Алекса Гранд
Папа в подарок, или Шанс на новую жизнь

Глава 1

Ника

– Милый, я дома!

Кричу с порога, только слова почему-то застревают в горле и превращаются в свистящий шепот.

Женские сапожки на тоненькой шпильке, стоящие рядом с тумбочкой в коридоре, притягивают взгляд и заставляют сердце тревожно екнуть. Кожаные, не какой-нибудь дешевый заменитель. Изящные.

По-моему, именно в таких щеголяла вчера дочка начальницы. Дорогущие…

– Вадик, я сегодня раньше освободилась. Думала, пообедаем и поедем вместе к маме.

Пытаясь дозваться мужа, я стаскиваю растоптанные ботинки и убираю в шкаф пуховик. Натыкаюсь ладонью на чужую шубу, висящую на крючке, и впадаю ступор.

В голове звенящая пустота. Ничто. Вакуум.

И если затуманенный разум пока еще запаздывает с выводами, то организм сразу все понимает.

Кровь приливает к щекам. Желудок липнет к позвоночнику. Зубы начинают мелко стучать.

– Вадим…

Выталкиваю кое-как немеющим языком и иду на звуки, раздающиеся из гостиной. Пытаюсь убедить себя, что это странные стоны издает не выключенный телевизор, но предчувствие катастрофы захлестывает меня с макушкой.

Забивается в ноздри. Отравляет все существо. Опутывает незримой паутиной.

– Вадик…

Преодолев кажущееся бесконечным расстояние, я натыкаюсь на фантомный барьер и застываю прямо в дверном проеме. Словно отъявленный мазохист, изучаю открывающуюся взору картину и впечатываю детали в подкорку.

Жилистая спина моего дражайшего супруга. Огромный волк, вытатуированный на лопатке. Россыпь из родинок вдоль ребер. И женские щиколотки, покоящиеся у него на плечах.

Он двигается мощно, резко, уверенно. А я лечу в разверзающуюся подо мной бездну и захлебываюсь едким отвращением.

В один миг вся моя жизнь переворачивается вверх тормашками и катится в тартарары. Становятся прозрачными причины частых командировок Вадима и его постоянная «сверхурочная» работа. И я чувствую себя полнейшей дурой, не замечающей ничего дальше своего носа и не желающей распахнуть глаза и принять очевидное.

– Все, Ника. Хватит.

Ругаю себя хриплым шепотом и никак не могу отвернуться. Словно загипнотизированная, продолжаю смотреть на похотливый танец сплетенных тел, и срываюсь с места только тогда, когда муж с любовницей достигают пика и наполняют пространство протяжными громкими стонами.

Щелчок. Паралич. Гнев.

– Никакой ты не волк, Вадик! Шакал!

Вернув себе способность говорить, я выкрикиваю, надрывая связки, и несусь в ванную. Падаю на колени перед унитазом и откидываю вверх крышку, опустошая содержимое желудка.

Полощет меня дико. Буквально выворачивает наизнанку. Как будто организм таким образом старается избавиться от мерзкого зрелища, засевшего в мозгу.

Только вот бесполезно. Невероятно яркие картинки, которые раздирают тело на части, останутся со мной навсегда.

– Урод! Ненавижу!

Поднявшись, наконец, на ноги, я наклоняюсь над раковиной и включаю кран. Полощу рот. Умываю лицо. Держу запястья под ледяной водой. И цепенею, когда за спиной раздаются тихие вкрадчивые шаги, а горячие ладони ложатся на талию.

Дергаюсь, как от высоковольтного разряда. Поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. И что есть силы толкаю Вадима в грудь.

– Не смей ко мне прикасаться!

Он даже не удосужился застегнуть рубашку. Просто накинул ее на голый торс и толком не пригладил топорщащиеся в разные стороны волосы. Треш!

– Ну, чего ты, глупышка. Могла бы позвонить, и мы бы с тобой избежали этого недоразумения.

– Недоразумения?!

Вскипаю, как чайник на плите, и судорожно сжимаю и разжимаю пальцы. Ну а Вадим небрежно ведет плечами и беспечно ухмыляется, как будто ничего страшного не произошло, и это не он раскладывал на нашей постели какую-то телку всего пару минут назад.

– Недоразумения. Все мужчины полигамны. Абсолютно все. К тому же, Викин отец…

– Вика?

За какое-то мгновение мой мир снова переворачивается и демонстрирует неприглядную изнанку, где человек человеку – враг. Где нет ничего ценного, кроме денег и статуса. Где предают все, даже самые близкие, стоит тебе расслабиться и потерять бдительность.

Вичка. Викуля. Тори. Девчонка из соседнего двора, с которой мы играли в казаков-разбойников и лопали черешню, которую покупала ее мама. Девчонка, которая разбила нос однокласснику, потому что он меня дразнил. Девчонка, у которой я плакала на коленях на выпускном, потому что Валерка Игнатов ушел танцевать с другой. Та, кому я доверяла больше, чем себе.

Зря…

Дрожа, как осиновый лист, я резко втягиваю ноздрями воздух и принимаю единственное возможное решение.

– Я с тобой развожусь.

Выстрел себе в грудь. Кровотечение. Адская боль.

– Ника, котенок…

Супруг подается вперед, поднимая ладони, но я отшатываюсь назад и упираюсь поясницей в раковину, окончательно теряя контроль.

– Что? Ты врешь про командировки, задерживаешься на «совещаниях», а на самом деле спишь с моей лучшей подругой. Неужели ты думаешь, что я буду это терпеть?!

Распадаюсь на части и готовлюсь к чему угодно, только не к язвительной ремарке, продирающей до костей.

– А что тебе остается? Кому ты нужна с ребенком?

Бросает мне в спину муж, а я вылетаю в коридор, глотая соленые жгучие слезы. Оплакиваю разбившуюся на мелкие осколки жизнь.

Да, у меня шестилетняя дочь. Да, я набрала пару лишних килограмм и давно не обновляла гардероб. Но это не значит, что я смирюсь с изменой, прощу предательство и позволю вытирать о себя ноги.

Всхлипывая, я лихорадочно напяливаю куртку, обуваюсь и раненым зверем выскакиваю на лестничную клетку. Не дожидаясь лифта, скатываюсь по лестнице и спотыкаюсь на выходе из подъезда, едва не приземляясь в грязный сугроб.

Хлопья снега падают на лицо. Смешиваются с влагой на щеках. И окончательно портят поплывший макияж.

Канун Нового года встретил меня изменой, предательством и сокращением вместо того, чтобы подарить чудо. И мне некуда идти. Разве что…

Глава 2

Ника

Кап.

Слеза падает с ресницы и катится вниз по щеке.

Кап.

За ней падает вторая. Крупнее и горше. Сползает за шиворот.

Кап.

Это кровоточит бьющееся в агонии сердце.

Меня нет. Есть только оболочка, которая на автомате переставляет ноги. Врезается в случайного прохожего. И ревет так громко, что сердобольная бабуля с батоном хлеба в руках останавливается и сочувственно охает.

– Деточка, что за горе у тебя приключилось? Может, родным позвонить? Или скорую вызвать?

– Не надо ничего. Спасибо.

Сиплю я едва слышно и всхлипываю. Но встревоженная старушка не двигается с места и предпринимает еще одну попытку поделиться теплом.

– Пойдем ко мне, милая. Я чай заварю с липой. Пряники достану. Отогреешься. Расскажешь.

– Не могу. Дочку забрать надо. Спасибо вам. И с… наступающим.

Растерянно качаю головой и отклеиваюсь от земли, оставляя позади добрую женщину и свою прежнюю жизнь.

Никто не бежит за мной. Не кричит ничего в спину. И не бухается на колени, пытаясь загладить вину и вымолить прощение.

И это ранит примерно так же, как такое редкое и такое искреннее участие постороннего человека.

– Как же так?

Бормочу я под нос, останавливаясь на углу дома, и проклинаю то ли нелепое стечение обстоятельств, то ли заглючившее приложение такси. Пытаюсь озябшими пальцами вбить в строку нужный адрес, но телефон нещадно тупит на морозе.

И я продолжаю глупо стоять, покачиваясь с пятки на носок, и глотаю все еще текущие слезы.

– Девушка, у вас что-то случилось? Помощь нужна?

Теряю счет времени, умирая внутри, и не сразу реагирую на звучный голос, раздающийся из приоткрытого окна черного внедорожника. За рулем сидит мужчина, чьего лица я не могу разобрать из-за застлавшей все пелены, и нетерпеливо постукивает пальцами по оплетке руля, пока я пытаюсь сложить слоги в слова.

– Те-те-телефон замерз. Не могу такси вызвать. А мне к дочке надо-о-о.

Заикаюсь, захлебываясь рыданиями, и боюсь, что незнакомец примет меня за умалишенную. Но он лишь плотнее сжимает губы и распахивает пассажирскую дверь.

– Садитесь. Подвезу.

– С-с-спасибо. Я заплачу.

– Не нужно ничего. Праздник все-таки. Время чудес.

Басит добрый волшебник, а я неуклюже вскарабкиваюсь в автомобиль и некрасиво размазываю влагу по щекам, почему-то не думая о том, что мужчина может оказаться маньяком или насильником.

– Далеко ехать?

– Не очень. Минут пятнадцать, наверное.

Диктую несмело адрес и обессиленно откидываюсь в кресле. Внутренности покрываются изморозью, хоть в салоне очень тепло, а я не произношу больше ни слова, пока мы медленно катимся по заснеженной дороге.

Оплакиваю несбывшиеся мечты и тлеющие надежды и так же неповоротливо выползаю из автомобиля, когда он притормаживает у нужного дома.

– Вот, возьмите, пожалуйста.

Протягиваю выручившему меня незнакомцу купюры, но он отрицательно машет головой и мягко улыбается.

– Не нужно, девушка. Не плачьте больше никогда. А если будете плакать, то только от радости. Счастливого Нового года.

Желает он искренне и стартует с места, наверняка направляясь к семье. А я бреду к подъезду и поднимаюсь пешком по лестнице, потому что лифт не работает. Жму на кнопку звонка и встречаюсь взглядом со свекровью.

– Ника, дочка, что произошло?

– Ничего.

Ее голос наполнен тревогой и беспокойством, но я не могу выцарапать из себя и толики ужасающих подробностей. Поэтому бочком протискиваюсь в коридор и медленно разуваюсь.

Не раздеваюсь, шмыгая в ванную комнату, и долго умываюсь, пытаясь привести в подобие порядка зареванное краснющее лицо. Кожу покалывает от ледяной воды, сердце царапает теми же острыми иголками, но я не позволяю истерике взять верх.

Покидаю свое убежище с фальшивой улыбкой, приклеенной к лицу, и направляюсь в зал, где моя ничего не подозревающая дочка клеит бумажную гирлянду.

– Мамочка приехала!

– Привет, солнышко.

Ловлю свое маленькое чудо в объятья и крепко прижимаю ее к себе. Глажу медные волосы, волнами рассыпавшиеся по маленьким плечикам, и ненавижу себя за то, что вскоре сломаю ее хрупкий детский мирок.

– Сонюшка, котик, иди к себе в комнату и собери игрушки, пожалуйста.

– Но зачем, мама?

– Я тебе все потом объясню, хорошо?

– Хорошо.

Сдавшись, Соня уступает и, бросив гирлянду на полу, уносится в спальню, пока я нервно сминаю край пуховика и до крови закусываю саднящие губы. Пытаюсь заглушить душевную боль болью физической и напоминаю себе о том, что я не имею права на слабость.

Теперь я единственная опора для дочери. Только я.

– Вероника, может, теперь ты, наконец, объяснишь, что случилось?

Вздрагиваю от врезающегося в барабанные перепонки вопроса и поворачиваюсь, сталкиваясь нос к носу со свекровью. Она шарит по мне испуганным взглядом и старательно ищет причину моего странного поведения.

– Ваш сын изменил мне. И я подаю на развод.

Тяжелые фразы с привкусом металла царапают нёбо и оседают горечью на языке. Пальцы снова терзают ни в чем не повинную ткань, а в горле першит едко и противно.

И если я уже приняла суровую действительность, то Тамара Николаевна, конечно, в нее не верит и пытается оправдать сына, как любая нормальная мать.

– Но… как?

– Так. В нашей квартире. На нашей с ним кровати.

Бросаю резче, чем мне бы того хотелось, и с шумом выпускаю воздух из легких.

– Вадик не мог…

– Еще как смог. И знаете с кем?

– С кем?

– С моей лучшей подругой.

Тишина ненадолго повисает между нами и давит, давит, давит так сильно, что кажется, в следующую секунду моя чугунная голова разорвется, и носом пойдет кровь. Но ничего подобного не происходит.

Несмотря на пережитый стресс, все системы моего организма функционируют нормально и не думают ломаться. Лимфа все так же течет по венам, сердце тарабанит, может быть, чуть лихорадочнее, чем обычно, в остальном, никаких отклонений.

– Извините, что испортила праздник.

Выдохнув, я развожу руками и устремляюсь вслед за дочкой прежде, чем Тамара Николаевна выйдет из ступора и найдет что возразить.

На автомате я закидываю свои немногочисленные вещи в спортивную сумку, сверху кладу Сонины джинсики, платья и свитера, несколько ее любимых игрушек пакую в небольшой, но вместительный рюкзак.

Все это проделываю в полном молчании под тихое сопение дочери. И выпрямляюсь ровно в тот момент, когда Тамара Николаевна бесшумно проскальзывает в комнату.

Выдает испуганное «оу». Прикрывает рот ладонью. И предпринимает еще одну попытку воззвать к моему разуму.

– Ника, родная, не пори горячку. Подумай хорошенько. Ну куда вы на ночь глядя в мороз?

– Куда угодно, лишь бы не здесь. Сонюшка, милая, одевайся.

Отрезаю бескомпромиссно, в красках представив все прелести ужина с Вадимом, и осторожно протягиваю дочурке ярко-красный пуховик. Помогаю ей застегнуть изредка заедающую молнию и, подхватив сумку, выхожу в коридор.

Обуваюсь на автопилоте. Мягко, но настойчиво подталкиваю Соню вперед. Желаю свекрови счастливого Нового года.

Кубарем скатываюсь с лестницы и вываливаюсь из подъезда, замирая от тоскливого детского.

– Мамочка, а папа меня больше не любит?

В один миг внутренности перемалывает, словно в мясорубке, и снова становится нечем дышать.

– С чего ты взяла, солнышко? Папа тебя очень любит.

Я опускаюсь на корточки перед своей крошкой, поправляю ей шапку с большим пушистым помпоном и отчаянно стараюсь не разрыдаться.

Ох уж эти чертовы взрослые игры и моя уязвленная гордость, не позволяющая притвориться, что измена мужа – всего лишь нелепая случайность, и ничего страшного не произошло.

– Тогда почему мы не будем встречать с ним Новый год? И почему мы уезжаем от бабушки?

Слишком умная для своего возраста, продолжает допытываться Соня, а я не нахожу в себе достаточно мужества, чтобы во всем ей признаться. Поэтому до боли кусаю губы и отделываюсь полуправдой.

– Потому что мы с твоим папой повздорили и решили пока пожить отдельно. Так бывает.

– Папа тебя обидел?

– Н-н-нет.

Выдавливаю полузадушено после секундной заминки и как никогда радуюсь подъезжающему такси. Слишком спешу погрузить сумку с рюкзаком в багажник, втайне боясь, что Тамара Николаевна все-таки спустится вниз и попытается меня остановить. Помогаю Соне усесться в детское кресло и так же торопливо пристегиваю ремень безопасности, не замечая, как телефон выскальзывает из кармана.

Наступаю на него ботинком и слышу оглушающий хруст. Экран идет мелкой паутиной трещин и никак не желает загораться, но у меня уже попросту нет сил, чтобы впадать в истерику.

Одной потерей больше. Одной потерей меньше. Подумаешь.

Интересно, на этом вереница моих неудач на сегодня закончится или к ним добавится еще одна?

Гадаю, когда водитель высаживает нас у ворот элитной многоэтажки и брезгливо морщится, всем своим видом показывая, что мы с дочкой совсем не подходим этому месту.

Но меня вряд ли заботят его заморочки. Сейчас я готовлюсь совершить, возможно, самую большую глупость в своей жизни.

Все мало-мальски приличные гостиницы забиты в преддверии праздника, и мне больше некуда пойти.

– Мамочка, как тут красиво! Настоящий дворец.

Оценивая просторный холл первого этажа и экзотические растения в кадках, заключает Соня и с таким же восторгом изучает огромный лифт с зеркальными стенами, который везет нас на двадцать пятый этаж.

Двери кабины разъезжаются мягко и практически бесшумно, а вот мои ноги, напротив, каменеют и наливаются свинцом.

Каков шанс, что Северский Гордей Алексеевич спустя почти восемь лет, которые мы не виделись, все еще живет здесь? Не знаю.

Стягиваю с головы шапку, прочесывая спутавшиеся волосы пальцами, и решительно давлю на кнопку звонка, чтобы вскоре столкнуться нос к носу с роскошной брюнеткой.

На ней золотистое атласное платье в пол. На шее – изящное колье с россыпью из драгоценных камней, подозрительно напоминающих бриллианты. Ее губы тронуты нежным персиковым блеском. На веках – дымчатые тени. И вся она – идеальное воплощение шика и стиля.

На ее фоне я ощущаю себя до жути ущербной и с трудом борюсь с желанием поднести ладонь к лицу и по глупой детской привычке изгрызть ногти.

– Здравствуйте. А Гордей Алексеевич дома? – спрашиваю взволнованно и получаю вполне закономерное.

– Вы ошиблись.

Вперив взгляд мне в переносицу, эта богиня кривится и собирается захлопнуть перед нами с Соней дверь, когда из недр квартиры доносится.

– Диляра, кто там?

От знакомого голоса с бархатной хрипотцой мои натянутые нервы и вовсе спутываются в колючий тугой комок, а сердце с ревом таранит грудную клетку, стоит мне попасть под обстрел пронзительных почти черных глаз.

– Вероника?

– Здравствуй, Гордей.

Глава 3

Гордей

Новый год – своеобразный рубеж. Время подводить итоги и строить планы на будущее.

Что я имею в свои тридцать два? Немало.

Адвокатскую контору, которая берется за самые сложные дела. Процветающее агентство недвижимости. Роскошные апартаменты в престижном районе Москвы.

Конечно, все это досталось мне с помощью родителей. Без них я вряд ли бы что-то из себя представлял.

Сейчас, когда годы и обстоятельства отсеяли прилипал и паразитов, меня окружают уважаемые люди. Бизнесмены, депутаты и даже научные деятели. У нас много общих тем для разговоров, схожие взгляды и одинаковый статус. Никто из них не пытается разбогатеть за мой счет или урвать лакомый кусок с моего стола, и это расслабляет.

Как и то, что со мной рядом находится потрясающая женщина, при виде которой прохожие роняют челюсти и сворачивают шеи.

Диляре двадцать девять. У нее два высших образования, она в совершенстве владеет английским и испанским языками и неплохо играет на скрипке. Она знает все тонкости этикета и никогда меня не опозорит.

Идеальная.

– Диль, я готов. Ты скоро?

Поправляю запонки на манжете кипенно-белой рубашки и двигаюсь к трюмо, где Диляра заканчивает наносить макияж.

Справляется с этим лучше любого стилиста.

– Поможешь?

Улыбаясь краешком губ, Диляра указывает подбородком на колье, лежащее на темно-синем бархате, и я охотно надеваю украшение на ее длинную изящную шею.

Касаюсь пальцами бронзовой кожи и с удовольствием отмечаю, как она покрывается мурашками.

Мы с Дилей идеально друг другу подходим. Единственное, что пока не вписывается в идеальную картину моего мира – это то, что у нас нет детей.

Я бы хотел воспитывать озорного бойкого мальчугана. Или двух.

– Диль, результаты из клиники прислали?

– Нет еще. Наверное, после праздников.

Поморщившись, произносит Диляра и отвлекается на трель дверного звонка. Поднимается, разглаживая несуществующие складки на платье, и спешит в коридор.

– Я открою.

Не знаю, что заставляет меня идти следом за ней. То ли неясное предчувствие, то ли хваленая интуиция, но инстинкты меня не подводят.

Грубоватое Дилино «вы ошиблись» режет слух и настораживает. Так что я решительно шагаю к едва не захлопывающейся у меня перед носом двери и превращаюсь в каменного истукана, сталкиваясь с призраками прошлого.

На пороге квартиры стоит та, кого я меньше всего ожидал увидеть в канун праздника. В дешевом пуховике, который ей совершенно не идет, в сбитых растоптанных ботинках, она переминается с ноги на ногу и прижимает к себе девчонку примерно пяти-шести лет.

– Вероника? – удивлённо вытаскиваю из себя я, пока малышка изучает меня настороженным взглядом, и старательно прокашливаюсь.

Потому что голос отчего-то меня подводит и начинает хрипеть.

– Здравствуй, Гордей.

Тряхнув копной густых каштановых волос, откликается Ника и по старой привычке полосует зубами нижнюю губу.

И я так глубоко окунаюсь в водоворот памяти, что не сразу соображаю, как сильно не нравится Диле наши с Вероникой молчаливые переглядки и мой ступор.

Только вот дверь перед Солнцевой закрыть не могу. И у меня на это масса причин…

Ненадолго между нами повисает тяжелая пауза, которую первой нарушает Ника.

– Я бы никогда к тебе не обратилась…

– Но ты обратилась.

– Хотела попроситься к тебе на пару дней, пока буду искать жилье. Но теперь вижу – зря.

Опуская подбородок, твердо чеканит она и почти успевает развернуться, но ее дочь оказывается быстрее и смышленей.

Отклеившись от Солнцевой, кроха подбегает ко мне и храбро цепляется за рукав, выпаливая.

– Дяденька Гордей, пустите нас с мамой переночевать, пожалуйста.

– Переночевать? – повторяю за мелкой болванчиком и, поддавшись порыву, сажусь на корточки, изучая ее густые волосы цвета спелой пшеницы и огромные, на пол лица, голубые глаза.

– Ага.

– Неужели вам больше некуда пойти?

– Некуда.

– Совсем?

– Совсем-совсем. Я знаю, вы добрый. Вы не выгоните нас на улицу в канун Нового года, правда? Там холодно и темно.

Жалобно частит малышка, бессознательно прибегая к женским уловкам, и окончательно растапливает мое сердце, покрытое коркой льда. Да, у меня немало вопросов к самой Веронике, но я совершенно точно не выпровожу ее дочь в лютый мороз.

– Тебя как зовут?

– Соня.

– Приятно познакомиться, Соня. И добро пожаловать в мой дом.

Потрепав девчушку по щеке, я поднимаюсь на ноги и протягиваю ей руку. Она робко вкладывает пальчики в мою огромную ладонь, делает несколько шагов вглубь квартиры и торопливо разувается.

Нике же не остается ничего другого кроме, как протиснуться мимо Диляры следом за нами и молчаливо наблюдать, как я помогаю ее дочери снять пуховик и смешную шапку с непропорционально большим помпоном.

– Гостевая справа по коридору.

Озвучиваю зачем-то, хоть Вероника наверняка помнит расположение комнат, и готовлюсь к неминуемому скандалу, ведь оправившаяся от первого шока Диляра, наконец, отмирает и приближается ко мне, как айсберг к «Титанику».

– Гордей, ты в своем уме?!

Она не любит выяснять отношения при посторонних, поэтому сейчас вместо крика переходит на свистящий шепот. Тычет длинным тонким пальцем мне в грудь и разве что не крутит им у виска.

– Диль, прости. Я не мог поступить иначе.

– Не мог? Северский, да ты издеваешься?!

Распаляется Диляра, все больше сомневаясь в моей адекватности. Да я и сам начинаю в ней сомневаться.

– Когда-то мы были очень дружны с братом Вероники. У нее, действительно, больше никого нет. Родители погибли, когда ей было двенадцать.

– А брат?

– Пропал. Восемь лет назад.

Прихватив приличную сумму бабла и повесив на меня долги, да.

– Но есть же еще подружки, муж, в конце-то концов.

– Ника никогда бы не пришла сюда, не будь у нее на то веской причины.

– Ты мог отправить ее на такси в любую гостиницу.

– Новый год – семейный праздник. К тому же, ты сама должна понимать, все мало-мальски приличные номера забронированы заранее.

– И что ты собираешься делать?

– Завтра отвезу Нику с дочкой на дачу. Она все равно пустует.

– А сейчас?

– Пойду ставить чайник.

– Нас Лебедевы ждут.

– И ты к ним поедешь и прекрасно проведешь время.

– Без тебя?

– Без меня.

Отрезаю безапелляционно, потому что чувство ответственности во мне намного сильнее чувства привязанности, и удаляюсь на кухню, не оборачиваясь на врезающийся между лопаток укоризненный бубнеж.

– Сколько можно, Гордей? Раньше ты тащил в дом грязных дворняжек и облезших котов, теперь настала очередь сироток?

Конечно, Диля имеет право злиться, ведь мы рассчитывали провести этот вечер в компании друзей. Но меня ее негодование задевает лишь по касательной, и я даже испытываю что-то отдаленно похожее на облегчение, когда она бросает мне «счастливо оставаться» и, запахнув полы длинного молочного пальто, устремляется навстречу приключениям.

На какое-то время в комнате воцаряется блаженная тишина, и я охотно отвлекаю себя рутиной. Наливаю воду в чайник. Засыпаю заварку в заварочник. И инспектирую содержимое холодильника на наличие в нем вкусняшек.

К счастью, там находится целый торт, несколько кусочков грибной пиццы и мясной рулет. В общем, все, чтобы накормить двух наверняка голодных девчонок и перекусить самому.

– Тебе помочь?

Спрашивает бесшумно материализовавшаяся в кухне Ника, и я оборачиваюсь. Скольжу взглядом по ее точеным скулам, цепляюсь за ключицы и отмечаю, что она практически не изменилась за восемь лет.

Та же угловатость. Та же простота. Та же естественность.

Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли, и возвращаюсь к ее вопросу.

– Все почти готово, садись. Расскажешь, что привело тебя сюда тридцатого декабря?

– Позже, – одними губами шепчет Вероника, кивком указывая на перепрыгивающую через порог Соню, и я соглашаюсь.

– Хорошо. Позже.

Глава 4

Ника

– А папа нас больше не любит.

Наклонившись к Гордею, доверчивым шепотом сообщает ему Соня и думает, что я ничего не слышу. У меня же как будто вся кровь в организме приливает к щекам и окрашивает их в помидорный цвет.

Сердце сжимает невидимыми тисками. Ребра стискивает стальной обруч. И я отчаянно виню себя во всем.

В том, что не нашла более прибыльную и перспективную работу, с которой бы меня не турнули. Что зарабатывала недостаточно и мало тратила на свою внешность и гардероб. Что упустила тот момент, когда Вадим увлекся Викой и нашел в ней отдушину. Богиню.

И особенно, в том, что все это отразилось на моей дочери, вынужденной сидеть на кухне в чужом доме и рассказывать постороннему человеку о том, что она не нужна отцу.

– Почему ты так решила, милая?

Подыгрывая Соне, так же тихо уточняет Гордей и попутно кладет ей на тарелку кусочек пиццы. Тонкое тесто. Сочная начинка – ветчина, сыр и грибы. Такую Соня просто обожает.

– Потому что он не переживает, что мы с мамой пропали. Не ищет нас. И не хочет встречать с нами праздник.

Аргументы из уст моей дочери звучат железобетонно и вновь решетят пулями мою ноющую грудь. Совсем еще не зажившая рана опять кровоточит. И если я недоумеваю, как оправдать Вадима в глазах Сони, то Северский ловко смещает акценты и переключает ее внимание на себя.

– У взрослых иногда бывают форс-мажоры, и это вовсе не значит, что они тебя не любят.

– Форс-мажоры?

– Ага. Всякие там землетрясения, извержения вулканов, кораблекрушения. Визиты налоговой. В общем, непредвиденные обстоятельства, которые никто не ждал, – Гордей увлеченно объясняет моей Соньке смысл нового слова и выдает совсем уж внезапное. – А хочешь я ненадолго заменю твоего папу, пока он решает свои проблемы? Нарядим елку, купим мандаринов и напишем письмо Деду Морозу. Ника, вы писали письмо Деду Морозу?

– Да, – произношу онемевшими губами и понимаю, что подарок дочке остался у свекрови, и я ни за какие коврижки не заставлю себя вернуться в их дом.

По крайней мере, не сейчас, когда картинки измены до сих пор выжигают каленым железом нутро.

И, если я со вкусом продолжаю предаваться самобичеванию, то у детей все немножечко проще.

– И бенгальские огни зажжем? И снеговика слепим? И на санках будем кататься? – задвинув свои обиды на второй план, воодушевляется Соня и смотрит на Гордея такими восторженными глазами, что у меня перехватывает дыхание и щемит за грудиной.

– Обязательно.

Абсолютно искренне обещает Гордей, и я очень надеюсь, что он не подведет мою крошку. У него ведь красавица-невеста, влиятельные друзья и обязательно должны быть планы на самый грандиозный праздник в году, которого с нетерпением ждут и взрослые, и дети. А он возится с нами и заглядывает в рот моей дочери.

Он всегда был таким. Защищал слабых. Наказывал задир и гордецов. И ставил на первое место чужие интересы – не свои.

– Конечно, хочу.

Поразмыслив пару секунд, соглашается Соня. А Гордей, покончив с остатками пиццы и половиной мясного рулета, предлагает показать ей игровую.

Вскоре они вдвоем скрываются в недрах его необъятной квартиры. Я же расфокусировано пялюсь в стену и сильнее стискиваю десертную ложку. Кусок шоколадного торта лежит в моей тарелке нетронутым. В чашке остывает заваренный Северским чай.

А мне невероятно стыдно. За то, что свалилась мужчине, не способному бросить девушку в беде, как снег на голову. И эгоистично не рассчитала, как много неудобств доставлю ему.

– Соня нашла занятие минимум на полчаса. Так что теперь мы можем спокойно поговорить. Начинай.

Гордей возвращается в кухню спустя пять минут и садится на диван рядом со мной. Тарабанит длинными, как у пианиста, пальцами по столешнице, а я любуюсь его мужественным профилем.

У Северского квадратный подбородок. Упрямые скулы. Широкий ровный нос, который никому не удавалось сломать в драке. Обветренные губы. И тяжелый пронзительный взгляд, от которого хочется спрятаться. Забиться в дальний угол или нырнуть под кровать, и ни в коем случае не отсвечивать.

Но я не прячусь. Я с шумом набираю в легкие воздух и выталкиваю его со свистом.

– Вадик мне изменил. И я от него ушла.

– …

– Я застала его сегодня в постели с моей лучшей подругой.

– …

– Соня пока не знает, что я хочу подать на развод.

– А я ведь предупреждал, что он не лучшая партия для тебя, Ника.

Жестко чеканит Гордей, а у меня от его бескомпромиссного тона кислотой заливает нутро. Им с братом никогда не нравился Белов, только я была слишком глупа, молода и зла на весь белый свет, чтобы к ним прислушаться.

Слезы обиды на саму себя душат и вырываются на волю буйным потоком. Крупные капли стекают по щекам к шее. Пропитывают влагой футболку.

И самое странное во всем этом не то, что мне постепенно становится легче, а реакция Гордея на мою истерику.

Он придвигает меня к себе. Бережно обнимает. И нашептывает слова утешения, к которым я оказываюсь совсем не готова.

– Ну, тише, тише, девочка. Все обязательно наладится.

Произнесенная уверенным шепотом мантра успокаивает. Мне хочется надеяться, что трудности обязательно отступят, а хмурый небосвод вскоре осветит луч яркого солнца.

В конце концов, если бы не Северский, я бы могла обивать пороги гостиниц, выискивая свободные номера. Или вовсе бы коченела на морозе в ожидании такси, которое в праздничные дни стоит, как крыло самолета.

Но я сижу в тепле, пока моя дочка исследует все прелести игровой комнаты, и уже не так сильно переживаю о том, что будет завтра.

– Спасибо, Гордей. Если бы не ты…

Всхлипываю тонко и прячу лицо у Северского на груди. Порчу его дорогущую безупречную рубашку своими слезами, а он все равно не отстраняется. Осторожно водит ладонями по моим лопаткам, убирает мне за ухо выбившуюся прядь волос, стирает мутные дорожки с моих щек.

Таких, как он, в нашем мире практически больше нет. Рыцарь. Джентльмен. Вымирающий экземпляр. На самом деле, мне очень повезло, что я с ним знакома.

Катаю эти мысли на разный лад и закономерно теряю счет времени. Неохотно выпутываюсь из спасительных объятий и роняю, растирая онемевшие предплечья.

– Я твоя должница.

– Брось, Ника. Я помог тебе не для того, чтобы потом что-то потребовать взамен.

Укоризненно качает головой Гордей, но я уже сбегаю в ванную комнату, потому что похороненные под слоем пепла воспоминания вдруг оживают и внезапно обретают былую четкость. Здесь очень многое дышит нашей бесшабашной юностью и грозит превратить меня в старую версию Вероники.

Ту, которая не состояла в браке и не боготворила мужа. Ту, которая постоянно влипала в неприятности и совершала глупости. Ту, которая верила в любовь и смотрела на мир сквозь розовые очки.

– Оно тебе не нужно, Ника. Ты выросла. Ребячество ни к чему.

Убеждаю себя, снимая одежду, и встаю под прохладные струи. Смываю с тела усталость и невидимую грязь, которая въелась в кожу после общения с Вадимом.

Из кучи пузырьков выбираю Гордеев гель для душа, потому что многочисленные флакончики, принадлежащие Диляре, вызывают отвращение. «Кокос», «ваниль», «шоколад» – это все слишком сладко и приторно. А вот бергамот, мандарин и сандал – идеальное сочетание.

Пропитавшись чужим запахом и потратив на водные процедуры не меньше получаса, я заворачиваюсь в полотенце и недолго изучаю собственное отражение. Синева под глазами, легкая припухлость и едва заметные морщинки меня не красят и снова заставляют комплексовать.

Неудивительно, что Вадим запал на Вику. Уж подружка с ее постоянными массажами, чистками и лифтингами выглядит на все сто.

Разозлившись на себя, я поспешно отворачиваюсь от зеркала. Остервенело сдергиваю полотенце, меняя его на халат. Собираю влажные волосы в пучок и пулей вылетаю из ванной комнаты, по нелепой случайности врезаясь в каменный торс Гордея.

Наверное, вчера я активировала какую-то кнопку невезения, на которую ни в коем случае нельзя было нажимать, и теперь неудачи сыплются на меня, как из рога изобилия.

Потеряв баланс, я падаю на пол и тащу Гордея за собой. Он приземляется сверху, чудом удерживая вес на руках. Его нос едва не касается моего, наши ноги причудливо переплетаются, а предательский край халата сползает вниз и оголяет плечо.

Именно в такой провокационной позе нас и застает некстати вернувшаяся Диляра, отчего мои щеки в который раз за вечер окрашивают неровные бордовые пятна.

– А вы зря времени не теряли. Похвально, – ухмыляется она, стаскивая изящные сапожки на высоком каблуке, пока Северский медленно поднимается и спокойно протягивает мне ладонь.

– Это не то, что могло…

– Не сомневаюсь, – Диляра осекает меня на полуслове и, подойдя к Гордею, касается подбородком его плеча. – Кофе мне сваришь? Пожалуйста.

И от этого ее интимного полушепота я испытываю жуткую неловкость и чувствую себя третьей лишней. Бормочу едва различимое «извините» себе под нос и улепетываю как можно скорее от парочки, скрываясь в гостевой.

Пока я принимала душ, Гордей успел уложить Соню, и теперь она сладко сопит на широком диване. Укрытая теплым пуховым одеялом, она прижимает к себе любимую куклу и, я надеюсь, видит самые счастливые сны.

Кровать для меня тоже расстелена. Новое постельное белье, пахнущее цитрусом. Подушки разных форм и размеров. И мягкое пушистое одеяло, похожее на то, под которым я всегда спала, когда оставалась у Северского.

В его шкафу для меня даже лежало несколько футболок. И это было очень-очень давно. В другой жизни. В параллельной Вселенной…

Глава 5

Гордей

– Ты рано. Еще и одиннадцати нет.

Бросаю я Диле через плечо и отворачиваюсь к кухонному шкафчику. Она любит кофе по-турецки, поэтому я достаю зерна и принимаюсь их молоть.

Таким образом я заглаживаю вину, которую испытываю. Ведь любая нормальная женщина затаит обиду, если ей предпочесть другую. А я забил на вечеринку, куда мы были приглашены, и остался в квартире утешать подругу юности.

Но Диляра вроде справляется. Перекидывает через плечо безупречные локоны. Опускается на стул и улыбается. В общем, держится молодцом.

Не истерит, не пускает шпильки, не сыплет претензиями, как могла бы любая другая на ее месте.

– Мне стало без тебя скучно. Вот я и решила вернуться.

Разгладив складки на подоле платья, поясняет она и тарабанит наманикюренными пальчиками по столешнице, пока я слежу за медленно закипающим кофе в турке.

Напиток получается крепкий, бодрящий и ароматный. И я с удовольствием составляю Диле компанию, неторопливо выпивая свою порцию. Правда, мыслями то и дело мечусь к Нике.

Восемь лет назад ее угораздило выбрать не того человека, и теперь она пожинает плоды. Наверное, тогда она слишком хотела поскорее стать взрослой и независимой, и ничего хорошего ей это не принесло.

– Лебедевы передавали тебе привет. Приглашают к ним на Рождество.

– Хорошо.

Нейтрально роняю я и не спешу ничего обещать. Странно, но привыкший планировать все заранее, я сейчас живу одним днем. Какой смысл загадывать, если завтра может случиться очередной форс-мажор?

Метеорит упадет на Землю. Грянет обильный снегопад, и весь город встанет в дичайшую пробку.

– Кофе ты варишь божественно, Северский, – отвлекая меня от раздумий, облизывает губы Диляра и поднимается, чтобы сгрузить чашки в раковину. – Пойдем спать?

– Пойдем.

Соглашаюсь я и первым направляюсь в спальню. Диля присоединяется ко мне чуть позже. От нее пахнет ванилью, шоколадом и еще чем-то сладким. На ней короткая атласная ночная рубашка, подчеркивающая идеальные формы.

В любое время суток она умудряется выглядеть потрясающе. И раньше я всегда восхищался этим ее умением и ставил его в пример, но не сейчас.

А вот сейчас мне почему-то хочется лежать рядом с обычной земной женщиной, а не топ-моделью с обложки глянцевого журнала.

– Я соскучилась по тебе, Гордей.

Нырнув под одеяло, томно шепчет Диляра и перекатывается на мою половину кровати. Ее ладони нетерпеливо исследуют мои предплечья, пальцы очерчивают кубики пресса, ведь сплю я всегда без футболки в одних боксерах, а губы находят пульсирующую вену на шее.

От подобных действий возбуждение непременно растекается по телу, но не сегодня. Сегодня все идет наперекосяк.

– Я устал, Диль. Давай отдыхать.

Длинно выдохнув, я отцепляю Дилины руки от своего торса и переворачиваюсь на спину, недвусмысленно намекая на то, что не настроен на любовные игры.

На самом деле, энергия во мне плещется через край, но заниматься сексом с Дилярой там, где через стенку от нас спит Ника с маленькой дочерью, кажется чем-то неправильным.

Поэтому какое-то время я тупо пялюсь в потолок, пока Диля шумно сопит, и все-таки закрываю глаза, уплывая в объятья к Морфею.

Несмотря на сумбур в голове, утро я встречаю на позитиве. Размеренно потягиваюсь, жмурясь от проникающего в комнату солнца. А рядом безмятежно спит Диляра.

Даже сонная она – само совершенство. С длинными угольными ресницами, которые она наращивает в салоне, с пухлыми чуть приоткрытыми губами она даже так украшает мир.

Стараясь ее не разбудить, я тихо выскальзываю из постели и иду в ванную. Смываю с себя дремоту и, словно загипнотизированный, двигаюсь на запах, ползущий из кухни.

– Привет.

– Доброе утро.

С растрепанными волосами, скрученными в тугой пучок, в футболке и болтающихся на бедрах штанах, Ника колдует у плиты.

– Блинчики?

– И омлет. Да.

– Не помню, чтобы в холодильнике были яйца и молоко.

– Я сбегала в магазин, пока вы спали.

Отчитывается Вероника, не отвлекаясь от сковороды, на которой подрумянивается золотистое ажурное солнце, а я невольно залипаю на этой картине.

Без грамма косметики на лице Ника выглядит по-детски просто. Это, наверное, и называется естественная красота. Она не ослепляет и не отправляет в нокаут, но от нее по какой-то необъяснимой причине очень тепло.

Как от пушистого пледа в непогоду. Или от бабушкиного вязаного свитера с оленями. Или от маминого липового чая с медом.

Зависнув на этих сравнениях, я гулко сглатываю вязкую слюну, наполнившую рот, и не сразу замечаю, что мы с Вероникой больше не одни. В реальность меня возвращает выразительное покашливание.

– Доброе утро.

Здоровается успевшая навести марафет Диляра и преодолевает разделяющее нас расстояние, целуя меня в щеку. Ника же суетливо перекладывает последний блинчик на тарелку и торопится ретироваться.

– Пойду разбужу Соню.

Удаляется она, едва касаясь носками пола, а Диля обвивает меня руками за шею и требовательно смотрит мне в глаза, высоко вздернув подбородок.

– Гордей, а давай мы позавтракаем, и ты вызовешь Веронике такси. Необязательно переться с утра-пораньше в такую даль вместе с ними.

Что-то жесткое проскальзывает в ее интонациях, а меня от всех этих манипуляций вдруг закрывает.

– Как ты себе это представляешь, Диляра? Ника с Соней у нас в гостях. Нужно закупиться продуктами, выбрать елку. Ты же не думаешь, что девочки потащат все это сами?

– Я не узнаю тебя, Гордей. Это наша жизнь. Наш праздник. А ты переживаешь о комфорте людей, которых не видел бог знает сколько. А как же я?

– Не будь эгоисткой.

Продолжая кипеть, давлю я намеренно и ловлю опасный отблеск в Диляриных омутах. Или это бушует фантазия, и мне все привиделось?

– Извини, ты прав. Просто весь год мы очень много работали, и я надеялась наверстать упущенное и провести выходные с тобой. Поэтому немного расстроилась.

Почувствовав, что я балансирую на тонкой грани, Диля дает заднюю и принимается покладисто вытирать столовые приборы. То ли надевает уместную по случаю благожелательную маску, то ли смирилась с тем, что мое решение не подлежит обсуждению, и не держит ни на кого зла.

По крайней мере, она не позволяет себе и намека на грубость за столом, когда к нам присоединяются Вероника и Соня, и даже искренне интересуется рецептом для блинчиков.

– Ты делаешь тесто на кефире, а не на молоке? Напишешь ингредиенты.

– Да. Без проблем.

Соглашается Ника, грея пальцы о чашку с кофе, я же с трудом проглатываю рвущийся наружу саркастичный смешок. С тех пор, как мы съехались, я ни разу не видел Диляру в фартуке. Мы или заказываем еду домой, или ужинаем где-нибудь в ресторане. Поэтому ее внезапно проснувшийся интерес к кулинарии кажется слегка наигранным.

В остальном завтрак проходит без каких-то эксцессов и странностей, и спустя пятнадцать минут я стою на выходе из квартиры и жду, пока Вероника застегнет заедающую молнию своего безразмерного пуховика.

И, если я не люблю проявления нежности на публику, то Диляру абсолютно не смущает наличие свидетелей. Повиснув у меня на шее, она жадно приникает к моим губам и спрашивает, нехотя отстраняясь.

– Ты же быстро?

– Одна нога здесь, другая там.

Не знаю, зачем отвечаю так, ведь трип по магазинам и сама поездка займут немало времени. Но Дилины руки после моего обещания разжимаются, и я выпадаю в коридор, краем глаза фиксируя, как горят Никины щеки.

На подземную парковку мы спускаемся в полном молчании, и всю дорогу проводим в звенящей тишине, которую, впрочем, вскоре разбивает гам торгового центра.

Внутри так многолюдно, словно весь город сегодня собрался здесь. Кто-то забыл зеленый горошек и решил купить целых десять банок. Кому-то не хватило ведра майонеза на тазик оливье и селедку под шубой. Кто-то только что вспомнил про сгущенку и масло для Наполеона.

В общем, очереди на кассах космические, свободная тележка – редкость, а жуткая толкучка – что-то естественное. Вот почему я всегда затариваюсь заранее или оформляю доставку, опять же заблаговременно.

– Курицу брать?

– Бери. А еще картофель, сыр, майонез и лук. Запеку мясо по-французски, Сонечка любит.

Делится Вероника, пока я продираюсь к витрине с филе, фаршем и отбивными, и крепко прижимает дочку к себе, чтобы не потерять ее в этой пестрой разношерстной толпе.

Заполнив корзину доверху и потратив минут десять на споры о нужности рулета из индейки и медовика, мы встаем в самый конец длинной извивающейся змейки и медленно продвигаемся к вожделенной ленте.

А когда кассир пробивает все наши продукты и складывает их в два пакета, мы снова начинаем спорить.

– Спасибо. Возьмите, – Ника протягивает хмурой уставшей женщине в зеленой униформе пару оранжевых купюр, но я успеваю перехватить ее запястье и покачать головой.

– Спрячь. Я заплачу.

– Не надо, Гордей. Ты не обязан, – смущаясь, упирается Вероника, а мне приходится взывать к ее разуму.

– Эй, мне не сложно. Правда, не сложно. Тем более, тебя с работы уволили, каждая копейка на счету. Пусть это будет моим тебе подарком на Новый год, ладно?

– Ладно. Только я потом все отдам. С первой зарплаты. Хорошо?

Помешкав, принимает мою помощь Ника и переминается с ноги на ногу, пока я прикладываю к терминалу карту и старательно прячу от нее длинный чек.

А дальше мы грузим провиант в багажник и, оставив торговый центр позади, двигаемся к следующей точке маршрута – большому елочному базару. Долго бродим мимо рядов стройных сосен и пушистых елей прежде, чем останавливаемся около одной из этих красавиц.

– Жалко ее. Недолго порадует глаз, а потом отправится на свалку, – заключает Вероника, касаясь пальцами разлапой колючей ветки, а я осторожно трогаю ее за запястье и поясняю больше не для нее, а для притихшей Сони.

– Эти елки специально выращивают в питомниках, каждый год высаживают новые. И мы, пожалуй, купим для нее кадку с землей, а после найдем ей местечко во дворе, идет?

– Идет.

Радуется, как ребенок Ника. Вместе с ней улыбается Соня. Да и уголки моих губ неминуемо ползут вверх.

Правда, в отличие от пребывающего на отметке «практически превосходно» настроения, погода стремительно портится. Свинцовые серые тучи наползают на небосвод и закрывают светившее с раннего утра солнце. Мелкие снежинки начинают срываться и норовят устлать землю белым пушистым ковром.

– В период с четырнадцати часов тридцать первого декабря до десяти часов первого января в Москве ожидается обильный снег, метель, ветер до пятнадцати метров в секунду. На дорогах возможны заносы и гололедица.

Вещает высоким женским голосом радио, но я не топлю педаль газа в пол, опасаясь за безопасность своих пассажирок.

Маленькие снежные звезды превращаются в огромные хлопья, обзор становится все хуже и хуже, и я бы мог развернуть машину и помчать обратно, но пробка на въезд в город стоит такая, что подобное желание вмиг отпадает.

Дорога до пустующей сейчас дачи, принадлежащей моим родителям, занимает больше двух часов. Буран не прекращается и становится только сильнее. И мне не остается ничего другого, кроме как выудить телефон из кармана пальто и сообщить Диляре очевидное.

– Диль, нас тут совсем замело. Боюсь, что тебе придется встречать Новый год без меня.

Глава 6

Гордей

– Что-о-о?! – истеричный возглас раздается на том конце провода и вынуждает меня поморщиться.

– Не ори так, Диль. У нас ребенок в машине спит. К тому же, ты можешь прекрасно провести время в ресторане с друзьями, где у нас забронирован столик.

– Нет, Гордей, ты реально издеваешься, – прислушавшись ко мне, Диляра все же сбавляет громкость, но ее голос по-прежнему звенит и ломается. – Все девчонки придут с мужьями или с парнями, на худой конец. Будут веселиться, пить, танцевать. А я буду сидеть одна, потому что мой мужчина повез в глухомань другую женщину. Просто блеск!

– Диль, не разгоняй. Так сложились обстоятельства. И моей вины уж точно нет в том, что весь город засыпало.

– Северский, ты испортил мне праздник…

– И очень об этом сожалею. Прости, Диль, и счастливого Нового года.

Отключившись на середине Диляриной фразы, я избавляю себя от потока претензий, которые непременно должны были посыпаться, и устало растираю виски, пока Вероника нервно ерзает на пассажирском сидении и пытается собраться с мыслями.

– Гордей, прости меня, пожалуйста. Свалилась тебе, как снег на голову. Причинила массу неудобств. Еще и поссорила с невестой. Мы с Соней съедем при первой возможности. Я пройду собеседование, устроюсь на работу, сниму жилье…

– Хватит.

Не дав Нике договорить, я ловлю ее за запястье и долго смотрю в ее снежно-голубые глаза. Поглаживаю подушечками пальцев прохладную кожу и молчаливо ругаю Диляру за несдержанность.

Веронике и так вчера знатно досталось. Не хочу, чтобы она корила себя из-за наших с Дилей глупых терок.

– Во-первых, ты не доставляешь мне проблем, Ника. Это целиком и полностью мой выбор поехать с вами сначала в магазин, а потом на дачу. Я должен был удостовериться, что вы нормально устроились. Иначе весь вечер не находил бы себе места.

– А…

– Во-вторых, ты останешься у меня столько, сколько потребуется, пока не найдешь нормальную вакансию. Уборщицы, вахтерши, дворники в этот перечень не входят. Хорошо?

– Но…

– Никаких «но», Ника. Твоей дочери нужна здоровая отдохнувшая мама, а не полудохлый зомби, пропадающий на двенадцатичасовых ночных сменах.

Твердо отрезаю я и глушу, наконец, двигатель. Запахиваю плотнее полы пальто и выскальзываю наружу, чтобы забрать пакеты с продуктами из багажника, пока Ника разбудит Соню.

Закинув еду в дом, я возвращаюсь на улицу и с третьей попытки отцепляю с крыши автомобиля елку. Снег валит так сильно, что ничего не видно на расстоянии больше пяти метров. И я уже не рассчитываю, что завтра нам удастся откопаться.

Судя по прогнозу, мы застряли здесь на несколько дней. В лучшем случае – на два, в худшем – на все пять. И, как ни странно, меня этот факт ничуть не расстраивает.

– Дядя Гордей, ты – настоящий Дед Мороз!

Восклицает Соня и громко хлопает в ладоши, когда мы с зеленой красавицей протискиваемся в тамбур. Ну а Ника помогает мне раздеться и протягивает полотенце, чтобы я вытер с лица превращающийся в воду снег.

– Только не простудись, Гордей.

– Не простужусь. Завтра баньку затопим, попаримся как следует. Купальник взяла?

– Какой купальник, Северский?!

– Ну, значит, в майке пойдешь.

Лукаво подмигиваю зардевшейся Веронике я и аккуратно прислоняю елку к стене, чтобы она оттаяла. Именно здесь, на этой затерянной в глуши даче я чувствую себя беспечным и свободным от всяких условностей.

Поэтому первым делом я меняю строгие брюки с рубашкой на демократичную футболку и джоггеры и, проверив, исправно ли работает отопление, спускаюсь в кухню.

– Ника, с готовкой помочь?

– Нет, спасибо. Сама справлюсь. Ты лучше Соню забери и проведи ей экскурсию.

– Окей.

Соглашаюсь на Никино предложение с энтузиазмом и, подхватив Соню с дивана, усаживаю ее себе на шею, бросая «короткое» держись.

У меня совсем небольшой опыт общения с чужими детьми, но, как ни странно, коммуникация с Вероникиной дочкой дается мне очень легко. Как будто мои дремавшие отцовские инстинкты проснулись и теперь направляют по верному пути.

По крайней мере, я предусмотрительно пригибаюсь, чтобы Соня не задела макушкой балку, и внимательно контролирую траекторию нашего передвижения, чтобы малышка ни в коем случае не упала.

– Ты коллекционируешь самолетики?

– Да. У нас это семейное. Мама собирает суккуленты, а бабушка фанатела от виниловых пластинок.

Не без гордости я демонстрирую Соне полку в моей комнате, где выставлен ВВС Туполев, Конкорд, Сухой суперджет и прочие летательные аппараты в миниатюре, а после мы залазим на чердак и перетряхиваем несколько коробок, прежде чем найти гирлянду и елочные игрушки.

Сонины глаза, такие же небесно-голубые, как у Вероники, светятся от счастья, и я радуюсь вместе с ней. Подсаживаю малышку, чтобы она водрузила золотую звезду на самый верх елки, и опускаю Соню на пол, ненадолго отвлекаясь на вибрирующий в кармане штанов телефон.

Снова звонит Диляра.

– Гордей, неужели нет никакого варианта приехать? Я не хочу без тебя, – жалобно канючит она, а я удивляюсь, как не замечал ее настырности, граничащей с эгоизмом, раньше.

– Диль, выгляни в окно. Как я стартану в такую метель? Я просто застряну на трассе.

– Ладно…

После секундного промедления шумно выдыхает Диляра и отключается. Я же достаю из коробки узорчатого ярко-красного оленя и вспоминаю Новый год, который мы когда-то встречали с Вероникой на этой самой даче.

31 декабря. Десять лет назад

– Гордей, брат, выручай.

Звонок раздается около восьми вечера и застает меня врасплох. Я заканчиваю с бритьем и выхожу из ванной, наспех вытираясь полотенцем и так же торопливо натягивая штаны.

Одногруппники собрались у Володьки дома и обрывают мне трубу сообщениями вроде «Север, водка стынет», «Ты где там застрял» и «Ленка залезла на стол и исполняет стриптиз, ты все пропустишь».

Но Серега Солнцев меняет мои планы парой коротких фраз.

– Че такое?

– Ника. Мне не нравится компания, с которой она связалась. Можешь ее забрать?

– А ты?

– Шабашку предложили. Я сейчас на полпути в Питер.

– Ок. Кидай адрес.

Без промедления соглашаюсь я и прочесываю пятерней влажные волосы.

С Серегой мы общаемся с самого детства и примерно столько же оберегаем его сестру Веронику. Из близких у нее не осталось никого, кроме брата, так что никто кроме меня не придет и не настучит по головам обидчикам.

Пишу Володьке, что сегодня им придется тусить без меня, и вихрем скатываюсь по лестнице. Едва прогреваю двигатель, топлю педаль газа в пол и подрезаю медлительного соседа на выезде с парковки. Он, конечно, психует и недовольно жмет на клаксон, только мне на него плевать.

Я резво выкатываюсь на трассу и мчу по обозначенному маршруту. Гайцов на дороге нет – все уже давно дома. Жрут оливье, смотрят «Иронию судьбы» и открывают очередную бутылку шампанского.

Снег валит стеной, но я не снижаю скорости, умело маневрируя и не соблюдая правил дорожного движения, чтобы свериться с координатами и притормозить у третьесортного клуба.

Ни вывеска, ни входная группа, ни гориллы-охранники не внушают доверия, поэтому я цепляю на лицо максимально надменную маску и смотрю на них с долей пренебрежения, чтобы и на секунду не задумались, что никто не приглашал меня на закрытую вечеринку.

– Кто?

– Свои.

Отвечаю грубо, отталкивая волосатую лапищу одно из вышибал, и, пользуясь их замешательством, просачиваюсь внутрь.

Вспышки стробоскопа разрезают пространство и дезориентируют. Нетрезвые тела извиваются и исполняют какой-то странный танец на танцполе. А я прислушиваюсь к внутреннему чутью и огибаю столик за столиком, не различая знакомых лиц.

Нику я нахожу в одной из випок и в одно мгновение зверею, фиксируя нетрезвых парней рядом с ней, наполовину пустые бутылки из-под дешевого бренди и рассыпанный на столешнице белый порошок, подозрительно напоминающий нечто запрещенное.

– Вероника, какого хрена?!

Рычу я так, что едва не дребезжит стекло, а угашенные перваки замирают и практически трезвеют. Тишина между нами повисает угрюмая и оглушающая.

Я буравлю Нику тяжелым взглядом, раскладывая ее на косточки, она же испуганно кусает губы и отводит глаза в сторону. Бездонные глаза. Трезвые.

– Гордей?

Сипит полузадушено Солнцева, только в это мгновение меня не волнуют моральные терзания.

– Тащи сюда свою задницу. Мы уезжаем.

Заявляю я безапелляционно и, теряя терпение, сдергиваю Нику с дивана. Тащу ее на улицу, не парясь о том, что мой шаг слишком широк для нее, и буквально заталкиваю ее на пассажирское сидение.

Не знаю, на что злюсь. То ли на ее легкомысленность и беспечность. То ли на то, что один из утырков-одногруппников сидел к ней слишком близко и приобнимал ее за плечо.

– Пила? – я начинаю допрос, поворачивая ключ в замке зажигания, и получаю едва слышное.

– Нет.

– Употребляла?

– Нет.

– Тогда на кой хрен ты сюда поперлась?

– Хотела хоть один вечер провести без вас с братом! Вы же мне шага ступить не даете самостоятельно. Нянчитесь со мной, как будто я маленькая!

– А ты большая? Сама бы перед ментами отмазывалась, если бы вас приняли?

Снова повышаю голос, взрываясь от Никиной неосмотрительности, и снова нарушаю скоростной режим.

Вероника, словно с цепи сорвалась, когда ей исполнилось восемнадцать, и мы с Серегой постоянно откуда-нибудь ее вытаскиваем. Хотя, может, она права, и мы с ним, действительно, чересчур сильно на нее давим и загоняем в рамки так, что она вынуждена сражаться за собственную независимость?

Не успеваю как следует развить эту мысль, отвлекаясь на Нику, рисующую сердечки на стекле, и невольно растягиваю губы в улыбке. Все-таки она совсем еще ребенок.

– Куда мы?

– На дачу к родителям. Новый год встречать.

– К родителям? Твоя мама на дух не переносит нас с Сережей.

– Не парься, они в городе на квартире.

Мазнув пальцами по хрупкому запястью, я пытаюсь подбодрить Нику и одновременно стараюсь не терять концентрации. Большие хлопья снега устилают землю, облепляют дворники и значительно мешают обзору.

Поэтому до места назначения мы добираемся значительно позже, чем я рассчитывал, и по очереди отогреваемся в душе. После я стаскиваю с чердака искусственную елку, и мы с Вероникой принимаемся ее наряжать.

– Высоко!

Жалуется Ника, привставая на цыпочки, и все равно не достает до макушки. Так что мне приходится ее подсадить, чтобы она водрузила на самый верх мерцающую золотистую звезду.

Справившись с миссией, Солнцева теряет равновесие, смешно размахивая руками, и мы с ней неуклюже приземляемся прямо на пол. К счастью, под нами толстый пушистый ковер, и падение выходит мягким.

Я лежу снизу, крепко обнимая Нику за поясницу. Ее руки, покоящиеся у меня на груди, немного дрожат. А мною движет то ли новогодняя магия, то ли минутное наваждение, то ли болезненная одержимость.

По крайней мере, ничем другим я не могу объяснить то, что подаюсь вперед и пробую Никины приоткрытые губы на вкус.

Глава 7

Ника

Гордей уводит Соню на экскурсию по дому, как я его и просила, а я долго смотрю в одну точку и силюсь понять, как быть дальше.

Мой телефон упорно молчит. Никто, кроме Тамары Николаевны, мне не пишет. Свекровь интересуется, все ли в порядке у нас с Сонечкой, и заверяет, что она всегда будет нам рада.

А вот Вадиму наплевать, где мы и с кем. Достаточно ли у меня с собой денег, все ли в порядке с моей картой и нашелся ли в гостинице свободный номер для одинокой мамаши с ребенком. У него сейчас другие приоритеты – всячески ублажать Вику и заглядывать ей в рот.

Тряхнув головой, я собираю волосы в пучок и тщательно споласкиваю руки прежде, чем приступить к готовке. Домашние хлопоты всегда действуют на меня успокаивающе – помогают найти баланс и хоть ненадолго избавиться от грустных мыслей.

Так что картошку я чищу с особым энтузиазмом, курицу режу с необычайным вдохновением. Укладываю все тщательно слоями. Посыпаю ломтики картофеля сыром. И отправляю мясо по-французски запекаться в духовке.

На самом деле, большое счастье, что звезды выстроились так, что Гордей не улетел отдыхать на какой-нибудь курорт на праздники и вообще оказался в городе. Счастье, что после Сережиного предательства пустил меня на порог. Счастье, что отправился вместе с нами на эту заснеженную дачу.

– Прекрасно. А бутерброды я сделаю позже.

Вымыв посуду, я убираю терку с тарелками в шкаф, убираю оставшиеся продукты на полки в холодильник и иду на звук голосов, доносящихся из гостиной.

Здесь практически ничего не изменилось с моего последнего визита. Добротная массивная мебель. Громадный шкаф с книгами, которые так любит читать мама Гордея. Декоративный камин. И густой темно-коричневый ковер с длинным ворсом, на котором удобно сидеть и пить горячий какао.

Только вот я другая. Если не сломленная, то потерянная и выбитая из привычной колеи.

– Вот вы где!

Подкравшись на цыпочках к стоящей ко мне спиной Соне, я подхватываю ее на руки и, развернув к себе, целую в маленький вздернутый нос. Ее глаза сияют ярче гирлянды, которую они с Гордеем нашли на чердаке, а губы растягиваются в мягкой искренней улыбке.

Что ж, Северский сделал все, чтобы моя малышка не грустила в этот вечер, и я ему за это благодарна до Луны и обратно.

– А мы елку нарядили, смотри!

Восклицает Соня, трогая меня за рукав, и рассказывает о коллекции самолетиков, которые ей, конечно же, продемонстрировал Гордей. А я невольно переношусь мыслями в далекое прошлое, где на моем безымянном пальце еще не было кольца, и вспоминаю все в мельчайших деталях.

И игрушечный «Туполев». И алого блестящего оленя с ветвистыми рогами. И гордый корабль в бушующем море, оживший на холсте.

Эта картина до сих пор висит у Северских на стене. Гордей купил ее когда-то на выставке только потому, что тогда я грезила путешествиями и мечтала отправиться на какой-нибудь затерянный в океане остров.

Десять лет назад мы с ним ожесточенно спорили, что лучше – дайвинг или прыжки с парашютом. Играли в правду или действие. И уничтожали курник, который приготовила его бабушка.

– Вы молодцы. Красивая.

Задохнувшись от яркости образов, я растрепываю Сонины волнистые волосы и улыбаюсь так широко, что начинают болеть скулы. Не хочу тонуть в болоте жалости к самой себе – хочу начать писать новую историю новым карандашом на белом листе.

Хотя, как пела небезызвестная певица, с чистого листа не получится. Надо поменять карандаш.

Смакую этот наполненный щемящей нежностью момент, а дальше время несется, словно на быстрой перемотке. Скоро садиться за стол, а мне нужно привести себя в порядок. Принять душ, разобрать вещи и выдохнуть.

Когда я сбегала от свекрови, я как-то не думала о том, чтобы положить с собой фен и плойку. Поэтому вымытые волосы просто просушиваю полотенцем и оставляю так досыхать. Макияж практически не наношу, только трогаю ресницы тушью – глаза устали от слез, и критически оцениваю свое отражение в зеркале.

Единственное, что говорит о празднике – это мой наряд. Струящееся платье длиной в пол изумрудного цвета скрадывает недостатки и подчеркивает достоинства.

Но я все равно комплексую. Гордей наверняка привык к компании стильных ухоженных женщин – чего одна его Диляра стоит.

– Замечательно выглядишь. Естественность тебе к лицу.

Вопреки моим опасениям, Северский окидывает меня нечитаемым взором и отпускает комплимент, от которого у меня тут же начинают гореть щеки.

Пока я купалась, он развлекал Соню и даже успел нарезать бутерброды и вымыть фрукты. Так что мне остается вытащить мясо из печи и расставить тарелки.

Благодаря стараниям Гордея, атмосфера на даче царит непринужденная. Он перемежает рассказы о курьезных случаях из адвокатской практики шутками, изображает своих чудаковатых клиентов и громко смеется вместе со мной.

Достает купленные нами в супермаркете свечи, зажигает их и щелкает выключателем. Теперь комнату заливает мягкий приглушенный свет и создается ощущение приближающегося волшебства.

В кухне нет телевизора, и это меня радует. Сегодня я не хочу слушать речь президента – хочу слушать Северского. Ловить каждое его слово и не помнить о предательстве, которое едва не отравило нам праздник.

– И держишься тоже отлично. Ты умница, Ника.

Тем временем, подбадривает меня Гордей, и мне льстит его похвала. С его поддержкой я если не готова свернуть горы, то точно смогу пережить жизненный шторм и двинуться дальше с высоко поднятой головой.

– Ну что, девчонки! За исполнение желаний?

Отправив бутерброд со сливочным сыром и лососем, произносит Северский и тянется, чтобы чокнуться сначала с Соней, а потом со мной. У Сони в бокале детское шампанское, у нас с ним – белое сухое вино.

– Солнцева, мясо по-французски – бомба.

Продолжает нахваливать меня Гордей, и я, наконец, перестаю чувствовать себя никчемной посредственностью, не способной ничем удивить мужчину. Он уплетает горячее, как будто не ел неделю, а я по-хорошему завидую его аппетиту.

От волнения мне кусок в горло не лезет. Но я заставляю себя хоть немного поесть, чтобы не опьянеть.

А дальше наступает черед бенгальских огней.

Настенные часы отбивают двенадцать. Спичка чиркает о коробок. Творится самая настоящая магия.

– С Новым годом, с новым счастьем!

– С новым счастьем!

Радостно откликаюсь я и льну к обнимающему нас Гордею. Простое человеческое тепло залечивает еще свежие раны и позволяет чуть свободнее дышать.

– А теперь идем искать подарки под елкой.

Прочно захватив лидерство, командует Северский, и мы беспрекословно ему подчиняемся. Перемещаемся в гостиную и застываем около двух коробок с красивыми бантами – побольше для Сони и поменьше для меня.

И когда он только успел их туда положить?

– Нравится?

Спрашивает Гордей у моей дочурки, когда она распаковывает набор для создания украшений, и получает пронзительное детское «очень». У меня же от переизбытка эмоций начинает щипать в носу.

Если он так трепетно относится к чужому ребенку, то каким станет отцом для своей дочери или сына? Потрясающим.

Ни капли не сомневаюсь я и украдкой стираю выкатившуюся слезинку.

– А я ничего для тебя не купила. Прости, – шепчу сокрушенно, на что Северский укоризненно качает головой и твердо заявляет.

– А мне ничего и не надо. Все есть. Не парься. Примерять будешь?

Указывает кивком на зажатую в моих руках футболку с принтом кролика и лукаво подмигивает. Ну а я не могу не поддаться его веселью и обаянию.

– Обязательно. Буду в ней спать.

Майка широкая и длинная – как я люблю. Ткань приятная на ощупь.

Прижимаю ее бережно к груди и втайне радуюсь, что Северский не выбрал ничего вычурного и дорого. Это лучший знак внимания, который он мог мне оказать.

– Спасибо.

Благодарю его срывающимся голосом не только за подарок, но и за чуткую неподдельную заботу и замечаю, что Соня сонно трет глаза. Время перевалило за полночь, и ей давно пора отправляться на боковую.

– Пойдем укладываться, солнышко?

– Но я хотела еще немного поиграть.

– Завтра поиграем. И снеговика слепим. Хорошо?

– Хорошо.

Немного подумав, соглашается моя малышка, и я провожаю ее в спальню, по обыкновению подтыкаю одеяло и сижу до тех пор, пока она не начинает дремать.

Сама же я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, поэтому возвращаюсь в гостиную, намереваясь посмотреть на мигающую гирлянду и растянуть свалившееся на меня волшебство.

И у Гордея, судя по всему, схожие мысли. Расслабленный, он сидит на полу, облокотившись на спинку дивана. Перед ним стоят два бокала, начатая бутылка вина и тарелка с недоеденными бутербродами.

– Присоединяйся.

Он хлопает ладонью по ковру, и я послушно опускаюсь рядом. Выдерживаю небольшую паузу и говорю то, что должна была сказать еще по дороге сюда.

– Еще раз прости, что сломала тебе все планы. Ты наверняка рассчитывал провести Новый год с невестой, а тут я…

– Ника. Ты ведь давно меня знаешь, так?

– Да.

– Должна понимать, что, если бы я не хотел здесь находиться, я нашел бы способ вернуться к Диляре.

– Но… почему?

– Просто ты в моем обществе сейчас нуждаешься куда больше.

Глава 8

Гордей

Ника уходит укладывать Соню спать, а я только сейчас проверяю отправленный в режим «вибро» телефон. Там куча пропущенных звонков и сообщений. Коллеги и друзья поздравляют и по традиции желают здоровья и семейного благополучия, шлют видосы, записывают пьяные голосовые и заваливают пестрыми картинками.

Кто-то пьет тропические коктейли на Бали. Кто-то греет бока в жаркой Доминикане. Кто-то тусит в нашем родном Сочи и профукивает целое состояние в казино на Красной Поляне.

А мне хорошо здесь. Вдали от цивилизации. В глуши, куда сегодня не доберется ни один автомобиль. И я намерен взять максимум от этой внезапной изоляции и хоть пару дней не контактировать ни с кем, кроме Вероники, Сони и разве что родителей.

– Привет, мамуль. С Новым годом!

Набираю маме, а она берет трубку после третьего гудка и, судя по затихающим голосам, удаляется от шумного застолья.

– С новым счастьем, сынок! Пусть у тебя в этом году все сложится. И на работе, и в семье. Может, внука нам, наконец, подаришь…

– Мам!

– Что?

– Передавай бате мои самые искренние поздравления. Как он?

– Веселится. Еще пару рюмок, и будет мучить любимую гитару Смирновых.

В красках представив картину, которую нарисовала мама, я прыскаю от смеха. Она же выдерживает небольшую паузу и переходит на взволнованный шепот.

– Сын, а это правда, что ты оставил Дилечку одну встречать праздник?

– Так получилось, мам. Друг застрял на трассе, пришлось ехать его вытаскивать.

– Надо же, как неудачно. У тебя все в порядке? Ты сейчас где?

– У вас на даче, тут недалеко был, когда началась метель. Не волнуйся, мамуль.

Я чувствую, как от беспардонного вранья горят уши, но лишь крепче стискиваю трубку и отчитываюсь маме, что с отоплением и электричеством все в порядке, а у «Димы» был полный багажник продуктов, и мы совершенно «точно не голодные».

– Люблю тебя. Возвращайся за стол.

Говорю совершенно искренне и отбиваю вызов. Не признаюсь в том, что на самом деле у нас гостит Ника, потому что у родителей на фамилию «Солнцевы» аллергия с тех самых пор, как испарился Серега.

И, если батя обещал открутить моему бывшему приятелю голову, если он вдруг вернется, то мама твердо верит, что Вероника причастна к исчезновению денег. Сколько бы я ни утверждал, что это не так.

Тряхнув головой, я швыряю мобильник в самый дальний угол дивана и ретируюсь на кухню, чтобы забрать остатки закусок и недопитую бутылку вина. Возвращаюсь в гостиную с добычей, расставляю все аккуратно на полу и сажусь на ковер, наблюдая за тем, как переливаются огни гирлянды на елке.

В комнате царит таинственный полумрак, и все видится волшебным, как в детстве.

Я знаю, что в таком состоянии, в каком Ника находится сейчас, она не сможет уснуть, поэтому просто терпеливо ее жду. Широко расставляю ноги, облокачиваясь на диван. Подкатываю рукава рубашки до локтя. И расстегиваю несколько верхних пуговиц.

А вскоре за спиной слышатся легкие едва различимые шаги, и я невольно оборачиваюсь, впечатываясь взглядом в изящный силуэт. Простое, но стильное платье превращает хорошо знакомую мне девчонку в самую настоящую принцессу из сказки.

Или это у меня сегодня такой настрой?

– Присоединяйся.

Зову я Нику, когда она нерешительно застывает в паре шагов от меня, и принимаюсь изучать ее заново. Густые каштановые локоны. Высокий лоб. Ровный маленький нос. Губы идеальной формы – не большие и не маленькие. Кокетливая ямочка на левой щеке. И пронзительные небесно-голубые глаза.

Красивая она. Очень. Хоть наверняка в этом сомневается после измены мужа. А я вот в толк не могу взять, как можно было променять ее на кого-то другого?

Нарекаю мысленно ее благоверного ослом и дебилом и, залипнув на точеный профиль, не сразу реагирую на Никино извинение.

– Еще раз прости, что сломала тебе все планы…

Подобрав под себя ноги, Вероника заламывает от волнения запястья, а мне хочется как следует встряхнуть ее за плечи и велеть, чтобы навсегда исключила из лексикона слово «прости». Но я ни делаю ни первого, ни второго.

С шумом выпустив воздух из легких, я осторожно, но требовательно обхватываю пальцами ее подбородок и заставляю повернуться ко мне.

– Ника, ты знаешь меня, как никто другой. Если бы я не хотел находиться рядом с тобой, я бы нашел тысячу и один способ, чтобы здесь не находиться.

Проговариваю все это четко и внятно по слогам, надеясь, что Ника усвоит, наконец, прописную истину и перестанет чувствовать себя виноватой, а сам тону в ее пронзительных омутах.

Аквамариновый водоворот затягивает меня все глубже и глубже. Тащит на самое дно. И на секунду мне даже кажется, что я не смогу выплыть. Тону в них, захлебываясь, и не хочу спасаться.

Не вырываясь из моего захвата, Солнцева что-то мне отвечает, но я не могу различить ни единого звука. Завороженно смотрю, как она облизывает приоткрытые губы, и непроизвольно сокращаю и без того крохотную дистанцию, разделяющую нас.

Мысленно я уже ее целую. Запутываюсь в шелковых волосах. Скольжу по хрупкой длинной шее и спускаюсь вдоль позвоночника. Выбиваю хриплые вздохи из ее вздымающейся груди. Помечаю территорию решительно и властно. После чего впиваюсь зубами в острую ключицу.

Но это все в воспаленной фантазии.

В реальности же я торможу в паре сантиметров от Никиного лица и жадно заглатываю кислород.

Ника только вчера столкнулась с предательством и как никогда нуждается в поддержке. Сейчас под влиянием момента она, скорее всего, откликнется на мою ласку, а потом будет жалеть. К тому же в Москве меня ждет невеста, я связан обязательствами.

Чем я буду лучше мужа-козла Солнцевой, если сейчас вопьюсь поцелуем в ее рот? Да ничем.

Осознание низости поступка, который я собирался совершить каких-то пару минут назад, обрушивается на меня гранитной плитой. Окатывает ушатом ледяной воды. И заставляет отодвинуться на безопасное расстояние.

Вдох. Выдох. Концентрация. Самоконтроль.

– Ты наверняка рассчитывал провести праздник с невестой. А вместо этого встречаешь Новый год со мной. Почему?

– Потому что в моем обществе ты нуждаешься куда больше, чем Диляра.

Заключаю резонно и тянусь к бутылке вина. Передаю Нике бокал и случайно касаюсь ее запястья, отчего разряд тока прошивает от макушки до самых ступней. Даже волоски на коже встают дыбом.

Плохо.

Списываю такую буйную реакцию на радость от встречи с близким человеком, которого очень давно не видел, и спешу заполнить образовавшуюся паузу.

– Как все это время жила? Расскажи.

– Ничего особенного. Дом – работа – Сонин детский сад и вокальная студия. Рутина.

– Она поет?

– И весьма неплохо. Думаю, что голос ей достался от бабушки. Та выступала в театре в молодости.

Воодушевившись, делится Ника и постепенно расслабляется. Пьет вино маленькими глотками и крутит бокал в ладонях. А я ничего не могу поделать и снова залипаю на ней.

Ни мерцающих теней на веках. Ни бронзатора на скулах. Только немного туши на пушистых ресницах. И меня прет от этой естественности. Может, я просто устал от пластиковых кукол, которых много везде. А может, с Солнцевой я возвращаюсь в безмятежную юность, где я был безбашенным пацаном без тормозов?

Улыбаюсь краешком губ собственным думкам и не замечаю, как пустеет бутылка. Приятное тепло разливается по венам. Терпкий цитрусовый вкус оседает на языке. Заканчивать этот уютный вечер, плавно перетекший в такую же волшебную ночь, не хочется.

К тому же, мягкий полумрак вкупе с хорошим алкоголем делает свое дело. Правильно или нет, я разворачиваюсь к Нике всем корпусом и готовлюсь задать вопрос, надеясь, что она выплеснет все, что накопилось, и избавится от болезненного нарыва.

– А муж твой? Не догадывалась, что изменяет?

– Нет, – замешкавшись на мгновение, Вероника отрицательно качает головой и принимается частить. – Он часто отлучался в командировки. Постоянно задерживался на работе. Но у него руководящая должность. Совещания, срывы поставок там всякие, форс-мажоры – это нормально. Все так живут.

– Все, – соглашаюсь и вспоминаю, как сам пахал года два назад. – Не так давно я тоже из офиса не вылезал. Заседания бесконечные, иски, суды по месту ответчика. Питер, Казань, Новосибирск. Это сейчас я отошел от дел и только контролирую контору, а раньше ты могла меня и не застать дома тридцать первого декабря. Как-то раз я уснул прямо на столе, заваленном грудой бумаг.

– Выспался хоть?

– Выспался. Только спина потом колом стояла три дня, и шея не поворачивалась.

Смеюсь, памятуя, как стебался батя при виде моей помятой физиономии. И Ника смеется вместе со мной. Но резко замолкает и возвращается к неоконченной теме.

– Ни разу, Гордей, ни разу я не наткнулась на чужую расческу или, не дай Бог, трусы, забытые у него в бардачке. Ни следов губной помады на рубашке. Ни царапин или засосов. Ни запаха женских духов. Ничего, что намекнуло бы о том, что у него кто-то есть. Понимаешь?

– Мужчины могут быть очень изворотливыми, если хотят скрыть интрижку.

Снова соглашаюсь с Никой и, повинуясь порыву, ставлю себя на место ее урода-супруга. Как бы я себя вел, если бы поцеловал Солнцеву пару часов назад? Вывалил бы все Диляре с порога? Или долго ходил бы вокруг да около?

В одном я уверен на сто процентов. Молчать бы я точно не стал. Не в моем это характере.

– И Вика себя ничем не выдала. Ни жестом, ни взглядом. Часто бывала у нас в гостях. Не пропускала ни одного моего дня рождения. Всегда с дорогущим подарком. Часы из последней коллекции. Элитный парфюм. Букет громадный. Стильная, неприступная и абсолютно незаинтересованная в Вадиме.

С моей легкой руки Ника продолжает анализировать детали, которые могли бы натолкнуть ее на неприятное открытие. А мне вдруг до нестерпимого жжения за грудиной хочется прояснить один момент.

– А если вдруг твой Белов переобуется? Раскается и приползет на коленях. Вернешься к нему? Сможешь его простить?

Хрипловатые фразы, пропитанные неприятием, падают к ногам Ники увесистыми булыжниками и сопровождаются моим шумным сопением и ее гробовым молчанием.

Тишина длится так долго, что мне начинает казаться, что я не получу ответа. Но Солнцева откашливается и отрицательно качает головой.

– Я не знаю, что может случиться, чтобы я его простила. Метеорит должен упасть на Землю или время должно повернуться вспять. И то не факт. Он ведь не звонит, не пишет и не ищет нас с Соней. Да он даже не раскаивается, Гордей! Это не разовая акция – это осознанный выпад.

Запальчиво выдает Вероника, а мне вдруг становится легче. Стальной обруч, стискивавший ребра, с треском лопается и распадается на части. Мне отчего-то приятно, что Ника высоко ценит себя и не собирается позволять втаптывать себя в грязь.

Мысленно похвалив ее, я вытаскиваю сложенное пополам письмо, которое мы с Соней писали Деду Морозу, и протягиваю его Нике.

– Дорогой Дедушка Мороз, подари мне, пожалуйста, папу и сделай маму счастливой.

Солнцева вслух читает выведенные моей рукой строки и громко всхлипывает. Ее глаза увлажняются, а грудь высоко вздымается. Она взволнована. Да и я растроган. Дети редко просят в подарок не какую-нибудь куклу или планшет…

– У тебя замечательная дочь, Ника. Я всегда мечтал о такой.

Признаюсь твердо и принимаюсь собирать посуду, чтобы не наговорить ничего лишнего. Ребенок – это больная тема, которую я не хочу развивать.

К счастью, Вероника и не собирается этого делать. Она помогает мне с бокалами и направляется в спальню. А я иду за ней следом, как привязанный. Провожаю ее, как долбанный рыцарь, и оставляю целомудренный поцелуй на ее щеке.

Никаких намеков на страсть или на продолжение ночи. Нам обоим это не нужно.

Хвалю себя за недюжинную выдержку и отправляюсь в другую комнату. Сплю, на удивление, крепко, не вижу никаких сновидений, а наутро обнаруживаю Нику у плиты.

С пучком, к которому я уже привык, в подаренной мной футболке с кроликом, которая доходит ей едва ли не до колена, она колдует над кастрюлей и что-то вполголоса напевает.

– В холодильнике столько деликатесов, а ты варишь…?

– Кашу. Ага.

Я изумленно выгибаю бровь, Ника же не смущается и продолжает сосредоточенно помешивать овсянку.

– Праздники – не повод питаться неправильно. Не стоит приучать Соню к плохому.

Спокойно поясняет Солнцева, и я в который раз поражаюсь, насколько она осознанная.

А после завтрака, уничтожив почти все, что Ника приготовила, мы втроем тепло одеваемся, кутаясь в шарфы, и втроем высыпаем во двор. Сначала лепим огромного снеговика рядом с елкой, потом гоняемся друг за другом, играя в снежки, и уставшие валимся в снег, размахивая руками и изображая снежных ангелов.

Раскрасневшиеся и мокрые, мы вваливаемся в дом и долго отряхиваемся. У Ники пряди волос прилипли к щекам, румянец залил лицо, лишенное грамма косметики, а улыбка осветила лучащиеся чем-то похожим на счастье глаза. И я ловлю себя на мысли, что она невероятная.

Намного красивее, чем все эти куклы с мероприятий, на которых я так часто бываю.

– Я планирую уничтожить то, что осталось от мяса по-французски.

Сообщаю решительно, ощущая, как во мне просыпается зверский голод, и девчонки меня поддерживают. Слаженно накрывают на стол, едят с аппетитом и пьют заваренный мной горный чай с травами.

Нам так хорошо вместе, что я снова выпадаю из реальности. Забываю, что в Москве меня ждут работа и куча обязательств, и наслаждаюсь каждый минутой.

За игрой в шарады и непринужденными разговорами время до вечера пролетает, как один миг. И я думаю, что было бы неплохо посмотреть какой-нибудь уютный теплый фильм, вроде «Чародеев» или «Иронии судьбы, или с легким паром», только вот замечаю, что Никины глаза неестественно блестят.

Приблизившись к ней, я опускаюсь на подлокотник кресла рядом с ней и дотрагиваюсь ладонью до ее лба.

Раскаленный!

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Нормально. Вроде…

Отвечает она нерешительно, но я уже встаю и иду искать аптечку. К счастью, мама хранит на даче лекарства на всякий случай.

Спустя семь минут градусник показывает неутешительные тридцать девять и один, и я недовольно закусываю губы. В такую метель никакая скорая сюда не приедет, поэтому приходится довольствоваться тем, что есть.

Жаропонижающим. Витамином С. И горячим чаем с медом.

– Все, принцесса. Пора спать.

Заявляю я твердо и, вопреки Никиным возражениям, подхватываю ее на руки.

– Отпусти меня, Гордей. Я могу дойти сама.

– Можешь.

Соглашаюсь невозмутимо и продолжаю нести Веронику на второй этаж, осторожно преодолевая ступени. Укладываю ее бережно на постель и укрываю пушистым одеялом до самого подбородка.

Поразмыслив немного, я наполняю небольшой тазик водой и обтираю Никино лицо влажным полотенцем. Она горит, и мне это очень не нравится.

Дождавшись, пока Ника уснет, я еще раз касаюсь ладонью ее лба и спускаюсь в гостиную. Достаю телефон и смотрю прогноз погоды. Если верить синоптикам, метель продлится еще несколько дней, и это значит, что нам придется задержаться на даче.

Прочесываю волосы пятерней. Отрешенно кручу мобильник в пальцах и вздрагиваю, когда он оживает, разражаясь трелью.

– Привет, Диль.

– Здравствуй, Гордей.

– Как отпраздновала?

– Отлично. В «Бостоне» круто. Кухня выше всяких похвал. Жареный осьминог – пальчики оближешь. Нежнейший камчатский краб. А какое фаер-шоу они устроили. Жаль, что ты пропустил.

– Я рад, что ты не скучала, – произношу искренне, но у меня складывается впечатление, что Диляра ждала совсем другого ответа.

Мою догадку подтверждает и ее следующий вопрос.

– Когда ты вернешься, Гордей?

– Не знаю. Наверное, в пятницу.

– В пятницу?

– Ты смотрела прогноз? Снег продолжает валить, дороги замело.

Пауза. Рваный раздраженный вздох. И царапающее нервы.

– Мне кажется, что ты просто не хочешь ехать домой. Что у вас происходит с этой твоей Вероникой?

Глава 9

Ника

Чувствую себя паршиво. Легкие, словно в адском огне. Руки неподъемные. На ноги словно повесили пудовые гири. Горло дерет так, что хочется лезть на стену.

Выгляжу, скорее всего, еще хуже. На лбу – испарина. Волосы разметались в беспорядке. Футболка прилипла к телу. Но Гордей все равно со мной возится.

Вчера он сидел со мной до тех пор, пока я не провалилась в болезненную дрему. А сегодня пришел раньше, чем я успела разлепить воспаленные глаза.

С неизменной чашкой горячего чая. Медом. Влажным полотенцем. И с тревогой, читающейся в каждом жесте.

– Ты как?

– Бывало и лучше. Соня…?

Хриплю я и непроизвольно морщусь. В глотку будто насыпали песка. Голос больше напоминает вороний клекот. Жалкое зрелище.

– Не заразилась, не волнуйся. Температура нормальная. Позавтракала с аппетитом.

– Ты сварил кашу?

– Пожарил омлет.

Сообщает Гордей, оттирая пот с моего виска. Я же выдыхаю с облегчением. Паника отступает, а вот простуда нет.

Есть совершенно не хочется. Пить тоже. Но я упрямо вливаю в себя заваренный чай и надеюсь, что к вечеру станет немного лучше.

Проследив, что я не оставила в чашке ни капли, Северский заставляет меня выпить противовирусное и бережно подтыкает край одеяла.

Интересно, он обо всех близких так заботится? О сестре? Брате? Диляре?

Глупые мысли лезут в голову, и я стараюсь скорее от них отмахнуться. Строить иллюзорные воздушные замки – худшее, что можно представить в моей ситуации.

Два дня назад мне изменил супруг, а я гадаю, нет ли двойного дна в поступках другого мужчины.

– Спи, Ника. Сон – лучшее лекарство.

– И как можно больше жидкости. Помню.

Трогая ладонью мой лоб, согласно кивает Гордей, и я вынуждена признать, что мне нравятся его прикосновения. Вадим редко носился со мной, когда я простывала. Сбегал на работу, оправдывался командировками или совещаниями, а я, дурочка, считала, что это нормально.

Муж занят. Муж зарабатывает деньги, чтобы обеспечить семью. Наивная…

Криво ухмыляюсь и ощущаю, как веки постепенно тяжелеют. Начинают действовать таблетки.

– Спасибо.

Произношу едва слышно пересохшими губами и вскоре уплываю в объятья Морфея, краем сознания цепляясь за приглушенные мягкие шаги.

В реальности Гордей уходит. А вот в фантазиях остается рядом. Помогает мне вскарабкаться на черный байк с небольшой царапиной на левом боку, поворачивает ключ в замке зажигания и резво стартует с места.

Мы стремительно набираем скорость, обгоняем ползущие, словно черепахи, автомобили и несемся навстречу неизвестности. Оба захлебываемся в эйфории. Порыв сильного ветра пробирается под одежду, я зябко ежусь и резко распахиваю глаза.

– Я решил немного проветрить, – поясняет Северский, закрывая окно, и кивком головы указывает на тарелку с бульоном, стоящую на тумбочке рядом с кроватью. – Надо поесть.

– Не хочу.

Капризничаю, словно ребенок, но Гордея мои робкие попытки сопротивления не впечатляют. Он решительно опускается на постель и принимается меня кормить.

Стыдно-то как.

– Ложку за Соню. Ложку за Деда Мороза. Ложку за Снегурочку. Тебе нужны силы.

Он мастерски заговаривает мне зубы, а я послушно съедаю почти весь бульон и никак не могу отделаться от навязчивых картинок. Представляю, как Северский разделывает курицу, а позже снимает пенку, и невольно краснею.

От меня одни неприятности. Я сама – одна сплошная неприятность.

Но Гордея это вроде не раздражает. Он снова пробует мою температуру рукой, дает мне лекарство и наполняет стакан водой на случай, если я захочу пить.

– Я обещал Соне отыскать на чердаке граммофон. Мы пока послушаем «Бременских музыкантов», потом проверим нашего снеговика, а ты отдыхай и ни о чем не беспокойся.

Невозмутимый, словно скала, он в очередной раз поражает меня любовью к чужим детям и тихо выскальзывает за дверь. Так непринужденно общается с моей дочерью, которую знает от силы третий день, что я не могу перестать восхищаться.

Перевернувшись на бок, я воображаю, как Гордей с Соней аккуратно стирают пыль с затерявшегося у Северских на даче раритета. Представляю, как достают из потрепанной картонной коробки пластинку. Широко улыбаюсь, будто воочию слыша голоса Принцессы и Трубадура, и медленно проваливаюсь в неглубокий сон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.