Петр Семенович Смирнов
История русского раскола старообрядства

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Омега-Л», 2023

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р23-314-3286

Печатается по изданию 1895 года (СПб.: тип. Гл. упр. уделов, 1895. – 276 с.).

* * *

Что такое раскол?

Русский раскол глаголемого старообрядства возник во второй половине XVII века по поводу исправления патриархом Никоном богослужебных книг и церковных обрядов. Как явление – это есть болезнь организма русской Церкви, как доктрина – это есть букво-обрядо-верие. В первом отношении раскол есть схизматическое общество, враждебное собственно Церкви; во втором отношении раскол есть букво-обрядо-верное направление в религиозной жизни, исчерпываемое учением об известного рода церковнобогослужебных книгах и определенной совокупности церковных обрядов. Таким образом раскол есть явление церковной жизни и идеал церковной жизни раскола, альфа и омега его религиозного упования заключается в этом учении о книгах и обрядах. Что же это за книги и что это за обряды? Это книги и обряды благочестивых древних годов, времен святой старожитности, – книги, напечатанные при первых пяти святейших патриархах московских – Иове, Гермогене, Филарете, Иоасафе и Иосифе. В них, в этих книгах, как в богатой сокровищнице, обретается все, необходимое для богоугодной жизни христианина. Каждое выражение, каждое слово, каждая буква, в этих книгах начертанные, заключают в себе тот или другой великий догмат веры православной, спасительный всем человеком. Нужно доказательство? Все великие русские чудотворцы благоугодили Богу именно этими книгами. Так и теперь, – непременно получает спасение всякий, кто служит Богу по этим книгам, строго соблюдая все, в них предписанное, не отступая в йоте единой, ниже в единой черте, готов умереть за один «аз», в книгах написанный, и, наоборот, тот, кто не ведает этих книг, тем паче, зная, отвергает, непременно погибает. Есть, впрочем, и особенные частности, записанные в этих книгах, о которых подобает помнить изряднее всего, это – произносить имя Христа Спасителя Исус, читать в восьмом члене Символа веры слово истинного, петь по дважды, сиречь сугубить аллилуиа, служить на семи просфорах, почитать только осмиконечный крест, ходить посолонь, особенно же креститься и благословлять двумя перстами. Все это, по понятию раскола, премудрые догматы и спасительные тайны, которые ведут свое начало от Христа и Его святых апостолов, существовали на святой Руси от лет св. князя Владимира – и пусть во веки веков не коснется их рука «скверных». Когда, во дни патриарха Никона, в тексте богослужебных книг были произведены перемены, записанные в этих книгах «обряды» заменены другими, особенно – введены имя Иисус, трегубая аллилуия, пять просфор, четвероконечный крест, хождение против солнца, троеперстие для крестного знамения и именословие для священнического благословения, наконец, «выброшено» слово истинного, – тогда совершилось великое «отступление» от веры, по подобию того, как это случилось сначала с западною церковью, а потом, по её влиянию, с греками и русскими униатами. Русское православие тогда «неисцельно испроказилось» латинскими ересями и таким образом явилось богопротивное «никонианство». Особенно злую ересь последнего составляет троеперстие и именословие. Желая показать, как крестятся и благословляют в православной Церкви, глаголемые старообрядцы употребляют для этого левую руку, чтобы не осквернить правой, созданной только для двуперстия. Тут одна часть раскола и останавливается в своем взгляде на православную Церковь, ограничиваясь разглагольствиями только о мнимых ересях её; но другая идет далее и – опять вспоминая имя «Иисус», крест четвероконечный, троеперстие – доказывает воцарение в «велико-российской» Церкви последнего антихриста. Таким образом и с отрицательной стороны своего учения – в суждениях о православной Церкви раскол остается тем же букво-обрядо-верием.

Будучи явлением церковной жизни, раскол лишь косвенно затрагивает жизнь гражданскую. Идеал гражданской жизни, по понятиям последователей старообрядства, состоит в той жизни, какая была на Руси в первой половине XVII и в XVI столетия: благочестивый царь с бородой, молящийся, как Феодор Иванович, беспрестанно, то в церквах, то келейно, одетый в парчу и жемчуг, медленно водимый под руки боярами, тоже бородатыми, не пьющими треклятого зелья табаку, и пр. т. п.; по приказам бородатые бояре, по городам благочестивые бородатые воеводы, те и другие строго соблюдают посты по субботам ходят в баню, по воскресеньям за крестными ходами, часто ездят по св. обителям на богомолья, отнюдь не дозволяют народу бесовских игр и ристалищ, «яже от Бога отводят, к бесом же на пагубу приводят», истребляют театры, запрещают танцы, музыку, маскарады, воздвигают гонение на заморское учение, суд и расправу совершают по Кормчей книге и пр. и пр. и пр. Все это было, но миновало и оставило по себе лишь одно воспоминание. Теперь совсем уже не то. Современное состояние общества есть состояние упадка, современные порядки жизни государственной, общественной и домашней есть зло: раскол чуждается этих порядков в понятиях и сторонится по возможности на практике, в будущем ожидает еще больший упадок. Откуда такое нерасположение? В чем его причина? Она заключается в религиозных принципах раскола и только в них одних. Все, что существовало во времена святой церковной старожитности – все то свято; все же, что существует теперь – есть порождение еретического новшества и само есть душепагубная ересь. Раскол протестует против народных переписей… почему? потому, что когда Давид царь «послал Иоава по всей земли, да счислит Израиля, прогневался Господь Бог за таковое законопреступление на Давида и послал на него три язвы великие, да и прежде бывшие в России благочестивые цари: Иван Васильевич, и Федор Иванович, и Михайло Федорович, и Алексей Михайлович, бывший во благочестии до Никонова патриаршества, сии вси народного исчисления от мала до велика, мужеска пола и женска, живых и мертвых, описания не творили», – раскол восстает против «подушных» податей… почему? потому, что «что есть душа? душа есть образ Божий, дебельством плоти одеяна, невидима и неосязаема, должна есть приносити Создателю своему дань душевную: веру правую, надежду несомненную и любовь нелицемерную», – он недоволен воинской повинностью… почему? потому, что ныне – не «копии и стрелы, мечи и палицы железныя, но оружия огнепальныя, о них же страшно и рещи, и не воины, не казаки и ратники брадатые со крестами, сиречь стрельцы благоверные, но солдаты, еже есть имя сатаны, и брады бриты, одеяние короткое и обтянуто, и хвост имущ, на главах же носят орла, о нем же писа Ездра пророк», – он вопиет против моды в одежде… почему? потому, что «россияне дворяне и прочие… платье, обувь, колоши немецкие носят, и галстухи около шеи, и парики», также и женский пол в платьях своих особенности некоторые неудобные допускает, и с непокрытыми главами ходят, мужчины «брады бриют», женщины «лица вапами мажут и белят, брови же начерневают, и власы вонями умащают»: а все это что такое? например, брадобритие или галстухи?… зри, что писано в «деяниях апостольских», в зачале подобает христианам «огребатися от треб идольских, и от блуда, и от удавленины», а «удавленина» и есть галстухи никонианские… зря и то, что брадобрийцы «губят доброту Богом созданного им образа»: при воскресении мертвых, и море, и земля, и огнь, и звери, и птицы отдадут всякую плоть человека и жив будет человек, но сбритые волосы с бороды и усов не отдадутся, а без них человек не войдет в царство небесное… Вот как рассуждает раскол о современных гражданских новшествах! Во всех этих воплях слышится один мотив, – такой, который совсем несвойственен партии гражданской. Идеал гражданского устройства существует для раскола в невозвратимом прошедшем, в будущем он не существует. И теперь, и впереди – антихрист, который, правда, должен пасть, но не от руки людей, а от десницы самого Иисуса Христа, как сказано в Писании, и за падением антихриста немедленно настанет воскресение мертвых, страшный суд, райские утехи и вечный огнь. Торжества своих общин последователи старообрядства не ожидают: по духу своих верований они не только не способны быть политическими деятелями, но даже и орудием таких деятелей.

Такова в существенных чертах характеристика раскола старообрядства. Была особого рода почва, на которой вырос раскол, и была атмосфера, при которой он народился. Вопрос о почве разъясняет то, почему раскол возник по поводу исправления богослужебных книг и церковных обрядов; вопрос об атмосфере, об обстоятельствах возникновения раскола показывает то, почему раскол появился именно во второй половине XVII века.

Глава I. Происхождение раскола

§ 1. Обрядовое направление в религиозной жизни русского народа

Итак, почему раскол возник по поводу исправления богослужебных книг и церковных обрядов?

Начнем с примечания к тому взгляду, который в протесте против поправления текста богослужебных книг и формы церковных обрядов видит результат умственного невежества, приписавшего букве книг и форме обрядов значение догматической неизменяемости. В уважении к тексту богослужебных книг и к форме церковных обрядов ошибочно видеть следствие умственной недоразвитости. В нашей религиозной жизни церковные тексты и церковные обряды бесспорно имеют важное значение. Наша «вера, по апостолу, есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых». Содержание её заключается в отвлеченных, созерцательных истинах и воспринимается нами внутренно, способностями души. Но так как человек состоит не из души только, но и тела, то и имеет потребность выражать свои внутренние чувствования во вне, наружным образом, чрез известные действия; вместе с тем истины веры необходимо должны быть выражены в слове. Отсюда, Церковь издревле имела так называемые «символы веры»; отсюда же, она постепенно, по мере развития христианского сознания и соответственно обстоятельствам времени, вырабатывала и вводила в употребление различные церковные обычаи и обряды. Таким образом церковные тексты и обряды символически выражают содержание вероучения. Вместе с тем тексты и обряды суть внешние средства, помощью которых религиозное мышление усвояет сокровенную сущность вероучения. В этом заключается психологическое значение текстов и обрядов. Вероучение состоит из истин свыше-откровенных и свыше-откровенных требований – из догматов и заповедей. Догматы превосходят познавательные способности нашего разума, заповеди превосходят естественные влечения человеческой воли. Если так, то, спрашивается, каким образом усвояется вероучение? Например: как может человек усвоить непостижимый христианский догмат о троичности Лиц в Боге? Или: каким образом можно воспитать человека в мысли, что последователю Христа следует любить врагов своих? Эта цель достигается при посредстве религиозного воспитания, отличительную черту которого составляет то, что в нем истины веры преподаются воспитываемому в известных, готовых, определенных формах. Они сообщаются в известных текстах и усвояются при помощи известных церковных действий и богослужебных обрядов; последние таким образом являются как бы педагогическим пособием. Вследствие этого тексты и обряды в представлении религиозно-воспитываемого неразрывно срастаются с самыми усвояемыми истинами, – форма не отделяется от содержания. Здесь замечается подобие того, что бывает в области поэзии или музыки. Известно, что самое гениальное стихотворение теряет силу обаятельности, как скоро поэтические формы перелагаются в прозаические. Или: мелодия перестает звучать в ушах, как скоро забывается сочетание звуков. Подобно этому и в области веры: религиозная истина чувствуется нами ближе, если сохраняется в одной, известной нам, форме. «Единоверцы» крестятся двумя перстами, известным образом слагая их во имя св. Троицы и в знак божества и человечества в лице Богочеловека, и просят не обременять их совесть употреблением троеперстия, хотя в нем те же истины и выражаются точнее, чем в двуперстии. Одного при этом нельзя забывать, того, что психологическое значение церковных текстов и обрядов нисколько не сообщает им догматической важности и неизменяемости. С очевидностью это обнаруживается из истории вселенской церкви. В жизни вселенской церкви всегда имели место и тексты церковные и обряды церковные, но место свое, им подобающее; ибо только богооткровенные истины и богооткровенные требования сохранялись в Церкви неизменно; обряды же в разное время в различных местах были различны; равно и выражение догматов в определенном слове и тексте охранялось лишь тогда, когда то устанавливала сама Церковь. А между тем жизнь поместной русской Церкви как началась, так и продолжалась при таких условиях, которые не привели к сознанию и усвоению этого начала Церкви вселенской. Вот тут-то, в этом именно, и замешалось так называемое «умственное невежество» русских людей времени возникновения раскола, и только настолько, насколько оно воспрепятствовало уяснить истинный смысл церковных текстов и обрядов, значение которых русский человек сознавал, но смутно. Какие же это были условия? Следующие три.

При принятии христианства русские обратили особенное внимание на внешнюю сторону последнего. Христианские храмы, их святыни, общественное богослужение, служители церкви – вот что привлекало к себе русских христиан. Следы такой набожности очень заметны еще в домонгольский период истории русской Церкви; с течением времени, до самого конца XVI века, она постепенно, чем дальше, тем больше, усиливалась. Разрушенные при татарском погроме храмы быстро были восстановлены; в XVI веке внешнее благочестие в этом отношении сделало столько, что в храмах чувствовался избыток. Народ чтил храмы; проходя мимо, снимал шапки и крестился; святынею храма – иконами и крестами украшались дома; их можно было видеть также на площадях, больших дорогах – в часовнях и на столбах, над вратами городских стен и в других открытых местах; кресты носилась и на шее; иконы возились послами за границу; особенно чтились чудотворные иконы. Различные предметы, освящаемые в храме, просфоры, св. вода, елей, с благоговением уносились домой и сохранялись. Любили торжественные крестные ходы и церемониальность богослужения; заботились о большем количестве свечей и о «доброшумном» звоне колоколов. Любовь русских к молитве просто изумляла иностранцев: день начинался и оканчивался молитвой, всякая работа – крестным знамением. Отправляясь в путешествие, служили молебен и брали благословение у священника. Входя в дом, молились пред иконой. Горячая молитва сопровождалась усердными земными поклонами. Строго соблюдали посты. Уважали чин священнический, любили чин монашеский. Мирскую жизнь думали устроят по образцу монастырской. Вспомним, как Иоанн Грозный в своей Александровской слободе устроил нечто в роде монашеской общины: ежедневно утром и вечером здесь совершалась довольно продолжительная служба; царь сам пел на клиросе, сам ходил в полночь звонить в колокола, сам читал жития в трапезе, когда другие обедали.

Второе условие заключалось в состоянии просвещения. История просвещения на Руси показывает, что оно с веками не на гору поднималось. Первые учители русских – греки старались завести у нас просвещение собственно научное; о том же заботилось и правительство в лице св. Владимира и Ярослава I. Но научное просвещение не привилось на Руси, потому что на практический взгляд русских оно казалось пустой затеей. Организованных правительственных училищ с постоянным кругом учения не было и всё просвещение свелось на одну грамотность и, как результат её, начитанность. Со времени Ярослава грамотность проникла в села, а в городах стала явлением обыкновенным. Но и так было только до татарского нашествия; с этого же времени состояние просвещения в России даже против прежнего ухудшилось. Татарский погром уничтожил запасы книг в монастырях; греки, прежние учители русских, напугавшись татар, побежали из России; а европейский запад, где было научное просвещение, стал в глазах русских еретическим; оставалось таким образом довольствоваться своими собственными образовательными средствами. Но средства эти были недостаточны. Школы, существовавшие при некоторых церквах, монастырях и частных домах, не представляли собой правильно организованных училищ; ученики не шли дальше элементарного обучения грамоте или богослужебной практике; учителями были «мужики – невежды» и притом они имели в виду одну корыстную цель. Оттого и выходило, что ученик «отойдет от мастера – ничего не умеет, едва только по книге бредет». Так было в самом конце XV века. К половине XVI века уменьшилось количество и этих первоначальных школ, так что почти совсем «негде» было «учиться». На это горько жаловались отцы Стоглавого собора. Собор думал завести побольше училищ; но желание его, по-видимому, не осуществилось. «Во всей Московии нет ни коллегий, ни академий, а есть только кое-какие школы, в которых учатся дети читать и писать» – так говорят свидетельства иностранцев, бывших в России после Стоглавого собора. Неудивительно, если, по тем же свидетельствам, в народе на тысячу человек едва ли приходился хоть один грамотный. В обществе распространилось мнение, что чтение книг есть «дело чернеческое». К концу XVI века стали даже бояться чтения книг. Сами мастера говорили: «грех мирянам честь апостол и евангелие». Или: «не чтите книг многих», – можно сойти с ума и впасть в ересь. А духовенство? Оно само погрязло в полном невежестве. В низшем духовенстве малограмотность была очень обычною: «ставленники, хотевшие ставиться в дьяконы и попы», по свидетельству Стоглавого собора, «грамоте мало умели». Они, по выражению новгородского архиепископа Геннадия, «едва брели по Псалтири», а в Апостоле «и ступить не могли»; если заставляли «учиться ектеньям, и к слову не могли пристать». Поневоле ставили в попы таких, которые, не зная «основных начал грамоты», не знали и основных догматов православной веры. «Малоученые грамоте» встречались даже между епископами, некоторые епископы не в состоянии были сказать, сколько было евангелистов и сколько всех апостолов.

Печальное состояние просвещения невыгодно отозвалось на нашей церковной письменности. Характерными образцами её были так называемые соборники или сборники. Они частью составлялись в России, частью шли сюда готовыми. Сохранились сборники еще от XI века. В период XIII–XVI в. число сборников русского происхождения очень увеличилось. По своему содержанию они были разнообразны: были сборники церковно-законодательного характера, библейские, учительные и, наконец, смешанного содержания. Кормчие и во главе их «Сводная Кормчая», Измарагд, Маргарит, Златая цепь, Четьи-минеи, Торжественники, Сказания от старчества – все это сборники. В большом употреблении были также апокрифические произведения. Они были разнообразного содержания: одни (например: «Адамов завет», «Книга Эноха») касались библейской истории; другие (например: «Хождение Богородицы по мукам», «Хождение Зосимы к рахманам») были догматико-нравоучительного содержания; третьи (например: «Алманах») – по астрологии. В XVI веке с латинского или немецкого было переведено целое энциклопедическое произведение подобного рода – «Луцидариус».

Какое же значение имели эти три фактора: изначальная набожность русского народа, отсутствие просвещения и состояние литературы? Ими обусловливалось то обстоятельство, что набожное настроение, само по себе доброе и благочестивое, с течением времени превратилось в мертвообрядовое направление, – вся сущность религии была заключена в одну внешнюю обрядность. Обыкновенно бывает так, что народ, стоящий на низшей ступени развития, сосредоточивает свое внимание на культовой стороне религии. Его умственный кругозор настолько узок, что ограничивается одним внешним наблюдением. Догматы веры он мало знает или совсем не знает, зато обряды он исполняет обязательно, постепенно привыкая полагать в них существо веры. Лишь по мере развития просвещения, которое расширяет горизонт умственного зрения человека, последний перестает смешивать обряд с догматом. Русские приняли христианство в то время, когда на Руси не было просвещения. Если и было что понятно для большинства новокрещенных, то только требования церковного устава. А между тем помощи не было подано в течении многих веков: просвещения не было. Засветившийся было светоч постепенно угасал и, спустя пять столетий, настал «темный» XVI век. Русский ходил в умственном мраке и наталкивался лишь на то, что доступно для внешних чувств. Явился и руководитель в образе современной литературы, чтобы окончательно закрепить усилившуюся религиозную обрядность. В характерных образцах письменности того времени – сборниках находим, с одной стороны, уважение их составителей к авторитету книг, с другой – стремление по преимуществу к вопросам практического характера. То и другое было прямым отражением царившей в религиозной жизни внешности, обрядности. В грядущих же поколениях в свою очередь уже сама литература более и более закрепляла эту обрядность. В первом случае закреплялась неприкосновенность церковных книг, во втором – неприкосновенность церковных обрядов. «Всем грехам мати – мнение, мнение – второе падение»: таково было убеждение русских книжников. Деятельность мышления непременно приурочивалась к тексту книг. «Аще кто не имея книги мудрствует, таковой подобен оплоту, без подпор стоящу». Легко было многим книгам усвоит не принадлежащий им авторитет, легко было перенести уважение и на самую букву книг. Если книга касалась предметов веры и нравственности, она признавалась за «боговдохновенную». Если эту книгу требовалось переписать, полагали, что это дело – начертание слов и букв – совершается «изволением безначального Отца, поспешением сопрестольного Сына и научением Св. Духа». Если какой либо «лжесловесник», выпуская в свет свое писание, прикрывал его именем св. отца, – масса «услаждалась» его «баснями» и «бреднями», как божественным писанием. Так велико было уважение к книгам и так слепо следовали им! Между тем – что давали эти книги? Особенным вниманием пользовалась апокрифическая литература. Питаясь её, мысль совсем измельчала, так что, если и занималась она какими либо не имеющими практического значения вопросами, то разве в роде того: «како имя древу тому, на нем же обесися Иуда»? или: «что есть: живый мертваго боится, а мертвый кричаше и на глас его вси людие течаху, да спасутся»? Очевидно, она, эта мысль, и не могла идти далее внешности, обрядности, и следствием этого было то, что церковная письменность, трактовавшая исключительно о том, как угодить Богу, как человеку наследовать царствие Божие, приурочила все дело спасения к требованиям одной внешней набожности. Вот пример: «за псалтирю молви 7000 молитв: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». За кафизму 300 молитв, за славу 100, за утреню 1500 молитв, за нефимон за великий 500, за малый 400 молитв». Или еще: «аще кто молитву сию, требуя ея, глаголет, яко из ноздрии дыхание, – по первом лете вселится в него Христос Сын Божий; по втором лете внидет в него Дух Святый; по третьем лете приидет к нему Отец и, вшед в него, обитель в нем сотворит». Подобно этому, например, думали, что не вкушение мясной или рыбной пиши есть такой подвиг, невыполнение которого равносильно греху распятия Христа, что монашеская мантия непременно подает спасение и т. д. Очевидно, в обряде и букве полагалось все, так что за ними не оставалось ничего: обряд и буква являлись не выражением догматической истины, а как бы самим догматом; для обряда допускалась только одна форма – как истинная, для мысли только одно выражение – как православное. Такой взгляд характерно отразился в спорах по поводу обрядовых разностей. Особенно горячо спорили об аллилуиа и посолонном хождении. Спор о том, как петь аллилуиа, по дважды или по трижды, возник в первой четверти XV в. Ареною, где велась борьба, была псковская область. Обращаясь с различными церковными недоумениями к м. Фотию, псковское духовенство спрашивало его и о том, как петь аллилуия. Хотя в ответной грамоте (1419 г.) Фотий высказался в пользу трегубого аллилуиа, но ответ успокоил общество лишь на время. Прошло лет 30 и снова был поднят тот-же вопрос. Сведения об этом заключаются в житии преп. Евфросина и в особой по этому делу переписке. Евфросин, инок Елеазарова монастыря, особенно много «сетовал безмерною печалию пред Богом о пресвятыя аллилуиа». Многих он спрашивал «о великой той вещи», но никто не мог протолковать ему «тайну божественной аллилуйи». Тогда Евфросин отправился в Царьград. Он посетил Софийский собор, беседовал с п. Иосифом: в соборе Евфросин слышал сугубую аллилуйю, от патриарха Иосифа получил наставление тоже сугубить. Поэтому, по возвращении, Евфросин в своем монастыре стал петь аллилуиа по дважды. Против него восстал некий распоп Иов, живший в Пскове. Немедля написал он обличительную на Евфросина «епистолию». К Евфросину явились особые посланные и стали обвинять его в том, что он усугублением аллилуиа «колеблет церкви Божии, мутит благодатный закон, умаляет славу Христа». Хотя обличавшие Евфросина были «непреоборимые витии», но убедить его им не удалось. Он обозвал посланных «свински мудрствующими», писание Иова – «тельчиим вещанием», а самого Иова – «столпом мотыльным». Вскоре Евфросин прислал в псковские соборы послание об аллилуиа, с порицанием на Иова. Ответив Евфросину посланием, Иов стал вооружать псковичей против Евфросина, – и всех вооружил. Инока стали называть еретиком; проходя мимо монастыря, псковичи перестали креститься на монастырский храм. В крайней горести Евфросин обратился с письмом к архиепископу новгородскому Евфимию (1434–58), прося «запретить» Иову называть еретиком его, Евфросина, и тем «утишить мятеж». Но владыка не рассудил при междоусобной. Тогда псковичи написали указ, чтобы троить аллилуиа, ибо кто двоит, тот разлучает Св. Духа от Отца и Сына. Евфросину оставалось обратиться с молитвою к Богу, в которой одной и находил он для себя утешение до самой своей кончины. В 1481 г. Евфросин отошел в вечные обители. Но смерть Евфросина не затворила уста Иову: и он, подобно Евфросину, так и умер в убеждении, что противник его не по уставу прославлял величие Божие. Вопрос продолжал волновать общество и после смерти главных виновников спора. В конце XV века новгородский владыка Геннадий писал об этом к Дмитрию Толмачу. Последний ответил, что можно аллилуиа и сугубить, и трегубить, лишь бы мысль была православная. Но и этот разумный ответ не успокоил умы: споры продолжались. В надежде на победу противники брались за перо и прибегали к вымыслам. Ответ м. Фотия был переделан на приказ двоить аллилуиа. Самое житие Евфросина есть, надо полагать, подделка, в которой на Евфросина перенесены данные из истории некоего монаха Афанасия, – с лица всеми забытого на лицо авторитетное и всеми уважаемое. Интереснее же всего рассказ сочинителя жития о том, как будто бы являлась ему сама Богородица и запретила троить аллилуйю, объяснив вместе с тем и тайну сугубой: сугубая аллилуия – внемли! – заключает в себе великую тайну воскресения Христова; тайна эта оставалась сокровенною не только для ветхозаветных патриархов и пророков, но и для всего новозаветного сонма святых мужей, так что не мог и не дерзнул открыть её ни один Вселенский собор; сам святой Евфросин, от юности посвятивший себя откровению тайны, умер в её неведении; только по исполнении времен, по молитвам этого святого, сию, от века утаенную, тайну открыла сама Матерь Божия сочинителю жития преп. Евфросина… В 1547 г. священник Василий в житии преп. Евфросина поместил новый вымысел, будто бы цареградский патриарх Иосиф даже «писание вдал» Евфросину, чтобы сугубить аллилуиа. Нечто подобное допускали со своей стороны и защитники трегубой аллилуйи.

В последней четверти того же XV века происходили подобные споры в самой Москве о посолонном хождении. В 1478 г. при освящении московского Успенского собора митрополит Геронтий ходил с крестами вокруг церкви «не по солнечному всходу». «Неции прелестницы» вздумали воспользоваться этим, чтобы поссорить митрополита с великим князем Иоанном III: они «наклеветали» князю, что митрополит поступил не по правилам. Князь напугался. «Нужно ждать за это наслания гнева Божия» – сказал он и весьма рассердился на митрополита. В следующем году началось расследование вопроса. Сначала перерыли все книги, но так как решения вопроса в них не нашли, то собрались и стали спорить. «Овии по митрополите глаголаху: архимандриты и игумены». Князь нашел себе сторонников в лице чудовского архимандрита Геннадия и ростовского владыки Вассиана. В то время, как митрополит и его сторонники указывали в свою пользу на то, что и другие некоторые церковные кругохождения в России и на Афоне совершаются против солнца, защитники посолония вдавались в глубокомысленные до темноты умствования и на них только и основывались. Препирались долго, но истины не обрели. Скоро вопрос проник в общество и вызвал в нем бесконечные толки. Отвлеченный было татарским нашествием, великий князь в 1482 году возобновил свою распрю с митрополитом, которая теперь едва не кончилась полным разрывом. И глава государства, и глава иерархии упорно отстаивали свои мнения. Геронтий удалился в Симонов монастырь, приняв намерение и вовсе отказаться от митрополии, если князь не оставить свои требования – ходить по солнцу; в свою очередь и князь целый год не дозволял освящать новых церквей и, если, наконец, уступил, то потому, что на стороне митрополита были все – духовные и миряне, а князя продолжали поддерживать только владыка ростовский и архимандрит чудовский, да и те, по всей вероятности, по личному неудовольствию на митрополита.

Обрядовое направление, характерно выразившееся в изложенных спорах, достигло высшей степени к половине XVI века и официально завершилось в определениях Стоглавого собора (1551 г.), который не затруднился оградить анафемою двуперстие, сугубую аллилуйю, не бритье брады и усов. Взгляд собора тем крепче мог укореняться в сознании русских, что соборное «Уложение», изложенное в книге «Стоглав», с самого появления своего, сделалось как бы второй Кормчей для русской церковной жизни.

§ 2. Религиозная самомнительность русского народа

В тех же самых определениях Стоглавого собора можно отметить еще одну особенность, очень характерную для религиозного состояния русских того времени. Решив вопросы о двуперстии и об аллилуиа на данных чисто русского происхождения и притом недавнего, отцы собора вовсе не приняли в расчет современной греческой церковной практики; самый собор состоялся без сношения с восточными патриархами. Где причина такого игнорирования? Она крылась в существовавшем в то время на Руси мнении, по которому русской Церкви отводилось первое место в ряду всех церквей православного Востока.

Греки, просветив русских светом христианства, не умели возбудить к себе симпатии в русских. В основу отношений русских к грекам даже на первых порах легло какое-то чувство недоверчивости. Где корень такого нерасположения – сказать трудно, но впоследствии оно могло находить для себя основание в отношениях греческих иерархов к русской Церкви. Цареградские патриархи, нередко нудимые греческими императорами, допускали в отношении русской Церкви такие действия – например, поставляя одновременно двух митрополитов – которые производили в ней смуты и беспорядки и потому глубоко огорчали русских. Легко зародилась мысль, конечно несправедливо обобщенная, что греческие иерархи руководятся лишь корыстными целями, что для них и самая вера есть дело житейского расчета. Сомнение и недоверчивость в XV веке перешли в полную религиозную подозрительность. Флорентийский собор, «трагедия достохвальная с концом злым и жалостным», покрыл тенью свет греческого православия в глазах русского общества. Едва было получено известие об унии, русские открыто стали высказываться, что греки «к своей погибели от истины свернулись и печать антихристову на челе и деснице прияли», что теперь «на месте святем, сиречь на соборней и апостольстей церкви Константина-града стоит ужо мерзость и запустение, реченное Даниилом пророком». Вывод из этого сделали один, – тот, что «развращенным грекам» вверяться не следует. Падение Константинополя под напором османов еще более сгустило эту тень. Это политическое несчастье русские поставили в прямую связь с изменой греков православию. «И о том, дети, подумайте, – писал в 1471 году митрополит Филипп зашатавшимся новгородцам: царствующий град Константинополь непоколебимо стоял, доколе, как солнце, сияло в нем благочестие; а как покинул истину, да соединился с латиной, так и впал в руки поганых». И тем более удобна была такая точка зрения, что иго своих двухсотлетних поганых владык русские тогда уже свергли. Опираясь на эти два факта, русские книжники-грамотеи построили особую теорию об исключительном призвании Москвы и о благочестии русских, как высшем и совершеннейшем в целом мире. В этом отношении заслуживают особенного внимания два послания (начала XVI в.) старца псковского Елеазарова монастыря Филофея к великому князю Василию Ивановичу и дьяку Мунехину. На мировые события Филофей смотрит с религиозной точки зрения. Современными внешними обстоятельствами русского государства он оценивает прошедшее русского народа, от них же он делает заключение и к будущему. Все, что имеет теперь Россия, дано ей, по учению Филофея, за сохранение чистоты православия. Но и впредь пред нею тот же путь: она должна по нему следовать и будет следовать; в этом заключается её задача и конечное назначение. Два Рима: ветхий Рим и Рим-Константинополь пали, первый – неверием аполлинариевой ереси, второй – от утеснения внуков агарянских; старые звезды благочестия померкли, поэтому все христианские православные царства теперь сошлись в одно царство – русское; во всей поднебесной один христианский царь – русский, одно православное царство – русское; оно ярче солнца светится православной верою; здесь-то ныне и обретается святая, соборная, апостольская Церковь. И как стоит благодатью Христовою русское царство, так и будет стоять вечно: другим оно не достанется. Москва есть третий Рим и последний, ибо четвертому не быть; ей назначено быть хранительницею православия до тех пор, пока не наступит царство, которому не будет конца. «Подобает все это держать со страхом Божиим» – заключает Филофей. Явилась и легенда, чтобы закрепить гордое в значение России верование в народном воображении. Ходили в обществе рассказы о чудотворной тихвинской иконе Божией Матери и о новгородском «Белом клобуке». В них передавалось, что еще задолго до падения Константинополя оставили сей греховный град эти две святыни его и чудесными путями пошли искать нового приюта в третьем Риме, засиявшем среди лесов «российского острова». Сознание собственного превосходства, выразившееся в этих рассказах, возвышалось до слезного сожаления о своем падшем церковном учителе. Никто в действительности не знал, откуда явилась икона, именуемая тихвинскою, и однако все верили, что «крепкая Помощница» прежде была именно в Царьграде, который и оставила за нечестие его. О другой «святыне» знали еще подробнее. Димитрию Толмачу удалось привести будто бы из Рима дивную повесть. Рассказывает она о странствиях Белого клобука. Данный некогда царем Константином Великим папе Сильвестру, Белый клобук не хотел оставаться в ветхом Риме, как скоро папы отпали в латинство; не остался он и в Константинополе, куда велено было папе переслать его; цареградскому патриарху Ювеналию явился «юноша светел» с повелением отослать клобук в русскую землю новгородскому архиепископу Василию; «юноша» указал и причину этого – ту, что «там, в русской земле, воистину славима Христова вера, от царствующего же града благодать св. Духа отымется в пленение агарянское»; в свою очередь и Василию в видении велено было принять клобук и носить с честью; новгородский владыка торжественно встретил прибывшую из Царьграда святыню и, когда взял клобук в руки, был глас: «святая святым». Очевидно, повесть была составлена с тенденциозною целью. В тех же тенденциозных целях рассказывали, например, о том, что когда, по падении Константинополя, некоторые благочестивые греки, отъезжая на Запад, захватили с собой много книг, чтобы с ними и там соблюсти греческую веру, то латиняне с понятною целью все эти книги будто бы пожгли, и что с тех пор греческие богослужебные книги печатаются в западных типографиях неправо.

Такое мнение о греках и об особом призвании Москвы было общим убеждением всего русского общества. Что же касается правительства, то были особые причины, вследствие которых оно шло даже впереди. Со времени флорентийского собора, Москва стала ставить себе митрополита без участия цареградского патриарха и, чтобы оправдаться в такой новости, правительство выдало особое «слово». В этой своего рода политической брошюре официозного происхождения право русских иметь митрополита, фактически независимого от патриарха, доказывалось главным образом тем, что в России – «большее православие», чем в Греции. Так началось, но тем же и продолжалось. Бывали случаи, когда власть деликатно заставляла приезжавших в Москву представителей греческой Церкви собственноручно подписаться, что Москва «благочестием всех превзыде».

Таким образом, в общем религиозная самомнительность поддерживалась на Руси всеми и дружно. Русское христианство, со всеми местными особенностями, есть единственное в мире истинное христианство: таково было общее положение. Русская Церковь стала синонимом Церкви вселенской; идеал Церкви вселенской был заключен в географические пределы Церкви русской. Отсюда сама собой следовала мысль, что не о том следует заботиться, чтобы поднять уровень русской Церкви до уровня Церкви вселенской, а о том, чтобы сохранить во всей неприкосновенности все то, что имела тогда Церковь русская.

§ 3. Эсхатологические чаяния, существовавшие на Руси

Мысль об исключительном значении Москвы в «последние» времена лежала в основе русских эсхатологических чаяний XVI–XVII века. Вопрос о кончине мира, не открытый людям, занимал умы христиан всех веков. В древнейший период пришествие антихриста, имеющего явиться пред кончиною мира, тесно связывали с падением римской империи: вместе с тем и сам антихрист был выводим из Рима. Когда, в V веке, Рим политически пал, идею вечного Рима перенесли на Константинополь, а после его падения (1453 г.) на Москву. Именно стали думать, что Москва с её русским православием есть, так сказать, «удерживающее» явление антихриста, и что, наоборот, с отступлением Москвы от православия должна последовать кончина мира. Весьма интересные подробности заключались в ответах на вопросы: откуда нужно ждать «тяжкого поветрия» для московского православия и когда? В ответ на первый вопрос упорно указывали на латинский Запад. О латинстве у нас издавна судили очень невыгодно, – не лучше, чем о язычестве. Латинскую веру русские всегда называли не иначе, как «злою, поганою», латинские таинства и обряды «богомерзкими»; латинянам приписывали всевозможные заблуждения, нередко и такие, в каких латиняне были неповинны; пастырскими посланиями запрещалось православным вступать с «латиною» в общение, не только церковное, но и житейское; даже самое имя латинянина сделалось русским ненавистно и употреблялось как ругательное. Чем хуже думали русские о латинстве, тем скорее могла возникнуть мысль о связи латинства с грядущим царством антихриста. Вместе с тем очень рано среди русских получили обращение такие древне-отеческого происхождения творения, имеющие своим предметом изображение пришествия антихриста, в которых нарождение антихриста полагалось в римской империи, в латинском мире. Таким образом, легко было прийти к убеждению, что антихриста нужно ждать с Запада, из веры латинской, – по крайней мере в том смысле, что явление антихриста имеет тесную связь с тем отступлением от веры, которое началось на Западе со времени разделения Церквей. Судьбы русской Церкви и отечества в конце XVI и начале XVII века дали новую обильную пищу мистическому настроению русских умов в отношении Запада. Тогда православная Россия должна была выдержать открытую кровавую борьбу с враждебным ей латинством. Уния 1596 года отторгла от Церкви большую часть южной России и положила начало жестоким страданиям православных. В этой борьбе уже прямо был высказан взгляд на папу, представителя латинства, как на лицо, способствующее скорее осуществиться тому «отступлению», за которым последует явление антихриста, – папа, по крайней мере, «наивышний предтеча» антихриста. Выразителем таких идей был защитник православия Стефан Зизаний, – в своем толковании на XV слово св. Кирилла иерусалимского «об антихристе»; Зизаний определил и время кончины мира, повторив общерусское мнение, что она последует в восьмой тысяче лет от сотворения мира. Это толкование было напечатано в 1596 году. Другой ревнитель православия Захарий Копыстенский, архимандрит киево-печерский, в своем сочинении «Палинодия» гадательно указал самый год явления антихриста, – именно 1666. Палинодия была написана в 1620–22 гг. В смутные времена самозванцев от папистов много пострадала и северо-восточная Россия. Куда ни являлись поляки, везде оставляли за собой горы могил, развалины храмов, монастырей, селений. Видя такие страшные бедствия своего отечества, православный русский народ думал, что приблизились последние времена, тем более, что все это совершалось в восьмой тысяче лет; виновников бедствий современные сказания называют слугами антихриста, папу, как их «духовную главу» – самим антихристом. Что же удивительного, если мысли Зизания о папе и Копыстенского о 1666 годе скоро перешли в Москву, были усвоены даже в буквальном их изложении и, как увидим, когда приспело время, наделали громадных тревог!

§ 4. Состояние богослужебных книг до открытия книгопечатания в Москве

Указанные особенности русской церковной жизни известным образом отразились на состоянии наших богослужебных книг и церковных обрядов и на опытах их исправления. Уважение к книгам, как оно ни было велико, не исключало возможности сильной порчи их, равно и охранение обрядов не исключало возможности привнесения в них новшеств, но попытки исправления как книг, так и обрядов встречались неодобрительно – и потому, что богословское невежество перенесло уважение на самые форму обряда и букву книг, и потому, что к греческим книгам и обрядам, с которыми надлежало сравнивать наши книги и обряды, относились подозрительно, и потому, наконец, что, не веря ни в какую порчу чего либо церковного русского, многие перестали верить, применительно к эсхатологическим чаяниям, в возможность и какого либо «исправления» церковного.

Богослужебные книги, принесенные в Россию из Греции вместе с христианством, даже на первых порах не определили единообразия в русской богослужебной практике. В XIII–XV в.в. наше богослужение постепенно развивалось, параллельно богослужению греческой и южно-славянских Церквей; там появлявшиеся видоизменения чинов заносились к нам; здесь нередко различные редакции богослужебных чинов соединялись вместе, в готовые их списки вносились дополнения и изменения и, таким образом, разнообразие увеличивалось; неудивительно, если книги разногласили между собой – и своим составом, и распорядком чинов; даже в чине литургии не следовали одной редакции, тем более – в других чинопоследованиях. Самый Устав церковный был не один и тот же, а потому влиял на разнообразие богослужебной практики, которое затем и вносилось в богослужебные книги: в конце XIV в. на севере России входит в употребление Устав иерусалимский, но рядом с ним еще продолжал существовать Устав студийский и уступил (в XV в.) место первому не прежде, как значительно повлияв на его изменение. Что касается самого текста богослужебных книг, то неправильности его зависели частью от переводчиков, частью от переписчиков. Переводчики нередко плохо знали одни язык греческий, другие – славянский: отсюда напр. ψιλός = «нагой» переводили знакомым словом ὑψηλός = «высокий», вместо ἐκκλεῖσαι, что значит «отлучить от церкви» читали: ἐκκλησία = «церковь». Переписывали книги сначала с большим тщанием, потому что питали к ним величайшее уважение. Труд выполняли архиереи, иногда князья и даже княжны. В монастырях это дело признавалось первою обязанностью иноков. Списывали книги «себе на спасение» и «отпущение прегрешений», боясь скрыть «талант» свой по подобию «ленивого раба». Идеалом переписчиков была механическая аккуратность и отчетливость копииста: «не щадя многих трудов» следили, чтобы где-нибудь не отступить от оригинала «в строке, или в слове, или в титле, или в точке». Но от идеала далеко до действительности. Ошибки переписчиков происходили от разных причин. Случались, напр., пропуски нескольких слов – при двух рядом стоящих отделениях их с одинаковым началом или окончанием; в других случаях, наоборот, допускались прибавления – в смысле пояснения, например у Мф. 5:22: «рака бо речется сирски оплеван». От смешения одной буквы с другою вместо: «Едомлим» писали «Еломлим»; иногда неправильно разделяли слова вследствие того, что первоначальный славянский текст писался сплошь, без знаков препинания и пробелов. При письме под диктовку легко было смешивать созвучные слова, отчего, напр., вместо «видеста очи» писали «видеста отцы», вместо «помогая» – «помахая», вместо «нарок» – «народ». Иногда переписчик сам замечал свою ошибку и делал поправку на поле, не всегда удачную; там же писались слова и целые выражения, которыми думали заменить слова и выражения текста, а равно и слова сомнительные; последующий же переписчик, признав выноску за пропуск, заносил её в строку: так, например, появились два слова в восьмом члене Символа веры «Господа истинного» на одно греческое «τὸ κύριον». Один переписчик написал слово «десять» там, где следовало написать «Иисус», потому что в оригинале имя это было начертано сокращенно Іc҃ вторая буква сгладилась. Особенно сильная порча книг началась тогда, когда нужда в книгах вызвала писцов-промышленников, людей невежественных, которые, обратив переписывание в ремесло, ради пропитания, заботились не о верности списков, а о том, чтобы написать их побольше, и мало беспокоились тем, что под их спешным пером, по выражению царя Иоанна IV, «опись к описи прибывала и недописи».

Лучшие люди, правда, заботились об исправлении церковно-богослужебных книг; но попытки их не имели характера цельного исправления, а были отрывочны. Сюда относится св. Алексий митрополит (1354–1378), по преданию, проверивший славянский текст Нового Завета по греческим спискам; сюда же принадлежит митр. Киприан (1378–1406), старавшийся согласить богослужение русской Церкви с богослужением восточным и установить однообразие в тексте богослужебных книг. Только уже в XVI веке на неисправность богослужебных книг обратили внимание при дворе великого князя. Разумеем исправления древлеписьменных книг преп. Максимом Греком. Он прибыл в Москву 4 марта 1518 года, из Афонского Ватопедского монастыря, по вызову великого князя Василия Иоанновича. Максим был человек ученый и имел прямой, открытый характер. Он был призван собственно для перевода сводной Толковой Псалтири. Чрез год и пять месяцев Максим окончил свой труд; русские иерархи, во главе с митрополитом Варлаамом, соборно одобрили книгу, великий князь щедро наградил переводчика и поручил ему другое весьма важное дело – исправление наших богослужебных книг. Максим начал с Триоди и потом исправлял: Часослов, Минею, Апостол. Много ошибок нашел он здесь, даже очень грубых, противных не только грамматическому и логическому смыслу речи, но и православному учению, как будто книги побывали в руках еретиков. В Часословах, напр., говорилось об Иисусе Христе, что Он «един точию человек», в Толковых Евангелиях – что Он «безконечною смертию умре», в Триодях – что Он «создан и сотворен», в каноне в неделю Фомину – что плоть Его по воскресении «неописуема», о Боге-Отце в Часословах встречалось выражение – что Он «собезматерен Сыну», в Триодях об Иисусе Христе – «два Мене познайте». Неудивительно, если Максим стал доказывать, что русские книги должны быть исправлены коренным образом – чрез сличение их не только с древними славянскими списками, но и с греческими, и притом лицами вполне образованными, знакомыми с грамматикой, риторикой и философией. При тогдашнем недоверии русских к грекам и их книгам и взгляде на свое благочестие такое суждение афонского инока было признано оскорбительным для национального русского чувства. И о чем же заговорили!? – о том, что Максим своим «делом» наносит великое оскорбление русским чудотворцам, которые по этим священным книгам благоугодили Богу и прославлены от Него святостью и чудесами. При этом существовавшее уважение в букве книг готово было подозрительно встретить и каждую частную перемену в них. К сожалению, Максим, знаток греческого и латинского языков, мало еще знал тогда по-русски; ему дали двух толмачей – Димитрия и Власия, знавших в свою очередь только по-латыни, так что Максим переводил с греческого на латинский язык, а толмачи – с латинского на славянский. Неизбежны были взаимные недоразумения, неточности в переводе, искажения, даже грубые ошибки… В 1525 году Максим позван был к ответу. Его судили за разные вины и, между прочим, за вины против православной веры. Протопоп Афанасий, поп Василий, да протодьякон Иван Чушка подали запись, в которой отзыв Максима о русских книгах был выставлен в неправильном свете, – признан «хулою» на книги. Судьи и сами были того же мнения и потому охотно стали отыскивать улики против Максима. Между прочим, переводчику поставили в вину такое выражение: «аще кто наречет Пречистую Деву Марию, да будет проклят», – выражение, которое при неправильности своего построения не дает оснований для догматических выводов: так были придирчивы судьи! Между тем в переводах Максима были и действительно грубые ошибки, – где было написано: «Христос седе одесную Отца» или «седяй», Максим вместо этого написал: «седев, седевшего, сидел». Суд кончился тем, что Максим был послан в Волоколамский монастырь и там заключен в темницу; там мучили его голодом, дымом, морозом и другими «озлоблениями и томлениями». В 1531 году грека снова потребовали в Москву и поставили пред собором. Из Метафрастова жития Пресвятой Богородицы прочитали: «Иосиф… обручает себе отроковицу, совокупления же до обручения бе». Максим сказал: «это ересь жидовская, я так не переводил». – «А зачем ты загладил большой отпуст Троицкой вечерни?» – спросили Максима ревнители буквы. – «Дрожь мя великая поимала и ужас на меня напал, когда я стал, по приказанию Максима, заглаживать сей великий догмат премудрый» – сказал писец Медоварцев, отвечая общему настроению присутствующих. Максим трижды повергался ниц пред собором, прося прощения или снисхождения, но не смягчил тем своих судей. «Аки хульника и священных писаний тлителя» Максима отлучили от причащения св. Христовых таин и в оковах послали в тверской – Отрочь монастырь. Вместе с Максимом были осуждены его писцы: Медоварцев и Сильван; последнего в Волоколамском монастыре задушили дымом. Живя в заключении, Максим написал «Исповедание веры»: из этого «Исповедания» могли видеть, что Максим – чистый сосуд веры православной, что если и допускал он в переводах «некие» погрешности, то по неведению, по незнанию русского языка, и однако участь Максима не переменилась. Напрасно ходатайствовали за него и восточные патриархи. Только в 1553 г. Максим переведен был на свободное житие в Сергиеву лавру, а м. Макарий разрешил ему причащаться; но, изнуренный страданиями, Максим прожил не долго; в 1556 г. он скончался и погребен в лавре.

§ 5. Состояние богослужебных книг после открытия книгопечатания в Москве

Таким образом, исправления преп. Максима Грека частью были неудачны, частью не были доведены до конца. Тем не менее нельзя сказать, чтобы его дело не оставило по себе следов. Правительство усвоило мысль о необходимости исправления русских богослужебных книг; лучшие справщики последующего времени пользовались исправлениями Максима. Еще при жизни последнего неисправность книг была засвидетельствована на Стоглавом соборе (1551 г.) самим царем Иоанном IV. Изыскивая меры против этой неисправности, собор постановил, чтобы в городах поповские старосты пересмотрели по церквам богослужебные книги и, если они окажутся неправильными и сомнительными, правили бы их собором с добрых переводов, – чтобы писцы писали книги также с добрых переводов, – чтобы, наконец, неисправленные книги были отбираемы. Это соборное постановление не могло принести существенной пользы, потому что собор не указал «добрых переводов»; да и контроль над списыванием книг установить было трудно. В связи именно с неудачею меры Стоглавого собора стоит устройство в Москве типографии. Царь с такою заботою отнесся к этому делу, что на свой счет построил печатный двор. Печатание было поручено диакону Ивану Феодорову и Петру Тимофееву Мстиславцу. Почему решились заменить рукописные книги печатными – это понятно. Теперь можно было ввести в употребление книги одинаковые и остановить дальнейшую порчу их от переписчиков. Но типография не встретила себе сочувствия. Сразу же явились враги нового учреждения. Они пустили в народ молву, что в типографии работают еретики. Едва успела типография выпустить несколько книг, как печатный двор был подожжен и станок с буквами сгорел; печатники должны были бежать из Москвы. Будучи возобновлена, типография работала вяло, нерешительно. Впрочем, и без того печатание не могло само по себе служить ручательством за правильность печатных изданий. Все дело заключалось в книжной справе и зависело от того, какой характер будет иметь эта справка, – будут ли печатать действительно исправленные книги. Оказалось, что на первых порах по устройстве в Москве печатного двора главное внимание правительства было обращено на самое печатание книг, как на новое дело в восточной России, от которого ждали особенной пользы для Церкви, но не на предварительное исправление книг, которые считали нужным издавать в печати; в глазах правительства ценился более труд печатника, чем труд справщика; имя печатников выставлялось в предисловиях и послесловиях печатных книг и им всецело приписывались и труд издания печатных книг, и все достоинства и недостатки в содержании и изложении последних. Так как книги печатались не всегда под личным надзором митрополита московского или патриарха, то личным взглядам печатников и свободе их действий открывался больший или меньший простор, которым определялся и характер книжной печатной справы. Знаменитый первопечатник дьякон Иван Федоров работал под руководством просвещенного митр. Макария, мог иметь под руками все лучшие списки богослужебных книг и несомненно пользовался исправлениями в этих книгах, сделанными Максимом Греком: поэтому его издания отличаются лучшею, внимательною справою. Последующие же печатники, при новых митрополитах, не всегда дружелюбно смотревших и на самое печатание книг, и на справу по образцам Максима Грека, не только не подвинули книжной справы вперед, но направили её даже в худшую сторону. При печатниках из фамилии Невежиных, около сорока лет заправлявших печатанием (1568–1609), в печатные издания была внесена масса погрешностей, даже против прежних рукописных книг. Не один раз издавалась Общая Минея, но не одной описи в ней не было исправлено; в Псалтирь внесены были молитвы сомнительного характера; в синаксариях Цветной Триоди перемешаны все недели против старых списков Триоди; чуть ли не во всех богослужебных книгах в молитвах были сделаны изменения конечных славословий, противные содержанию молитв и православию; чрез неправильную постановку знаков препинания изменен и затемнен смысл речи; допущены описки в словах и целые выражения, проводящие еретическую мысль; в Потребнике 1602 года в чине освящения воды в день Богоявления была напечатана прибавка слова «и огнем»: «Сам и ныне, Владыко, освяти воду сию Духом Твоим святым и огнем».

Первый опыт более тщательного исправления первопечатных книг был произведен там, где провел последние дни своей жизни преп. Максим Грек. Это было после смутного времени, в междупатриаршество. В Москве задумали напечатать Потребник. Исправление его было поручено Дионисию, архимандриту Троицко-Сергиева монастыря. В сотрудники ему были даны старцы канонархист Арсений Глухой, книгохранитель Антоний Крылов и священник подмонастырского села Иван Наседка. «Иные извычные книжному учению старцы» могли быть по «избранию» архимандрита. Выбор правительством и места и лиц был весьма удачен: ибо там – «в обители и книгами исполнено» и есть «разумные старцы» способные на дело, – говорилось в царской грамоте; в среде избранных было и сознание необходимости исправления наших книг. Поэтому троицкие справщики отнеслись к порученному им делу серьезно. «Полтора года день и ночь сидели» они над исправлением Потребника. Положив в основу «макарьевский перевод», справщики сверялись, кроме того, со «многими переводами» славянскими, древность которых восходила за «полтораста лет и больше». Справщики замарали слово «и огнем» в водосвятной молитве, исключили две молитвы, которыми священник пред литургией разрешал сам себя от грехов, внесли молитву храмине. Кроме Потребника справщики пересмотрели: Цветную Триодь, Октоих, Общую и Месячную Минеи, Псалтирь и Каноник; главное исправление состояло в изменении славословий молитв, обращенных к одному Лицу св. Троицы и оканчивавшихся: «и Тебе славу воссылаем Отцу и Сыну и св. Духу». В 1618 году архим. Дионисий привез свой труд в Москву для представления духовной власти и, по его челобитью царю, в июле был собор, под председательством митр. Ионы. Собор не только не одобрил сделанных в Требнике исправлений, но и самих справщиков осудил как еретиков – за то, что они «имя св. Троицы в книгах велели марать и Духа святого не исповедуют, яко огнь есть». И нельзя много удивляться этому! Могли ли судить иначе невежественные ревнители буквы, разъяснявшие дело собору, не знавшие «ни православия, ни криво славия, божественныя писания точию по чернилу проходившие»?! Могли ли они понять догматические основания сделанных исправлений?! Мало того, исправления коснулись церковного обряда: исключив слово «и огнем», троицкие справщики признали как бы ничего незначащим обряд погружения в воду, при освящении её на Богоявление, зажженных свечей, в силу которого появилось слово «и огнем» и которым, по мнению русских, совершалось самое освящение воды. Обряд этот был известен всему народу и народ легко понял новую мнимую ересь. Дионисия и Наседку собор запретил от священнодействия, а Арсения и Антония отлучил от св. причастия.

Четыре дня Дионисий был приводим для допроса на патриарший двор, с «позором» и побоями; в Вознесенском монастыре в кельях матери царя инокини Марфы его подвергли пытке; наконец послали в Новоспасский монастырь: здесь велено было Дионисия бить и мучить сорок дней и в дыму ставить на полатях. В праздничные и торговые дни митрополит приказывал привозить верхом на кляче скованного Дионисия на патриарший двор и здесь заставлял его класть поклоны под открытым небом, пред толпами народа; грубая чернь ругалась над мнимым еретиком, бросала в него грязью. Арсений Глухой томился в железах на Кирилловском подворье. Около года тяготело осуждение над справщиками, и все это время дело их волновало общество: тогда, по выражению современников, в Москве «возста зельная буря, возгорелся велик пламень». Только с приездом (апрель 1619) в Москву иерусалимского патриарха Феофана послышался голос в пользу троицких справщиков и дело вновь было пересмотрено на соборе. В продолжении восьми часов Дионисий блистательно защищал свои исправления, и все справщики были оправданы. Тем не менее слово «и огнем» не сразу было уничтожено, – его печатали по-прежнему, только с замечанием на поле: «быти сему глаголанию до соборнаго указу». Очевидно, народное волнение требовало осторожности и мудрый Филарет Никитич понимал это. В 1625 году последовал указ об уничтожении слова «и огнем», потому что были получены грамоты патриархов александрийского и иерусалимского, вместе со списками из древних греческих книг богоявленской молитвы, за подписями патриархов; но и тут патриарх Филарет оговорился, что «погружение свеч» оставляется по прежнему. «Буря» после этого затихла, но глухой ропот остался…

Уничтожение слова «и огнем» лишь после того, как было получено свидетельство с Востока, стоит вне связи с порядками книжной справы того времени, потому что оно основывалось на показании древних греческих книг и не имело никакого влияния на перемену взгляда на новые издания этих книг. Важнее по своим последствиям были представления Троицких справщиков. Они указывали два средства для организации книжной справы на лучших началах: а) иметь образованных справщиков и б) особых из столичного духовенства наблюдателей за печатанием. И действительно, в патриаршество Филарета (1619–1633) печатники теряют свое значение, имена их выставляются в издаваемых книгах реже, а затем и совсем не упоминаются; зато состав справщиков быстро пополняется и притом лицами по тому времени образованными. Во главе их были поставлены два опытных троицких справщика: Арсений Глухой и Антоний Крылов. В качестве наблюдателей и цензоров трудились: игумен Богоявленского монастыря Илия и ключарь Успенского собора Иван Наседка, бывший сотрудник Дионисия. Филаретовские справщики относились к своему делу серьезно; напр. над исправлением Устава они трудились несколько лет с большим вниманием и критическим тактом, так что в издании его дали книгу сравнительно исправленную. Были приняты некоторые исправления и замечания арх. Дионисия; списками пользовались сравнительно лучшими, наиболее древними, которые нарочно для этого собирались из монастырей. Но, конечно, пользование одними славянскими книгами было средством недостаточным. Кроме того, справа не коснулась всех книг, изданных при п. Филарете: книг напечатано было много, а исправлены только Требники 1624 и 1625, Служебник и Следованная Псалтирь 1627, и Уставы 1632 и 1633 гг. Отсюда в разных изданиях одной и той же книги появлялись разности. Не были изъяты из употребления и дофиларетовские издания. Таким образом цель приведения к единству и согласию церковных книг и чинов не была достигнута и при патр. Филарете.

При патриархе Иоасафе I (1634–1640), преемнике Филарета, организация книжной справы изменилась к худшему. Он не имел и не мог иметь той силы и влияния, какою обладал великий государь патриарх Филарет. Вмешательство патриарха в дела печатного двора, находившегося в ведении приказа Большого дворца, было теперь отстранено; царские указы на счет исправления и печатания книг, рассылавшиеся по епархиям, исходили даже без упоминания имени патриарха; книги издавались, правда, с благословения патриарха, но в выходных листах нигде не говорилось, чтобы они свидетельствовались патриархом, как это было при Филарете. На печатном дворе получили силу и известность уже не справщики и не печатники, а приказные. Состав филаретовских справщиков был заменен новыми малоизвестными людьми, – остался лишь Арсений Глухой. Некоторое время ограничивались перепечаткой филаретовских изданий; затем в иоасафовских изданиях стали появляться изменения и отличия от прежних изданий, состоявшие в отмене некоторых чинов и обрядов, изложенных в филаретовских Требниках и Служебниках, и в замене их новыми. Насколько при этом справщики поступали нередко произвольно, видно из того, как издан был Номоканон. Номоканон составлен на Афоне около половины XV века, а в Москве напечатан в 1639 году как переделка печатного киевского издания 1624 года По сохранившейся в библиотеке московской Синодальной типографии рукописи Номоканона, с которой набран текст иоасафовского издания, видно, что, предварительно переписав печатный киевский Номоканон, справщик до трех раз принимался черкать и марать рукопись, делая поправки – частью руководясь утвердившимися в Москве церковными обычаями, частью на основании печатных и рукописных книг, частью просто до своему усмотрению.

По смерти Иоасафа († 28 ноября 1640) до посвящения патр. Иосифа (27 марта 1642) печатание книг не прекращалось; заведовавшие печатным делом продолжали руководиться личными соображениями. Напр. при издании Каноника было повторено филаретовское издание (1631 г.); напротив, при издании церковного Устава (1641 г.) справщики как бы намеренно игнорировали труды своих предшественников по изданию Устава 1633 года; внесли 19 новых статей против последнего и в общем возвратились к уставу 1610 года, осужденному патр. Филаретом.

При патриархе Иосифе главными книжными справщиками состояли протопоп московского во имя Черниговских чудотворцев собора Михаил Рогов и ключарь большого Успенского собора Иван Наседка, помощниками – старец Савватий и миряне Шестой Мартемьянов и Захарий Афанасьев. Под конец патриаршества вновь были определены: архимандрит Андроньевского монастыря Сильвестр – главным справщиком, Захарий Новиков и Сила Григорьев – помощниками. Иосифовские справщики работали усердно и много; при п. Иосифе было издано книг столько, сколько не выходило ни при одном из прежних патриархов, и большинство изданий принадлежало к разряду книг богослужебных. Исправление в последних теперь коснулось как состава книг и распорядка статей, так и языка их. По изложению иосифовские богослужебные книги представляются сравнительно лучшими; по содержанию они в одном сходны с изданиями иовлевскими, в другом с филаретовскими, в ином с иоасафовскими, а во многом разногласят со всеми. Так как поправление производилось только по славянским книгам, то недостатки были неизбежны. Сами иосифовские справщики хорошо сознавали неисправность русских богослужебных книг, как рукописных, так и печатных, о чем и засвидетельствовали в предисловиях и послесловиях своих изданий.

§ 6. История обрядовых особенностей на Руси и утверждение мнений ошибочных

В то время, как созревал вопрос о наших богослужебных книгах, постепенно выдвигался и другой вопрос – о церковных обрядах. Церковные обряды переходили к нам из Греции: так было при принятии христианства, так было и впоследствии. Так как в восточной Церкви в разное время и в разных местах употреблялись различные обряды, то это разнообразие разными путями было заносимо и в русскую Церковь. Позднейший обряд, случалось, вытеснял прежде употреблявшийся, между тем как в греческой церкви получал всеобщее употребление именно этот последний. Таким образом и в обрядовой стороне русская Церковь с течением времени порознилась от греческой. Когда в Москве появилось книгопечатание, русские обрядовые особенности, будучи заносимы в церковно-богослужебные книги, чрез это самое получили в глазах общества, так сказать, узаконение, именно как отличительная особенность неповрежденного русского православия в его отличии от «замутившегося» православия греческого.

Важнейшие из таких обрядовых особенностей суть следующие: а) посолоние в церковных кругохождениях. Когда и откуда явился на Руси обычай ходить по солнцу, – сказать трудно. Один памятник XVI века, писанный на Афоне, называет посолоние латинским обычаем. Когда в XV веке в Москве возгорелся спор о том, что правильнее – посолоние или противосолоние, то последнее одержало верх; но с течением времени противосолоние стало уступать посолонию, так что, когда открылось книгопечатание, требование посолония было занесено в Требник 1602 года в чине венчания, в Устав 1610 года в наставлении – как осенять крестом в праздник Воздвижения, и в Требник 1623 года в чине освящения церкви. б) сугубая аллилуия. Так как в греческой Церкви произношение песни «аллилуиа» в разное время было не одинаково: в древнейший период употреблялось троение аллилуиа, затем, начиная с XI века, вместе с троением имело место и двоение, наконец, вероятно уже в первую половину XVII века, троение стало господствующим, – то и в русской Церкви не могло быть единообразия. Сомнение о том, как петь аллилуиа, возникло, как известно, в XV веке; спустя более столетия после этого на Стоглавом соборе подучил узаконение один способ этого песнопения – усугубление. Устав 1610 года – первая московской печати книга, в которой в первый раз встречается сугубая аллилуия, в) седмипросфорие. Число просфор, употребляемых на проскомидии, в разное время было неодинаково, как в греческой Церкви, так и в русской: в первой оно доходило до семи, во второй до восьми, хотя существенно необходимою признавалась собственно одна просфора – для изъятия агнца, почему, по нужде, и в Греция и в России, дозволялось совершать литургию и на одной просфоре. В частности, седмипросфорие вошло в практику русской Церкви позднее (XV в.), чем пятипросфорие (XIII в.), узаконено же было только в патриаршество Иоасафа, при издании Номоканона (1639 г.); в киевском издании Номоканона, с коего производилось печатание Номоканона в Москве, согласно с греческим подлинником говорится: «на святой проскомидии пять просфор да имаши»; иоасафовский справщик, зачеркнув слово «пять», написал сверху «семь» и, затем, указал значение каждой просфоры, дав таким образом общее правило седмипросфория. Что же касается московских старой печати Служебников, то в них полагалось только шесть просфор и лишь в монастырях семь. г) двоеперстие,