюдать, как его соотечественники десятилетие за десятилетием теряют свою былую воинственность и превращаются в нацию сытых мещан. Поклонник книги Клауса Вагнера «Война как творческое начало мира», Бернгарди считал, что отмена войн привела бы к упадку цивилизации и деградации человечества, ибо тогда «низшие или деморализованные расы смогут легко подчинить себе здоровые расы».

Война – это прежде всего «биологическая необходимость» и выполнение «естественного закона» борьбы за существование, настаивал генерал – пожилой коренастый крепыш, счастливый обладатель пышных усов и отменного здоровья. Государства и нации не могут раз навсегда обеспечить себе державный статус, они призваны или постоянно наливаться мощью, или в конце концов сойти с исторической сцены. Девизом германского народа должно стать: «Мировое господство или гибель». По своему культурному развитию Германская империя стоит во главе человечества, но «зажата в узких, неестественных границах». Поэтому война для нее – всего лишь простая реализация права на существование. «Наши политические задачи не выполнимы и не разрешимы без меча». Без создания великой колониальной империи германская нация не сможет обеспечить свое благосостояние. Историческими врагами Германии являются Британия, Франция и Россия. Немцы должны ударить первыми и не останавливаться ни перед чем ради достижения победы. Цель войны состоит в том, чтобы вырвать мировое лидерство из рук англичан и навсегда исключить Францию и Российскую империю из числа великих держав.

Книга «Германия и будущая война» получила широкую известность не только в Германии, но и за ее пределами (русский перевод вышел в том же году под названием «Современная война»). К 1914 году труд Бернгарди выдержал 9 изданий. Залпы «августовских пушек»⁴³ стали фанфарами ее всемирной славы.

XIV

1910 год привнес некоторое успокоение в отношения великих держав. Смерть короля Эдуарда VII, случившаяся в мае, на короткое время сблизила все монархические дворы Европы. На пышной похоронной церемонии в Виндзоре присутствовали девять монархов, в числе которых был германский кайзер. Он так артистически демонстрировал свой траур, что толпа на улицах выкрикивала приветствия в его честь. Из России прибыла вдовствующая императрица Мария Федоровна, сестра вдовствующей королевы Великобритании Александры. Америку представлял ее действующий президент Теодор Рузвельт. Принцев, дипломатов, государственных сановников из разных стран было не счесть. В почетном карауле вдоль дороги, по которой следовала процессия с королевским гробом, стояли 35 тысяч солдат. За их спинами толпились сотни тысяч простых англичан в черных одеждах, со склоненными головами. В воздухе стояла ничем не нарушаемая, неправдоподобная тишина.

На следующий день придворный фотограф сделал снимок всех приехавших царствующих особ. В первом ряду, посередине, сидел новый король Англии – Георг V. Для русского царя и германского кайзера он был просто «кузеном Джорджи».

Сорокапятилетний Георг не обладал дипломатическими талантами своего отца, у него не было ни его чутья, ни умения подать себя; врожденный вывих коленных суставов доставлял ему много страданий и мешал ему держаться с естественной непринужденностью. Он вступил на престол, не имея никакого опыта ведения государственных дел. Выступить с публичной речью было для него сущим мучением. Жизнь на Олимпе вообще была ему не по душе, он предпочел бы ей тихую жизнь сельского сквайра. Первое время после воцарения сознание свалившейся на его плечи ответственности вызвало у Георга приступы бессонницы. Только глубокая порядочность и чувство долга заставляли его с полной готовностью отдаваться ежедневным государственным занятиям. «Похоже, он действительно неплохой парень», – заметит вскоре лорд Эшер.

Кайзер надеялся, что в руках «кузена Джорджи», – домоседа, плохо знающего иностранные языки и совершенно не интересовавшегося историей и культурой континентальной Европы – союзные узы, связывавшие страны Антанты, ослабнут. Неисправимый почитатель династических связей, он предпочитал не видеть, что английская внешняя политика находится в руках тех же людей, которые окружали Эдуарда VII, а Георг даже не пытается следовать примеру отца и действовать независимо от своих министров.

Несколько потеплели и отношения Вильгельма с «кузеном Ники». В конце лета 1910 года императорская чета посетила владения герцога Гессенского. Великие княжны и наследник цесаревич Алексей сопровождали своих родителей. Это была самая продолжительная поездка царской семьи за границу – Романовы задержались в гостях до исхода октября. Заграничный вояж носил частный характер – врачи предписали императрице Александре Федоровне пройти курс лечения на знаменитом курорте Бад-Наугейм, славящемся своими целебными источниками. Герцог Эрнст Людвиг приходился русской императрице родным братом, поэтому визит протекал в сердечной, домашней обстановке. Пользуясь отсутствием стеснительного этикета, Николай II с удовольствием облачился в штатское платье. Многие придворные, впервые увидев государя в простом сюртуке, были весьма удивлены.

Под занавес пребывания в Германии царь посетил Потсдам, где у него состоялась встреча с «кузеном Вилли», отмеченная важными переговорами по разделу сфер влияния в Персии и отличной охотой. В устной форме государи пообещали друг другу не поддерживать политику третьих государств, которая могла бы поссорить их страны.

Благодушное настроение, царившее в Европе в 1910 году, подвигло авторов одиннадцатого издания энциклопедии «Британника» оповестить своих читателей о том, что «в скором времени национальные различия останутся только в области образования и экономики».

Словно в насмешку над этими словами в следующем году разразился один из самых острых кризисов в отношениях между Германией и Антантой.

Весной 1911 года вспыхнуло восстание в Марокко. Французское правительство под предлогом защиты своих граждан ввело войска в столицу султаната – город Фез. Фактически это означало, что Франция обзавелась новой колонией. Германское присутствие в Марокко ограничивалось двумя фирмами, действовавшими в Агадире и Могадоре (на западном берегу). Раздувать конфликт, в общем-то, было не из-за чего. Но германский статс-секретарь по иностранным делам Альфред фон Кидерлен-Вехтер, вопреки желанию своего прямого начальника канцлера Бетман-Гольвега, убедил кайзера пойти на ответные меры. Его целью было воспрепятствовать переходу Марокко под власть Франции или же, на худой конец, получить компенсацию – Французское Конго или хотя бы один портовый город на Атлантическом побережье.

Повторялась ситуация 1905 года. Только теперь вместо лайнера с кайзером на борту в агадирскую гавань вошла германская канонерская лодка «Пантера». В скором времени ожидалось прибытие подкрепления – крейсера «Берлин», также направлявшегося в марокканские воды.

«Прыжок „Пантеры”» наделал шума во всем мире. Франция была застигнута врасплох, германские газеты захлебывались от восторга. Общее напряжение возрастало с каждым днем. И вдруг в дело вмешалась Англия, встав плечом к плечу с Францией. Британское правительство признало укрепление Германии на атлантическом побережье задевающим интересы Англии. По поручению кабинета канцлер казначейства Дэвид Ллойд Джордж публично дал знать германскому правительству, что «если Германии желает воевать, то она найдет Великобританию на противной стороне». Британский флот был приведен в боевую готовность.

Для кайзера резкий демарш Англии стал полной неожиданностью. До сих пор ни он, ни кто-либо еще среди европейских политиков, не рассматривал Антанту как военный блок. Англичане не поддержали Францию в марокканском кризисе 1905 года, а во время боснийского кризиса они вместе с французами оставили Россию один на один против Австро-Венгрии и Германии. Прямая угроза войны с Англией напугала Вильгельма, тем более что Австрия не проявляла готовности поддержать своего союзника. Он не решился переступить черту.

17 августа кайзер провел совещание со своим окружением. Было решено уступить. «В момент реальной опасности, – ехидничал Бюлов, – Его Величество каждый раз проникался неприятным сознанием того факта, что он никогда не командовал армиями в реальных сражениях – несмотря на маршальский жезл, которым он так любил размахивать, несмотря на медали и ордена, которыми он так любил себя украшать, несмотря на псевдопобеды, которые ему неизменно присуждали на маневрах. Он прекрасно понимал, что он не более чем обычный неврастеник, лишенный каких-либо полководческих талантов, а уж что касается морских дел, то при всей своей увлеченности ими он не способен командовать не только эскадрой, но и даже одним-единственным кораблем».

На переговорах с французами Германия безоговорочно признала протекторат Франции над Марокко и удовольствовалась никчемной компенсацией в виде заболоченной области Французского Конго, населенной главным образом мухами цеце.

К этому времени шовинистический угар во всех странах, задействованных в агадирском конфликте, достиг своего апогея. Депутаты Рейхстага встретили сообщение Бетман-Гольвега о договоре с Францией гробовым молчанием, зато начальник Главного штаба Мольтке-младший⁴⁴ бушевал: «Если мы еще раз вынуждены будем убраться с поджатым хвостом, если мы опять не сможем решиться открыто заявить, что готовы пустить в ход меч, тогда я потеряю веру в будущее Германии и уйду в отставку…». Германские газеты изливали на Антанту потоки ненависти. Пресса стран Антанты, в свою очередь, издевательски смаковала дипломатическое унижение Германии.

В следующем году состоялась генеральная репетиция будущей войны.

На этот раз спичку к пороховой бочке поднесли Италия и балканские государства, объединенные усилиями русской дипломатии в «балканский блок». Итальянское правительство еще 5 ноября 1911 года официально провозгласило аннексию североафриканских владений Османской империи – Триполитании и Киренаики. Италия играла в беспроигрышную игру. Она знала, что протеста со стороны великих держав не последует – его и не последовало. Антанта желала видеть Италию в своих рядах, Германия и Австрия боялись ее выхода из Тройственного союза. В последовавшей затем итало-турецкой войне итальянская эскадра бомбардировала Бейрут, дарданелльские укрепления и захватила дюжину турецких островов на Эгейском море.

Победы итальянцев продемонстрировали полное бессилие турецкой армии. Балканские государства не захотели упустить такого случая и поспешно приступили к разделу турецкого наследства. Осенью 1912 года Черногория, Сербия, Болгария и Греция объявили войну Турции. Военные действия напоминали триумфальный марш союзных армий. Через месяц турки потеряли все свои владения на европейском берегу, а болгарская армия стояла в 40 км от Константинополя. Турецкое правительство обратилось к великим державам с просьбой о посредничестве.

Русский министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов был крайне недоволен самоуправством балканских государств, начавших раздел Турции против воли России, в невыгодный для нее момент⁴⁵. Англия и другие великие державы ввели свои корабли в турецкие порты. В этих условиях русская армия не могла обеспечить захват и удержание черноморских проливов. Кроме того, приходилось считаться с перспективой войны против Австро-Венгрии и Германии. Наконец, даже временное закрытие турками Дарданелл – морских ворот, через которые проходило 60% русского хлебного экспорта, – грозило русской экономике многомиллионными убытками. Поэтому Россия выступила в несвойственной ей роли защитника территориальной целостности Османской империи. По ее настоянию, другие великие державы согласились решить балканский вопрос на международной конференции.

Отнять победу у победителей, было, однако, уже невозможно. Раздел Османской империи стал свершившимся фактом.

Военные успехи сербов и черногорцев страшно обеспокоили Австрию, стремившуюся не допустить выхода Сербии к Адриатическому морю и чрезмерного усиления Черногории. В ноябре Австро-Венгрия провела частичную мобилизацию и сосредоточила крупные силы на сербской границе.

Ситуация развивалась по сценарию трехлетней давности. Но теперь в русском правительстве преобладали совсем иные настроения, чем во время боснийского кризиса. Реорганизация армии шла ускоренными темпами, и многие члены Совета министров были преисполнены решимости «упорно отстаивать наши насущные интересы и не бояться призрака войны». Говорили о том, что России пора перестать «пресмыкаться перед немцами», что русский народ «лучше нас понимает необходимость освободиться от иностранного влияния». Военный министр Владимир Александрович Сухомлинов с большим успехом развивал перед государем свои мысли о том, что «все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать ее раньше», поскольку «из войны произойдет только одно хорошее для нас». Он всеми силами убеждал Николая II согласиться на мобилизацию двух приграничных с Австрией военных округов. При этом Сухомлинов проявлял поразительное легкомыслие: отлично сознавая, что указ о мобилизации может вызвать войну, он в то же время ходатайствовал о предоставлении ему отпуска для увеселительной поездки на Ривьеру. В ответ на недоумение других членов кабинета он без тени смущения сказал: «Что за беда, мобилизацию производит не лично военный министр, и пока все распоряжения приводятся в исполнение, я всегда успел бы вернуться вовремя. Я не предполагал отсутствовать более 2-3 недель».

Все это происходило на фоне шумных манифестаций в пользу балканских славян, в которых участвовали десятки тысяч человек.

На спусковой крючок готово было нажать и французское правительство, заверившее Петербург, что если в войну вмешается Германия, то Франция полностью выполнит свои союзнические обязательства.

Председателю Совета министров Владимиру Николаевичу Коковцову, убежденному стороннику мирного курса, стоило немалого труда охладить воинственный пыл своих коллег. По его совету был задержан под знаменами на полгода весь последний срок службы – эта мера позволяла увеличить состав армии на четверть, не прибегая к мобилизации, на которую Австрия с неизбежностью ответила бы войной.

Франции и Сербии были посланы недвусмысленные сигналы о нежелании России ввязываться в войну с Австро-Венгрией. Российский военный атташе в Париже граф Алексей Алексеевич Игнатьев в беседе с военным министром Франции Александром Мильераном заявил, что хотя «славянский вопрос остается близким нашему сердцу, но история выучила, конечно, нас прежде всего думать о собственных государственных интересах, не жертвуя ими в пользу отвлеченных идей». На прямой вопрос французского МИДа: «Какие действия предпримет Россия в случае нападения Австрии на Сербию?» – русский ответ был: «Россия не будет воевать». Сербское правительство получило ноту министра иностранных дел Сазонова, которая гласила: «Категорически предупреждаем Сербию, чтобы она отнюдь не рассчитывала увлечь нас за собой…». Под воздействием русской дипломатии Сербия сняла свои территориальные претензии и отказалась от выхода к Адриатическому морю.

На позицию Германии в балканском кризисе 1912 года вновь повлияла твердая решительность Англии.

Поначалу Австрии, как и в 1909 году, была обещана полная поддержка, «невзирая на последствия», по словам кайзера. Но прошлогодние события посеяли в нем нерешительность. Вильгельм попытался выяснить, на чьей стороне выступит Великобритания. Ответ был неутешительным. В начале декабря по разным каналам поступили сообщения: англичане не останутся безучастными наблюдателями австрийского вторжения в Сербию и не допустят поражения Франции.

На военном совете 8 декабря с участием высшего руководства армии и флота Вильгельм не мог сдержать свою ярость: «Из-за того, что Англия… так нам завидует и так нас ненавидит, из-за этого, оказывается, ни одна прочая держава уже не имеет права взять в руки меч для защиты своих интересов, а сами они… собираются выступить против нас! О, эта нация лавочников! И это они называют политикой мира! Баланс сил! В решающей битве между немцами и славянами англосаксы на стороне славян и галлов!». Кайзер был настроен решительно, но хотел знать, каковы шансы у Германии в войне с Антантой.

Мнение Мольтке выглядело прямой цитатой из речи Сухомлинова: «Я считаю войну неизбежной, и чем быстрее она начнется, тем лучше…». Но гросс-адмирал Тирпиц высказался против поспешных решений. По его словам, флот еще не был готов померяться силами с английскими дредноутами, требовалось не менее восемнадцати месяцев для окончания работ по расширению Кильского канала и строительства базы подводных лодок на острове Гельголанд. Мольтке скептически поморщился – незачем ждать полтора года, «флот и тогда будет не готов, а армия окажется к тому времени в менее выгодном положении; противник вооружается более интенсивно, чем мы, у нас не хватает денег». Тирпиц все же настоял на своем. Германский меч не был извлечен из ножен. Бетману-Гольвегу было дано поручение «просветить народ через прессу о великих национальных интересах, которые будут поставлены Германией, если австро-сербский конфликт перерастет в войну. В случае войны народ не должен задаваться вопросом, ради чего сражается Германия».

Вообще, именно в 1912 году мышление кайзера приняло катастрофический характер. Причем, грядущий европейский апокалипсис виделся ему в свете теории борьбы рас. Так, на полях одного дипломатического донесения Вильгельм начертал: «Глава вторая Великого переселения народов закончена. Наступает глава третья, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция не сможет ослабить значение этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы». Австрийский генерал граф Штюркг позднее слышал от кайзера следующие слова: «Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Никого не следует ненавидеть, но я ничего не могу поделать: я ненавижу их».

Современники связывали расистские высказывания кайзера с влиянием профессора Шимана, который считался экспертом по России. Вильгельм оказывал этому остзейскому немцу, одержимому ненавистью к славянству, неизменное благоволение. Еще ранее кайзер с большим интересом ознакомился с «Основным мифом XIX века» Чемберлена; автор был награжден Железным крестом.

Кроме Вильгельма, никакой другой политический лидер в то время не рассматривал противостояние Антанты и Центральных держав в расовом аспекте.

Психологический перелом наблюдался и в поведении Николая II. Царем словно овладела какая-то усталость, фаталистическое желание предоставить событиям идти своим чередом. Коковцов вспоминал один из последних своих докладов государю. Это было уже в ноябре 1913 года, после возвращения Коковцова из поездки в Берлин. Царь принял его в Ливадийском дворце в Крыму. Коковцов рассказал о воинственных настроениях при дворе Вильгельма и своем тревожном убеждении в близости и неотвратимости войны. Николай слушал внимательно: «Он ни разу не прервал меня за все время моего изложения и упорно смотрел прямо мне в глаза, как будто ему хотелось поверить в искренность моих слов. Затем, отвернувшись к окну, у которого мы сидели, он долго всматривался в расстилавшуюся перед ним безбрежную морскую даль и, точно очнувшись после забытья, снова упорно посмотрел на меня и сказал <…>: “На все Воля Божья!”»

По всей видимости, Николай II все еще находился под впечатлением пышного празднования 300-летия дома Романовых. Торжества начались в феврале и продолжались весь год. Государь с семьей совершил большое путешествие по русским городам. Десятки тысяч людей, стоявшие вдоль пути следования царского поезда, бесконечная череда парадных обедов, крестных ходов, молебнов, народных гуляний должны были засвидетельствовать неразрывное единение царя с народом. На мистический настрой государя мог влиять и Распутин, именно тогда окончательно утвердивший свое исключительное положение при царской семье. Царь, подобно своему германскому кузену, стремительно утрачивал адекватное восприятие действительности.

Кризис 1912 года окончательно выяснил расклад сил перед решающей схваткой.

Обмен угрозами продолжился и в начале 1913 года. На полях доклада канцлера Бетман-Гольвега о ситуации на Балканах Вильгельм сделал надпись: нужна, наконец, провокация, чтобы получить возможность нанести удар, «при наличии более или менее ловкой дипломатии и ловко направляемой прессы таковую (провокацию) можно сконструировать… и ее надо постоянно иметь под рукой».

Однако уже было ясно, что войны опять не будет. В последних числах января 1913 года Ленин в письме Горькому с сожалением обронил: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей восточной Европе) штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иозеф и Николаша доставили нам сие удовольствие».

Мир на Балканах настал в мае. Турция признала свое поражение и потеряла почти все европейские владения, отошедшие к странам «балканского блока».

24 мая состоялась свадьба единственной дочери кайзера принцессы Виктории Луизы и герцога Брунсвикского. Вильгельм пригласил на торжество обоих своих кузенов – Джорджи и Ники. Оба прибыли лично. Позднее Георг V сетовал, что ему было чрезвычайно трудно поговорить по душам с русским государем: Вильгельм всюду следовал за ними по пятам, боясь, что Джорджи и Ники войдут в сговор против него. Когда им все же удавалось остаться наедине, Георга не покидало чувство, что «Вильгельм стоит, прижавшись ухом к замочной скважине».

То была последняя встреча трех монарших кузенов.

Затишье на Балканах продлилось всего месяц. Бывшие союзники не смогли поделить захваченных у Турции территорий, и в конце июня началась Вторая Балканская война. Теперь Греция, Сербия и Черногория выступили против Болгарии. Вскоре к антиболгарской коалиции присоединились Румыния и Турция. Великие державы вели себя на этот раз намного сдержаннее. Спустя месяц война завершилась поражением Болгарии и новой перекройкой границ между балканскими государствами.

Следом за тем вновь обострились русско-германские отношения. Кайзер попытался усилить германское влияние в Турции. 30 июля 1913 года в Стамбул по приглашению турецкого правительства прибыл Отто Лиман фон Сандерс – один из лучших немецких генералов. Чуть позже к нему присоединились сорок офицеров-инструкторов. Сандерсу было поручено следить за реорганизацией турецкой армии. Кроме того, он был назначен командиром расквартированного в Стамбуле армейского корпуса и членом турецкого Военного совета.

В Петербурге восприняли эту новость крайне болезненно. Работа германской военной миссии явно имела целью подготовить турецкую армию к войне с Россией. Боялись также, что экономическое развитие юга России попадет под германский контроль. Переговоры Коковцова по этому вопросу с Бетман-Гольвегом и Вильгельмом II были безрезультатны. Конфликт вокруг миссии Сандерса несколько разрядился лишь в январе 1914 года, когда генерал под благовидным предлогом был отстранен от непосредственного руководства гарнизоном Стамбула – его произвели в маршалы турецкой армии и назначили военным инспектором всех турецких войск.

С самого начала балканского кризиса 1912—1913 годов великие державы принялись за усиленное наращивание вооружений. Благодаря продолжительному экономическому росту правительства могли позволить себе немыслимые ранее военные траты.

Германия приступила к формированию двух новых армейских корпусов. Морская программа, принятая рейхстагом в мае 1912 года, предполагала увеличить численность германского флота до 41 линейного корабля и 20 броненосных крейсеров, не считая легких крейсеров и миноносцев.

В ответ на это Черчилль пообещал палате общин, что в ближайшее время мир увидит самое большое строительство в истории британского флота: «Один торпедный катер в неделю… Один легкий крейсер каждые тридцать дней… один супердредноут каждые сорок пять дней». В 1914 году британское правительство приобрело контрольный пакет Англо-Иранской нефтяной компании, чтобы иметь возможность заправлять корабли жидким топливом вместо угля.

Французское правительство законом от 7 августа 1913 года увеличило продолжительность службы с двух до трех лет и снизило призывной возраст с 21 года до 20 лет. Это позволило Франции сформировать самую большую армию мирного времени в Европе – 882 907 человек, включая колониальные войска (предвоенная численность германской армии была доведена до 808 280 человек).

В российском бюджете на оборону приходилось уже около трети всех государственных расходов. В конце 1913 года была утверждена «Большая программа по усилению армии», которая предусматривала увеличение численности сухопутных войск почти на 40%; большое внимание было уделено полевой артиллерии и морскому строительству. Уже через три года русское правительство планировало иметь самую первоклассную армию на континенте.

Значительное увеличение военных расходов утвердили также австрийский и итальянский парламенты. Все рекорды побила крохотная Бельгия, которая предполагала к 1918 году увеличить армию мирного времени более чем втрое.

Празднование в 1913 году столетнего юбилея освобождения Германии от владычества Наполеона вылилось в масштабную антифранцузскую демонстрацию. Пресса напоминала немцам, что не за горами тот час, когда опять придется воевать с тем же «историческим» врагом немецкой нации.

Милитаризация в Германии достигла такого размаха, что назойливо лезла в глаза даже на улице. Российский публицист Александр Валентинович Амфитеатров вспоминал, как поразила его Германия весной 1913 года: «Она показалась мне как бы обновленною и могуче выросшею. Восхитила и ужаснула. Огромная, гениальная культура – как бы в пристройке к образцовому военному лагерю. Все, что сильно, крепко, здорово, – в военном мундире: сытый, розовощекий, автоматически стадный, идеально выдрессированный на человекоистребление, вооруженный люд… И как вооруженный! Любуйся и трепещи! А штатское население слабовато, хиловато, бледновато и подслеповато: на десять человек шестеро в очках. Наглядно было, что государство заставляет страну жить в военщину, а военщину кормит страной, конечно, не для парадов и маневров».

«Не знаю, – подводит Амфитеатров итог своим впечатлениям, – кто тогда в Германии желал войны, и вообще желали ли немцы войны. Но воздух был напоен войною – и притом войною, заведомо победоносною» («Борьба с немецким богатырем»).

Такие же чувства испытал протопресвитер русской армии и флота Георгий Шавельский, побывавший в 1913 году на праздновании столетнего юбилея Битвы народов при Лейпциге: «Вот она, Германия! Стройная, сплоченная, дисциплинированная, патриотическая. Когда национальный праздник – тут все, как солдаты; у всех одна идея, одна мысль, одна цель и всюду стройность и порядок. А у нас все говорят о борьбе с нею… Трудно нам, разрозненным, распропагандированным, тягаться с нею».

Впрочем, так называемый здравый смысл отказывался драматизировать ситуацию. Максим Горький, например, находил, что Амфитеатров преувеличивает германское могущество. Германская военщина, по словам писателя, была «не так сильна, как… кажется, германские социалисты не допустят страну до войны, а если бы таковая и приключилась, то германский натиск пламенный встретит в России отпор суровый, на коем сломает свои рога».

К концу 1913 года политические страсти поутихли. Канцлер Бетман-Гольвег напомнил сторонникам превентивного удара: «До сих пор ни одна страна не покушалась на честь или достоинство немцев. Тот, кто в этих условиях говорит о войне, должен убедительно сформулировать ее цель и доказать, что иным путем этой цели достичь невозможно… Если в настоящее время имеется в виду начать войну в отсутствие разумных и понятных мотивов, то это поставит под сомнение будущее не только династии Гогенцоллернов, но и Германии в целом. Конечно, мы должны проявлять смелость в нашей внешней политике, но просто размахивать мечом по каждому случаю, когда не затронуты ни честь, ни безопасность, ни будущее Германии, – это не просто легкомысленно, но и преступно».

Государственный секретарь США Уильям Дженнингс Брайан, наблюдая ситуацию со стороны, сделал вывод: «Условия, обещающие мир во всем мире, никогда не были столь благоприятными, как сейчас».

В России, в последний день уходящего 1913 года состоялось Особое совещание с участием министров иностранных дел, военного, морского и начальника Генерального штаба. Обсуждали миссию генерала Сандерса и возможность совместного русско-англо-французского удара по Турции. Председательствующий на совещании Коковцов прямо поставил перед министрами вопрос: «Желательна ли война с Германией и может ли Россия на нее идти?». Сазонов заявил о «принципиальной нежелательности войны с Германией». Военный министр Сухомлинов и начальник Генерального штаба генерал Яков Григорьевич Жилинский «категорически заявили о полной готовности России к единоборству с Германией, не говоря уже о столкновении один на один с Австрией». Наконец, удалось прийти к некоторому согласию. В заключительном слове Коковцов подчеркнул, что считает «войну величайшим бедствием для России», «к каковому мнению присоединились и остальные члены Совещания», согласно протокольной записи.

XV

Рядовые жители Европы и России, встречая 1914 год, не думали, что переступают роковую черту, которая разделит их жизни надвое.

Английские подписчики популярного сборника пророчеств «Альманах старого Мура»⁴⁶ с удовлетворением обнаружили, что звезды не предвещают в предстоящем году никаких мировых бедствий.

В Петербурге и по всей России на Новый год бушевали страшные метели.

Столичный «Синий журнал» распространил среди писателей, ученых, артистов новогоднюю анкету с вопросом: «Что будет через 200 лет?» Кто-то из них отделался шуткой, кто-то был настроен на серьезный лад, но, в целом, в ответах преобладал пессимистический настрой: «Люди будут страховать себя от 96 болезней и умрут от 97-й»; «Окончится это человеческое кривлянье. И тогда над землей воцарится молчание трупа»; «Будет высоко развита техника, вырастет численность населения, но принцип: "Человек человеку волк" – неуничтожим»; «Будет скучнее» и т. д. Писатель Александр Грин высказался обстоятельнее других: «Я думаю, что появится усовершенствованная пишущая машинка. Это неизбежно. Человек же останется этим самым, неизменным… Леса исчезнут, реки, изуродованные шлюзами, переменят течение, птицы еще будут жить на свободе, но зверей придется искать в зверинцах. Человечество огрубеет… Наступит умная, скучная и сознательно жестокая жизнь, христианская (официально) – мораль сменится эгоизмом… И много будет еще разных других гадостей, вроде суфражизма».

От ближайшего будущего никто никаких гадостей не ждал.

Кайзер Вильгельм, вечный непоседа, весной уехал на Корфу – заниматься археологией. Его увлекала гипотеза профессора Дерптфельда о том, что близлежащий остров Левкас – это гомеровская Итака, родина Одиссея.

В мае в Гааге прошли торжества в честь открытия Дворца мира. Присутствовали делегации всех стран. Надпись на дворцовом фасаде гласила: «Хочешь мира – блюди справедливость». Каждое государство стремилось внести свою лепту в украшение Дворца: Швейцария подарила часы на колокольню, Германия – ажурные решетки, Япония – шелковые шпалеры, Испания – серебряные чернильницы. Россия прислала огромную вазу из уральской яшмы. Речи выступавших сводились к одному: отныне культурное человечество изгоняет войну из своего обихода, наступает золотой век – эпоха мирного сотрудничества народов.

Один из секретарей британского министерства иностранных дел писал, что, если судить по газетам, «в Европе мало что интересного происходит, и если бы не волнения в Мексике, мы бы здесь находились в относительном покое».

С началом лета над Европой нависла жара, перемежаемая редкими обильными ливнями. «Все буйно цвело», – вспоминал Илья Эренбург, путешествовавший в это время по Голландии.

Эдвард Хауз, личный посланник президента Вильсона, посетив в начале июня кайзера в Потсдаме, отозвался о нем как о человеке благоразумном и дальновидном. Вильгельм в беседе с американским гостем говорил, «что он строит военный флот не для того, чтобы угрожать Англии, а чтобы обеспечить германскую торговлю на семи морях. Он говорил, что война между Англией и Германией – это нечто, чего не должно случиться ни при каких обстоятельствах, что общеевропейская война была бы непростительной глупостью». А вот советники кайзера Хаузу категорически не понравились, и он записал в своем дневнике: «Положение чрезвычайное. Милитаризм вышел из-под контроля».

Однако и «благоразумный» кайзер разрывался между желанием сохранить привычную мирную жизнь и страхом перед тем, что каждый мирный год прибавляет силы врагам Германии. После отъезда Хауза Вильгельм встретился с гамбургским банкиром Максом Варбургом. За ужином кайзер поделился своими мыслями. Как вспоминал Варбург, «с его точки зрения, российская программа вооружения и железнодорожного строительства представляет собой подготовку к большой войне, которая разразится в 1916 году… Он жаловался, что у нас слишком мало железных дорог на Западном фронте, у границ с Францией. Снедаемый тревожными ожиданиями, он размышлял вслух: „Чем ждать, не лучше ли ударить первыми?“»

15 июня в Германии прошли шумные празднования по случаю 25-летия восшествия Вильгельма на престол. Во всех немецких городах состоялись парады, были проданы миллионы открыток с изображением кайзера, открыты десятки гранитных и бронзовых монументов в честь знаменитых представителей Гогенцоллернов.

Кое-где на местах военная пропаганда придала торжествам шовинистический оттенок. Генерал Алексей Алексеевич Брусилов, находившийся летом 1914 года с семьей на отдыхе в курортном городе Киссингене, наблюдал поразительное зрелище: сожжение макета Московского Кремля, воздвигнутого на центральной площади. Представление открылось грандиозным фейерверком под звуки нескольких оркестров, игравших «Боже, царя храни» и «Коль славен». А дальше случилось вот что: «Вскоре масса искр и огней с треском, напоминавшим пушечную пальбу, посыпаясь со всех сторон на центральную площадь парка, подожгла все постройки и сооружения Кремля… Дым, чад, грохот и шум рушившихся стен. Колокольни и кресты церквей накренялись и валились наземь. Все горело под торжественные звуки увертюры Чайковского «1812-й год»… Немецкая толпа аплодировала, кричала, вопила от восторга, и неистовству ее не было предела, когда музыка сразу при падении последней стены над пеплом наших дворцов и церквей, под грохот фейерверка, загремела немецкий национальный гимн».

Вместе с тем националистически настроенная печать требовала от кайзера поступков: «Мы сильны, но император боязлив и нерешителен; мы приносим ежегодно огромные жертвы на армию и флот, у нас процветающая промышленность, совершенная государственная и экономическая организация, способная в мгновение ока милитаризовать всю страну, – и все эти силы и возможности остаются без употребления. Мы уступаем всем: и «вырождающейся», раздираемой партиями Франции, и не сегодня-завтра готовой загореться революционным пламенем России, и Англии, которая не знает, как справиться с Ирландией». В 1913 – начале 1914 года одна за другой вышли две книги Пауля Лимана: «Кайзер» и «Кронпринц» с призывом не терять попусту времени и как можно скорее ударить по врагам Германии.

Ранним утром 23 июня 1914 года на Кронштадтском рейде бросила якорь английская эскадра во главе с адмиралом Дэвидом Лонгфилдом Битти. Британские офицеры, приглашенные на борт флагманского корабля русского Балтийского флота, основательно приналегли на жареную дичь и холодную рыбу, сервированные сложнейшими гарнирами, и отдали должное внимание стоявшей на столе батарее горячительных напитков. В конце трапезы они сердечно поблагодарили хозяев за ужин и с ужасом услышали в ответ: «Какой ужин! Это была только закуска, а ужинать мы начнем буквально через минуту!»

На торжественном приеме, устроенном в честь английских офицеров в Царском Селе, один из великих князей с бесконечным разочарованием обнаружил, «что большинство из них были вовсе не элегантны и без всяких манер». От русского царя адмирал Битти узнал, что распад империи Габсбургов не за горами. Чехия и Венгрия, по-видимому, станут самостоятельными королевствами, южные области, заселенные славянами, отойдут к Сербии, Трансильвания – к Румынии, австрийские немцы присоединятся к Германии. Тогда воцарится прочный мир, ибо некому станет вовлекать Германию в войну из-за балканских смут. «Германия, – заключил Николай, – никогда не осмелится напасть на объединенную Россию, Францию и Британию, иначе как совершенно потеряв рассудок».

Почти одновременно с визитом Битти в Кронштадт другая британская эскадра вице-адмирала Джорджа Уоррендера посетила Киль, благо Кильский канал только что был расширен и углублен таким образом, что мог пропускать дредноуты. Шла ежегодная Кильская неделя (учрежденный Вильгельмом морской праздник, главным событием которого была парусная регата). Берега канала были усыпаны тысячами зрителей. Гостей приняли с показным дружелюбием. Кайзер в мундире адмирала британского флота лично приветствовал английских моряков, поднявшись на палубу флагмана «Король Георг V».

Хорошее настроение Вильгельма было вызвано тем, что, по сообщению германского посла в Лондоне князя Карла Макса фон Лихновски, «Англия примирилась со строительством немецкого флота; о войне из-за этого флота или нашей торговли не может больше быть и речи; отношения с Англией – удовлетворительны, сближение с ней прогрессирует». В связи с этим Лихновски спрашивал, следует ли ожидать внесения новой морской программы. Ответ адмирала Тирпица гласил: «В этом мы больше не нуждаемся». Достигнутое соотношение 2:3 германского и английского флотов позволяло Германии больше не бояться нападения с моря.

Дружеские визиты и спортивные состязания были прерваны 28 июня. В этот ветреный день вышедшую в море яхту кайзера догнала шлюпка. За рулем ее стоял начальник военно-морского кабинета адмирал Георг фон Мюллер. Поднявшись на палубу, он сказал, что у него плохие новости. Кайзер подошел к нему, и Мюллер «прошептал ему на ухо сообщение из Берлина об убийстве наследного герцога Франца Фердинанда». Вильгельм принял известие спокойно и только спросил: «Не будет ли лучше прекратить гонки?»

29 июня, прочитав утренние газеты, европейцы бросились искать на картах местечко под названием Сараево. Известный путеводитель по европейским странам Карла Бедекера живописал столицу Боснии так: «Сараево не может не привлечь глаз путешественника. Расположенный на холмах город утопает в садах, а возвышающиеся над деревьями минареты придают ему экзотический вид. Население – австрийцы, сербы и турки. Австрийцы живут в домах на набережной живописной Милячки, а сербы и турки – в увитых зеленью домиках, разбросанных по холмам. Не минует глаз путешественника и резиденция австрийского коменданта, окруженная пышным садом, в котором может побывать каждый желающий».

В последующие дни газеты всего мира подробно описали, как было дело. Со второй половины июня в Боснии проходили маневры австрийских войск, за которыми наблюдал эрцгерцог Франц Фердинанд, занимавший должность генерального инспектора армии. Учения завершились 27-го числа. На следующий день было запланировано посещение эрцгерцогом местного губернатора.

Франц Фердинанд и его морганатическая супруга герцогиня София Хотек прибыли в Сараево около десяти часов утра. Наследник был облачен в парадный голубой мундир и черные брюки с красными лампасами, на голове его красовалась высокая фуражка, украшенная зелеными перьями попугая. На Софии было белое платье и широкополая шляпа со страусовым пером. Время для торжественного въезда было выбрано неудачно. 28 июня («Видовдан» – «Видов день», или «день святого Витта») в сербском календаре было днем национальной скорби, в память о страшном поражении от турок на Косовом поле (28 июня 1389 года), после которого сербы на многие столетия утратили независимость. Напоминать в этом день боснякам о том, что они находятся под австрийским владычеством, было верхом бестактности. Покушение, впрочем, готовилось заранее. В городе Франца Фердинанда ждали шесть сербских террористов – членов национально-освободительной организации «Молодая Босния» («Млада Босна»), боровшейся против австрийской оккупации. Несмотря на молодость, – самому старшему из них было 20 лет, – половине из этих юношей терять было нечего: они страдали туберкулезом, смертельным в то время заболеванием. Этот же недуг в скором времени должен был свести в могилу самого Франца Фердинанда. Но ждать естественной смерти наследника престола террористы не хотели.

Ирония судьбы заключалась в том, что Франц Фердинанд, в противоположность распространяемым о нем слухам, отнюдь не был ненавистником сербов. Наоборот, он стоял за то, чтобы пойти им навстречу, так как не хотел создавать помехи в отношениях Вены и Петербурга. В области внешней политики эрцгерцог придерживался идеи союза трех империй, в котором он видел лучший оплот против революции. При этом он считал ошибкой сближаться с Германией за счет России. Лучшего наследника престола Габсбургов сербы не могли и пожелать. Австрийский дипломат Оттокар Теобальд граф Чернин полагал, «что если бы те, кто подослал убийц эрцгерцога, знали бы, до чего он был далек от тех взглядов, из-за которых его убили, – они бы отказались от этого убийства».

Охрана эрцгерцога сработала из рук вон плохо. На вокзале наследник с супругой пересели в автомобиль с открытым верхом; свита расселась по пяти другим машинам. По пути их следования была расставлена редкая цепь из солдат и полицейских. Позже выяснилось, что Франц Фердинанд ехал вдоль настоящей «аллеи бомбометателей». Трое боевиков, смешавшись с толпой на тротуаре, следили за движением его кортежа. Двое из них по каким-то причинам лишь проводили его глазами, но третий все-таки метнул бомбу. Франца Фердинанда спасло лишь то, что неопытному боевику от волнения изменил глазомер. Смертоносный снаряд, не попав в салон автомобиля эрцгерцога, отскочил и взорвался под колесами четвертого экипажа. Шофер погиб, пассажиры и несколько человек из толпы получили ранения. Боевик, которого звали Неделько Габринович (Чабринович), проглотил припасенную капсулу с цианистым калием, но яд почему-то не подействовал, его только вырвало. Тогда он побежал к реке, надеясь утопиться. Толпа бросилась вслед за ним, выловила из воды, избила и передала в руки полиции.

Франц Фердинанд благополучно проследовал до ратуши, где произнес речь. Затем он выразил желание посетить раненых в больнице. По дороге выяснилось, что произошла путаница с маршрутом следования. У въезда на Латинский мост водитель автомобиля эрцгерцога дал задний ход, чтобы развернуться, но двигатель заглох. В этот момент раздались выстрелы. Одна пуля попала в живот Софии, другая перебила Францу Фердинанду сонную артерию на шее. Стрелявшего звали Гаврила Принцип. Он оказался рядом по чистой случайности. Опустив браунинг, Принцип попытался отравиться, но набросившиеся на него прохожие выбили из его рук пузырек с ядом и отобрали пистолет. До прибытия полиции убийцу едва не отправили на тот свет, впоследствии тюремные врачи были вынуждены ампутировать ему руку, отнявшуюся от жесточайших побоев.

Тем временем офицеры свиты тщетно пытались расстегнуть на раненом эрцгерцоге мундир, чтобы остановить кровотечение. Сделать это оказалось невозможно. Франц Фердинанд был дородный мужчина, и чтобы мундир плотно облегал его, портные шли на хитрость: они сшивали швы камзола прямо на эрцгерцоге, а потом прилаживали пуговицы, которые иначе могли отлететь. Пока догадались принести ножницы, что-либо предпринимать было уже поздно. Эрцгерцог и его жена скончались один за другим, с перерывом в несколько минут. У Франца Фердинанда еще хватило сил прохрипеть: «Софи, не умирай – живи ради детей!»

Сразу же после его смерти хорваты и мусульмане бросились громить дома проживавших в Сараево сербов. Военные восстановили порядок лишь через несколько часов.

Сараевская трагедия наделала много шума, вызвав повсеместный всплеск сочувствия к императору Францу-Иосифу, потерявшему вслед за сыном⁴⁷ еще и племянника. Плохо скрываемую радость выражали лишь сербские националистические газеты. При европейских дворах был объявлен траур. Вильгельм хотел было отправиться в Вену, чтобы лично выразить соболезнование, но после того как ему дали знать, что там тоже могут оказаться сербские террористы, воздержался от поездки.

Спустя неделю политическая жизнь Европы внешне уже вошла в обычную колею. В эти летние дни 1914 года страны Антанты больше заботили свои внутренние проблемы. В Великобритании горячо обсуждался закон о гомруле (предоставление Ирландии самоуправления). Францию сотрясали правительственные скандалы и убийства собственных политических лидеров и общественных деятелей. В России забастовки и рабочие волнения приняли такой массовый характер, что Петербург пришлось объявить на военном положении. Между тем войска в Красносельском лагере готовились к встрече французского президента Пуанкаре.

Военные и гражданские чины из разных стран, как ни в чем не бывало, продолжили летний отдых, дома и за границей. Начальник Генерального штаба Сербии Радомир Путник спокойно отправился в Австрию лечиться на водах.

К середине июля газеты уже совершенно забыли происшествие в Сараево и переключились на другие новости. Был самый разгар сезона. Обывателей волновал жеребец Сарданапал – победитель скачек в Лоншане – и бал бриллиантов у княгини де Бройль, о котором еще за две недели до убийства эрцгерцога говорил весь Париж. В русской прессе широко отмечался десятилетний юбилей со дня смерти Чехова. В богемных кругах высшим шиком было дарить даме не цветы, а пучок травы с могилы писателя.

20 июля в Россию на эскадренном броненосце «La France» прибыл Пуанкаре. Устроенная ему встреча была полна незабываемого великолепия – иллюминация, фейерверки, морской смотр в Кронштадте, многотысячные парады в Красном Селе, оркестр Гвардейского Экипажа, играющий «Марсельезу», море трехцветных флагов, золоченые кареты, облитые золотом ливреи и мундиры… Французский президент и царь обменялись речами со взаимными заверениями в дружбе и в преданности идеалу мира. В приватных беседах Пуанкаре дал понять, что если Россия проявит твердость в австро-сербском конфликте, то Франция выступит на ее стороне. Впоследствии государь вспоминал, как французский президент говорил: «Ваше Величество, я чувствую войну в воздухе».

Пуанкаре покинул Петербург 23 июля. Его отъезда с нетерпением ожидали австрийские дипломаты – они не хотели, чтобы царь и президент Франции были рядом, когда мир узнает о приготовленном в Вене сюрпризе. Тем же вечером, ровно в 18.00, австрийский посланник в Белграде вручил ультиматум министру иностранных дел Сербии. Для ответа сербскому правительству были даны 48 часов.

XVI

Эрцгерцог Франц Фердинанд был убежденным противником большой войны, – считал, что монархия Габсбургов не выдержит этого страшного испытания. Фон Чернин слышал от него рассказ о предсказании одной прорицательницы, что он явится причиной войны. «Хотя такое пророчество до некоторой степени и льстило ему, – пишет австрийский дипломат, – так как оно подразумевало, что миру придется считаться с ним, как с сильным фактором, он все же определенно напирал на то, до чего это пророчество бессмысленно». Спустя 34 дня после его смерти Европа была ввергнута в невиданный по масштабам военный конфликт.

Убийство эрцгерцога поначалу было встречено в Вене спокойно. Никаких официальных демаршей не последовало.

Следствие быстро установило⁴⁸ два капитальных факта. Во-первых, выяснилось, что за спинами непосредственных исполнителей покушения – боевиков из «Молодой Боснии» – стояли члены другой тайной боевой организации «Объединение или смерть», которую называли еще «Черная рука», так как на ее печати была изображена черная рука, державшая кинжал. Это была могущественная политическая сила, фактически второе, закулисное правительство Сербии. Членами «Черной руки» были наиболее видные офицеры гвардии и Генерального штаба, чиновники различных министерств. Их целью было создание Великой Сербии, с Боснией и Герцеговиной в ее составе. Возглавлял организацию начальник контрразведки сербского Генерального штаба легендарный полковник Драгутин Димитриевич по прозвищу Апис⁴⁹, один из главных руководителей заговора 1903 года против короля Александра Обреновича (как память о том покушении он носил в теле три пули). Сараевское покушение было шестым боевым актом «Черной руки» против высших сановников Австро-Венгерской империи⁵⁰.

Второй факт состоял в том, что сербское правительство, располагая некоторыми данными о готовящемся покушении на австрийского наследника, пыталось воспрепятствовать этому злодеянию. В частности, пограничным властям на реке Дрине было приказано арестовать боевиков из «Молодой Боснии» при переходе ими границы. Но пограничные власти сами принадлежали к «Черной руке» и не выполнили полученной инструкции, отговорившись тем, что она пришла слишком поздно. Сербский посланник в Вене по своей инициативе информировал австрийского министра по делам Боснии и Герцеговины, что Францу Фердинанду не следует появляться на маневрах, так как его жизнь может подвергнуться опасности. Предупреждение это не имело никаких последствий.

Таким образом, обвинять сербское правительство в пособничестве террористам не имело никакого смысла.

По большому счету на смерть эрцгерцога в Австро-Венгрии всем было наплевать. Франц Фердинанд был неприятный человек, упрямый, замкнутый, резкий, подверженный вспышкам гнева, с маниакальной страстью к порядку. Он не умел скрывать ни свою гордость, ни свое презрение. При дворе его не любили. Император Франц-Иосиф не мог ему простить брака с Софией Хотек (Габсбурги не женятся на графинях!), которая и после свадьбы на всех официальных приемах продолжала стоять позади самой младшей эрцгерцогини, согласно этикету, и даже в театре не имела права сидеть в одной ложе со своим мужем. Не вызывал он симпатий и у простых жителей империи, поскольку не искал популярности и открыто презирал общественное мнение. В политике Франц Фердинанд, воспитанник иезуитов, был сторонником превращения империи Габсбургов из двуединого в триединое государство – Австро-Венгро-Славию, в котором третьей господствующей национальностью должны были стать католики-хорваты (прочие славянские народности могли рассчитывать на некоторую автономию). По этой причине его люто ненавидели венгры. Он отвечал им тем же. Известие о смерти наследника не вызвало скорби ни в Вене, ни в остальной империи. Австрийский министр Йозеф Редлих записал в дневнике 28 июня: «Город Вена принял событие спокойно. Против эрцгерцога существует глубокая, весьма распространенная антипатия широких народных масс… Поистине можно сказать: «мадьярский бог» направил пулю больного сербского парня… Мы можем сказать: «Бог милостив к Австрии, что уберег ее от такого императора». На следующий день он отметил: «В городе нет траурных настроений. В Пратере и у нас в Гринциге оба дня всюду музыка». Франц-Иосиф на похороны племянника не явился.

Конечно, несмотря ни на что, Австро-Венгрия имела полное право требовать от сербского правительства наказания всех лиц, причастных к убийству эрцгерцога. Вместо этого австрийские правящие круги сочли Сараевский инцидент «подарком Марса», решив использовать его для сведения окончательного счета с Белградом, который в последние годы вел себя слишком вызывающе. Смерть Франца Фердинанда должна была сокрушить не лоскутную монархию Габсбургов, а непокорное сербское государство – очаг национального славянского движения на Балканах, раз и навсегда покончив со страшным призраком Великой Сербии. «Второй больной человек Европы» рассчитывал таким способом продлить свое существование.

Правда, 84-летний император Франц-Иосиф войны не хотел. Точнее, он был не прочь хорошенько проучить сербов, но так, чтобы не вызвать войны с Россией. После позорного поражения от пруссаков в 1866 году⁵¹ император с крайним недоверием относился к победным обещаниям своих генералов и министров. Больше всего он желал, чтобы 66-й год его царствования прошел без потрясений. Но Франц-Иосиф был дряхл и страдал старческими недугами. Управлять делами он был уже не в состоянии. Очень многое в этой ситуации зависело от его советников. Однако и между ними не было единогласия.

Начальник Генерального штаба Франц Конрад фон Гётцендорф был известен тем, что на дух не переносил сербов. Непримиримая позиция «ястреба войны» даже привела к его временной отставке в 1911 году. Теперь он вновь требовал проведения скорейшей мобилизации против Сербии. Министр иностранных дел граф Леопольд фон Берхтольд шел еще дальше, полагая, что нападение на Сербию следует осуществить без объявления войны. Этот пятидесятилетний жуир, любитель породистых лошадей и элегантных костюмов, вовсе не был кровожаден. Но как истинный аристократ, он был крайне обеспокоен вопросом престижа Габсбургской монархии – «страны неправдоподобной», по его собственным словам. Ликвидация Сербии как самостоятельного государства представлялась ему лучшим решением всех больных проблем Австро-Венгрии – внешних и внутренних. Против немедленной войны выступал влиятельный министр-президент Венгрии граф Иштван Тиса, призывавший к осторожности и осмотрительности. По его мнению, следовало предварительно заручиться поддержкой остальных балканских государств и Румынии.

Наконец, был вопрос, который волновал всех: как отнесутся к предстоящей балканской заварушке в Берлине? Ведь Австро-Венгрия и Германия не были связаны между собой официальными военными обязательствами. Между тем германский посол в Вене граф Генрих Леонхард фон Чиршки-Бёгендорф почти неделю не давал никаких обнадеживающих заверений, поскольку сам не имел никаких точных инструкций.

В германских правящих кругах царило настороженное ожидание. «Весть об убийстве, – пишет Тирпиц, – произвела на нас всех тягостное впечатление. Ожидали, что преступление вызовет ту или иную форму возмездия, а, следовательно, и известную напряженность в европейских отношениях. Мировой войны я не опасался. Кто решился бы взять на себя ответственность за нее?».

Первые два дня после убийства эрцгерцога Вильгельм никак не выказывал свое отношение к случившемуся. Кажется, он колебался. Настроение его начало меняться 4 июля. В этот день он сделал свои пометы на докладе фон Чиршки, представленном рейхсканцлеру Бетману-Гольвегу еще 30 июня. Замечание посла о желании австрийских властей «раз навсегда основательно свести счеты с сербами» кайзер сопроводил припиской: «Теперь или никогда». А фраза Чиршки: «Я пользуюсь всяким поводом, чтобы сдержанно, но весьма настоятельно и серьезно предостеречь (австрийские власти) от необдуманных шагов» – вызвала у Вильгельма взрыв негодования: «Кто его уполномочил на это? Очень глупо! Это его совершенно не касается, так как это исключительно дело Австрии – думать о собственных шагах. После скажут, когда дело пойдет скверно: Германия не хотела!!! Пусть Чиршки соблаговолит оставить этот вздор! С сербами надо покончить и именно сейчас».

Чиршки был объявлен выговор, после чего он заговорил другим языком, более соответствующим образу мыслей своего государя. 4 июля Берхтольд получил от него известие, что «Германия при всех условиях поддержит монархию (Габсбургов), если последняя решится выступить против Сербии… Чем скорее начнет Австрия, тем лучше, вчера лучше, чем сегодня, но сегодня лучше, чем завтра».

В тот же день секретарь Берхтольда граф Хойос повез Вильгельму личное письмо Франца-Иосифа. Старый император был откровенен. В сараевском деле, писал он, «будет невозможно доказать соучастие сербского правительства. Тем не менее, по существу нельзя сомневаться, что политика сербского правительства направлена на объединение южного славянства и, следовательно, против владений Габсбургского дома». Поэтому Сербия должна быть «устранена с Балкан в качестве политического фактора».

Берхтольд, со своей стороны, сочинил меморандум о положении дел на Балканах. В этом документе говорилось, что Австро-Венгрия полна решимости «порвать сеть, которой сербы опутывают империю». На словах он просил своего эмиссара передать немецким властям, что Вена собирается предъявить Сербии ультиматум, и в случае невыполнения заключенных в нем требований начать против Сербии военные действия.

Хойос приехал в Потсдам утром 5 июля. Вильгельм ознакомился с обоими привезенными документами в присутствии австрийского посла графа Сегени, специально приглашенного к завтраку. Сразу после окончания аудиенции Сегени отправил в Вену отчет о своей беседе с кайзером, постаравшись ничего не упустить. Вильгельм говорил, что не следует медлить с выступлением против Сербии. Россия, конечно, займет враждебную позицию. Впрочем, она еще не готова к войне и должна будет еще хорошенько все взвесить, прежде чем браться за оружие. Но если бы дело все-таки дошло до войны между Австро-Венгрией и Россией, то император Франц-Иосиф может быть уверен, что Германия, как верная союзница, будет стоять на его стороне. В заключение своей речи кайзер заявил Сегени, что «он будет сожалеть, если мы не используем настоящий, столь благоприятный для нас, момент».

Отпустив посла, Вильгельм вызвал к себе Бетмана-Гольвега и помощника министра по иностранным делам Циммермана. Самого министра Готлиба фон Ягова не было – он проводил медовый месяц в Люцерне. В отпусках находились также Мольтке, лечившийся на минеральных водах в Карлсбаде, и Тирпиц, отдыхавший на курорте Тарасп. Канцлер сразу одобрил карт-бланш, выданный кайзером Австро-Венгрии, хотя в глубине души и был уверен, что тот не представляет себе всех последствий своего решения. Особой трагедии в австро-сербской войне он, однако, не видел. Наоборот, придерживался мнения, что без нее международный престиж Австро-Венгрии, – единственного крупного союзника Германии, – будет поколеблен окончательно. Допустить этого было нельзя – и «не беда, если из-за этого возникнет война с Россией», как охарактеризовал царившее в Потсдаме настроение германский посол в Лондоне Лихновски.

Наутро 6 июля о происшедших накануне событиях были проинформированы военный министр, заместитель Тирпица и несколько других высших военных чинов. Представителю Главного штаба генералу фон Бертрабу было поручено передать отсутствующему Мольтке, что кайзер «не верит в крупные военные события, так как царь не встанет на сторону убийц наследника; Россия и Франция не готовы к войне и нет необходимости принимать особые меры».

Продемонстрировав «Нибелунгову верность» союзнику, Вильгельм, как ни в чем не бывало, отправился на яхте «Гогенцоллерн» в трехнедельный отпуск – на север, к норвежским фьордам. Вслед за ним Берлин покинул и Бетман-Гольвег, уехавший в свое поместье Гогенфинов. Фон Ягов, напротив, вечером 6 июля вернулся в столицу, чтобы координировать действия германских дипломатов.

Беспечное поведение кайзера имело свои причины. В его глазах ситуация складывалась исключительно благоприятно для него и для Германии. Лично ему представился отличный случай публично продемонстрировать твердость, которую от него все ждали. Что касается политических выгод, то Германия, как казалось Вильгельму, была бы не внакладе при любом развитии событий.

Ход его рассуждений был, по-видимому, таков. Благодаря австрийскому выступлению вопрос с Сербией решался навсегда. Сербов, несомненно, ждали быстрый разгром и утрата суверенитета. После этого весь Балканский полуостров естественным путем подпадал под германское влияние.

Удастся ли достигнуть локализации конфликта, заранее предугадать было нельзя. Россия могла вступиться за Сербию, а могла и смириться с неизбежным, как она это уже не раз делала, столкнувшись с демонстрацией австро-германского единства. Если бы царь начал войну, было бы даже лучше. В последние годы растущая российская мощь вызывала в Берлине неприкрытую тревогу. Экономические обозреватели и аналитики в один голос отмечали громадные успехи русской промышленности и предсказывали еще более колоссальные сдвиги в течение ближайших 25—30 лет. Националист крайнего толка Саул Литтман, выступавший под псевдонимом Пауль Лиман, в начале 1914 года писал: «Население России растет с потрясающей скоростью. Через два или три десятилетия царь будет править более чем 200 миллионами подданных… Россия уже сейчас пытается сократить импорт наших индустриальных товаров и наших сельскохозяйственных продуктов; она старается постепенно создать своего рода китайскую стену на пути нашего экспорта, она стремится перегородить дорогу Германии и ее рабочим» («Кронпринц. Мысли о будущем Германии»). Комиссия, возглавляемая профессором Берлинской сельскохозяйственной академии Аухагеном, обследовала в 1912—1913 годах ряд губерний центральной России на предмет изучения хода столыпинской аграрной реформы и «была поражена» итогами работы землеустроительных комитетов. В отчете комиссии говорилось, что «если реформа будет продолжаться при сохранении порядка в империи еще десять лет, то Россия превратиться в сильнейшую страну в Европе». К тому же выводу пришел известный экономист Эдмон Тэри, по заданию французского правительства сделавший в 1913—1914 годах комплексное исследование развития российской экономики за предыдущее десятилетие. В своей книге «Россия в 1914 году. Экономический обзор» он писал, что «к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так в экономическом и финансовом отношении».

Еще больший страх внушала русская военная программа. С 1913 года германский Главный штаб жил в убеждении, что в скором времени положение станет непоправимым. Считалось, что в 1917 году Россия расширит сеть железных дорог на западных границах, завершит перевооружение и достигнет решающего военного перевеса над германской армией. Ввиду этого мрачный Мольтке без устали призывал к началу превентивной войны, забыв, что Бисмарк приравнивал ее к «самоубийству из страха смерти». В мае 1914 года, находясь в Карлсбаде, начальник немецкого Генерального штаба писал своему австрийскому коллеге Конраду фон Гётцендорфу, что любая задержка войны с Россией «означает уменьшение наших шансов, мы не можем конкурировать с Россией по массе войск». Германский дипломат барон Герман фон Эккардштейн 1 июня услышал от него следующие слова: «Мы готовы и теперь, чем скорее, тем лучше для нас. Любая отсрочка будет уменьшать наши шансы на успех». Те же мысли Мольтке высказывал министру иностранных дел фон Ягову: «Нет иного пути, кроме как осуществить превентивную войну и разбить врага, пока мы имеем шансы на победу… Ориентируйте нашу политику на более раннее начало войны». Позднее Мольтке напишет: «Высшее искусство дипломатии, по моему мнению, состоит не в том, чтобы при всяких обстоятельствах удержать мир, но в том, чтобы политическая обстановка для государства была такова, что оно могло бы вступить в войну при благоприятных обстоятельствах».

И фон Ягов послушно инструктировал князя Лихновски, позволявшего себе скептические замечания относительно военных планов Генерального штаба: «Россия сейчас к войне не готова. Франция и Англия тоже не захотят сейчас войны. Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задавит нас своим количеством солдат; ее Балтийский флот и стратегические железные дороги уже будут построены. Тем временем наша группировка будет становиться все слабее и слабее… Я не хочу никакой превентивной войны, но если война вспыхнет, то мы не сможем оставаться в стороне».

Примерно так же думало и все остальное окружение Вильгельма. 7 июля, после отъезда Вильгельма из Потсдама, рейхсканцлер Бетман-Гольвег в беседе со своим секретарем Куртом Рицлером обрисовал ситуацию в следующих словах: «Кайзер ожидает войну, думает, она все перевернет. Пока все говорит о том, что будущее принадлежит России, она становится больше и сильнее, нависает над нами как тяжелая туча».

Адмирал Тирпиц добавляет еще один важный штрих: в разговоре с его заместителем 6 июля «кайзер несколько опрометчиво выразил мнение, что Франция будет удерживать Россию вследствие своего неблагоприятного положения и недостатка тяжелой артиллерии». И главное, «об Англии кайзер не упоминал; о возможности осложнений с этим государством вообще не думали». На кайзера магическое действие оказывали сообщения князя Лихновски о полном примирении с Лондоном. Он был уверен: на этот раз Англия не вмешается, и значит, даже в случае военного выступления Франции, война останется континентальной. Действительно, Лондон пока что не чувствовал себя активной стороной конфликта. Английский министр иностранных дел Эдуард Грей много распространялся о нежелательности войны между четырьмя великими державами (Германией, Австро-Венгрией, Россией и Францией), но ни словом не обмолвился об участии в ней пятой державы – Великобритании. Его русский коллега Сазонов вспоминал: «Несчастье заключалось в том, что Германия была убеждена, что она могла рассчитывать на нейтралитет Англии».

При таких обстоятельствах ни в каких особых мерах не было нужды. Вильгельм спокойно мог отправиться на морскую прогулку. Германская военная машина, отлично оснащенная и организованная, была готова прийти в движение в любой момент. Генерал граф Вальдерзее, вспоминая те дни, с некоторым самодовольством писал: «У меня, замещающего генерала фон Мольтке по всем имеющим отношение к войне делам, не было, разумеется, никаких оснований что-нибудь предпринимать из-за аудиенции генерала фон Бертраба в Потсдаме. Планомерные мобилизационные работы были закончены 31 марта 1914 года. Армия, как всегда, была наготове».

После возвращения Хойоса в Вену Берхтольду понадобилось еще несколько дней, чтобы уломать графа Тису дать согласие на войну. Венгерский министр-президент боялся как победы, так и поражения. Первая грозила умалением роли Венгрии в пользу славянского компонента империи. Вторая могла привести к гибели Габсбургской монархии. Тиса позволил себя переубедить только после того, как Совет министров принял его условия: не начинать военные действия без соблюдения всех дипломатических приличий и отказаться от планов уничтожения независимости Сербии – вместо этого Тиса предлагал ограничиться свержением династии Карагеоргиевичей с последующей передачей сербского престола какому-нибудь немецкому принцу. Император Франц-Иосиф одобрил эти поправки. Граф Хойос извещал Редлиха о царившем в Вене единодушии: «Война (с Сербией) решена… Если из этого возникнет мировая война, то нам это совершенно безразлично». Впрочем, такое развитие событий считалось маловероятным. Преобладала уверенность в том, что «Европа отступит».

Когда соглашение с Тисой было достигнуто, истекала уже вторая неделя июля.

Берхтольд немедленно сел за сочинение ультиматума Сербии.

Впоследствии он с гордостью рассказывал о том, скольких усилий стоило ему придать документу такую форму, чтобы сделать его совершенно неприемлемым для Сербии. В Берлине, однако, были недовольны возникшей паузой. Граф Чиршки докладывал, что делает все возможное, чтобы оживить «государственную мумию» (Австро-Венгрию) и побудить ее к более активным действиям.

19 июля содержание австрийской ноты было полностью согласовано и утверждено на заседании министров. В протоколе особо подчеркивалось, что Австро-Венгрия не желает для себя никаких аннексий, но оставляет за собой право после окончания военной акции «исправить границы» Сербии, предложив части сербской территории Италии, Румынии, Болгарии и Греции.

Ультиматум открывался голословным обвинением сербского правительства в попустительстве боевикам, совершившим убийство эрцгерцога. Берхтольд заврался до того, что причислил всех причастных к делу сербских чиновников и офицеров не к «Черной руке», а к другой националистической группе («Народная оборона»), – именно потому, что все слишком хорошо знали о той подспудной борьбе за власть в стране, которую король Петр и правительство Николы Пашича вели с подпольной организацией Димитриевича-Аписа. Далее следовали 10 требований, сводившихся к необходимости строгого наказания для лиц, замешанных в сараевском убийстве, и полного запрещения антиавстрийской деятельности и пропаганды – в школе, университете, в прессе и в армии. Среди этого перечня унизительных мер были два чрезвычайно оскорбительных условия, на которые особенно рассчитывал Берхтольд. Они предусматривали удаление с военной службы и из администрации всех сербских офицеров и чиновников, чьи имена укажет Вена, и участие представителей австрийского правительства в расследовании обстоятельств убийства Франца Фердинанда.

Русский посол в Вене Николай Николаевич Шебеко, узнавший о подготовке ультиматума, потребовал разъяснений. Но ему так убедительно растолковали формальный характер этого документа, будто бы совершенно не затрагивающего суверенитета и государственного престижа Сербии, что он 21 июля со спокойной душой уехал в отпуск.

Между тем Берхтольд до последнего оттягивал срок ознакомления с содержанием ультиматума даже Франца-Иосифа и графа Чиршки – из боязни, что они могут потребовать смягчения его наглого и вызывающего тона. В результате текст австрийской ноты лег на стол германского министра иностранных дел менее чем за двое суток до его вручения сербской стороне. Времени на обсуждение и редактирование уже не оставалось.

Впрочем, никто и не потребовал ничего подобного. Вильгельм всецело одобрял провокационное творение Берхтольда. «Браво, – заметил он по поводу «энергичного тона и резких требований» этого документа, о которых ему сообщил Чиршки. – Признаться, от венцев этого уже не ожидали».

Во всем аппарате германского правительства лишь один секретарь рейхсканцлера Курт Рицлер находил, что события приняли неприятный оборот, когда телега управляет лошадью. 23 июля, узнав о вручении сербам австрийского ультиматума, он меланхолически занес в дневник: «Нам придется вечно плестись за этим слабым государством и прилагать нашу молодую силу для затягивания его распада».

XVII

В Петербурге эхо сараевского выстрела поначалу никого не встревожило. Министр иностранных дел Сазонов был в отпуске, а его подчиненных занимали такие важные вопросы, как повышение турецких пошлин и предоставление займа Монголии. Войска проходили учебу в летних лагерях. Петербуржцы были больше обеспокоены не международным положением, а пожарами в окрестностях города. «По заведенному в последние годы порядку, – пишет член Государственного Совета от Тверского земства Владимир Иосифович Гурко, – в Тверской, Новгородской и Петербургской губерниях горели торфяные болота, и воздух на многие версты кругом был пропитан едким дымом».

Только 3 июля вернувшийся в столицу Сазонов провел особое заседание совета министров в Новом Петергофе. Никто из присутствовавших не видел ни малейшего повода для беспокойства. Сербам советовали сохранять выдержку, а чтобы подбодрить союзников, было решено ускорить выдачу им 120 тысяч винтовок и 120 миллионов патронов, о чем сербское правительство просило еще в феврале.

Протекла еще дюжина безмятежных дней. Вена молчала, и появилась надежда, что она отказалась от каких-либо карательных действий.

Первый тревожный сигнал о подлинных замыслах Австрии поступил 16 июля. В этот день на одном петербургском светском рауте итальянский посол спросил директора канцелярии МИД барона Маврикия Фабиановича Шиллинга, «как отнесется Россия к выступлению Австрии, если бы последняя решилась предпринять что-нибудь против Сербии». Шиллинг твердо ответил, что Россия не допустит ослабления и унижения Сербии.

17 июля Сазонову доложили, что его «возможно скорее» желает видеть австрийский посол в Петербурге граф Фридрих Сапари, закончивший свой летний отдых. Они встретились на следующий день. Сазонов, горячий, раздражительный человек, склонный сплеча рубить правду-матку, хотел «решительно высказаться» о недопустимости каких-либо акций против Сербии. Но австрийский дипломат «был кроток, как ягненок». В самом миролюбивом тоне он поведал об отсутствии у его правительства даже тени воинственных намерений. Сазонову не пришлось произнести ни одну из заготовленных фраз. Зато в разговоре с германским послом фон Пурталесом русский министр высказался сполна, заявив, что Россия не потерпит унижения Сербии и что ультиматумы в данном деле недопустимы. «Наша политика мирная, но не пассивна», – предупредил он. Сазонов разгорячился не на шутку. Французский посол Морис Палеолог, войдя в его кабинет после разговора с Пурталесом, застал Сазонова раскрасневшимся, со сверкающими глазами, еще дрожащим от возбуждения.

Следующие пять дней прошли под знаком русского визита Пуанкаре. Сербская тема, безусловно, была одна из главных во время переговоров. Впоследствии государственные мужи и дипломаты сходились на том, что, вероятно, уже тогда «Франция и Россия пришли к решению поднять брошенную им перчатку», по выражению английского посла в Петербурге Бьюкенена. И хотя никаких конкретных договоренностей достигнуто не было, союзники остались чрезвычайно довольны друг другом.

Проводив французского президента, утром 24 июля Сазонов прибыл из Царского Села в здание министерства иностранных дел у Певческого моста. Здесь его уже ждала свежая телеграмма из Белграда с сообщением об австрийском ультиматуме. Сазонов молниеносно оценил новость: «Это европейская война!» Чуть позже он принял Сапари, который лично ознакомил его с текстом ультиматума. На этот раз Сергей Дмитриевич не счел нужным сдерживаться: «Вы хотите войны и сожгли свои мосты», – бросил он в лицо австрийцу.

С этой минуты Сазонов всем своим поведением давал понять, что не собирается играть роль Извольского в 1909 году. Еще раз торжественно признать свое полное бессилие русская дипломатия не желала. Австрийская нота Сербии, собственно, и не оставляла Сазонову выбора: отдача Сербии на растерзание австрийцам означала уход России с Балкан с последующей утратой контроля над черноморскими проливами.

В тот же день, около 13.00, Сазонов встретился с представителями Франции и Англии. Морис Палеолог обещал полную поддержку своего правительства. Английский посол Бьюкенен отмалчивался, так как не располагал на сей счет никакими инструкциями.

Британский кабинет министров 24 июля обсуждал вопрос о самоуправлении Ирландии. Черчилль вспоминал: «Дискуссия подошла к бессодержательному завершению, Кабинет собрался разойтись, но тут раздался тихий и мрачный голос Грея – он зачитывал документ, только что присланный из Форин Офиса. Это была австрийская нота Сербии… Все очень устали, но фраза следовала за фразой, и ирландские дела постепенно уходили из сознания, уступая образам совершенно иных событий. Нота была чистой воды ультиматумом. Новое время не видывало подобных документов. Грей зачитывал условия. Ни одно из мировых государств не могло согласиться с ними: агрессор писал не для того, чтобы удовлетвориться и самым малодушным согласием…»

Закончив чтение австрийского ультиматума, Грей сообщил присутствующим, что Россия рассчитывает на военную поддержку со стороны Англии. Он предупредил также, что подаст в отставку в случае, если будет принято решение о нейтралитете. Однако три четверти членов кабинета были настроены миролюбиво, поскольку не видели в случившемся непосредственной угрозы для Англии. Соотношение сил в правительстве заставляло Грея соблюдать осторожность. Ему нужно было время, чтобы повлиять на «медлительное сознание» англичан и переубедить своих коллег по кабинету. Пока дело касалось австро-русского противостояния, он видел свою задачу в том, чтобы, с одной стороны, предостеречь Германию от непосредственного участия в конфликте, а с другой, – не связывать себя гарантиями помощи Франции и России, ибо таковые гарантии не встретили бы сочувствия и поддержки в британском общественном мнении. «Англия не хочет вести войну для установления господства славян над Европой», – таково было господствующее настроение в правительстве и обществе, выраженное английским послом в Берлине.

В три часа дня в Красном Селе открылось заседание совета министров с участием царя. Многие из присутствующих ничего не знали о предмете предстоящего совещания. Без всякого вступления государь предоставил слово Сазонову, который в получасовой речи обрисовал положение, создавшееся вследствие австро-сербского конфликта. «То, о чем Сазонов докладывал, – вспоминает военный министр Сухомлинов, – было крупное обвинение австро-венгерской дипломатии. Все присутствовавшие получили впечатление, что дело идет о планомерном вызове, против которого государства Тройственного согласия (Entante cordiale), Франция и Англия, восстанут вместе с Россией, если последняя попытается не допустить насилия над славянским собратом. Сазонов сильно подействовал на наши воинские чувства. Он нам объявил, что непомерным требованиям можно противопоставить после того, как все дипломатические средства для достижения соглашения оказались бесплодными, только военную демонстрацию; он заключил указанием на то, что наступил случай, когда русская дипломатия может посредством частичной мобилизации против Австрии поставить ее дипломатию на место. Технически это обозначало распоряжение о подготовительном к войне периоде. О вероятности или даже возможности войны не было речи». Впрочем, продолжает Сухомлинов, «в 1914 году армия была настолько подготовлена, что, казалось, Россия имеет право спокойно принять вывоз. Никогда Россия не была так хорошо подготовлена к войне, как в 1914 году».

Во исполнение принятого решения со следующего дня в России начались тайные приготовления к мобилизации, чтобы выправить отставание в сроках⁵². Начальник Генерального штаба генерал Николай Николаевич Янушкевич сообщил членам комитета Генерального штаба, «что государю императору было благоугодно признать необходимым поддержать Сербию, хотя бы для этого пришлось объявить мобилизацию и начать военные действия, но не ранее перехода австрийскими войсками сербской границы». Скрытные предмобилизационные мероприятия осуществлялись не только на границе с Австрией, но и в пограничных с Германией округах. В Финском заливе ставились минные ограждения. Развертывание сил Балтийского флота было закончено к вечеру 26 июля. Некоторые сухопутные воинские части уже к 27 июля были полностью отмобилизованы.

Эти меры позволили избежать разгрома русской армии в первые дни войны. Бывший начальник Генштаба генерал Федор Федорович Палицын говорил вскоре после начала военных действий: «Это Господь Всевышний нас спасает. Он так хочет. Ведь подумайте, что бы было, ежели бы австрийцы сразу же бросили свои войска на нас. Мы бы не успели сосредоточиться, и они могли бы по частям разбить нас. Но они долго не верили, что Россия объявит войну. Они обратили все свое внимание на Сербию, в полной уверенности, что мы не двинемся. Наша мобилизация, как громом их поразила. Но было уже поздно для них. Они связались с Сербией. И немцы тоже упустили первые дни. В общем, мы выгадали 12 дней. Наш противник сделал колоссальную ошибку в этом смысле, а нам дал сразу такое преимущество, которое ничем не исчислить».

Некоторые из проводимых мероприятий стали известны германскому послу. Встревоженный Пурталес немедленно обратился к Сазонову за разъяснениями, но тот заверил его под честное слово, что мобилизация в России не проводится, речь идет о необходимых предосторожностях против Австрии.

В своих воспоминаниях Пурталес оценивал действия русского правительства следующим образом: «По-видимому, ни председатель совета министров Горемыкин, ни Сазонов не использовали своего влияния с должной энергией, чтобы доставить 25 июля торжество политике, направленной к сохранению мира. Несмотря на это, я не думаю, чтобы Сазонов хотел войны уже в этот момент. Однако он предавался роковой иллюзии, будто Германия, убедившись в решимости России на сей раз идти на последнюю крайность, оставит своих союзников в беде, и, таким образом, Россия и державы Тройственного согласия одержат дипломатический успех, который в то же самое время явился бы и компенсацией за дипломатическое поражение, понесенное ею в боснийском вопросе в 1909 году. При этом, по своей большой неопытности, чтобы не сказать наивности, в вопросах военного дела, он не отдавал себе отчета в великой опасности, которая заключалась в том, что, очевидно, уже 25 июля военным властям были даны очень широкие полномочия к началу военно-подготовительных мероприятий».

Действительно, в русской армии предмобилизационную подготовку восприняли недвусмысленно – как сигнал к неизбежной войне. Начальник мобилизационного отдела Генерального штаба генерал Сергей Константинович Добророльский выражал общее мнение военных, когда писал: «Война была уже предрешена, и весь поток телеграмм между правительствами России и Германии представлял лишь мизансцену исторической драмы. Отсрочка момента окончательного решения была, безусловно, весьма полезной для подготовительных мер».

Тем не менее, судьба Европы и всего мира еще несколько дней находилась в руках дипломатов. Сухомлинов свидетельствует, что «между 24 и 30 июля единственно за высшей политикой оставалось решающее слово… Сазонову-дипломату, а не военному министру дано было полномочие выбора вида мобилизации (частичной или общей) в зависимости от обстоятельств, хотя и с доклада государю».

Решительная позиция России смутила Бьюкенена, который находил действия Сазонова чересчур прямолинейными. Англичанин обратился за помощью к французскому коллеге: «Я не сомневаюсь более, что Россия идет до конца. Она взялась за дело всерьез. Я умолял Сазонова не соглашаться ни на какую военную меру, которую Германия могла бы истолковать как вызов. Надо предоставить германскому правительству всю ответственность и всю инициативу нападения. Английское общественное мнение не допустит мысли об участии в войне иначе, как при условии, чтобы наступление исходило непременно от Германии… Ради Бога, говорите в том же смысле с Сазоновым».

Но Германия сохраняла внешнее спокойствие. 26 июля Мольтке встретился с канцлером Бетман-Гольвегом. Несмотря на поступающие донесения о военных приготовлениях России, оба пришли к выводу: «До тех пор пока Россия не предпримет враждебных действий, наши старания должны быть направлены на локализацию конфликта». Военному министру начальник штаба сообщил, что считает «принятие каких-либо мер преждевременным».

Главным «делателем новостей» пока что была Вена.

25 июля Сазонов отправил Берхтольду телеграмму с просьбой предоставить Сербии отсрочку для ответа на ультиматум. Берхтольд ответил отказом.

Вечером 26 июля был получен сербский ответ. Над ним двое суток напролет работали лучшие умы сербского МИДа во главе с премьер-министром Николой Пашичем. Им удалось совершить невозможное. Искусно составленный документ поверг официальную Вену в панику. Сербы соглашались принять большинство требований, внося при этом в формулировки ничтожные на первый взгляд оговорки и изменения, обсуждение которых позволило бы оттянуть время. Дипломатическое мастерство сербов ставило Австро-Венгрию в невыгодное положение агрессора, готового развязать войну из-за редакционных поправок. Начальник канцелярии министерства иностранных дел барон Музулин назвал сербскую ноту «самым блестящим образцом дипломатического искусства, который только он знает». Берхтольд доложил императору Францу-Иосифу об «очень ловко составленном ответе» сербского правительства.

Лишь один-единственный пункт австрийского ультиматума был отвергнут – о допущении австрийских чиновников к производству следствия на сербской территории, «так как это было бы нарушением конституции и закона об уголовном судопроизводстве». На подобное унижение, означавшее фактическую утрату суверенитета, не могло пойти ни одно мало-мальски уважающее себя правительство. Впрочем, даже тут Сербия соглашалась передать этот вопрос на обсуждение конференции великих держав и обещала вполне подчиниться их решению. Но глава австро-венгерской миссии в Сербии барон Владимир Гизль не стал вникать в эти тонкости. Убедившись в том, что ультиматум принят не полностью, он в тот же день покинул Белград в специальном поезде. Согласования с министерством иностранных дел не требовалось – все инструкции были уже получены, архивы и вещи упакованы заранее.

В самой Австро-Венгрии отъезд Гизля вызвал всплеск антисербских выступлений. По улицам крупных городов прошли многотысячные манифестации с требованием наказать «банду убийц», как именовали сербов. Посольство Сербии в Вене едва не подверглось нападению толпы демонстрантов. В Боснии и Герцеговине начались сербские погромы.

27 июля в Потсдам из трехнедельного плавания по норвежским фьордам вернулся Вильгельм. Утром 28-го он ознакомился с сербским ответом и приписал на полях донесения: «Блестящее произведение за срок всего в 48 часов. Это больше, чем можно было ожидать. Большой моральный успех для Вены, но с этим отпадает всякий повод для войны… После этого я никогда не отдал бы приказа о мобилизации». По его мнению, все складывалось отлично, дело шло к локализации конфликта, и Австрия могла в одиночку разделаться с Сербией.

Находясь в самом отличном расположении духа, кайзер в 10 часов утра растолковал Ягову свое видение ситуации: «Я убежден, что пожелания Дунайской монархии в целом выполнены… Здесь объявляется всему миру самая унизительная капитуляция и в результате отпадает всякий повод для войны. Однако это только кусок бумаги, ценность которого весьма ограниченна, пока ее содержание не претворено в жизнь… Для того чтобы эти красивые обещания стали действительностью и фактом, необходимо применить мягкое насилие. Это следовало бы осуществить так, чтобы Австрия с целью побудить сербов выполнить обещания, оккупировала Белград и удержала его до тех пор, пока требования не будут действительно выполнены… На этой базе я готов сотрудничать с Австрией в пользу мира. Предложения, идущие против, или протесты других государств я буду безоговорочно отклонять…».

Протесты и идущие против предложения, разумеется, не замедлили последовать. Грей выразил надежду, что Австрия удовлетворится уступчивостью Сербии, унижение которой уже чрезмерно, и предложил созвать международную конференцию для разрешения кризиса.

В тот же день была получена телеграмма Николая II. «Рад твоему возвращению, – выстукивал телеграфный аппарат царское послание. – В этот чрезвычайно серьезный момент я прибегаю к твоей помощи. Слабой стране объявлена гнусная война. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно. Предвижу, что очень скоро, уступая оказываемому на меня давлению, я буду вынужден принять крайние меры, которые приведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я прошу тебя во имя нашей старой дружбы сделать все, что ты можешь, чтобы твои союзники не зашли слишком далеко».

На полях этой телеграммы Вильгельм злорадно пометил: «Признание его собственной слабости». Кайзер все больше убеждался, что Россия опять не выступит⁵³.

Между тем германский канцлер призывал Вильгельма сделать какие-нибудь публичные жесты в знак одобрения мирных инициатив других стран. Иначе, предупреждал он, «бремя ответственности мировой войны» в конце концов падет на германское правительство «и в глазах германского народа. А на такой основе нельзя начинать и успешно вести войну на три фронта. Поэтому настоятельно необходимо, чтобы при всех обстоятельствах ответственность за возможное распространение конфликта… пала на Россию».

В то же время Бетман-Гольвег пояснял Чиршки, что «речь идет лишь о том, чтобы найти способ, позволяющий осуществить преследуемые Австро-Венгрией цели, обрезать жизненный нерв великосербской пропаганды, не развязывая в то же время мировой войны, а если она в конце концов неизбежна, то максимально улучшить условия, в которых ее придется вести». Германский посол должен был указать Берхтольду, что всякое промедление с началом военных операций против Сербии «грозит вмешательством других держав». Берлин настоятельно советовал союзнику «поставить мир перед свершившимся фактом».

На предложение Грея было решено ответить отказом. Вильгельм был окрылен сообщением своего брата, принца Генриха Прусского, который на днях, будучи в Лондоне, имел беседу с королем Георгом V. «Отдавая себе совершенно ясный отчет в серьезности настоящего положения, – сообщал принц, – король уверял меня, что он и его правительство ничего не упустят для того, чтобы локализовать войну между Сербией и Австрией». «Он, – продолжает Генрих, – сказал дальше дословно следующее: „Мы приложим все усилия, чтобы не быть вовлеченными в войну и остаться нейтральными”. Я убежден в том, что эти слова были сказаны всерьез, как и в том, что Англия сначала действительно останется нейтральной». Сведения, полученные по династической линии, значили в глазах Вильгельма гораздо больше заявлений министров. «У меня есть слово короля, этого мне достаточно!» – заявил он Тирпицу, который заметил, что Англия дает условные обещания, ни к чему ее не обязывающие. В душе Вильгельм ликовал, ибо английский нейтралитет стоил десяти выигранных сражений на континенте.

Все же Бетман-Гольвег убедил кайзера в ночь на 29 июля направить миролюбивую телеграмму царю. «Без сомнения, – говорилось в ней, – ты согласишься со мной, что наши общие интересы, твои и мои, как и интересы всех монархов, требуют, чтобы все лица, нравственно ответственные за это подлое убийство, понесли заслуженное наказание». «В данном случае политика не играет никакой роли», – уверял «Вилли». Понимая, что «Ники» трудно противостоять «силе общественного мнения», «искренний и преданный друг и кузен» обязался «употребить все свое влияние, чтобы побудить австрийцев действовать со всей прямотой для достижения удовлетворительного соглашения с тобой».

Все это писалось в то время, когда австрийская дальнобойная артиллерия и орудия Дунайской флотилии уже начали обстрел Белграда. Берхтольд решил форсировать события, «чтобы истребить саму мысль о всяких попытках вмешательства» других стран. Накануне он доложил императору о перестрелке с сербами на границе, хотя на самом деле все было спокойно. Франц-Иосиф дал согласие на объявление войны.

Весть о нападении Австро-Венгрии на Сербию застала Сазонова 28 июля, во второй половине дня, во время беседы с Палеологом, который официально объявил о «полной готовности Франции исполнить, если надо, союзнические обязательства». Вечером, с согласия государя, в Петергофе было созвано чрезвычайное заседание совета министров. На повестке дня стоял один вопрос – о мобилизации. В необходимости этой меры сомнений не было ни у кого, обсуждению подлежало лишь то, какую форму мобилизации следует предпочесть – частичную или сразу общую? Выяснилось, что мнения военных и штатских по этому поводу не совпадают.

Сазонов, а вместе с ним и царь, полагали, что на агрессию Австрии следует ответить частичной мобилизацией в Киевском, Одесском, Московском и Казанском округах, под которую подпадали 13 армейских корпусов численностью 1 100 000 человек. К общей мобилизации следовало переходить только в том случае, если на стороне австрийцев выступит Германии.

Начальник Генерального штаба Янушкевич возражал на это, что переход от частичной мобилизации ко всеобщей невозможен, так как мобилизационное расписание русской армии не предусматривало частичной мобилизации отдельных округов. Частичная мобилизация могла нарушить все расчеты и внести хаос в расписание железнодорожных перевозок. Таким образом, мобилизуясь только против Австро-Венгрии, Россия рисковала впоследствии оказаться беззащитной перед Германией.

Сазонов довольно быстро уловил суть дела, но убедить царя в необходимости немедленно объявить всеобщую мобилизацию удалось только на следующий день. По закону царский указ требовалось подкрепить подписями министров – военного, морского и внутренних дел. Военный министр Сухомлинов подписал бумагу молча. Однако когда начальник мобилизационного отделения генерал Добророльский явился к морскому министру, адмиралу Григоровичу, тот поначалу не поверил своим глазам: «Как, война с Германией? Флот наш не в состоянии состязаться с немецким». Только после звонка Сухомлинову, свидетельствует Добророльский, «он с тяжелым чувством приложил свою подпись».

На Елагином острове, у министра внутренних дел Маклакова «царила молитвенная обстановка». В красном углу министерского кабинета, на узком столе, покрытом белой скатертью, стояло несколько больших образов, перед которыми теплились лампада и несколько свечей. Министр тотчас заговорил о революционерах, которые, по его сведениям, с нетерпением ждали войны, чтобы начать новую смуту. «Война у нас, – сетовал он, – не может быть популярной; идеи революции народу понятнее, нежели победа над немцами… Но от рока не уйти», – закончил министр и, осенив себя крестным знамением, подписал документ.

Получив подписи министров, Добророльский поздно вечером отправился на Главный телеграф, чтобы отправить телеграмму по назначению. Но там его вызвал к телефону генерал Янушкевич и передал Высочайшее распоряжение о замене всеобщей мобилизации на частичную. Всю ответственность за это решение царь брал на себя.

Столь внезапная перемена в настроении Николая была следствием прочтения им новой телеграммы от «кузена Вилли», доставленной в Петергоф в половине седьмого вечера. Кайзер писал, что не может считать действия Австрии против Сербии «гнусной» войною, так как «Австрия по опыту знает, что сербским обещаниям на бумаге совершенно нельзя верить». По его мнению, «действия австрийцев следует оценивать как стремление получить полную гарантию того, что сербские обещания станут реальными фактами». Далее он сообщал, что Австрия не желает каких бы то ни было территориальных приобретений за счет сербских земель. «Потому я полагаю, – делал вывод Вильгельм, – что Россия вполне могла бы остаться наблюдателем австро-сербского конфликта, не вовлекая Европу в самую ужасную войну, которую она когда-либо видела… Конечно, военные меры со стороны России в Австрии были бы расценены как угроза и ускорили бы катастрофу, которую мы оба хотим избежать, а также повредили бы моему положению посредника, которую я в ответ на твое обращение к моей дружбе и помощи охотно взял на себя».

В ответной телеграмме Николай, с «верой в мудрость и дружбу» дорогого кузена, поделился с ним своим мнением, что австро-сербский конфликт следует передать на рассмотрение в Гаагский суд.

Это предложение Вильгельм пропустил мимо ушей, зато указал в своей третьей телеграмме (отправленной в ночь на 30 июля) на «печальные последствия» русской мобилизации и напомнил: «Теперь вся тяжесть решения лежит целиком на твоих плечах, и ты несешь ответственность за мир или войну».

Он был прав в одном: с этого момента судьба Европы решалась уже не в Вене, а в Петербурге и Берлине.

Мысль о губительности частичной мобилизации всю ночь не давала покоя генералу Янушкевичу. 30 июля, за час до полудня, он встретился с Сазоновым и Сухомлиновым, которые разделили его тревогу, признав необходимым добиться от царя нового разрешения на общую мобилизацию. От слов сразу перешли к делу. Янушкевич снял телефонную трубку и попросил соединить его с государем. Беседа их была недолгой. Выслушав доводы начальника Генерального штаба в пользу общей мобилизации, Николай сухо отрезал, что не намерен менять своего решения по этому вопросу, и заявил, что прекращает разговор. Но Янушкевич все-таки вставил, что у него в кабинете находится министр иностранных дел, который просит разрешения сказать несколько слов. На том конце провода на несколько секунд воцарилась тишина, затем государь велел пригласить Сазонова к аппарату. Тот обратился к Николаю с просьбой о приеме для неотложного доклада. Царь назначил аудиенцию ровно на три часа. Как только Сазонов положил трубку, Янушкевич взял с него слово немедленно поставить его в известность о благополучном исходе переговоров, чтобы он мог отдать необходимые распоряжения. После этого, заключил генерал, «я уйду, сломаю мой телефон и вообще приму все меры, чтобы меня никоим образом нельзя было разыскать».

Спустя несколько часов Сазонов вошел в кабинет государя, преисполненный решимости получить то, за чем он явился. Он произнес энергичную 50-минутную речь, убеждая царя, что Германия последовательно срывает все попытки мирного исхода и хочет только выиграть время, чтобы закончить втайне свои военные приготовления – «это обстоятельство создавало для Германии громадное преимущество, которое могло быть парализовано нами, и то до известной только степени, своевременным принятием мобилизационных мер». Отдав приказ о всеобщей мобилизации, уверял Сазонов, царь «может себе сказать в полной уверенности, что его совесть чиста, что ни перед Богом, ни перед будущими поколениями русского народа ему не придется отвечать за пролитие крови, которое эта ужасная война принесет России и всей Европе».

Николай возражал, выражая всем своим видом крайнее волнение: «Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей! Как не остановиться перед таким решением!..» Но в конце концов сдался: «Вы правы. Нам не остается ничего другого, как приготовиться к нападению. Передайте начальнику Генерального штаба мой указ о мобилизации».

На часах было 16.00. Сазонов поспешил в нижний этаж к телефону. Передав Янушкевичу слова царя, он добавил: «Теперь вы можете сломать свой телефон. Отдайте ваше приказание, генерал, и исчезнете на весь день». Янушкевич ответил: «Мой аппарат испорчен».

На этот раз Добророльскому не пришлось метаться по всему Петербургу, собирая подписи. Все ответственные лица были в Мариинском дворце, где проходило экстренное заседание совета министров.

В шесть часов вечера, в полной тишине, застучали все телеграфные аппараты Генерального штаба, возвестив о вступлении России в новую эпоху.

Локализовать австро-сербский конфликт не получилось и теперь всех интересовало одно – как поведет себя Англия.

30 июля на Вильгельма пролился холодный душ. В первом часу пополудни он получил телеграмму Лихновски, который сообщил о своей встрече с Греем. Английский министр встретил германского посла словами: «Положение все более обостряется». Затем он заявил, что вынужден в частном порядке сделать ему некоторое сообщение, которое попросил не считать угрозой. «Британское правительство, – продолжил Грей, – желает и впредь поддержать существующую дружбу с Германией и может остаться в стороне до тех пор, пока конфликт ограничивается Австрией и Россией. Но, если бы в него втянулась Германия и Франция, положение тотчас бы изменилось, и британское правительство, при известных условиях, было бы вынуждено принять срочные решения. В этом случае нельзя было бы долго оставаться в стороне и выжидать. Когда разразится война, это будет величайшей катастрофой, которую когда-либо видел мир». Грей обещал, в случае принятия Австрией посредничества, «помочь ей получить всякое возможное удовлетворение». По его мнению, Австрия могла бы «добиться гарантий на будущее и без войны, которая ставит европейский мир под знак вопроса».

Взбешенный Вильгельм, не стесняясь в выражениях, разразился на полях донесения яростной филиппикой в адрес коварного Альбиона: «Британия открывает свои карты в тот момент, когда ей кажется, что мы загнаны в тупик и наше положение стало безвыходным. Гнусная торгашеская сволочь пыталась обмануть нас банкетами и тостами!.. К тому же это фактически угроза, соединенная с блефом, чтобы оторвать нас от Австрии, помешать мобилизации и взвалить на нас вину за войну. Он (Грей. – С. Ц.) совершенно определенно знает, что, если он скажет одно-единственное серьезное и резкое предостерегающее слово в Петербурге и Париже и порекомендует им нейтралитет, оба тотчас же притихнут. Но он остерегается вымолвить такое слово и вместо этого угрожает нам. Гнусный сукин сын! Англия одна несет ответственность за войну и мир, а уж никак не мы!».

В этот день кайзер засиделся за письменным столом, оставляя раздраженные пометы на поступающих донесениях. Читая телеграмму Пурталеса, он подчеркнул заявление Сазонова, что «отмена приказа о мобилизации уже невозможна, и в этом виновна австрийская мобилизация», и сопроводил слова русского министра пространными рассуждениями.

Царь, по мнению Вильгельма, виноват в том, что «он не чувствует себя достаточно сильным, чтобы приостановить мобилизацию». «Легкомыслие и слабость, – писал Вильгельм, – должны ввергнуть мир в самую ужасную войну, имеющую целью, в конечном счете, гибель Германии. В этом я в настоящее время нисколько не сомневаюсь. Англия, Россия и Франция сговорились, принимая за основу casus foederis⁵⁴ в отношении к Австрии, повести против нас истребительную войну».

Возвращаясь еще раз к «циничным» заявлениям Грея, кайзер писал: «Это означает, что мы должны либо подло предать нашего союзника и предоставить его на произвол России и, тем самым, расколоть Тройственный союз либо подвергнуться нападению со стороны Тройственного соглашения за нашу союзническую верность… При этом из глупости и неспособности нашего союзника нам строят ловушку. Таким образом, пресловутое «окружение» Германии стало-таки непреложным фактом, несмотря на все попытки наших политиков и дипломатов…».

В конце Вильгельм предавался злобным фантазиям: «Теперь все эти козни должны быть беспощадно раскрыты, с них должна быть публично сорвана маска христианского миролюбия, и фарисейское притворство должно быть пригвождено к позорному столбу. Наши консулы в Турции и Индии, агенты и т. п. должны разжечь среди магометанского мира пламя восстания против этого ненавистного, лживого и бессовестного народа торгашей. Если нам суждено истечь кровью, то Англия, по крайней мере, должна потерять Индию».

Пустословие тоже имеет свои пределы, поэтому тут кайзер отложил перо. Безусловно, он пребывал в полнейшем смятении. Одно дело – размахивать горящим факелом перед пороховой бочкой, – и другое – увидеть, что фитиль занялся. Ярким свидетельством полной потери Вильгельмом способности принимать решения стала история с «Lokal Anzeiger», одной из самых читаемых в Берлине газет. 30 июля был момент, когда Мольтке удалось заставить кайзера дать согласие на мобилизацию. Известие об этом поспешили напечатать в «Lokal Anzeiger». Но Бетман-Гольвег буквально тут же убедил Вильгельма отозвать свое распоряжение. Весь тираж «Lokal Anzeiger» был немедленно конфискован. Однако русский посол в Берлине уже успел ознакомиться с сенсационной публикацией и своим сообщением переполошил русский Генеральный штаб.

Бетман-Гольвег, по свидетельству Тирпица, тоже «совершенно пал духом», «с ним невозможно было говорить». «Курс потерян, и лавина пришла в движение», – так он охарактеризовал общее положение на заседании совета министров. 30 июля рейхсканцлер забросал Вену шестью телеграммами, отменявшими одна другую. Но так или иначе в них содержался призыв продолжать мирные переговоры. «Если Вена откажется от всяких предложений, – предупреждал Бетман-Гольвег, – невозможно будет свалить на одну Россию одиум⁵⁵ войны, которая может вспыхнуть».

Ближе к вечеру раздался решительный голос начальника немецкого Генерального штаба. Он смотрел на ситуацию как военный, для которого русская мобилизация требовала немедленного адекватного ответа. Австрийский военный агент в Берлине Бинерт, по поручению Мольтке, телеграфировал генералу Конраду: «Всякая потерянная минута усиливает опасность положения, давая преимущество России… Отвергните мирные предложения Великобритании. Европейская война – это последний шанс на спасение Австро-Венгрии. Поддержка Германии вам абсолютно обеспечена». Удивленный Конрад воскликнул: «Кто правит в Берлине, Бетман или Мольтке?»

Словно отвечая на этот вопрос, в ночь на 31 июля Мольтке уже сам телеграфировал в Вену: «Мобилизуйтесь немедленно против России. Германия объявит мобилизацию».

Германским дипломатам оставалось лишь искать союзников в надвигавшейся войне, которая с каждой минутой становилась все более неотвратимой. Главам правительств и министрам иностранных дел Италии, Румынии, Болгарии, Греции, Турции были отправлены телеграммы с требованием поддержать выступление против России.

Утром 31 июля Вильгельм попытался еще раз переложить «одиум войны» на плечи русского кузена. «Ответственность за безопасность моей империи вынуждает меня принять превентивные защитные меры, – телеграфировал он царю. – Никто не угрожает чести или силе России… Ты все еще можешь сохранить мир в Европе, если Россия согласится остановить свои военные приготовления, которые, несомненно, угрожают Германии и Австро-Венгрии».

«Ники» откликнулся быстро. Он уведомил кайзера, что «по техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления, которые явились неизбежным последствием мобилизации Австрии». В то же время, продолжал царь, «мы далеки от того, чтобы желать войны. Пока будут длиться переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не предпримут никаких вызывающих действий. Даю тебе в этом мое слово».

Николай не лукавил. В 1913 году русский Генеральный штаб постановил, что мобилизация против Германии и Австрии есть в то же время объявление войны этим государствам. Но затем, в начале 1914 года, эта формула была заменена другой, согласно которой объявлением войны Германии и Австрии надлежит считать не сам факт мобилизации, а получение соответствующей телеграммы из Петербурга или нарушение границы неприятельской вооруженной командой.

Таким образом, царь искренне полагал, что объявленная им общая мобилизация не создает непосредственной военной угрозы Австро-Венгрии и Германии и что трехмиллионная русская армия может неделями спокойно стоять на границе «с ружьем у ноги», как уверял Сазонов германского посла.

Это был наивный взгляд, не учитывавший того, что весь германский «план Шлиффена» строился на том, чтобы опередить Россию в мобилизационных мероприятиях. После объявления русской мобилизации Германия должна была или отступить, или запустить маховик войны. Отступать она не желала. Главная неприятность состояла в том, что войну нужно было начинать первыми.

31 июля в 3 часа дня Вильгельм покинул Потсдам и въехал в Берлин, приветствуемый восторженными толпами. С балкона Городского дворца он прокричал собравшемуся народу, что его вынуждают к войне: «Нас заставили взять в руки меч!». Потрясая каким-то листком, видимо долженствующим символизировать коварную царскую телеграмму, кайзер патетически восклицал: «Русский император обманул меня!». Газеты распространили эту речь в сокращении, так как Вильгельм совершенно потерял контроль над собой. Русские, бывшие тогда в Берлине и слышавшие речь кайзера своими ушами, утверждали, что она изобиловала призывами к истреблению русских везде и всюду.

Телеграмма Мольтке подтолкнула Австро-Венгрию к решительным шагам. 31 июля в 12 часов 32 минуты Франц-Иосиф подписал указ о мобилизации остальной части армии, сосредоточив ее против России в Галиции. Затем он отправил телеграмму Вильгельму. В ней говорилось о «тяжком долге», «Божьей справедливости» и прочей приличествующей случаю чепухе.

На следующий день старый император подытожил свое правление: «Если монархии суждено быть разрушенной, пусть по крайней мере она сделает это респектабельно».

XVIII

За час до полуночи 31 июля Сазонову доложили о приезде Пурталеса. Германский посол передал русскому министру ультиматум своего правительства: если 1 августа к 12 часам дня Россия не демобилизуется, то Германия тоже объявит мобилизацию. Сазонов спросил, означает ли это войну. «Нет, – ответил Пурталес, – но мы к ней чрезвычайно близки». По возвращении в германское посольство он получил распоряжение рейхсканцлера продлить срок исполнения ультиматума до шести часов вечера. Одновременно ему были переданы два варианта официального текста с объявлением войны России: один из них следовало вручить в случае продолжения русской мобилизации, другой – если никакого ответа не будет получено.

Над составлением этих документов Бетман-Гольвег трудился все субботнее утро 1 августа. Свидетелем его стараний стал Альберт Баллин, крупный немецкий промышленник и судовладелец. Фон Бюлов в своих записках передает его рассказ о посещении дворца рейхсканцлера:

«Когда Баллин вошел в кабинет, где были тогда приняты столь потрясающие решения, то он увидел рейхсканцлера, который большими шагами, в сильном возбуждении ходил взад и вперед по комнате. Перед ним, за столом, заваленным толстыми книгами, сидел тайный советник Криге. Криге был прилежным, честным и усердным чиновником… Бетман от времени до времени обращал к Криге нетерпеливый вопрос: „Объявление войны России все еще не готово? Я должен сейчас же иметь объявление войны России!” Совершенно растерянный Криге копался, между тем, в крупнейших руководствах по международному и государственному праву, начиная с Гуго Гроция и вплоть до Блюнчли, Геффтера и Мартенса, выискивая прецеденты. Баллин позволил себе спросить канцлера: „Почему, собственно, ваше превосходительство так страшно торопится с объявлением войны России?” Бетман ответил: „Иначе я не заполучу социал-демократов”. Он думал достигнуть этого, – заключает Бюлов, – заострив войну… против русского царизма». Забегая вперед, скажем, что внутриполитические надежды рейхсканцлера увенчались полным успехом – германские социалисты полностью одобрили действия правительства.

Итогом этого дня была трагикомическая сцена в русском министерстве иностранных дел у Певческого моста. Пурталес вновь появился там не в шесть, а в семь часов. Вечер был чудный, но германский посол был явно не в себе. Семь лет он провел в Петербурге, и все это время по мере сил пытался сгладить противоречия между Россией и Германией; так, зная об опасениях, которые существовали в немецком Генеральном штабе относительно русской угрозы, он в своих донесениях в Берлин неоднократно подчеркивал, что у России нет враждебных планов против Германии. Возложенная на него миссия была крушением всех его надежд на мирный исход конфликта.

Задыхаясь от волнения, с покрасневшим лицом, он трижды переспросил Сазонова, согласна ли Россия отменить свою мобилизацию. Сазонов каждый раз отвечал отрицательно. Тогда Пурталес трясущимися руками вынул из кармана ноту с объявлением войны, не заметив, что передает русскому министру сразу два заготовленных документа с двумя разными редакциями, которые, однако, заканчивались одинаково: «Его величество кайзер, мой августейший монарх, от имени империи принимает вызов и считает себя находящимся в состоянии войны с Россией».

Сазонов воскликнул:

– Вы проводите преступную политику. На вас падет проклятие народов.

– Мы защищаем нашу честь! – пробовал оправдаться Пурталес.

– Ваша честь не была затронута. Но есть Божий суд!

Пурталес, совершенно подавленный, поплелся к окну, бормоча глухим голосом: «Это правда…» Он оперся на подоконник и вдруг разразился рыданиями. Сазонов, не зная, что сказать, приобнял его и слегка похлопал по спине. «Вот чем заканчивается мое пребывание здесь», – сквозь слезы произнес Пурталес и в отчаянии бросился к двери. Последние его слова были:

– Прощайте! Прощайте!..

Перед расставанием они обнялись.

Николай II вечером записал в дневнике: «Погулял с детьми. В 6 1/2 поехал ко всенощной. По возвращении оттуда узнал, что Германия объявила нам войну».

Примерно в то же время в Берлине разыгрывалось не менее драматическое представление.

В середине дня Вильгельм провел правительственное совещание с участием военных. Уже было известно, что вслед за Россией и Австро-Венгрией мобилизацию объявила Франция. Откладывать «великое решение» больше было нельзя. Около 5 часов кайзер подписал приказ о мобилизации. Присутствующие начали разъезжаться. Однако с полдороги они были вновь вызваны во дворец, где их ждала ошеломляющая новость. Мировая война отменялась!

Фон Ягов зачитал полученную им телеграмму от германского посла в Лондоне. По его словам, это был «луч надежды», позволявший «ограничиться войной лишь на востоке, придать ей характер борьбы славянства с германизмом и помешать возникновению мирового пожара».

Лихновски сообщал о своем телефонном разговоре с Греем, который заметил, что Англия может взять на себя обязательства по обеспечению нейтралитета Франции в случае русско-германской войны, если Германия, со своей стороны, обяжется не предпринимать каких-либо враждебных действий против Франции⁵⁶. Вырисовывалась приятная перспектива легкой победоносной войны не с тремя, а только с одним противником.

Собрание было охвачено радостным настроением, которое держалось до тех пор, пока не вернулся Мольтке. Кайзер приветствовал начальника штаба торжествующим восклицанием: «Итак, мы наступаем со всеми армиями на востоке!» К его удивлению, Мольтке пришел в ужас и категорически отверг эту идею. Верный хранитель «плана Шлиффена» заявил, что «стратегическое развертывание миллионных армий не может быть импровизировано, оно является результатом упорной, многолетней работы и, однажды установленное, не меняется». Германские корпуса, отправленные на восток, явились бы туда не готовыми к бою, «а представляли собой хаотические толпы неорганизованных вооруженных людей без снабжения».

Выступление начальника штаба вызвало ожесточенный спор. Мольтке, возбужденный, с трясущимися губами, упорно держался своей точки зрения. Как может Англия гарантировать французский нейтралитет, спрашивал он. Французы уже начали мобилизацию, и невозможно, чтобы отмобилизованная армия долго оставалась в бездействии. Что будет, если в разгар войны с Россией Франция ударит на Германию с тыла? Однако, несмотря ни на какие доводы, он оказался совершенно одиноким. Вильгельм, рейхсканцлер, Ягов настаивали на том, что дальнейшие действия нужно планировать с учетом английского предложения.

Особенно сильно начальника штаба поразил следующий эпизод. Речь зашла о важном в военном отношении вопросе о Люксембурге. Германский план предусматривал занятие Люксембурга 16-й дивизией, стоявшей в Трире, уже в первый день мобилизации, чтобы взять под контроль железные дороги, стратегически необходимые для дальнейшего сосредоточения германской армии. Но Бетман-Гольвег возражал, что занятие Люксембурга будет воспринято Францией как прямая угроза ее безопасности, после чего о французском нейтралитете можно будет забыть. Их спор был прерван кайзером, который обратился к дежурному флигель-адъютанту и приказал ему тотчас же послать телеграфный приказ 16-й дивизии, чтобы она не вступала в Люксембург. Мольтке, по его собственным словам, почувствовал, что ему разбили сердце. Понять весь трагизм ситуации, пишет он, «мог только тот, кто в целом и до самых мельчайших подробностей изучил работу по стратегическому сосредоточению, где каждый поезд рассчитан по минутам и где каждое изменение могло оказать самые тяжелые последствия».

Мольтке с трудом удалось убедить кайзера, что сосредоточение главных сил должно быть планомерно проведено согласно существующему мобилизационному расписанию, после чего, если обстоятельства не изменятся, любую часть армии можно будет перебросить с западной границы на восток.

Ответная телеграмма в Лондон была составлена в том духе, что Германия охотно принимает английское предложение, но что план сосредоточения сил на французской границе по техническим соображениям должен быть исполнен во всей точности. Тем не менее, Германия не атакует Францию, если она сама не даст к этому повода.

«Невозможно описать состояние, в каком я вернулся домой, – продолжает Мольтке свой рассказ о злоключениях этого дня. – Я чувствовал себя нравственно разбитым и рыдал от горя». Когда ему принесли на подпись приказ 16-й дивизии оставаться на месте, он в отчаянии бросил перо на стол и заявил, что не подпишет ее.

В удрученном состоянии он просидел без дела в своем кабинете до 11 часов вечера, когда снова был вызван к кайзеру во дворец. Вильгельм уже лежал в кровати. Увидев начальника штаба, он встал и набросил на себя сюртук. Затем он молча протянул Мольтке телеграмму Георга V. Мольтке заскользил глазами по строчкам. Король писал, что произошло недоразумение, Лихновски неправильно понял слова Грея (который несколько ранее лично дезавуировал свое заявление), между тем как на самом деле Англия не намерена давать Германии никаких гарантий относительно вмешательства Франции в войну⁵⁷. На полях телеграммы кайзер уже успел оставить свое замечание: «Грей, лживый пес, боящийся своей собственной подлости и лживой политики…» Когда Мольтке закончил чтение, Вильгельм, едва сдерживая негодование, сказал ему: «Теперь вы можете делать, что хотите». Тот немедленно вернулся домой и составил приказ 16-й дивизии о занятии Люксембурга.

С этого момента рейхсканцлер и министр иностранных дел превратились в простых почтальонов германского Генштаба.

Однако вся эта нервотрепка морально надломила Мольтке. «Это было мое первое переживание во время этой войны, – откровенно признается он. – Я убежден, что если бы телеграмма Лихновски была получена на полчаса раньше, кайзер не подписал бы приказа о мобилизации. Я не мог вытравить из себя этого переживания; у меня что-то оборвалось внутри, чего уже нельзя было поправить; уверенность и доверие были подорваны». Мольтке терзала подспудная мысль, что дрогнувший духом командир не может привести армию к победе. Эта задача оказалась не по плечу и ему самому.

Завершила ужасную комедию ошибок этого дня телеграмма Вильгельма, отправленная в Петергоф в ночь на 2 августа. Кайзер, видимо совсем потерявший голову, просил «Ники», которому несколько часов назад объявил войну, «отдать приказ войскам ни в коем случае не переходить германской границы». Мольтке был прав, не веря в храбрость Вильгельма. Душевные силы его и вправду находились на пределе. «Когда кайзер убедился в неудаче своих усилий спасти мир, он был глубоко потрясен, – свидетельствует Тирпиц. – Один, издавна близкий ему человек, который встретился с ним в первых числах августа, рассказывал, что он никогда не видел такого трагического и взволнованного лица, как у кайзера в эти дни».

В ночь с 1 на 2 августа Сазонов вызвал Палеолога и Бьюкенена и сообщил последнему, что «Россия тревожно жаждет узнать, поддержит ли ее Великобритания в войне, ей навязанной».

Одновременно царь направил «кузену Джорджи» телеграмму: «В этот торжественный час я хочу еще раз заверить тебя, что я сделал все, что было в моих силах, чтобы предотвратить войну. Теперь, когда мне ее навязали, я верю, что твоя страна не откажет поддержать Францию и Россию в борьбе за сохранение равновесия сил в Европе. Бог да благословит и хранит тебя».

В Петербурге потянулись томительные часы ожидания официального ответа из Лондона.

Тем временем в Берлине раздумывали, как выйти из щекотливого положения, в котором оказалась Германия: война была объявлена России, а германские войска уже вторые сутки сосредоточивались в противоположном направлении, вдоль французской и бельгийской границ. Стратегический план германского развертывания требовал скорейшего открытия военных действий против Франции – но для этого не было юридического основания. Французское правительство, полагавшее чрезвычайно важным, чтобы инициатива агрессии исходила от Германии, еще 30 июля приказало отвести войска на 10 км от границы.

Под давлением Генерального штаба германской дипломатии пришлось пойти на откровенную ложь. Было официально объявлено, что французские войска будто бы в нескольких местах перешли на германскую территорию, а французские самолеты якобы подвергли бомбардировке железнодорожную линию в районе Карлсруэ и Нюрнберга. На этом основании 3 августа в 18 часов 45 минут германский посол в Париже сообщил, что Германия считает себя в состоянии войны с Францией. Спустя несколько часов германские войска перешли границу Бельгии, нарушив нейтральный статус этой страны. Бельгийский король обратился за помощью к Англии. В тот же день от русского посла в Лондоне поступили успокоительные известия: большинство членов кабинета высказались за выступление Англии на стороне России и Франции, наиболее рьяные противники войны ушли в отставку. Наутро 5 августа в Петербурге с огромным облегчением узнали, что накануне, в 11 часов вечера, Англия объявила Германии войну⁵⁸. «Отныне мы союзники», – сказал Грей русскому послу. Петербуржцы засыпали английское посольство цветами. В Берлине кричали о «расовом предательстве» (Rassenverrat) англичан, моментально превратившихся в злейших врагов Германии, превзошедших по коварству даже русских.

Вильгельма эта новость повергла в глубокую депрессию. Его окружение шепталось, что прежде никто и никогда не видел у кайзера такого «трагического и подавленного» выражения лица.

Удивительным образом дольше всех сохраняла официальное миролюбие непосредственная виновница мировой войны – Австро-Венгрия. Пушки уже вовсю гремели на востоке и на западе Европы, а в Вене все еще не торопились поддержать «Нибелунгову верность» германского друга. На австрийцев не действовали даже раздраженные указания из Берлина. Вильгельм еще 31 июля телеграфировал Францу-Иосифу: «Величайшее значение имеет то, чтобы Австро-Венгрия ввела в дело против России свои главные силы и не раздробила их одновременно наступлением против Сербии. Это тем более важно, что значительная часть моей армии будет связана Францией. В гигантской борьбе, в которую мы вступаем плечом к плечу, Сербия играет совершенно второстепенную роль и требует только самых необходимых оборонительных мероприятий…». 5 августа уже Мольтке напомнил Конраду: «У вас только одна цель – Россия».

Медлительность австрийского правительства объяснялась тем, что оно хотело успеть сосредоточить свои войска на русской границе до начала военных действий. Наконец, 6 августа в шесть часов вечера австрийский посол в Петербурге граф Фридрих Сапари вручил Сазонову ноту с объявлением войны⁵⁹. Дальше в Вене вновь взяли сомнамбулическую паузу, после чего объявили войну и другим членам Антанты: 10-го числа – Франции и 12-го – Англии.

Вильгельму в эти дни пришлось пережить еще одно разочарование: Румыния, Греция и Италия заявили о своем нейтралитете. «Союзники отпадают, как гнилые яблоки!» – сокрушенно писал кайзер. Особенную ярость вызвало в нем поведение Италии – члена Тройственного союза. Ее премьер-министра Джованни Джиолитти Вильгельм обругал «удивительным подлецом», а короля Виктора-Эммануила – «мерзавцем».

В итоге рассчитывать можно было лишь на болгарского царя и на двух «больных людей» – Австро-Венгрию и Турцию. С такими вот союзниками Германии приходилось вступать в борьбу, которая, по словам Мольтке, должна была определить «ход истории на последующие сто лет».

Никто из зачинателей Великой войны тогда и не подозревал, что заканчивать ее будут совсем другие люди.

Часть вторая. 1914 год. Победы не приносят победы

I

Европа приняла войну, словно нечаянный праздник. Как в странах Антанты, так и в Германии правительственные воззвания о начале мобилизации и вступлении в войну были встречены криками ликования и одобрения. Улицы и площади городов заполонили восторженные толпы. Фотографии, сделанные в те дни в европейских столицах, запечатлели военных и штатских, мужчин и женщин, людей разных сословий и состояний. По большей части – это «чистая публика»: шляпы, котелки, фуражки, хорошие костюмы с галстуками, дамские шляпки с перьями, цветами и вуалями. Но видны и фигуры в простых кепках и дешевых, поношенных пиджаках. Конечно, среди взрослых затесались вездесущие мальчишки. У всех счастливые, радостные лица. Людей будоражили и пьянили разлитый в воздухе шовинистический угар, приправленный желанием доказать свою отвагу и отстоять национальную честь, а также ощущение причастности к судьбе своего народа и острая жажда того нового, неизвестного, возвышенного и трагического, идущего на смену серым будням, что несла с собой война. Красноречие газет и митинговых ораторов не давало угаснуть всеобщему возбуждению. Все кругом кричали о свободе, защите отечества и культуры, о миролюбии и гуманности. Граждане каждой из великих держав были свято убеждены в том, что именно их страна сделалась невинной жертвой агрессии. И мало кто вспоминал теперь о выстреле в Сараево.

В Берлине 4 августа, после торжественной службы в кафедральном соборе, Вильгельм выступил перед депутатами рейхстага со знаменитой тронной речью, кончавшейся словами: «Я не знаю больше никаких партий, я знаю только немцев». Главы фракций были удостоены высочайшего рукопожатия, после чего кайзер, показывая свою решимость одолеть всех врагов, рубанул правой рукой воздух, как будто в руке у него была сабля. За окнами хлестал проливной дождь. Депутаты в патриотическом порыве единогласно одобрили военный бюджет в 5 миллиардов германских марок.

Немцы упивались чувством национального единения. По улицам немецких городов бродили многотысячные толпы, орущие проклятия странам Антанты и примкнувшим к ней государствам. Звенели разбитые стекла в английском и других посольствах. В Мюнхене один молодой человек, «увлеченный волной могучего энтузиазма», упал на колени и «от глубины сердца» возблагодарил Господа за дарованное ему «счастье жить в такое время». Никто никогда не узнал бы о его переживаниях, если бы он сам впоследствии не написал о них в своем автобиографическом бестселлере «Mein Kampf». Его представление о счастье в те дни разделяли миллионы людей. Газеты писали: «Германия упивается счастьем. Радостно вновь сознавать себя живым…».

По всей Германии – в столице, больших городах и на курортах – шла увлеченная охота на «шпионов», под которыми подразумевались все иностранцы. Особенно досталось русским, которых немцы, под влиянием газетной пропаганды, считали виновниками войны.

Русские туристы и путешественники проявили удивительную беспечность. Ни роковой выстрел в Сараево, ни австрийский ультиматум Сербии не поколебал общего благодушия. Многочисленная курортная публика как ни в чем не бывало продолжала свое лечение⁶⁰. Когда генерал Брусилов, проводивший летний отпуск в Киссингене, в конце июля решил все же увезти семью домой, то знакомые посмеялись над его страхами, уверяя, что никакой войны не будет. «Встретившийся мне на лестнице гостиницы, в которой я проживал, князь Юсупов даже возроптал, – пишет Алексей Алексеевич. – На мой прощальный привет он удивленно спросил:

– Зачем вы уезжаете, ведь ни вы, ни ваша жена не окончили курса лечения?

– Да, к сожалению, еще не совсем окончили. Но война на носу, и мне своевременно нужно прибыть к моим войскам. Попасть в число военнопленных я не желаю.

– Ну что за вздор! – воскликнул Юсупов. – Никакой войны быть теперь не может, а то мне дали бы знать. Я нанял виллу великому князю Георгию Михайловичу, и он на днях сюда приедет».

В результате подобного образа мыслей тысячи российских подданных, и среди них члены императорского дома, узнали о начале войны с Германией не из царского манифеста, а из немецких газет. 1 августа все они разом превратились из дорогих гостей и желанных клиентов в ненавистных и презираемых «варваров», людей второго сорта. Спустя несколько дней русская пресса запестрела сообщениями о немыслимых оскорблениях, унижениях и ничем не прикрытом насилии, которые обрушились на головы соотечественников, возвращавшихся из Германии. Многие в России поначалу даже отказывались верить в то, что немцы, «передовой, культурный народ», способны на такую дикость.

Трудности с отъездом возникли у самых высокопоставленных лиц. Поезд со вдовствующей императрицей Марией Федоровной, находившейся с визитом в Дании, был задержан на германской границе; ей пришлось вернуться в Копенгаген и добираться до Петербурга через Скандинавию. Великого князя Константина Константиновича (известного поэта, писавшего под псевдонимом К.Р.) вместе с женой и детьми высадили из поезда в Восточной Пруссии, довезли на машине до русской границы и оставили в чистом поле. Уже на той стороне их подобрал уланский разъезд из Смоленска. Князя Юсупова арестовали в Берлине, и лишь ходатайство испанского посла вернуло ему свободу.

С нетитулованными особами немцы обращались и вовсе без церемоний. Мужчины, женщины, дети, старики – все скопом были зачислены в разряд «военнопленных», лишенных всяких прав.

Здание русского посольства было разгромлено бушующей толпой, некоторые официальные представители России подверглись аресту, другие были избиты. Последний посол Российской империи в Берлине Сергей Николаевич Свербеев свидетельствовал: «Хотя Берлин официально опроверг факт избиения чинов русского посольства, но это было в действительности. Толпа избила палками не только мужчин, но и дам… В толпе, избивавшей русских, <…> преобладали интеллигенты».

Для того чтобы повысить градус ненависти немецкого населения к русским, власти не гнушались ложью и провокациями. «В день моего отъезда из Берлина, – рассказывал редактор газеты «Московская копейка» М. Городецкий, – по городу были пущены экстренные листки, извещавшие всю Германию, что на кронпринца совершено покушение. Разъяренная толпа гонялась за русскими… Русским плевали в лицо, [в них] бросали окурки от папирос и пивные пробки». Из уст в уста передавалась молва о русских шпионах, толпа яростно требовала их смерти.

Отъезжавших русских туристов грабили банки, переставшие выдавать им денежные переводы и вклады, а также солдаты и офицеры конвоя, занимавшиеся прямым мародерством. Репатриантов отправляли на родину крупными партиями по нескольку сотен человек, которыми набивали вагоны, лишая запертых людей самого необходимого – пищи, воды, сна и даже возможности удовлетворения естественных потребностей. Больным не делалось никакой поблажки. Сопротивлявшихся нещадно били. Над женщинами издевались, заставляя их раздеваться донага при обысках. Изнасилования стали рядовым явлением, не щадили даже 14-летних девушек. От бесчеловечного обращения многие сходили с ума, очевидцы рассказывали о нескольких случаях самоубийства. По сообщению Санкт-Петербургского телеграфного агентства, больницы Швеции были «переполнены изувеченными русскими, выехавшими из Германии, жертвами немецких зверств».

В Петербурге на воскресенье 2 августа был назначен торжественный молебен в Зимнем дворце. Солнце сияло, Нева, запруженная яхтами и лодками, переливалась ослепительными бликами. Тысячи людей с иконами, флагами и транспарантами с утра толпились на набережных, ожидая приезда государя. Николай II прибыл на яхте из Петергофа около трех часов дня и, пересев в карету, проследовал во дворец. Там, в Николаевском зале, в присутствии придворных, высших сановников империи и офицеров гвардии, был отслужен молебен. Единственным иностранцем, допущенным к этому торжеству, был французский посол – в знак уважения к союзной державе ему отвели место по правую руку подле царя. Весь пятитысячный зал пел «Спаси, Господи» и «Многая лета», дамы в порыве восторженного обожания пытались поцеловать у государя руку. Затем один из священнослужителей зачитал манифест об объявлении войны Германии. «Ныне, – говорилось в нем, – предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство и целость России и положение ее среди великих держав… В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри, да укрепится теснее единение Царя с его народом и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага».

По окончании чтения манифеста царь, взяв в правую руку Евангелие, обратился к присутствующим офицерам: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей». Эти слова должны была напомнить присутствующим о знаменитой клятве Александра I в 1812 году: «Я лучше отращу бороду и буду питаться картофелем в Сибири, чем подпишу позор моего Отечества», то есть мирный договор с Наполеоном. Ответом Николаю было громкое единодушное «ура».

Спустя несколько минут государь вышел на балкон, задрапированный красными полотнищами. При его появлении множество людей, заполнивших площадь перед Зимним дворцом, упали на колени и запели «Боже, царя храни!». Николай пытался говорить, но волнение на площади не затихало, и потрясенный царь замолчал, склонив голову.

Россия ответила на царский манифест взрывом патриотизма – «бессмысленного и беспощадного», как и в других странах. «Воинственный пыл и какой-то радостный подъем, охватившие в ту пору весь наш народ⁶¹, – пишет протопресвитер Георгий Шавельский, – могли бы послужить типичным примером массового легкомыслия в отношении самых серьезных вопросов. В то время не хотели думать о могуществе врага, о собственной неподготовленности, о разнообразных и бесчисленных жертвах, которых потребует от народа война, о потоках крови и миллионах смертей, наконец, – о разного рода случайностях, которые всегда возможны и которые иногда играют решающую роль в войне. Тогда все – и молодые и старые, и легкомысленные и мудрые – неистово рвались в это страшное, неизвестное будущее, как будто только в потоке страданий и крови могли обрести счастье свое».

К чести Российского государства, германскому послу и членам миссии позволили беспрепятственно выехать в Берлин. Пурталес, ожидавший, что вслед за объявлением войны в Петербурге немедленно вспыхнет революция, даже не прислушался к дружескому совету отослать свою коллекцию художественных ценностей на хранение в Эрмитаж, так как полагал, что Зимний дворец будет разграблен одним из первых.

Надежды на революцию оказались преждевременными, зато опустевшее германское посольство 4 августа подверглось дикому разгрому, продолжавшемуся три дня. Беснующаяся толпа, выкрикивая проклятия и ругательства в адрес кайзера, выломала двери, решетки окон, выбросила на улицу мебель, шкафы с кипами бумаг, мрамор и бронзу эпохи Возрождения из коллекции Пурталеса, и наконец сбила с крыши колоссального здания двух тевтонов, держащих коней – олицетворение воинствующей Германии. Бронзовые фигуры были утоплены в Мойке. Министр внутренних дел Маклаков и только что назначенный новый градоначальник князь Оболенский безучастно наблюдали за происходящим. Полиция следовала их примеру. Кадетская «Речь» в эти дни писала о «безобразных уличных сценах, в которых хулиганство пользуется вывеской патриотизма», и призывала, чтобы народное воодушевление не было «обезображено выходками, носящими все признаки настоящего погрома».

Впрочем, выступление Англии на стороне Антанты вызвало всеобщий вздох облегчения и притушило страсти. Известие об объявлении Австро-Венгрией войны России было воспринято уже намного спокойнее, как должное. Массовые патриотические шествия, однако, не прекратились. Морис Палеолог, наблюдавший их из окна французского посольства, записал: «Толпа очень смешанная: рабочие, священники, мужики, студенты, курсистки, прислуга, мелкие чиновники и т. д. Энтузиазм кажется искренним».

Современники единодушно отмечали, что война на первых порах как будто залечила внутренние раны русского общества. По словам дипломата Георгия Николаевича Михайловского⁶², «то противостояние общества и правительства, которое было хронической язвой всей русской жизни, внезапно куда-то исчезло. Те же люди, которые еще так недавно не могли говорить о противоположном стане общества или правительства иначе, как с пеной у рта, в настоящий момент работали сообща, и не из тактических соображений, а работали на совесть, всем своим нутром чувствуя, что в этой совместной работе спасение всех. Я не помню ни одной скептической улыбки, ни одного иронического слова с той или другой стороны. Совершилось чудо единения если и не «царя с народом», как об этом говорили всюду разбросанные казенные жетоны и надписи, то, во всяком случае, правительства и общества. Какая поразительная противоположность по сравнению с японской войной! Поражающе изменилось у всех и отношение к царю и царской семье. Если до войны и говорили о Распутине, если в обществе до войны 1914 г. относились к царю без всякого энтузиазма, а очень многие обвиняли его лично в роковом тупике, в котором очутилась Россия, то теперь, в эти первые дни войны, все было ему прощено, все забыто, и так хотелось видеть в нем в эти дни действительного вождя армии и России, что самые скептические умы готовы были идти на какой угодно обман рассудка, чтобы только не потерять этой иллюзии, необходимой для ведения войны».

Правительство было убеждено в полной боевой готовности русской армии. Кривошеин в разговоре с депутатами Думы, потирая привычным нервным жестом свои руки, что было у него всегда знаком довольства, уверял: «Положитесь на нас, господа (т.е. на правительство. – С. Ц.), все пойдет прекрасно, мы со всем справимся». Член Государственного Совета Иван Григорьевич Щегловитов с ироничной улыбкой говорил: «Ошибся Василий Федорович (т.е. кайзер Вильгельм. – С. Ц.), ошибся. Не устоять ему».

На чрезвычайной сессии Государственной Думы 8 августа единение законодательных учреждений с властью было полным. Депутаты приняли все военные кредиты, фракции заключили Священный союз на период войны. Большинство вождей социал-демократии (Плеханов, Троцкий, Керенский и др.) писали и говорили о необходимости борьбы с «феодальным милитаризмом» Германии.

Однако уже вполне отчетливо слышался и голос Ленина с его проповедью пораженчества и «превращения войны империалистической в войну гражданскую». Согласно донесению начальника Петербургского охранного отделения генерала Михаила Фридриховича фон Котена, 1 августа бастовали 27 тысяч человек на 21 заводе. «Выступавшие на означенных сходбищах ораторы, – говорится в этом документе, – подчеркивали общность интересов “всего мирового пролетариата”, настаивали на обязательности для сторонников социалистических тенденций всеми мерами и средствами бороться против самой возможности войны, независимо от поводов и причины для начала таковой… рекомендовали призываемым в ряды армии запасным обратить всю силу оружия не против неприятельских армий, состоящих из таких же рабочих пролетариев, как и они сами, а против “врага внутреннего в лице правительственной власти и существующего в империи государственного устройства”». Это были самые крупные антивоенные выступления в Европе.

Не во всех воюющих странах начало войны было отмечено столь драматическими событиями, как в Германии и России. В Париже и Лондоне обошлось без разгрома иностранных посольств⁶³, но немецкие магазины и лавки все-таки подверглись нападениям; были арестованы иностранцы, подозреваемые в шпионаже.

Ярче всего патриотическое воодушевление, охватившее самые широкие слои населения, было видно на призывных пунктах. Генеральные штабы воюющих стран в своих предвоенных расчетах исходили из того, что приблизительно 10% подлежащих мобилизации мужчин уклонятся от призыва⁶⁴. На деле количество уклонистов оказалось сравнительно небольшим – их доля не превысила 4% в России и 1,5% в Германии.

Недобор с лихвой восполнялся за счет добровольцев. В России их называли охотниками. Во всей огромной империи не было уезда, где бы на пункты сбора по собственному почину не явились молодые люди различных сословий и состояний с просьбой зачислить их в действующую армию. Там на них, однако, зачастую смотрели косо. Писатель и историк Марк Алданов свидетельствует: «Я слышал от боевых офицеров, что в пору мировой войны самые плохие солдаты выходили из добровольцев…». Не лучшее отношение добровольцы встречали и со стороны солдат – в массе своей, крестьян. Философ и литератор Федор Степун, встретивший войну артиллерийским офицером, вспоминал, что в его роте было семь охотников, и «солдаты все, как один, относились к ним с решительным недоброжелательством, а подчас и с явным презреньем и ругали их самыми отборными словами». В глазах этих крестьянских мужиков и парней добровольчество выглядело легкомысленным и предосудительным баловством. «Добровольцев они презирают потому, – отмечает Степун, – что добровольцы пришли в батарею “зря”, потому что они ничего “настоящего” все равно делать не могут, потому что их привела в ряды защитников Отечества не судьба, а фантазия… потому, наконец, что добровольцы эти бежали от того глубоко чтимого солдатами священного, полезного и посильного им домашнего труда, который после их побега остался несовершенным на полях и в хозяйствах».

Добровольчество в России было заметным явлением, но все же не «делало погоды» в армии, – в отличие от Германии и Великобритании, где население буквально штурмовало мобилизационные пункты.

Немецкие добровольцы, в основном, принадлежали к зажиточным слоям общества. Из них составляли целые корпуса. Весьма показательной является история Адольфа Гитлера, признанного непригодным к службе по состоянию здоровья. Попасть в армию ему помогло прошение на имя короля Баварии, после чего он был зачислен рядовым в 16-й Баварский резервный пехотный полк. Всего осенью 1914 года в Германии были сформированы 13 дивизий, укомплектованных добровольцами.

Еще большего размаха добровольчество достигло в Англии – единственной европейской стране, не знавшей всеобщей воинской повинности. Поэтому к началу войны англичане могли выставить на поле боя всего 150 тысяч человек. Но в течение нескольких недель к этой «ничтожно малой армии», согласно презрительной оценке Вильгельма II, присоединилось еще полмиллиона добровольцев, из которых английское военное командование создало 40 дивизий – полноценную новую армию.

Главной военной приметой первых дней августа были бесконечные эшелоны, направлявшиеся к линии фронта, одни – на запад, другие – на восток. Вагоны были забиты кадровыми военнослужащими и резервистами. Толпа на вокзалах провожала их восторженными возгласами и пением национальных гимнов. Женщины забрасывали вагоны цветами и посылали солдатам воздушные поцелуи. В ответ те улыбались и, высунувшись из окон, размахивали фуражками и касками. Немцы царапали мелом на вагонах слова популярного тогда стишка, который выкрикивали уличные мальчишки: «Jeder Schuss ein Russ, Jeder Schuss ein Franzos, Jeder Tritt ein Britt» («Каждый выстрел – один русский, каждый удар штыка – один француз, каждый пинок – один англичанин»; после вступления в войну Японии к стишку добавили еще одну строку: Jeder Klaps ein Japs – «Каждый шлепок – один японец»). На шеях у русских новобранцев висели связки колбас и баранок – не вполне законные «трофеи» из привокзальных буфетов и ларьков. Настроение у всех было бодрое. Говорили о предстоящей войне, наградах и о том, что скоро вернутся домой.

«Ни один человек на свете, – вспоминал член партии кадетов Владимир Дмитриевич Набоков (отец писателя), – не поверил бы, если бы ему сказали в 1914 году, что тогдашние тринадцатилетние дети окажутся участниками войны, – что через четыре года она будет в полном разгаре и что к этому времени будет мало надежды на сколько-нибудь близкий ее конец».

Пражский журналист Эгон Эрвин Киш, уходя на фронт, пошутил над предложением матери взять с собой запасное нижнее белье: не думает ли она, что ее сын отправляется на новую Тридцатилетнюю войну? Второго комплекта белья не понадобится.

Успокоительной иллюзии о скоротечном характере начавшейся войны были подвержены не только нижние чины, но и руководство противоборствующих армий. Среди русских, французских и германских офицеров, в том числе высшего состава, было немало таких, которые надеялись выпить за победу в столице поверженного врага не позднее, чем в середине сентября. По словам Владимира Иосифовича Гурко, «присоединение к державам Согласия Англии и выяснившийся нейтралитет германского союзника Италии настолько всех опьянили, что господствовала мысль об окончании войны чуть ли не в шесть недель». Начальник штаба Киевского военного округа генерал Владимир Михайлович Драгомиров, рискуя прослыть пессимистом, высказывал мнение, что война продлится четыре месяца. «Имеются веские финансовые причины, из-за которых великие державы не смогут выдержать долгой войны», – утверждал член британского военного кабинета лорд Ричард Холдейн, имея в виду сильнейшую зависимость британской и германской экономик от внешней торговли. Адмирал Тирпиц свидетельствует, что в главной квартире германской армии не было «ни одного офицера, который не верил бы, что война закончится до 1 апреля 1915 года». Вильгельм, обращаясь к солдатам, отправлявшимся на фронт, пообещал, что они вернутся домой с победой «прежде чем листья падут с этих лип» (на берлинском бульваре Унтер ден Линден). Английским волонтерам предлагалось потерпеть чуть дольше – до Рождества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эту образную картину начертал профессор Гофман в своем докладе, прочитанном в 1890 г. на Бременском съезде немецких естествоиспытателей. См.: М. Нордау. Вырождение. Современные французы. – М., Издательство «Республика», 1995. С. 45.

Вернуться

2

Автор позволил себе перефразировать известный пассаж Макса Нордау. См.: М. Нордау. Вырождение. С. 46.

Вернуться

3

Согласно Марксу, «абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления» обусловливает «накопление нищеты, соответственное накоплению капитала. Следовательно, накопление богатства на одном полюсе есть в то же время накопление нищеты, муки труда, рабства, невежества, огрубения и моральной деградации на противоположном полюсе» (К. Маркс, Капитал, глава 23 «Всеобщий закон капиталистического накопления»).

Вернуться

4

См.: Keynes John Maynard. The Economic Consequences of the Peace. New York. – Harcourt Brace and Howe. 1920.

Вернуться

5

«О чудо! Сколько вижу я красивых созданий! Как прекрасен род людской! О дивный новый мир, где обитают такие люди!». Шекспир, «Буря».

Вернуться

6

Автор нашумевшего романа «Долой оружие!» («Die Waffen nieder!», 1889), рассказывающего о судьбе молодой женщины, чья жизнь была искалечена европейскими войнами 60-х гг. XIX в. Эта книга выдвинула Берту фон Зутнер в первые ряды борцов за мир.

Вернуться

7

Италия настояла на том, чтобы римскому Папе приглашения послано не было; Болгария, формально все еще зависимая от Турции, по настоянию последней была допущена без права голоса.

Вернуться

8

Настоящее имя – Анна-Виктория Савари.

Вернуться

9

Записка П.Н. Дурново была опубликована уже после войны в советских и эмигрантских изданиях. Некоторые историки ставят подлинность этого документа под сомнение. М. Алданов по этому поводу пишет: «Когда я впервые прочел этот документ, у меня, не скрываю, возникло сомнение: уж не апокриф ли это? Правда, большевики, когда дело не касается их собственной партии… обычно публикуют исторические документы честно, то есть без фальсификации. Кроме того, и главное, большевики не могли ни в малейшей степени быть заинтересованы в том, чтобы ложным образом приписывать замечательные политические предсказания реакционному сановнику старого строя. И тем не менее некоторое сомнение у меня возникло: уж слишком удачны были все предсказания Дурново – повторяю, я не знаю другого такого верного предсказания в истории. Ввиду этого я обратился к некоторым жившим в эмиграции старым сановникам, которые по своему служебному положению в 1914 году или по личным связям должны были бы знать о записках, подававшихся императору Николаю II. Я получил подтверждение, что записка Дурново не апокриф: она действительно была подана в оригинале царю в феврале 1914 года, а в копиях двум или, быть может, трем виднейшим министрам того времени. Один из сановников, по случайности живший в 1914 году в том же доме, что и Дурново, и часто с ним видевшийся (хотя по службе и по взглядам они не были близки друг другу), сообщил мне также, что взгляды, изложенные в записке, Дурново излагал ему в беседах еще в 1913 году, если не раньше. Таким образом, никаких сомнений в подлинности записки быть не может».

Вернуться

10

«Войны присущи природе капитализма, – писал Маркс. – Они просто прекратятся, когда будет отменена экономика капитализма».

Вернуться

11

Сasus belli (лат.) – формальный повод для объявления войны.

Вернуться

12

По словам Джавахарлала Неру, вся суть расистского фашизма сводится к применению колониально-империалистических методов в самой Европе.

Вернуться

13

Идеолог британского империализма Сесил Родс, учась в Оксфорде, усвоил, что англичане принадлежат к «людям лучшей нордической крови».

Вернуться

14

Хирург Н.И. Пирогов рассказывал о своей встрече на морских купаниях в Ревеле с Н.И. Крыловым, профессором римского права в Московском университете. «Мы раздеваемся и идем купаться. Первый входит в воду Крылов; но как только окунулся, так сейчас же благим матом назад; трясясь, как осиновый лист, посинев, Крылов бежит из воды, крича дрожащим голосом:

– Подлецы – немцы!

Мы хохотали до упаду при этой сцене. Это было так по-русски, и именно по-московски: «немцы – подлецы – зачем вода холодна!» – немцы – подлецы, жиды – подлецы, все – подлецы, потому что я глуп, потому что я неосторожен и легковерен» («Вопросы жизни. Дневник старого врача»).

Вернуться

15

Михаил Никифорович Катков (1818—1887) – русский публицист, издатель журнала «Русский вестник» и газеты «Московские ведомости». С 1885 г. выступал с резкими антигерманскими статьями в пользу союза России с Францией.

Вернуться

16

Осада и штурм Геок-Тепе были предприняты отрядом генерала Скобелева 23 декабря 1880 – 12 января 1881 г. во время Ахалтекинского похода 1880—1881 гг. Участники взятия крепости были награждены специальной медалью «За взятие штурмом Геок-Тепе», учрежденной 19 февраля 1881 г.

Вернуться

17

«Союз трех императоров» – военно-политический союз между Россией, Австро-Венгрией и Германией, закрепленный в ряде соглашений и просуществовавший с 1873 по 1886 г.

Вернуться

18

Это меткое выражение принадлежит русскому дипломату графу Петру Шувалову, другу и поклоннику германского канцлера. Во время одной из бесед с Бисмарком в 1878 г. он заметил: «У вас кошмар коалиций», – и получил утвердительный ответ: «Поневоле!»

Вернуться

19

В 1888 г. он писал, отвечая сторонникам войны с Россией: «Даже самый благоприятный исход войны никогда не приведет к разложению основной силы России, которая зиждется на миллионах собственно русских… Эти последние, даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединятся друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути. Это неразрушимое государство русской нации, сильное своим климатом, своими пространствами и ограниченностью потребностей…»

Вернуться

20

Осенью 1805 г., в разгар войны с Наполеоном, Александр I посетил в Потсдаме своего союзника, прусского короля Фридриха Вильгельма III. После прощального ужина 3 ноября оба государя и королева Луиза встали из-за стола и спустились в склеп Гогенцоллернов, ярко освещенный свечами. Романтическая обстановка так взволновала Александра, что он припал к гробу Фридриха II и затем протянул руки Фридриху-Вильгельму и Луизе, поклявшись в вечной дружбе, залогом которой должно было стать освобождение захваченной французами Германии. Некоторая ирония этой патетической сцены заключалась в том, что русско-прусская дружба завязалась при гробе короля, который бивал русских, сам был ими жестоко бит в Семилетнюю войну, и удержался на престоле лишь потому, что в России, на пике военных успехов русских войск, уже захвативших Берлин, произошла внезапная смена правительств.

Вернуться

21

Серебряные трубы с надписью: «За взятие Берлина в 1760 году» пожалованы Выборгскому полку 28 августа 1760 года.

Вернуться

22

8 сентября 1890 г. Вильгельм сделал скандальную запись в золотой книге мюнхенского магистрата: «Suprema lex regis voluntas» («Воля короля – высший закон»). Согласно Конституции 1871 г., кайзер был отнюдь не всемогущ. Ряд важнейших своих полномочий он осуществлял с согласия Союзного совета (бундестага) и рейхстага.

Вернуться

23

Другие монархи тоже символически являлись офицерами иностранных армий. Так, английский король Георг V в чине полковника входил в состав прусских драгун, полковниками австрийской армии числились русский царь, а также короли Швеции, Бельгии, Италии и Испании.

Вернуться

24

Для сравнения: аналогичная организация в Великобритании сумела привлечь всего 35 тысяч сторонников.

Вернуться

25

Его матерью была старшая дочь королевы Виктории, носившая то же имя.

Вернуться

26

Концепцию «Желтороссии» сформулировал писатель и этнограф Сибири Илья Семенович Левитов: «Под Желтороссией я понимаю пространство, в котором русский элемент смешивается с желтой расой, особенно то, которое простирается от Байкала к Тихому океану. Это пространство как бы изолировано от России и имеет с ней нечто общее» (см. его работы: «Желтая Россия». СПб., 1901 и «Желтороссия как буферная колония». СПб., 1905).

Вернуться

27

Прусский военачальник принц Мориц фон Ангальт-Дессау решил исход дела в сражении против саксонцев под Кёссельдорфом (15 декабря 1745 г.), в котором он командовал левым флангом. Упомянутая молитва звучала так: «Господи Боже, помоги мне, а если не хочешь помочь мне, по крайности не помогай негодяям, нашим врагам, а просто смотри сверху, как мы сражаемся. Аминь. Во имя Иисуса, марш-марш!»

Вернуться

28

В конце 1930-х гг. на идеях Шлиффена строилась нацистская доктрина блицкрига.

Вернуться

29

В конце августа—начале сентября 1870 г. прусская армия окружила главные силы французской армии, расположившиеся в районе крепости Седан. Немцы захватили в плен 104 тыс. человек, в том числе императора Наполеона III, и 549 орудий. Седанская катастрофа привела к военному поражению Франции и крушению империи Наполеона III.

Вернуться

30

Германский канцлер Бетман-Гольвег даже запрещал высаживать долгоживущие вязы в своем бранденбургском поместье Гогенфинов: не стоит труда, все равно поместье достанется русским.

Вернуться

31

«Англичанка гадит» – расхожее выражение, употребительное в русском обществе во второй половине XIX – начале ХХ вв. для описания «происков» Великобритании против Российской Империи. Возможно, под «англичанкой» подразумевалась не только Англия, но и королева Виктория.

Вернуться

32

Чтобы не допустить присоединения Дании к континентальной блокаде, в конце июля 1807 года английская эскадра Нельсона без объявления войны переплыла Зунд и появилась под Копенгагеном. После долгих и бесплодных переговоров с датским правительством англичане открыли бомбардировку города. В продолжение четырех дней и ночей (со 2 по 5 сентября) они обрушили на голову копенгагенцев около 15 тысяч бомб. Треть городских зданий было разрушено, погибло не менее двух тысяч мирных жителей. Добившись от датских властей капитуляции, англичане захватили 16 военных кораблей, большое количество торговых судов, опустошили арсенал и затем поспешно скрылись со своей добычей.

Вернуться

33

Его славянское название – Бухлов. Замок расположен в 50 километрах к востоку от Брно, недалеко от границы со Словакией, в местечке Бухловице.

Вернуться

34

В древнегреческой традиции акме – «цветущий», наиболее плодотворный возраст человеческой жизни, с 30 до 40—45 лет.

Вернуться

35

Меттерних-Виннебург Клеменс Венцель Лотар (1773—1859), князь, министр иностранных дел Австрии (1809—1821); австрийский канцлер (1821—1848). Один из главных организаторов Священного союза монархов России, Австрии и Пруссии. Политическая «система» Меттерниха была направлена на борьбу с революционным, либеральным и национально-освободительным движением во всех европейских странах.

Вернуться

36

Вместе с ним погибла его супруга. Убийцы надругались над трупами, выкинув их в окно, а затем изрубив на куски саблями.

Вернуться

37

«Закрытое море» (лат.) – море, для которого установлен особый правовой режим плавания.

Вернуться

38

Военные приготовления все же шли своим ходом. 11 августа 1908 г. начальник Главного управления Генерального штаба Ф.Ф. Палицын сообщал морскому министру И.М. Дикову о том, что «оперативные соображения требуют, чтобы при столкновении с Турцией мы были готовы перебросить одним рейсом один корпус войск, усиленный кавалерийской бригадой и обеспеченный месячным запасом. В круглых числах это составит около 1100 офицерских и классных чинов, 42 000 нижних чинов, 110 000 лошадей, 3000 орудий и повозок с 300 000 пудов груза продовольствия. Куда придется направить десант – к Босфору ли, к другому ли пункту малоазийского побережья – может указать лишь обстановка, при которой придется начать войну… Интересы первого эшелона сухопутных войск требуют, чтобы флот, обеспечив и облегчив высадку, способствовал бы падению босфорских батарей и оказал бы посильную помощь войскам при удержании захваченных позиций».

Вернуться

39

Извольский был «личным» министром Николая II, неподотчетным Совету министров, поскольку вопросы внешней политики находились исключительно в руках государя. Но после провала переговоров Извольского порядок ведения дел в МИД был изменен, и с конца 1908 г. внешнеполитические вопросы обсуждались в Совете министров, который нередко выносил по ним коллегиальные решения.

Вернуться

40

В 1910 г. он был заменен С.Д. Сазоновым.

Вернуться

41

Лорд Эшер – Реджинальд Балиол Бретт (1852 – 1930), третий лорд Эшер, – английский историк и общественный деятель, доверенное лицо королевы Виктории, а затем королей Эдуарда VII и Георга V, председатель Военного комитета, созданного для проведения реорганизации британской армии после англо-бурской войны.

Вернуться

42

«Великое заблуждение» выдержало множество изданий. В 1938 г., накануне еще одной «невозможной» войны, книга Энджелла вышла в сокращенном варианте и разошлась тиражом около четверти миллиона экземпляров.

Вернуться

43

Название знаменитой книги Барбары Такман (см. библиографию).

Вернуться

44

Он заменил на этой должности Шлиффена, ушедшего в отставку 1 января 1906 года.

Вернуться

45

Россия видела в «балканском блоке» орудие не столько против Турции, сколько против Австрии и Германии.

Вернуться

46

Основан астрологом Ф. Муром (1657— 1715).

Вернуться

47

Единственный сын Франца Иосифа кронпринц Рудольф погиб в 1889 г. при невыясненных обстоятельствах в своем имении Майерлинг.

Вернуться

48

Вместе с Гаврилой Принципом и Неделько Габриновичем были арестованы и остальные члены боевой группы, принимавшие участие в покушении на эрцгерцога. Но показания дал только один из них – Данило Илич.

Вернуться

49

По имени священного быка древнеегипетской мифологии или же от лат. Apis – пчела.

Вернуться

50

У Димитриевича имелись связи с русской военной разведкой. Русский военный атташе в Белграде полковник В. А. Артамонов финансировал проведение «Черной рукой» разведывательных операций в Боснии. Позднее выяснилось, что эти деньги были потрачены на подготовку убийства Франца-Фердинанда.

Вернуться

51

3 июля 1866 г. в битве при Садове прусская армия наголову разгромила австро-венгерские войска, решив исторический спор о том, кто встанет во главе объединенной Германии.

Вернуться

52

В Германии на мобилизацию отводилось 4—7 дней. В Австро-Венгрии мобилизация полевых дивизий с обозами заканчивалась на 6—8-й день, а ландверных дивизий – на 9—10-й день. Сроки мобилизации русской армии были следующие: кавалерийские дивизии – 2-4 дня, пехотные дивизии в приграничных округах – 4-6 дней, во внутренних – 5—8 дней, а в дальних – 6—21 день. Половина второочередных дивизий мобилизовалась за 14 дней, остальные – до 28 дней. Войска из Сибири прибывали на европейский театр войны после 40-го дня мобилизации.

Вернуться

53

Бельгийский посол в Берлине сообщал своему правительству 28 июля: «В Вене так же, как и в Берлине, были убеждены в том, что Россия не в состоянии вести европейскую войну и что она не посмеет впутаться в такую ужасную авантюру… Тревожное положение внутри страны, революционные происки, недостаточное вооружение, несовершенные пути сообщения – все эти обстоятельства заставляют российское правительство беспомощно взирать на экзекуцию над Сербией. Такого же презрительного мнения держались, если не о французской армии, то, во всяком случае, о духе, царящем в правительственных кругах Франции… Мнение, что Россия не доросла до европейской войны, господствует не только в лоне кайзеровского правительства, но также и среди немецких промышленников, специальностью которых были военные поставки. Так, например, наиболее компетентный из них, Крупп фон Болен, уверял одного из моих коллег, что русская артиллерия в плохом состоянии, недостаточно пополнена, между тем как германская никогда не была в более прекрасном состоянии. При этом он еще добавил: «Для России было бы безумием при этих условиях объявить Германии войну».

Вернуться

54

«Договорный случай» (лат.), т. е. случай, при котором вступают в силу обязательства по союзному договору.

Вернуться

55

Odium (лат.) – позор; предмет ненависти, нарекания.

Вернуться

56

Грей пошел на это, чтобы избежать раскола в английском правительстве, где по-прежнему были сильны изоляционистские настроения.

Вернуться

57

Сделку сорвали сами же французы. Французский посол в Лондоне Поль Камбон без обиняков заявил Грею, что если Англия предаст своих друзей, то после войны ей придется об этом пожалеть, независимо от того, кто победит: Германия или Россия с Францией.

Вернуться

58

При этом тоже не обошлось без бюрократических ошибок. Первоначальная английская нота указывала, что причиной объявления войны является нарушение Германией нейтралитета Бельгии. Но в половине десятого вечера 4 августа в Форин офис молнией распространилось известие (как впоследствии выяснилось, ложное) о том, что Германия первой объявила войну Англии. Пришлось спешно переделывать ноту. Когда недоразумение разъяснилось, в английском ведомстве иностранных дел «с острым ужасом» осознали, что князю Лихновски была вручена нота с неправильным обоснованием объявления войны. Было решено, несмотря на поздний час, отправить к нему младшего сотрудника министерства, чтобы заменить неправильный документ на правильный. Лихновски уже был в постели. Выслушав посетителя, он молча кивнул на стол, где лежал полуоткрытый пакет. Оказывается, германский посол, догадываясь о содержании врученной ему ноты, даже не удосужился ознакомиться с ней и, придя домой, в отчаянии швырнул полученный в Форин офис пакет с документами на стол. Посыльный заменил ноту, получил расписку и удалился.

Вернуться

59

А.А. Керсновский в связи с этим приводит следующую апокрифическую историю: «В своих мемуарах Сазонов рассказывает (в опубликованных воспоминаниях Сазонова ничего подобного нет. – С. Ц.), как к нему в кабинет явился австро-венгерский посол граф Сапари с текстом объявления войны. «Ввиду того, что Россия объявила войну нашей союзнице – Германии…» – начал он читать по бумажке. «Позвольте, – перебил его Сазонов, – не Россия объявила войну Германии, а, наоборот, Германия объявила войну России». Сапари посмотрел умоляюще и снова начал: «Ввиду того, что Россия объявила войну нашей союзнице Германии…» – «Позвольте, позвольте, – перебил его опять Сазонов, – это совершенно неверно!» – «Ах, господин министр! – в отчаянии воскликнул посол. – Войдите же в мое положение: мне так приказали!..»

Вернуться

60

Местные власти на курортах, по словам очевидца, чей рассказ напечатал «Голос Москвы» (3 августа), заверяли отдыхающих «что они свято стоят на страже интересов приезжающих, что они имеют правительственные сведения раньше, чем кто-либо, и как только иностранцам нужно будет уезжать, они весьма и весьма заблаговременно предупредят каждого в отдельности».

Вернуться

61

Патриотический энтузиазм демонстрировало главным образом городское население. В деревне, отмечал В. И. Гурко, «война вызвала молчаливое, глухое, покорное, но все же недовольство. В значительной степени примирила с ней начавшаяся приблизительно месяц спустя раздача пособий семьям призванных запасных».

Вернуться

62

Сын известного писателя Н. Гарина-Михайловского.

Вернуться

63

Хотя такая опасность, несомненно, существовала. К американскому послу в Париже Майрону Геррику поступило необычное обращение из германской дипломатической миссии – немцы просили взять их под свое покровительство и поднять на флагштоке здания посольства американский флаг. Геррик согласился на первую часть просьбы и отказался выполнять вторую. Такую же просьбу от своего германского коллеги получил американский посланник в Брюсселе Брэнд Уитлок.

Вернуться

64

В России в отношении поляков предполагалось, что доля уклонистов будет вдвое выше. Опасались также большого количества перебежчиков и волнений в польских провинциях. Однако поляки, как и все остальные народности империи, проявили лояльность к русским властям. Исключение составила одна Финляндия, население которой не подлежало воинскому призыву. В 1914 г. несколько тысяч молодых финнов бежали за границу и влились в ряды германской армии, где из них были сформированы добровольческие «егерские» батальоны.

Вернуться