Софи Жомен
Да здравствует жизнь!

Посвящается всем Фран и Марни

Изящная легкость. Романы Софи Жомен

SOPHIE JOMAIN

ET VIVA LA VIDA!

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

Перевод с французского Юлии Рац

© Charleston, une marque des Éditions Leduc, 2024

© Рац Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 Издательство АЗБУКА®

В спальне на комоде стояло фото – селфи, сделанное на диване в гостиной. Оба человека на нем улыбались. Она убрала фото в ящик – между ними все было кончено.

Четыре года, от которых не осталось ровным счетом ничего. Она снова оказалась на распутье, беспомощная, как никогда прежде.

Она была для него на вторых ролях – той, с кем приятно провести лишь несколько часов. Той, что всегда за скобками. Той, кого общество осуждает и готово закидать камнями вместо того, чтобы пожалеть. Той, кого приходится скрывать. Невидимкой. Иллюзией. Той, кого теперь он выбросил, как использованную салфетку.

Этот день мог стать таким прекрасным, но жизнь распорядилась по-другому.

Она проиграла.

Будильник показывал три часа ночи. Разгладив складки на измятом платье, она надела голубые туфли-лодочки и забралась на кровать. Напоследок поправила волосы и легла, ровно вытянув ноги.

Сосредоточив взгляд на кипенно-белом потолке, она сложила руки на животе и постаралась успокоить дыхание. Вдох, выдох. Медленно. Глубоко.

Главное – ни о чем не думать и засыпать.

Она считала секунды, минуты и, наконец, обессиленно опустила веки.

На ночном столике стояла бутылка водки и пузырек со снотворным.

Оба были пусты.

Глава 1

Честное слово, я сейчас сдохну.

Еще июнь не начался, а я уже изнемогаю от жары. Брусчатка пешеходной улицы Амьена превратилась в одну сплошную раскаленную конфорку. Кажется, что несчастная болонка впереди меня трусит по горячим углям, а пожилая дама, которая ведет ее на поводке, словно и не подозревает о мучениях своей подопечной. Я обливаюсь пóтом и вдобавок опаздываю, но все-таки решаю потратить лишнюю минуту и предупредить ее. Опередив даму, я улыбаюсь – не хочется сразу ее пугать.

– Добрый день, мадам. Прошу прощения, но, кажется, вашей собаке горячо на этих камнях. Может, стоит взять ее на руки, а то она обожжет себе все подушечки на лапах?

Она удивленно смотрит на меня, а потом, опустив глаза на своего четвероногого питомца, поднимает его и осматривает:

– Ах, вы правы! Всю неделю эта невыносимая жара… Не припомню, чтобы весной когда-нибудь было так душно… Бедный мой Тити, сейчас вернемся домой и опустим твои лапки в прохладную воду. Спасибо, мадемуазель.

Злые языки говорят, что в О-де-Франс[1] почти не бывает солнца – а я не знаю, смеяться в ответ или плакать. С каждым годом здесь становится все жарче, и как раньше уже не будет.

Зря я надела платье – под ним у меня слипаются ляжки. Однако это вовсе не повод перестать улыбаться. Я желаю даме хорошего дня и ускоряю шаг.

Мой психотерапевт оторвет мне голову, ведь я регулярно опаздываю на сеанс. То собрание затянется, то кто-нибудь позвонит в самую последнюю минуту, то в ежедневнике ошибка… На этот раз я задержалась, потому что покупала шампанское к сегодняшнему вечеру. Как истинный психотерапевт, она считает это бессознательным проявлением сопротивления. И она, безусловно, права, но это неважно – ведь я-то знаю, что сегодня вечером буду сидеть совсем на другом диване со своим мужчиной и не сбегу, и это будет в тысячу раз приятнее!

Да, мы с Элиоттом празднуем семилетнюю годовщину наших отношений. Конечно, это не вся жизнь, но лучшая ее часть, которая промелькнула как молния. Мы познакомились в кафе, в квартале Сент-Лё; он был с друзьями, а я – с бывшей коллегой по работе. Они с нами заговорили, и я сразу на него запала. Хохотала над его шутками, таяла от его улыбки, а потом мы обменялись телефонами и с тех пор почти не расставались. Это не было любовью с первого взгляда, – просто мы сразу почувствовали, что должны быть вместе.

Мне нравилась моя жизнь и до нашей встречи, но с ним она стала еще прекраснее. Я общительна, дружелюбна, у меня чудесная семья, классная работа и проверенные временем друзья, но всему этому я предпочитаю Элиотта. Мы с ним дополняем друг друга, у нас есть свой уголок, и нам достаточно нас самих. Даже при мысли о нем я глупо улыбаюсь, вспоминая посреди улицы, как он картинно закатывает глаза к небу. Наверное, я кажусь прохожим ненормальной.

Я останавливаюсь у пешеходного перехода. Между грудями у меня бежит струйка пота. Нет, эта жара просто невыносима, а термометру, видно, и невдомек, что пора остановиться!

– Привет, брюнеточка, ишь какая красотка! – бросает мне на ходу какой-то мужик под сороковник.

Вытаращив глаза, я неуверенно бормочу что-то в знак благодарности и иду дальше, не слишком задумываясь о том, как мужчина может назвать мокрую от пота женщину красоткой.

Уже буквально плавясь, но с облегчением я вхожу в приемную Элен Рубен. Табличка «Идет консультация», неизменно висящая на двери кабинета, означает, что предыдущий клиент еще не вышел. Я сажусь и, порывшись в сумке, достаю бумажную салфетку, чтобы вытереть лоб. Вентилятор на длинной ноге крутится с максимальной скоростью, но даже он не способен освежить воздух. Я чувствую, как к горлу подступает дурнота.

На мгновение я прикрываю глаза, чтобы прийти в себя, а когда снова их открываю, взгляд падает на журнал, который кто-то оставил открытым на низком столике. «Я люблю себя, следовательно, я существую». Броский заголовок – вдобавок похожий на мантру. Такая идеально подходит для приемной психотерапевта, работающего с восстановлением самооценки, но, если честно, она все равно практически бессильна.

Меня зовут Марни Сандре, мне тридцать пять лет, рост метр шестьдесят, вес – восемьдесят девять килограммов, мой ИМТ[2] соответствует «умеренному ожирению», и я себя не люблю.

Я не люблю себя уже очень, очень давно. Не люблю, и сама себе злейший враг. Не люблю, и поэтому я здесь. Неслабые вводные!

Дверь кабинета открывается, и за ней показывается Элен Рубен.

– До свидания, месье Кордье, жду вас через две недели.

Мужчина лет пятидесяти хмуро кивает и уходит, не обратив на меня никакого внимания. Похоже, сеанс ему не понравился. Элен поворачивается ко мне со своей неизменно лучезарной улыбкой.

– Добрый день, Марни, – здоровается она, – вы опять опоздали.

Я встаю и рассеянно поправляю волосы.

– Да нет, ведь сегодня я вас жду. Добрый день.

Она улыбается и жестом приглашает меня в кабинет.

– Пожалуйста, садитесь.

Я кладу свои покупки на пол, опускаюсь в плетеное кресло с мягким сиденьем и пытаюсь найти самое удобное положение. В данном случае имеется в виду то, в котором мои складки будут менее заметны. Я сажусь прямо и, втянув живот, закидываю ногу на ногу, потом, передумав, ставлю ноги ровно и напоследок пристраиваю свою сумку на коленях, прижав ее к себе.

Элен наблюдает за мной. Я тоже за ней наблюдаю.

Ей лет пятьдесят, она стройная и загорелая – как зимой, так и летом – крашеная блондинка (ее выдают более темные брови), с огромными, выразительными карими глазами. Ее руки лежат на подлокотниках, длинные ноги в облегающих укороченных джинсах перекрещены, туфли-лодочки подчеркивают тонкие лодыжки, белая рубашка открывает безупречное декольте – все говорит о том, как ей хорошо и приятно в собственном теле…

– У вас какой-то праздник? – спрашивает она, заметив бумажный пакет с бутылкой шампанского.

– Семь лет отношений с моим мужчиной.

– Поздравляю!

– Спасибо.

Повисает короткая пауза, после которой Элен возобновляет разговор:

– Как ваши дела, Марни?

– В общем, по-моему, все нормально.

– Вы в этом не уверены?

Я провожу рукой по волосам – они влажные от пота. А она свежа, как роза… Эх, нет в мире справедливости!

– Конечно, уверена: погода хорошая, на работе у меня перспективный проект, мы только что договорились провести отпуск на юго-западе Франции, а завтра вечером уже начинаются выходные…

– Но?.. – продолжает она за меня.

– У меня раздражение кожи на внутренней стороне бедер.

Я прямо так и сказала, самым нейтральным тоном, словно это просто факт.

Элен даже бровью не ведет, она в курсе.

– Как продвигается ваше похудение?

Я морщусь.

– Если вас это интересует, просто посмотрите на меня – и узнаете ответ. Я в той же точке, что и месяц назад, не сбросила ни грамма.

– А вы знаете почему?

– Потому что я сошла с дистанции посреди дороги, потому что мне надоело постоянно следить за питанием, потому что из-за этой жары мое тело решило, что похоже на водохранилище, а еще потому что я считаю несправедливым, когда такие люди, как вы, могут есть все, что заблагорассудится, и не толстеть, а такие, как я, отказывают себе во всем, но так и не достигают своего идеала.

Я плююсь желчью, а она по-прежнему хладнокровна. Я почти злюсь на себя – ведь я ничего о ней не знаю.

– А какой у вас идеал?

– Я килограммов на десять-пятнадцать меньше, дышу нормально, джинсы не впиваются мне в тело, а ляжки не потеют всякий раз, как я решаюсь надеть платье без колготок или леггинсов или не намазаться кремом. Нормальная жизнь, так сказать.

– И тогда вам станет лучше?

Я опускаю глаза. Как же я ненавижу эти разговоры.

– Физически – да, а морально… у меня нет уверенности.

– Можно поподробнее?

– В юности я была совсем не такой толстой, но точно так же себя не любила.

– Это и мешает вам достичь цели? Страх, что всех ваших усилий окажется недостаточно?

Она застает меня врасплох. Действительно, почему я все это себе внушила?

– Не знаю. Наверное, да, – соглашаюсь я.

Элен улыбается.

– Когда вы пришли ко мне в первый раз, то объяснили, что чувствуете, будто что-то мешает вам отпустить себя, заставляет подавлять свои эмоции, и они держат вас в плену. Ваш анализ, без сомнения, верный, но есть еще одна вещь, которая создает у вас блок. Хотите, я вам о ней расскажу?

Я соглашаюсь, уже жалея, что вообще пришла. Сегодня мне действительно неохота выслушивать серьезные объяснения. Однако я киваю в знак согласия.

– Дело в ваших убеждениях – они вас тормозят.

Я поднимаю брови. Шестьдесят евро в час за такие банальности? Нет, сегодня и правда не мой день.

– Давайте рассмотрим в качестве примера то, как вы держитесь сейчас, – продолжает она, – как прижимаете к себе сумку. Вы уверены, что без нее не сможете произвести хорошее впечатление. Я не ошибаюсь?

Мне приходится признать, что… нет. Я киваю.

– Похвальное желание, но лично я вижу только кусок кожи, который сковывает ваши естественные движения, и это бросается в глаза гораздо больше, чем живот, который вы пытаетесь скрыть. Извините за прямоту, но вам всего тридцать пять, а вы похожи на старушку, которая трясется над своим кошельком.

Это как удар обухом по голове. Ничего себе!.. Я сразу ставлю сумку на пол и, не придумав ничего лучше, складываю руки на груди. Элен улыбается.

– Марни, у нас совершенно одинаковые кресла. Попробуйте сесть в ту же позу, что и я.

– Что и вы?

– Именно.

Я смотрю на Элен: она сидит, скрестив ноги, опирается одной рукой на край подлокотника, непринужденно положив на нее вторую, и кажется, будто ее тело слегка наклонено в сторону.

– Давайте.

Я подчиняюсь.

– Итак, что вы чувствуете? Вам удобно?

– Э-э-э… Да.

Внезапно она достает из-за спины мобильный телефон и наводит его на меня. Щелк!

– Что… что вы делаете?

Она протягивает мне телефон.

– Взгляните на фото. Потом можете удалить, мне оно не нужно. Что вы видите?

В замешательстве я смотрю на себя и понимаю, чего она добивается. Я сижу в совершенно непринужденной позе. Даже создается впечатление, что мне очень удобно. Живота не видно, его закрывает рука. Ладно, я поняла…

– Удивительно, правда? – смеется она. – Некоторые иллюзии только загоняют нас в рамки, но не помогают спрятаться от чужих взглядов – в этом я совершенно уверена. Есть и другие способы работы с такими проблемами, и, если хотите, мы можем им научиться. Потому что, не забывайте, главное – это то, какой вы видите себя сами. Взгляд окружающих вторичен, это лишь результат вашего собственного взгляда.

Элен встает и, порывшись в ящике письменного стола, протягивает мне визитную карточку.

«„Пышки за солидарность“, женская ассоциация». Спрашивать, зачем она мне, излишне: название этой спасительной гавани говорит само за себя.

– Нам еще предстоит пройти вместе долгий путь, Марни, и я буду с вами, пока вы этого хотите. И все-таки я думаю, что знакомство с женщинами, испытывающими похожие трудности, станет для вас дополнительной поддержкой.

Я бросаю на визитку косой взгляд.

– Не уверена, что мне захочется откровенничать с другими людьми.

Элен пристально смотрит на меня.

– У нас у всех есть секреты – и нет ни малейшего желания рассказывать о них всему свету, даже чтобы решить свои проблемы. Идите туда и ничего не бойтесь – никто не станет лезть к вам в душу.

– Хорошо… я подумаю.

– Для начала уже неплохо! Ну что, хотите еще о чем-нибудь поговорить?

Глава 2

– Я пришла!

Мы с Элиоттом живем рядом с собором. Здесь всегда толпы туристов, но я бы ни за что на свете отсюда не уехала. В нашей квартире все такое старинное – из камня и дерева, дубовый паркет и лепнина на потолках. Мы приложили много сил к обустройству нашего любовного гнездышка, и поэтому мы его просто обожаем!

– Я на кухне!

В этот момент моих ноздрей достигает восхитительный запах тажина[3].

– Как вкусно пахнет!

Элиотт – необыкновенный кулинар, не припомню, чтобы мне хоть раз не понравилось приготовленное им блюдо. И когда я вижу на нем мой фартук с розовыми сердечками – вот как сегодня – мне хочется нежно шлепнуть его по ягодицам.

Он красив, мой мужчина. С ангельским лицом и угрюмым взглядом – это всегда казалось мне парадоксальным.

В первый раз, когда он взглянул на меня, я подумала, что сейчас он меня съест. Но на самом деле Элиотт – это поэзия в чистом виде. Он не торопил события, доводил меня до безумия этими своими веснушками и густыми, коротко подстриженными на затылке светло-рыжими волосами. С каждым годом он становится все более неотразимым. Сексуальный, спортивный, обаятельный, он никогда в полной мере не осознавал своей притягательности. На самом деле она его не интересует, что только добавляет ему шарма. Он такой, какой есть, и не зависит от чужого мнения.

В отличие от меня…

– Хорошо провел день? – спрашиваю я его, целуя. – Смотри, я купила шампанское.

– Да, отлично, а ты? Положи его в морозилку, так оно быстрее охладится. Как прошла встреча с психотерапевтом?

Уйти от ответа или сказать честно? Из нас двоих именно Элиотт менее разговорчив. Ему бы никогда не пришло в голову пойти к психотерапевту. Поэтому, если я честно признáюсь, что не вижу никакого прогресса, он наверняка убедит меня уйти из терапии. Учитывая мое нынешнее душевное состояние, ему даже не придется долго стараться…

Я вздыхаю: все равно мне никогда не удавалось скрыть от него правду.

– Хорошо, но пока что никакого прорыва.

– Это пока.

Я смотрю на него с удивлением.

– И даже не скажешь, что надо все отменить?

– Нет, потому что я, наоборот, считаю, что тебе полезно с кем-нибудь поговорить.

Вот оно что!

– Правда?

– Конечно. То, что ты себя не любишь, выше моего понимания, и я никогда не знаю, как тебя утешить. Профессионал лучше поможет тебе в этом разобраться, чем я. Но что я точно знаю – ты аппетитнее булочки с шоколадом!

А Элиотт, между прочим, их обожает, так что это о чем-то говорит!

– Ты такой милый.

– Нет, просто честный. Вот, попробуй.

Он протягивает мне деревянную ложку, покрытую оранжевым соусом. Кулинарный оргазм…

– Объедение!

– Курица, курага и миндаль.

– Божественно! Ой, эти маленькие картофелинки такие красивые, ты, наверное, замучился их чистить… – дурачусь я, показывая на салатницу, полную кускуса.

Он шутливо закатывает глаза, накрывает блюдо с тажином, ставит его в духовку и вытирает руки о фартук.

– Я налил нам в гостиной вина – выпьем, пока охлаждается шампанское. Будешь переодеваться?

Я опускаю глаза на свое платье – оно еще влажное от пота.

– Да. Приму душ и присоединюсь к тебе.

В квартире две ванных: моя, смежная с нашей спальней, – там огромная ванна-джакузи, раковина и зеркало, окруженное лампочками, – а другая – с душем, стиральной машиной и сушилкой – Элиотта. Он устроил ванную в прачечной, потому что не хотел будить меня по утрам. Сам он встает очень рано, а я сплю, как сурок, и честно это признаю.

Забавно, но в некотором смысле мы – полные противоположности. Я брюнетка, а он рыжий. Он высокий, я маленькая. У меня карие глаза, а у него волнующе-голубые. Он стройный, а я толстая. Он уравновешен и спокоен, а я нетерпелива. Ему медведь на ухо наступил, а у меня хороший слух. Он бережлив, а я транжира, и так до бесконечности. У нас сотня различий, но именно благодаря им наша пара не распалась за семь лет.

Элиотт – моя опора. Без него я могу идти, но с ним я бегаю, и если мне случится упасть, он меня поднимает. С Элиоттом я имею право быть собой и проживать каждую эмоцию. Я могу смеяться, плакать, кричать, порой переходя границы. И он никогда меня не осудит. Я часто говорю ему, что из нас двоих он – лучшая половина, а он в ответ лишь улыбается; Элиотт слишком скромен, чтобы зазнаваться от моих комплиментов.

Я раздеваюсь и принимаю душ, который уже давно заслужила. В офисе сломался кондиционер, и придется ждать несколько недель, пока его починят. Большинство моих коллег, кажется, хорошо переносят жару, их устраивает и слегка приоткрытое окно, а меня – нет. С тех пор как я достигла определенного веса, у меня стали опухать лодыжки, ноги превратились в тумбы и началась одышка; но думаю, что больше всего меня подтачивают усилия, которые приходится прикладывать, чтобы все это скрывать.

В результате я ношу длинные платья на подкладке, чтобы они не просвечивали, избегаю коротких рукавов, задыхаюсь в не подходящих для сильной жары шмотках. Мои лишние килограммы навязывают мне кучу правил и отравляют жизнь. Это факт. Не припомню случая, когда, подшучивая над собой, я бы не прошлась по своему весу или фигуре. Элиотта это расстраивает. Если бы только я могла увидеть себя его глазами…

Я долго стою под душем. Вода почти холодная. Боже, как приятно! Я массирую струей ноги, жесткой мочалкой стараюсь разогнать кровь, промываю волосы, которые, не успев высохнуть, сразу начинают виться, и когда выхожу из ванной, завернувшись в одно полотенце и обернув голову другим, то обнаруживаю на кровати подарочный пакет от «Ля Фе марабуте»[4]. Я морщусь. Когда я еще не весила столько, сколько сейчас, это был мой любимый магазин – в нем можно было найти все, что мне нравится. Но я уже давно туда не хожу, там совсем нет вещей больше 44-го размера[5], да и те исчезали раньше, чем я успевала переступить порог магазина.

Это закон маркетинга: если марка производит одежду для худых, то выглядит в глазах ее покупательниц более элитной. Но что остается толстым? А им просто надо похудеть, или пусть покупают одежду в интернет-магазинах.

Я открываю пакет и обнаруживаю в нем платье в стиле ампир[6] цвета берлинской лазури. Приподнимаю муслин и вижу подкладку, через которую не будут просвечивать мои телеса. Элиотт хорошо меня изучил… Ткань вышита пестрыми цветочками, платье в форме трапеции – воздушное и достаточно широкое. Должна признать – оно великолепно, но есть один подвох, и я уже даже без примерки знаю, что не буду его носить. Рукава – короткие и с широкой проймой – едва прикрывают подмышки и почти прозрачны. Они не спрячут мои толстые, рыхлые руки. Я не смогу выйти на улицу в таком виде, а в кардигане буду выглядеть еще толще… Печально.

Ладно, нельзя быть неблагодарной, я надену его, но только сегодня вечером, Элиотт ведь этого от меня ждет.

Я надеваю платье через голову, чувствуя, как легко оно скользит по моей коже, ни на мгновение не застревая на спине где-нибудь на уровне подмышек. Ладно, оно мне впору, но уродину все равно не сделать красавицей.

Я смотрю на себя в зеркало и показываю ему язык: долгие годы я считала, что зеркало стройнит, но теперь ему не удается меня обмануть. Глаза бы мои его не видели.

Я торопливо сушу волосы, закручиваю их в пучок, добавляю мазок блеска на губы, на щеки – румяна и выхожу к Элиотту.

Он задернул шторы, создав в комнате полумрак, накрыл на стол, включил музыку и зажег свечи. Именно при таком приглушенном свете я чувствую, что выгляжу лучше всего. Элиотт это знает, я практически никогда не показывалась ему обнаженной при свете дня. Он все продумывает заранее, особенно если это касается меня.

Мой мужчина выглядит счастливым, и, встретив его взгляд, я понимаю: несмотря на все то, что я думаю о себе сама, ему действительно нравится то, что он видит. Держу пари, что в платье я пробуду недолго.

– Спасибо, оно очень красивое, – говорю я ему с улыбкой, – а у меня даже нет для тебя подарка…

– Конечно, есть, ты же купила шампанское. Что может быть лучше?

Но тревога меня не отпускает. Вечная история, я опять в сомнениях.

– Все нормально? – спрашивает Элиотт.

Разглаживаю руками складки на платье; кажется, я покраснела.

– Я красивая?

Мышь не могла бы пропищать тише.

Элиотт молчит, но у меня складывается ощущение, что мои слова его распалили. Он подходит, не отводя от меня взгляда, и целует в шею, а потом слегка касается губами уха.

– Красивая – не то слово…

Я смеюсь – как всегда, когда он говорит мне подобные вещи. Сейчас мне хочется ему верить.

Он все чаще касается меня губами, показывая свой интерес, и… мое платье летит на пол.

Надо было делать на это ставку.

Глава 3

– Марни, вы закончите отчет Вильроя, прежде чем уйдете? Надо обязательно отправить сигнальный экземпляр завтра до десяти утра!

Я смотрю на часы: 19:00. Я должна была уйти пятнадцать минут назад… Даже два часа назад, ведь сегодня пятница.

Я кричу начальнице из-за перегородки нашего опенспейса:

– Я наверху!

Нас осталось двое, остальные уже покинули корабль.

– Окей! Смартфон у меня с собой, если понадоблюсь, отправьте мне мейл.

Наступает пауза, потом я слышу, что она поднимается ко мне.

– Вы ведь закончите, правда? – уточняет она, появляясь из-за перегородки.

Ана Пюисгар – основательница агентства «Поговорим о красоте», и то, каким оно стало, – исключительно ее заслуга. Высокая и стройная, с коротко подстриженными седыми волосами, она в свои шестьдесят лет почти такая же спортивная, как и в тридцать, и в ней столько энергии, что от одного взгляда на нее у меня начинается одышка.

По Ане сразу ясно, что она может покорить любую вершину, невзирая ни на какие трудности.

Нас здесь работает пятеро: Жанин – секретарша, Сандрин – бухгалтер, Берни – наш графический дизайнер и единственный мужчина в команде, Маржори – редактор, работающая удаленно из Парижа, и я, плюс время от времени стажерка. И все мы часто задаемся вопросом: какое же у Аны было детство, если она выросла такой напористой и одержимой успехом? Она не признает поражений и похожа на самый настоящий вечный двигатель, если только двигатели бывают утомительными и с непримиримым характером.

– Да-да, я все сделаю.

– Ошибок быть не должно, Марни, – напоминает она.

– Знаю, не беспокойтесь.

Я уже три года работаю менеджером маркетинговых проектов в «Поговорим о красоте» – довольно известном в мире косметики коммуникационном агентстве. Что касается Вильроя, то этого клиента подводить нельзя, у него адские требования. Я уже полгода вкалываю, готовя их рекламную кампанию чудо-крема с гиалуроновой кислотой. Всего-то!

– Я в вас верю, – заключает Ана, поворачиваясь на каблуках.

Искусство прессинга в красивой упаковке… Ана – железная бизнес-леди, но и ничто человеческое ей тоже не чуждо. Нужно просто быть начеку, чтобы не дать себя сожрать.

Я откидываюсь на спинку стула, снова смотрю на часы и вздыхаю. У меня впереди редактирование пятнадцати страниц текста и встреча, которую я не могу пропустить, иначе Элиотт меня убьет; тем хуже, придется сделать то, что я ненавижу больше всего: возьму работу домой, выбора нет. Я выключаю ноутбук, убираю его в сумку и собираю вещи, чтобы потом навести порядок на столе. Мне досталось довольно большое рабочее пространство, единственное во всем офисе. Оно образовалось в углу между двумя эркерами на двадцать четвертом этаже башни Перре. У Аны и бухгалтерши Сандрин (похожих на одного вечно недовольного дракона о двух головах, который оплачивает счета, выдает нам зарплату и деньги на расходы) – отдельные кабинеты с общей стеклянной перегородкой. Не завидую им. С моего места открывается вид на весь город, мне достаточно просто повернуться на стуле. Но сейчас я сижу, слегка наклонившись вперед, и вижу только Ану, которая стоит в дверях, разговаривает с кем-то по телефону и тоже на меня смотрит. Она поняла, что я ухожу, и делает вопросительный жест рукой. Я поднимаю большой палец вверх, что, кажется, означает «все в порядке». Это утверждение настолько далеко от правды, что я стараюсь уйти прежде, чем она попытается меня перехватить. Я жутко опаздываю.

В начале недели, в день нашей годовщины, когда я сказала Элиотту, что мои сеансы у психотерапевта пока ничего не дали, он зашел на сайт ассоциации «Пышки за солидарность», о которой мне говорила Элен Рубен, и узнал, что сегодня будет две конференции по бодипозитиву. «Повышение самооценки и возвращение контроля над своим телом».

Ни много ни мало.

Я даже не знаю, как он смог убедить меня туда пойти. Хотя нет, конечно, знаю: он преследовал меня всю неделю, пока не уговорил. Элиотт был твердо убежден, что знакомство с девушками, находящимися в похожей ситуации, мне просто необходимо. Но, несмотря на всю уверенность, которую он вложил в свои уговоры, и мою готовность прислушиваться к его советам, он все-таки взялся меня сопровождать из опасения, что я передумаю. И тем самым лишил меня всякой возможности уклониться.

Я подхожу к зданию, где проходит сейчас встреча «Пышек за солидарность», когда время уже переваливает за половину восьмого, а жара все не думает спадать.

– Я думал, ты не придешь! – восклицает Элиотт, глядя на часы. – Встреча началась еще полчаса назад.

– О, как жалко, наверняка мы пропустили самое важное…

– «Мы»? Э-э-э нет, лапочка, ты пойдешь туда одна.

– Что?! Ты смеешься?

– Вовсе нет. Там одни женщины, сомневаюсь, что присутствие мужчины придется им по душе.

– Ну-у… Мне действительно нужно туда идти?

– Да, и поторопись, ты уже опаздываешь. Буду ждать тебя в «Радуге».

– Ах так? Будешь пить пиво, пока я маюсь на конференции?

– Это для твоего же блага – и потом я хочу пить. Ну, пока!

Я ошеломленно смотрю ему вслед. Здорово он обвел меня вокруг пальца.

Я вхожу. Оказывается, в этом здании находятся сразу несколько организаций. Дама за стойкой администратора еще не ушла, она отрывает нос от компьютера и делает мне знак идти до конца коридора. В зале есть еще с десяток свободных мест, как раз перед дверью, и я сажусь, стараясь оставаться незамеченной.

Вокруг исключительно женщины с лишним весом. Элиотт был прав, он оказался бы здесь белой вороной. На сцене сидят три девушки, а еще одна выступает, и я вижу, что каким-то непостижимым образом она полностью завладела вниманием аудитории.

– Ваше тело – это корабль, плывущий по реке жизни, берегите его, – говорит она. – И хотела бы еще добавить, что каким бы несовершенным оно ни было, уважайте его, любите его, и тогда вы увидите, какие в нем начнут происходить изменения.

О, пощадите… Это та самая чушь, которую я не хочу слушать.

– И так будет всю дорогу? – спрашивает у подруги женщина, сидящая на ряд впереди – она явно здесь за компанию.

– Мы только что пришли, давай послушаем, что будет дальше, – отвечает та.

Я улыбаюсь и переключаю внимание на выступление нашей проповедницы, которую мой отец назвал бы «горе-ораторшей».

Пока она произносит свои банальные фразы, словно из «Руководства по бодипозитиву для чайников», я осматриваюсь. Кондиционера в зале нет, и все выглядят вареными: потеют, обмахиваются веерами и цедят воду из термостаканов. Я внимательно рассматриваю всех этих женщин, с которыми не чувствую никакой связи и на которых тем не менее я, очевидно, должна походить. Некоторые прячутся в балахоны, в которых по-настоящему тонут. Другие наоборот: носят обтягивающие или короткие платья, полностью принимая и даже подчеркивая свои телеса. А есть и такие, как я: не знают, как устроиться на стуле, если половина ягодицы с него свисает, подыхают от жары, но носят более или менее длинные рукава и крепко прижимают к себе сумочки, чтобы спрятать живот.

Может быть, мне не удается почувствовать с ними родство, но мне очень хорошо знакомы эти ухищрения, практически одинаковые у всех женщин с лишним весом… Ком в горле мешает мне дышать.

– Любите себя! – торжественно скандирует ведущая. – Относитесь к своему телу так, как будто оно принадлежит дорогому для вас человеку, и не забывайте, что вы все – солнечные, красивые и яркие. Так любуйтесь собой и показывайте себя!

– Лапусик, ты поняла, что сказала эта дама? – шепчет женщина впереди своей спутнице. – Можешь занимать весь диван!

Ее спутница смеется, а мне хочется оглохнуть.

– Я всегда была толстой и долгое время думала, что моя жизнь не имеет смысла, – начинает исповедоваться одна из девушек на сцене. – Даже хотела покончить с собой.

Что угодно, только не это… Это невыносимо…

А она продолжает:

– Я не любила себя, и у меня было такое чувство, что я отовсюду выпадаю, стоило мне лечь, сесть, оказаться среди людей…

Я закрываю глаза – в них вскипают слезы. Они приходят внезапно, и их невозможно удержать. Я встаю, пока они не полились рекой, выхожу из зала и иду в туалет.

Закрывшись в кабинке, сажусь на унитаз, и меня накрывает гнев. Это невыносимо, и причина мне ясна: здесь, вместе с женщинами, у которых похожие трудности, я осознаю свою принадлежность к группе, членом которой не хочу быть. Я становлюсь человеком, который не соответствует норме, на которого смотрят, которого жалеют или презирают. Это группа толстых. Таких, как я.

Элен ошибалась: придя сюда, я не почувствовала себя менее одинокой – наоборот, еще сильнее осознала себя гадким утенком.

Сидя в спущенном до щиколоток комбинезоне, с мокрыми от слез щеками, я пытаюсь повернуть рулон туалетной бумаги в барабане, чтобы ухватить кончик, но ничего не получается. В раздражении я со всей силой бью кулаком по барабану:

– Черт, черт, черт!

И начинаю рыдать – от унижения, от жары, от ярости из-за того, что дошла до такой жизни и вынуждена приходить на подобные собрания. И вдруг кто-то просовывает мне под боковую перегородку пакетик бумажных салфеток.

– Не расстраивайтесь, со мной такое постоянно, – слышу я из-за перегородки женский голос. – Не знаю, кто придумал эти штуки, но ничего хуже я не встречала.

Сдержать удивленный вздох не получается. Заходя в туалет, я была убеждена, что, кроме меня, здесь никого нет.

– Спасибо…

– Вы не могли бы потом передать мне салфетки обратно? У меня тоже бумага застряла.

– О, я… Да, конечно…

Достаю одну салфетку, просовываю пакетик обратно и, вытерев слезы, выхожу одновременно со своей спасительницей.

Она примерно моя ровесница, белокурая, пышная, с длинными локонами и сияющей улыбкой. Настоящая красавица. И я говорю не только о лице: все в ней – от ее задорного взгляда до манеры одеваться – великолепно. У нее большой живот – гораздо больше, чем мой, роскошная грудь, мощные ляжки, но она не побоялась надеть бежевые полотняные брюки с завышенной талией, которые обтягивают бедра, и футболку с золотистым отливом из просвечивающего льна, которая не скрывает ее кружевной бюстгальтер. Образ дополняют малиновая помада, тибетские браслеты на запястьях, крупные серьги-кольца и длинное оригинальное колье, спускающееся на живот и еще больше углубляющее ложбинку между грудями. Она восхитительна. Даже если бы в туалет вошла сотня женщин, я бы видела только ее.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Смущенная как ситуацией, так и своим бесцеремонным разглядыванием, я приглаживаю складки по бокам комбинезона, которому очень далеко до ее элегантного наряда. Рядом с ней я чувствую себя серой мышью. «Вилладж Пипл»[7] – и то элегантнее.

– Я… Да, спасибо.

Глаза у меня красные, и она явно это замечает, но у нее хватает такта промолчать.

– Я вас раньше не видела. Первый раз? – спрашивает она и идет мыть руки.

Я делаю то же самое.

– Э-э-э… да. Меня очень уговаривали прийти.

Она улыбается.

– Но вам здесь не весело.

И это не вопрос.

– Признаться, да. Бодипозитив, жалеть себя и все остальное, что под этим подразумевается…

– Скука смертная, да? Слишком далеко от реальности?

У меня вырывается смешок.

– Вот именно!

– И я думаю так же. Меня зовут Фран, – добавляет она, протягивая мне руку. – А вас?

– Марни.

– Рада знакомству, Марни. Вы пришли со своим другом, да? Я видела вас обоих у входа.

– Он просто меня проводил.

– Хорошо. Если наберетесь немного терпения, следующую лекцию прочитаю я. Может быть, вам будет интересно.

Я бледнею.

– О, так вы состоите в ассоциации? Простите…

– Не извиняйтесь, мнения у нас совпадают, и мы такие не одни.

Смутившись, я провожу рукой по волосам.

– Ладно, тогда увидимся позже.

– До скорой встречи!

Фран машет мне рукой, и я ухожу, смущенно улыбаясь.

В очередной раз дала маху…

Девушка, которую я встретила в туалете, входит в зал и сразу поднимается на сцену. Она берет микрофон и представляется:

– Всем привет, меня зовут Фран Бюисоннье, некоторые из вас меня уже знают. Я хочу поговорить немного о другом, но выводы будут те же. Вам всем удобно сидеть?

– Да! – хором отвечает публика.

– Отлично, тогда начнем.

У девушки на сцене сильнейшая аура. Правда, она распространяется не на всех: женщина впереди меня полностью выпала и сидит, уткнувшись в телефон.

– Наше тело – это две стороны одной медали. Для одних оно красиво, для других – уродливо. Сегодня вы его любите, а завтра оно вам противно. На самом деле это довольно здоровый баланс. Я искренне считаю, что концепция нейтральности тела лучше, чем бодипозитив, который обязывает любить себя даже в те дни, когда противно смотреть в зеркало. Все ваши чувства, какими бы они ни были, достойны уважения. Я сама страдаю ожирением и говорю вам то, что знаю: чтобы научиться себя ценить, надо уметь себя ненавидеть.

Готово! Она привлекла к себе внимание зала и в первую очередь – мое.

– Прежде всего, мне кажется, нам пора избавиться от диктата красоты и внешности вообще. Я убеждена, что ключ именно в этом, а не в чем-то еще. Дорогие девушки! Конечно, ответственность за эту ситуацию прежде всего несут социальные сети, глянцевые журналы, конкурсы красоты… но также и вы, все вы, здесь присутствующие, потому что, идеализируя красоту, вы сами питаете общество, которое вас осуждает. Жизни нет дела до того, красив ты или нет, – жизнь нужно жить, ни больше, ни меньше.

Фран Бюисоннье едва успевает закончить свою речь, как все зрительницы собираются вокруг нее, чтобы поздравить. Каждая хочет с ней поговорить, объяснить, какой отклик нашли в душе каждой из них ее слова. И хотя я не делала по этому поводу ставок, все сказанное откликнулось и мне. До сих пор я никогда еще не слышала таких справедливых слов, от которых мгновенно пропадает чувство вины.

Мне бы тоже хотелось немного поговорить с ней, но я умираю от жары, с меня течет буквально ручьем. Я мечтаю скорее добраться до дома и принять основательный душ.

Я выхожу из зала, из здания – похоже, на улице стало еще жарче.

– Марни, подождите! – доносится до меня голос Фран.

Я оборачиваюсь: запыхавшись, она спешит ко мне.

– Вы ушли, но я хотела вас спросить, что вы обо всем этом думаете?

Я улыбаюсь.

– Это очень интересно, и мне нравится ваш подход.

– Утверждение, что красота – это то, что красиво для вас самой?

– А также для того, кто на меня смотрит. Предпочитаю, чтобы мой партнер считал меня красивой, даже если он говорит это, на мой взгляд, не слишком часто, – добавляю я со смехом.

Фран бросает на меня странный взгляд.

– Но все-таки говорит?

– Говорит. В любом случае было приятно услышать, что мы должны принимать все наши эмоции, как хорошие, так и плохие. Любить себя и соглашаться не любить, чтобы поддерживать равновесие.

Вид у Фран счастливый.

– Рада, что вам понравилось. Не хочу вас больше задерживать, спасибо, что пришли, Марни.

– Я получила удовольствие. Хорошего вечера.

Она улыбается мне и возвращается в здание.

Я иду в кафе, где меня ждет Элиотт. Он, довольный, пялится в экран, где идет трансляция футбольного матча.

– Уже? – спрашивает он шутливо. – Быстро вы управились! Понравилось?

– Признаюсь, да.

– Моя жена переменчива, как погода…

Я поднимаю бровь.

– Жена?

– Ну, будущая жена.

Заметив мою растерянность, Элиотт смеется.

– Ладно, сардинка моя, иди за своим кроликом – я веду тебя ужинать.

Сардинка и кролик. Я расплываюсь в глуповатой улыбке.

Разве может быть союз совершеннее?

– ¡Paquita, a comer![8]

Девчушка шести лет пригладила длинные белокурые локоны своей Барби и бережно положила ее на кровать. Это ее самая красивая кукла. Когда она вырастет, то будет носить такие же платья, такие же туфельки, и у нее будут такие же волосы.

– Я поем и вернусь к тебе. Никуда не уходи!

Своим неподвижным взглядом и застывшей улыбкой кукла как будто обещала ждать с нетерпением. Пакита поцеловала ее в нос и спустилась в кухню. Она села за стол на свое место и заправила край клетчатой салфетки за ворот футболки, чтобы не посадить пятно.

Сегодня мать приготовила арепы[9]. Она всегда жарила их на сковородке, и все наедались до отвала.

Пакита их обожала, это было ее любимое блюдо.

– ¡Toma, come! Y no dejes nada en el plato[10]! – сказала мать и положила ей аппетитный кукурузный пирожок, наполненный мясным фаршем, тушенным с черной фасолью.

Были еще с сыром и ветчиной.

Все десять лет, которые Роза и Луис Контрерас прожили во Франции, их не покидала ностальгия по Венесуэле, несмотря на то что они горячо любили приютившую их страну. Общение на испанском и приготовление блюд родины Боливара помогало им чувствовать связь с родиной.

Вот так маленькая Пакита жонглировала языками: она хорошо понимала как один, так и другой, даже когда ее родители путали слова.

Старшая сестра Пакиты, Мария, смотрела, как та широко разевает рот, чтобы откусить от своей арепы, и не могла сдержать брезгливую гримасу. Арепа была почти вдвое больше рта Пакиты, и соус из нее вытекал на тарелку.

– Обязательно нужно ее так закармливать? Она же не свинья!

Мария родилась в Венесуэле, но традиционные блюда, которые готовила мать, вызывали у нее отвращение. Они казались ей чересчур сытными, а порции – огромными. Иногда она думала, что у ее родителей двойные желудки – столько они могли съесть за раз. Марии было шестнадцать лет, и ей никогда не приходилось бороться с лишним весом, она была худой от природы. Но это не мешало ей замечать, что если родителей нельзя было назвать толстыми, то кривая веса ее младшей сестры стремительно шла вверх.

– ¡Come tu ensalada y déjala en paz[11]! – накинулся на нее отец.

Мария закатила глаза, а Пакита улыбнулась отцу.

Все их споры из-за еды были ей до лампочки; мамины арепы были лучшими в мире, и она, пожалуй, возьмет еще одну!

Теперь – с сыром и ветчиной.

Глава 4

Я провозилась с документами большую часть выходных, но в понедельник утром досье Вильроя было уже готово. Теперь Ана сможет выдохнуть: рекламки мы напечатаем вовремя, и платить штраф за просрочку не придется.

Однако волнение не ослабевает. Не успеваем мы закончить один проект, как у нас уже горит другой – такой же срочный, как и предыдущий. Моя начальница с восьми утра ведет телефонные переговоры и, должно быть, нашагала по кабинету не меньше десяти тысяч шагов. Чтобы работать в конторах вроде нашей, где дедлайны следуют один за другим, нужно железное здоровье. Лично меня спасает кофе.

Я подхожу к кофемашине и готовлю себе эспрессо. Не помешает выпить чашечку перед разговором с моим будущим клиентом – и не абы с кем, а с самой «Джулией Венеттой». За этим именем скрывается Серджо Пьяцци, генеральный директор созданной в Италии сети парфюмерных магазинов, которая входит в пятерку крупнейших торговых предприятий во Франции. Мне доверили подготовку его рекламной кампании, которая должна пройти будущим летом, потому что меня считают уравновешенной, внимательной и очень терпеливой. М-да… Все-таки мне понадобится немало мужества, так как, несмотря на всю свою занятость, господин Пьяцци лично контролирует проект и управляет им железной рукой – от первоначальной идеи до реализации. По-моему, это самый несговорчивый человек из всех, с кем я имела дело за все время работы в агентстве, – с ним невозможно найти никаких компромиссов, а вместо сердца у этого типа дорогущий швейцарский хронометр. Тик-так, тик-так.

Я сажусь к себе за стол, поворачиваюсь на стуле к эркерному окну и, набирая номер, наблюдаю, как по небу плывут несколько облачков. Явно не дождевых. Увы.

Гудки в телефоне прерываются. Вперед, в ров со львами!

– Мадемуазель Сандре, я уже давно жду вашего звонка.

Наш телефонный разговор был запланирован на десять утра, сейчас 10:01, и я изо всех сил стараюсь не показывать своего раздражения.

– Здравствуйте, господин Пьяцци, я в вашем распоряжении.

– Очень хорошо, тогда не будем терять время. Ваша идея мне не нравится.

Шансов, что я плохо его поняла, никаких – французский Серджо Пьяцци безупречен и лишь слегка окрашен акцентом. Хорошенькое начало!

Потребительниц парфюмерии нельзя стричь под одну гребенку, поэтому для его рекламной кампании я подобрала, кроме привычных моделей, женщин с пышными формами. Но, очевидно, Серджо Пьяцци не собирается пересматривать свои стандарты.

– Я вас слушаю.

– Я знаю, что мода поддерживает инклюзивность и всю эту либеральную чушь, популярную сейчас в обществе, но толстая баба не может и никогда не сможет заставить кого-то мечтать.

Убийственное замечание – я просто теряю дар речи. Серджо Пьяцци несколько раз меня видел и, значит, прекрасно знает, как я выгляжу. За отсутствие у него такта его нужно было бы немедленно и без церемоний послать к черту, но вместо этого (мы же прежде всего профессионалы!) я невозмутимо отвечаю:

– Хорошо, я это учту.

– Жир, возможно, в моде, но он отвратителен.

Я стискиваю зубы.

– Думаю, я поняла вашу мысль, господин Пьяцци.

– Давайте вместо этого возьмем цветных женщин: черных, желтых, краснокожих – каких угодно, но худых!

– Черных, желтых, краснокожих? – я притворяюсь, что не понимаю. – Вы имеете в виду разного происхождения?

– Расы, этноса, происхождения – давайте не будем ходить вокруг да около, вы все прекрасно поняли. Я не против свежих идей, но не за счет элегантности. Нашим клиенткам надо мечтать, а не отождествлять себя с какими-то персонажами. Толстуха может быть кем угодно, но радовать глаз она не может, кто бы что ни говорил. На следующей неделе жду новый проект.

И он вешает трубку.

До чего гнусный тип, расист и женоненавистник! Так чего же я жду, почему не послала его куда подальше? Почему не иду к начальнице с заявлением, что больше не участвую в проекте? Что это – чрезмерная ответственность? Или трусость? Страх потерять работу, которую я обожаю и которая меня кормит? По-видимому, все сразу. И я себя за это презираю.

– Ну, как ваши телефонные переговоры с Пьяцци? Он одобрил?

Я поднимаю на Ану виноватый взгляд. Она держит досье в руках и, похоже, уже знает ответ.

– Нет…

– Задумка была интересная, но я не сомневалась, что этим все и кончится. Он бы не решился нарушить их идеальную картинку.

Я хмурюсь, задетая за живое.

– Идеальную? Чем полные женщины могут нарушить его идеальную картинку?

Она сразу берет себя в руки, сообразив, что тема для меня слишком чувствительная.

– Марни, не поймите меня неправильно, я на вашей стороне, и гораздо больше, чем вы думаете. Я просто говорю, что «Джулия Венетта» – отнюдь не люксовый бренд, но, даже несмотря на это, Серджо Пьяцци абсолютно не готов к тому, чтобы в его рекламе появлялись более характерные и типичные образы.

– Как и очень многие…

– К сожалению, да. Но процесс запущен, и мы это видим.

Но, на мой взгляд, процесс идет недостаточно быстро. Если бы мы давно показывали разные типы внешности в рекламных кампаниях, то комплексов, общественного порицания и диссонанса между реальностью и глянцевыми журналами было бы гораздо меньше. Но какой смысл злиться? Жизнь ведь не изменится, как по мановению волшебной палочки.

– Я ведь могу рассчитывать на вас сегодня вечером на вернисаже Хавьера Кортеса, как мы договаривались?

Испанский художник, создавший новые визуальные эффекты для серии туристических почтовых открыток с видами Амьена. Я совершенно о нем забыла…

– Да, конечно, я буду.

– Отлично! У меня через полчаса встреча в другом месте, если понадоблюсь, звоните.

Я киваю.

– Хорошо.

Ана улыбается мне и поворачивается на каблуках.

Вздыхая, я достаю телефон, чтобы послать Элиотту сообщение.

Сегодня вернусь поздно.

Вернисаж проходит в культурном центре «Крокус», в зале под названием «Черный квадрат». Ана ведет нескончаемый разговор с испанским художником и поглощает шампанское, ну а я привычно играю роль светской львицы с сотней приглашенных, ни один из которых не забывает оценить фуршет, устроенный среди красочных произведений современного искусства.

В отличие от Аны, которая нашла время заехать домой и переодеться, я все в той же одежде, в которой приехала утром в офис, и среди этих обтягивающих и декольтированных платьев выгляжу, надо признать, довольно неуместно. На мне все тот же льняной комбинезон, который я надевала и в пятницу, за долгий день он весь измялся, а ноги у меня к вечеру так распухли, что ремешки красивых золотистых сандалий глубоко впиваются в пальцы, почти перерезая их пополам. Но я мужественно продолжаю делать вид, что погружена в созерцание странной картины размером 2×1 метр, сильно напоминающей детсадовскую мазню.

– Завораживает, правда?

Я оборачиваюсь, и наступает краткий миг изумления: передо мной стоит Фран Бюисоннье собственной персоной. Глядя на ее необыкновенный наряд, я удивляюсь, как могла не заметить ее раньше. Никогда я не видела женщин, которые носили бы свои килограммы столь эффектно. На ней длинное изумрудно-зеленое платье с разрезом, широкое внизу и затянутое в талии. Оно выгодно подчеркивает ее пышную грудь, а впечатление дополняют узкие в запястьях рукава-буфф и скромное круглое декольте.

Волосы она забрала в строгий пучок, отказалась от украшений, если не считать тяжелых позолоченных серег, и не побоялась надеть плетеные босоножки на каблуках – на такие я бы никогда не осмелилась. Восхитительная женщина!

– Кажется, вы озадачены, – произносит она с улыбкой.

– О, простите… Вовсе нет. По-моему, вы прекрасно выглядите.

Она хохочет.

– Я имела в виду картину, но все равно спасибо!

Теперь я чувствую себя довольно глупо. Несколько дней назад Фран объясняла, что идеализировать красоту – значит, скорее рыть себе яму, чем засыпать ее. Отлично сказано…

– Не ожидала вас здесь встретить. Вы и коуч, и работаете в сфере искусства? – спрашиваю я, чтобы отвлечь ее внимание от моих окороков.

– В каком-то смысле. Я дизайнер интерьера, в свободное время – музеолог, и я создала постоянную экспозицию центра. Что касается коучинга, то это слишком громко сказано. Просто я довольно много занималась терапией для повышения самооценки, так что теперь могу помогать тем, кто страдает, и делиться с ними опытом. – Так что вы об этом думаете? – спрашивает она, обводя глазами зал.

Белые стены, развешанные далеко друг от друга картины, несколько причудливых терракотовых ваз, расставленных в определенных местах, – все очень продуманно: внимание привлекают только работы художника.

– Выглядит эффектно.

– На самом деле, все сделано под вкусы будущих покупателей. Эта публика любит пространство…

– …и детские каракули, – подхватываю я помимо воли.

Она снова смеется.

– А вы? Что вы здесь делаете?

– У меня приглашение от городских властей, я работаю в рекламном агентстве.

Я прищуриваюсь – к нам идет Ана, и по тому, как она пошатывается, нетрудно догадаться о ее состоянии.

– Уф, общаться с художником страшно увлекательно, но думаю, я переборщила с шампанским… Ах, простите, – прерывает она сама себя и пронзительно кудахчет, заметив Фран. – Ана Пюисгар, я руковожу агентством «Поговорим о красоте»!

– Фран Бюисоннье, я подготовила эту выставку.

Ана пожимает ей руку с поразительной энергией.

– Мои поздравления, это очень красиво, очень красиво… Марни, у меня немного кружится голова. Вам не трудно было бы вызвать мне такси? Вызовите мне, а потом себе, и пришлите мне оба счета.

– Да, конечно, присядьте пока, я займусь.

Я роюсь в сумке и достаю телефон. В подобную ситуацию я попадаю уже не первый раз. На таких вечерах Ана очень часто перестает себя сдерживать и расслабляется. Результат не всегда бывает в ее пользу, но я никогда не позволила бы себе отпустить замечание на эту тему. Мне достаточно того, чтобы она благополучно добралась домой. Обычно на следующий день она чувствует себя немного глупо, но ничего не говорит, только приносит всем круассаны. Я обязана ей несколькими лишними килограммами.

Я звоню в службу такси; машину обещают подать минут через десять.

– Подождем снаружи, вы не против?

– Совсем нет, – вздыхает Ана, – у меня приливы! Менопауза – это ужасно, уж поверьте мне. Она у меня поздняя, и теперь я за это расплачиваюсь!

– Я вас провожу, – предлагает Фран. Я беру Ану под руку. В гардеробной я забираю наши с начальницей вещи, но когда мы проходим мимо дамской комнаты, ее рука внезапно выскальзывает из моей.

– Мне надо в туалет!

Фран это явно забавляет.

– Она ваша начальница?

– Да… – мне не удается скрыть замешательство.

– Не беспокойтесь, такое случается даже с очень солидными людьми. Иногда ведь нужно расслабиться.

– Я ее не осуждаю.

– Нет, но вы боитесь моего осуждения.

Как можно быть настолько проницательной?

Со стороны туалета внезапно раздается пронзительный крик. Я бегу туда и нахожу Ану, лежащую навзничь на полу перед умывальником. Одна из туфель валяется немного в отдалении.

– Ой! Что с вами?

– На полу была вода, и я поскользнулась, шеф! – отшучивается она, пытаясь встать.

– Вы не ушиблись?

– Нет, но я не успела попи´сать.

– Давайте, такси еще не приехало.

– Нет… предпочитаю вернуться домой, я уже достаточно себя показала.

Кажется, при падении мозги у нее встали на место.

– Не волнуйтесь, вас никто не видел.

– Что бы я без вас делала? – вздыхает она.

В ее устах это настоящий комплимент.

Такси появляется, как раз когда мы выходим из здания. Я помогаю ей сесть и проверяю, записал ли шофер ее адрес. Такси отъезжает, и только теперь я понимаю, как сильно устала.

– Длинный был день? – догадывается Фран.

– Очень. Я тоже возвращаюсь домой.

– Вы вызвали себе такси?

– Нет, но я живу в центре, отсюда всего двадцать пять минут пешком. И прогуляться мне не помешает.

Фран улыбается.

– Я живу сразу за кварталом Сент-Лё, могу вас подбросить, мне это по дороге.

– А разве вы не хотите остаться здесь подольше?

– Открою вам секрет: на таких вечерах мне смертельно скучно. Нужно было оказать небольшую услугу организатору, но оставаться до конца я не планировала. Заберу свои вещи и сразу же вернусь. Не уходите, хорошо?

Меня это забавляет, и я шутливо прикладываю руку к груди:

– Обещаю!

Вот Элиотт посмеется, когда я сообщу, что столкнулась с девушкой из ассоциации и что она подвезла меня до дома. Он не из тех, кто верит в случайности, и наверняка скажет мне, что ничего не происходит просто так. Возможно, он будет прав, возможно, нет, но мое первое впечатление все еще не поблекло: она действительно очень милая.

– А вот и я! – говорит она, слегка запыхавшись. – Припарковалась тут, рядом. – И она указывает на новый желтый «Нью Битл»[12] с откидным верхом. – Лет десять назад я буквально бредила этим автомобилем, но не могла себе его позволить. Потом его сняли с производства, да и вкусы у меня изменились, но он все равно кажется мне великолепным.

Фран не только полная, но и очень высокая, и для удобства ей пришлось отодвинуть сиденье назад почти до упора. Она тяжело дышит, словно малейшее усилие дается ей с трудом, и даже пристегнуть ремень оказывается тяжелым испытанием. У меня не так, по-моему, диапазон движений у меня больше, и я ей сочувствую. Как часто я задыхалась, когда приходилось наклоняться и завязывать шнурки!

Поскольку платье ей тесновато, она подтягивает подол до середины бедра, словно ее не заботит, что я вижу ее целлюлит и складки жира. Меня это немного озадачивает: сама бы я никогда не осмелилась сделать такое в присутствии малознакомого человека. На самом деле я даже с Элиоттом стараюсь избегать положений, в которых смотрюсь невыгодно, но Фран, похоже, на это наплевать… Кажется, она одновременно и пугает, и поражает меня.

Улыбаясь, Фран поворачивается ко мне.

– Может, перейдем на «ты»? – предлагает она, трогаясь с места.

– С удовольствием!

– Отлично! Где ты живешь?

– На улице Клуатр де ля Барс.

Фран восхищенно присвистывает.

– Круто!

– Ради этой квартиры мы влезли в такие долги, что расплачиваться придется ближайшие лет двести.

Я почти не преувеличиваю. Квартира небольшая и стоила нам кучу денег, но когда мы впервые ее увидели, то мгновенно влюбились и сделали все, чтобы ее заполучить. Мы решили, что комнату для гостей можно превратить в детскую. Возможно, в будущем. Или нет.

В этот час дороги пусты, и скоро мы уже приезжаем на место. Фран паркуется прямо у моего дома и говорит с улыбкой:

– Приехали. Хочешь, обменяемся номерами и созвонимся, выпьем кофе?

– Да, с удовольствием.

Мы обмениваемся смсками, и я открываю дверцу машины.

– Спасибо, что подвезла… И до скорой встречи!

– Буду с нетерпением ее ждать! Спокойной ночи.

Выхожу из машины и машу ей рукой.

На часах одиннадцать вечера, и я мечтаю оказаться в постели.

Глава 5

Бинго! Ана притащила круассаны! И не какие-нибудь, а те, которые заняли первое место на конкурсе лучшей выпечки в О-де-Франс.

Она плохо выглядит – хуже, чем в предыдущие несколько раз, когда выпивала лишнего, и тут-то я понимаю, что они с мужем не очень счастливы. Мы слышим, как она кричит на него по телефону. Трое моих коллег прикидываются глухими, кое-кто из них даже вставляет в уши наушники. После этого телефонного разговора я, постучав, заглядываю к Ане в кабинет и замечаю, что глаза у нее покраснели. Она плакала. Такое с ней впервые.

Мы заканчиваем рабочий день, ни разу не столкнувшись, она даже не выходит в туалет. Перед уходом я отправляю ей мейл: «Если вам что-нибудь понадобится, звоните».

По дороге домой я останавливаюсь у булочной, чтобы купить хлеба. Но как только я захожу внутрь, мне звонит Ана.

– Алло?

Мне отвечает рыдающий голос:

– Он меня бросил. Бросил ради девчонки младше него на двадцать пять лет. Он ей в отцы годится! Сказал, что она «не так занята»! «Не так занята», вы такое слышали? Я всю жизнь положила на наше комфортное будущее, а он бросает меня ради вертихвостки, у которой и в мыслях нет вообще что-нибудь создавать! Ей нужен только его бумажник!

Для меня это слишком неожиданно, и я не знаю, что сказать, кроме банального «сочувствую вам».

– Вы можете ко мне приехать? Я не могу оставаться одна.

– К вам домой?

– Вы знаете мой адрес, жду вас.

Звучат гудки, она отключается.

Когда я вхожу в квартиру, у меня, наверное, очень странное выражение лица, потому что Элиотт, вольготно развалившийся на диване, сразу это замечает.

– Ану только что бросил муж; она хочет, чтобы я приехала ее утешить.

– Вот это да… и ты поедешь?

Я пожимаю плечами.

– Если хочешь побыть сердобольным сенбернаром, давай. А я закажу пиццу.

– Ты – само совершенство! – говорю я, целуя его.

– Я знаю, – отвечает он со всей скромностью.

Я приезжаю к Ане в фешенебельный пригород Амьена и нахожу ее в ужасном состоянии. Мне кажется, что я никогда ее такой не видела. Она столько плакала, что под глазами у нее набухли целые мешки, помада размазалась по щекам, а всклокоченные волосы топорщатся, как у дикобраза. И она пьет. Снова. От тоски.

И тогда до меня доходит, что каждый раз, когда она позволяла себе выпить лишнего, она просто пыталась забыть ситуацию, в которой находилась уже давно.

– Ана, все наладится.

Душераздирающий крик:

– Не-е-е-ет! Дети разъехались, у них своя жизнь, а теперь и он меня бросает! Он негодяй, понимаете? Негодяй!

Даже ее голос изменился до неузнаваемости: он тягучий и пьяный.

Она хватает уже наполовину пустой стакан виски и подносит к губам.

– В любом случае он со своим засохшим огрызком не сможет удовлетворить эту сучку… Придется принимать виагру, он уже давно не способен трахаться!

Ладно…

И вот она выпаливает эти слова, которые обыкновенно говорят те, кто оскорблен и вдребезги пьян. Я чувствую, что впереди меня ждут и другие подобные сюрпризы…

– Ана, где у вас спальня?

– Там, в конце коридора…

Я встаю, иду в спальню и сдергиваю с кровати покрывало. На ночном столике лежит разорванная пополам фотография – там они с мужем, только гораздо моложе. Из любопытства я складываю половинки. Оказывается, Ана была брюнеткой! Я с трудом ее узнаю.

Когда я возвращаюсь, она уже полулежит на диване и разговаривает сама с собой:

– Ты будешь гореть в аду за то, что со мной сделал… И я не буду по тебе плакать, подонок!

Она поднимает указательный палец, словно предупреждая:

– Слышишь меня? Она будет тебе изменять направо и налево и вдобавок наградит триппером!

Ладно, с меня хватит, я уже достаточно наслушалась.

– Пойдемте, уложим вас спать.

Ана не оказывает мне ни малейшего сопротивления.

В спальне она садится на кровать, и мне остается только снять с нее туфли, чтобы она могла скользнуть под одеяло.

– Марни… Вы моя любимица. Люди считают вас слишком толстой, а по-моему, вы красивая – и внешне и внутренне. Красивая… во всем, во всем! Я тоже в молодости была толстой, не меньше семи лишних кило, но я не была такой красивой, как вы, о нет…

О, это просто адский вечер… Ана попала в самое больное место, но она совершенно пьяна и лучше не обращать на нее внимания.

– Вы моя любимица, я вас очень люблю… очень. Вы ведь тоже меня чуточку любите?

– Да, я тоже вас очень люблю, Ана. А теперь ложитесь и постарайтесь немного поспать.

Она держит меня за руку, пока я накрываю ее одеялом.

– Вы не уйдете, да?.. Не хочу оставаться одна. Не уходите.

Я присаживаюсь на край кровати.

– Нет, смотрите, вот я здесь. Рядом с вами.

– Вы святая…

Час от часу не легче!

Я жду, пока она уснет, и в десять вечера посылаю Элиотту сообщение, что сегодня не вернусь, чтобы он не волновался.

«2:0 в пользу „Ланса[13]“, а я король мира!» – вот его ответ.

Я улыбаюсь. Он не будет волноваться.

* * *

Ана не приносит круассаны ни завтра, ни следующие две недели. Вообще она больше напоминает собственную тень. Всегда такая элегантная, теперь она как будто надевает то, что попадается под руку, перестала краситься, причесывается кое-как и почти со мной не разговаривает. «Здравствуйте, до свидания, спасибо, вы очень любезны», – вот, пожалуй, и все, что я от нее слышу. В офисе все с ней предупредительны или просто стараются держаться подальше… Я никогда не считалась «вторым человеком» в компании, но когда сотрудники не хотят разговаривать с ней, то обращаются ко мне. Настроение и мотивация каждого тает на глазах.

– Долго это еще будет продолжаться? – все время допытываются у меня коллеги.

Но что я могу им ответить? Каждый вечер я возвращаюсь домой, измученная работой за двоих. Двигаюсь как в тумане, почти не осознавая, что вокруг происходит. Фран несколько раз мне пишет, предлагает встретиться и выпить кофе, и я каждый раз отказываюсь; рассеянно отвечаю на звонки родителей и на сообщения друзей. Элиотт – мое единственное утешение, каждый вечер мы устраиваемся на диване смотреть очередной фильм от «Нетфликса» и едим все самое вредное: пиццу, суши, лазанью – все то, что, по общему мнению, поднимает настроение, но откладывается на ляжках.

Как-то утром я обнаруживаю, что набрала еще два килограмма. А на следующий же день – видимо, чтобы окончательно меня добить, моя коллега-бухгалтер Сандрин замечает, что я ем за обедом салат, и остроумно шутит: «А, так ты питаешься овощами? Никогда бы не подумала».

Вот стерва.

Почему суперизящные особы убеждены, что все толстые только и делают, что жрут, как свиньи, и потому столько весят? Это невыносимо. От ее реплики настроение у меня портится еще сильнее.

Так что на исходе двух недель я почти полностью вымотана и даже отменяю очередной сеанс психотерапии. А потом, в пятницу, – крибле-крабле-бумс! – Ана снова становится такой, как прежде: независимой и волевой. Она появляется в офисе накрашенная, надушенная, в деловом костюме и туфлях-лодочках. Возобновляется обычный рабочий ритм – вот так, сразу. Я не решаюсь спросить, вернулся ли к ней муж, а может, она просто смирилась с его уходом. Я уже совершила героическую экспедицию в недра души моей начальницы, с меня хватит.

– Где досье Пьяцци? – спрашивает она меня вечером, когда я уже собираюсь уходить.

– Я отправила ему фото худых моделей стандартной внешности. Жду его отмашки.

Она хмурится.

– Мне искренне жаль, что он такой непробиваемый. Невыносимый тип.

– Такова жизнь.

Я начинаю собирать вещи – время семь часов, я, как всегда, ухожу последняя, и мне это уже осточертело!

– Марни… У меня не было возможности вас поблагодарить. Мне очень повезло, что вы у меня есть.

– Ради бога, это было совершенно естественно.

Она выдвигает стул на колесиках из-за соседнего стола и садится около меня.

– Нет, это не так. Вы всегда рядом, когда нужно, и знайте, что в случае необходимости я тоже приду вам на помощь.

Я киваю, вежливо улыбаясь. Надеюсь, этот день наступит очень нескоро, потому что я не готова к такому повороту событий, особенно если окажусь в похожей ситуации.

– Мой муж хотел вернуться, – внезапно выдает она. – Это было как удар током. Я вдруг осознала, что мое счастье не должно зависеть от мужчины, который причинил мне столько горя.

Я могла бы сказать ей, что она права, но не хочу в это ввязываться.

– Судя по всему, сегодня вы чувствуете себя гораздо лучше.

– Я чувствую себя свободной! В любом случае спасибо вам от всего сердца. Не буду вас больше задерживать, – она встает, – а у меня есть еще несколько дел.

Я киваю и перекидываю ремень сумки через плечо.

– Хороших выходных, до понедельника.

– Мне страшно, я не хочу туда…

Добрая мадемуазель Пуарье улыбнулась Паките.

– Тебе нечего бояться, там есть тренер по плаванию…

– Но я не умею плавать, и все будут надо мной смеяться.

Учительница второго класса присела перед Пакитой на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

Длинные каштановые волосы Пакиты были убраны под резиновую шапочку; она стояла, ссутулившись, крепко сжав бедра и сцепив руки на животе, и мечтала только об одном: провалиться сквозь землю.

– Посмотри на меня. Знаешь, такое часто происходит с детьми твоего возраста. В этом нет ничего ненормального. И вы пришли сюда для того, чтобы научиться.

– Но некоторые уже плавают!

– Это правда, одни чувствуют себя в воде уверенно, другие – нет.

Пакита подняла глаза на своих одноклассников. Они стояли в воде небольшой группой и так на нее смотрели, что ей снова стало не по себе.

– Ты ведь знаешь, что будешь доставать ногами до дна?

Пакита не ответила.

– Тебе будет спокойнее, если я пойду с тобой?

– Может быть…

– Значит, договорились!

Мадемуазель Пуарье взяла Пакиту за руку, собираясь спуститься вместе с ней по лестнице.

– Мадам, Элоди вырвало в туалете! – крикнула маленькая девочка, выходя из раздевалки.

– Что? Пакита, я сейчас вернусь. А остальные – внимательно слушайте тренера!

Мадемуазель Пуарье знала, что бегать рядом с бассейном запрещено, поэтому она дошла до раздевалки большими шагами. Тренер держал в руках длинный шест. У него были очень длинные ноги и очень широкие плечи. Он собирался пересчитать всех, кто находился в воде.

– Пакита, пожалуйста, спускайся к нам, – приказал он.

Но Пакиту словно парализовало.

– Ну чего ты боишься? – спросила Селина, ее подружка, которая плавала как рыба. – Здесь можно идти, смотри!

– Это нормально, что она боится, – возразил Николя, мальчик, которого Пакита терпеть не могла. – Она такая толстая, что сразу утонет!

Все рассмеялись.

Пакита не выносила, когда с ней так разговаривали, это было больно, но она умела быть сильнее. Этому ее всегда учил отец.

– Заткнитесь! – ответила она. – Вы тупицы, плавать умеют даже киты.

И, собравшись с силами, она без предупреждения прыгнула в бассейн позади себя – в нем ноги до дна не доставали.

В тот день она сильно нахлебалась воды и могла даже утонуть, если бы тренер не нырнул вслед за ней, но она это сделала!

Она заставила всех этих малолетних кретинов заткнуться.

Глава 6

Все субботы начинаются одинаково: завтрак, быстрая уборка, душ, поездка на рынок за продуктами на неделю – все расписано, как по часам.

Но сегодня Элиотт ворчит: он плохо спал из-за катаклизмов на работе и не хочет никуда выходить. Он работает менеджером по качеству в транснациональной компании, которая, несмотря на огромный торговый оборот, готовит массовые увольнения своих работников. Его лично это не коснется, но добрая сотня его коллег скоро окажется на улице. Вся местная пресса пестрит статьями на эту тему.

Для него это тяжелый удар.

– У нас вечером собрание кризисного штаба, оно заранее не планировалось. Я встречаюсь у Матьё с несколькими коллегами, ты не обидишься? По субботам мы с тобой обычно смотрим фильмы…

Мне хочется над ним подтрунить:

– Ты хотел сказать «антикризисного штаба»? Пиво, пицца и мороженое?

Элиотт проводит рукой по волосам; он знает, что именно этим все и закончится, но сегодня это не кажется ему смешным.

– Да… Всем досталось.

Я встаю на цыпочки и целую его в щеку.

– Не волнуйся за меня: я сделаю себе маникюр и дочитаю книжку. Пока я закупаюсь, может, запустишь стирку? Корзина уже полная. До скорого!

Упомянутый Матьё живет в деревне, в двадцати пяти километрах от Амьена. Элиотт уходит примерно в половине седьмого, а у меня нет желания ни читать, ни красить ногти. Чего я хочу, так это выйти из дома и с кем-нибудь встретиться. По возможности с кем-то, кого не бросал муж, и особенно с кем-то, кто сохраняет на лице улыбку, несмотря ни на что. Я точно знаю, кого хочу увидеть. Беру телефон и пишу сообщение Фран:

«Привет! Последние три недели я была довольно сильно занята, но если хочешь сегодня куда-нибудь сходить, я свободна, как ветер!»

Я не из тех, кто цепляется за дружбу, но Фран – как бы это сказать? – есть в ней что-то чарующее. Она такая солнечная, и у нее такая положительная энергетика, что мне с ней очень хорошо и, признаюсь, хочется общаться еще и еще.

Вскоре приходит ответ:

«Привет, отличная мысль! Тогда через час в „Баррио“?»

«Супер! Буду там!»

«Скоро увидимся!»

«Баррио» – это винный бар в Сент-Лё, я была в нем несколько раз. Этот квартал – один из моих любимых, и не только потому, что там я встретила Элиотта. Здесь, на берегах Соммы, самое большое количество старинных зданий, баров, ресторанов и модных кафе в городе.

Смотрю на свои поношенные «биркенштоки» и недовольно морщусь. Из-за непрекращающейся жары я не могу надеть ничего другого; кажется, что я раздалась раза в два по сравнению со своими обычными объемами и теперь не влезаю ни в одни плетеные сандалии. Кроме того, я понятия не имею, что надену, зато прекрасно знаю, что будет дальше. Как всегда, все оставшееся время я буду маяться, не зная, на чем остановиться. Новое платье, подарок Элиотта? Нет, в нем я как мешок.

Я бросаюсь в спальню и распахиваю шкаф. Есть, например, вот это кисейное платье цвета воды с широкими рукавами три четверти. Оно такое широкое, что меня даже не беспокоит, видны ли под ним мои жировые складки. Оно идеально для моей комплекции, но я знаю, что сдохну в нем от жары. Если мне нужно идеальное платье, надо просто сшить его самой, но я, увы, не умею шить. Что поделаешь.

Я быстро принимаю душ, надеваю утягивающие живот трусики и бюстгальтер без косточек. Поддерживать там нечего, потому что, к моему величайшему огорчению, хоть сама я и толстая, грудь у меня совсем маленькая. Я прячусь в свое зеленоватое платье, завязываю волосы в конский хвост и накладываю лаконичный макияж. Готово!

Когда ровно в восемь я приезжаю в Сент-Лё, террасы уже забиты до отказа. Перед «Баррио» играют музыканты – один на синтезаторе, другой на саксофоне. Клавишник также поет. Я ищу глазами Фран и сразу замечаю ее за столиком. Она сидит у парапета, а зонт над столиком удачно скрывает ее от солнца. Не знаю, давно ли она здесь, но перед ней уже стоит коктейль, который она не спеша потягивает. Фран тоже замечает меня и приветственно машет рукой.

Она встает, и мне приходится сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы скрыть изумление. Она надела шорты с широкими отворотами – сама я не осмеливаюсь носить такие с тех пор, как поняла, что ляжки у меня слишком толстые. С шортами она надела белую рубашку с глубоким вырезом, а концы завязала узлом на животе, совершенно не стесняясь своих жировых складок. В шортах и с хвостом на затылке она выглядит великолепно.

Я не говорю ей комплиментов, ведь в этом и заключается ее идея: чтобы хорошо себя чувствовать, красивая внешность не нужна – но черт возьми, она вся излучает уверенность и сияние, которым нельзя не позавидовать.

Машинально я оглядываюсь вокруг. Трое парней за столиком неподалеку за нами наблюдают. Не знаю, о чем они думают, но меня это напрягает. А Фран, кажется, их вообще не заметила.

– Давай, садись. Тебе не жарко в таком наряде? – спрашивает она, кивая на плотную ткань моего платья и длинные рукава.

Приходится соврать, чтобы не чувствовать себя дурой.

– Нет, что ты! В нем уютно, как в ночной рубашке. Надеваю его и больше ни о чем не думаю!

Разве что по спине у меня течет пот. Наверное, я смешна.

– Что будешь пить?

– Перрье с лимоном! – решаюсь я после недолгих раздумий.

– Не хочешь добавить немного джина? Или лимончелло, здесь так подают.

– Нет, спасибо, просто с ломтиком лимона.

– Как-то не слишком весело!

– Да, но алкоголь калорийный, а я не хочу, чтобы меня обсуждали.

Фран заказывает мне перрье, и тут я с облегчением замечаю, что те парни уходят. В этот момент музыканты начинают играть. Это джаз. Меня охватывает радостная дрожь.

Фран вздыхает и улыбается.

– Я очень люблю это место и концерты, которые здесь устраивают. Когда эта группа играет на улице, я почти всегда к ним подхожу. Их даже слышно из моей спальни, если открыть окно.

– Точно, ты ведь живешь прямо за баром, да?

– В пятидесяти метрах. Любишь джаз? – спрашивает она, замечая, как я постукиваю пальцами по столу.

– О, это очень длинная история любви. Студенткой я пела в баре под пианино, чтобы свести концы с концами.

– Не может быть! Правда? Здесь, в Амьене?

– Нет, в пригороде Парижа, во время учебы.

– Потрясающе. А сейчас поешь?

– Только в дýше.

Мои слова вызывают у нее улыбку.

– Откуда ты родом? Не из Амьена, насколько я поняла.

– Нет, я родилась в Версале. А ты?

– А я местная. Я родилась, выросла, училась и работаю здесь! А ты? Что тебя сюда привело?

– Стажировка по окончании учебы. В этом квартале я встретила Элиотта – он живет неподалеку, – да так тут и осталась.

– Детей не планируете?

Это для меня болезненная тема, но я стараюсь этого не показывать. Нам с Элиоттом постоянно задают подобные вопросы, но мой теперешний вес – серьезное препятствие беременности, так что я отгоняю эти мысли.

– Пока нет, а ты?

– О нет! Еще не встретила человека, с которым была бы готова решиться на такую авантюру.

Мой взгляд сразу находит ее левую руку: на ней нет ни помолвочного, ни обручального кольца.

– Я была замужем, – говорит она, и мне сразу становится неловко от собственной предсказуемости. – Брак продлился два года, а потом я поняла, что выходить замуж из таких побуждений, как я, было неправильно.

– Как это?

– Я встретила моего – теперь уже бывшего – мужа сразу по окончании учебы. Он работал дизайнером интерьеров уже пять лет и был таких же габаритов, как и я. Я тогда рассудила, что легче жить с парнем, похожим на меня и разделяющим мои интересы. Фред был влюблен, а я – нет. Я поняла это, когда ему предложили переезд в Германию и работу в масштабном проекте по реконструкции музея. А мне совершенно не захотелось ехать вместе с ним.

Она допивает свой бокал одним глотком.

– Вставай, пойдем!

– Что? Куда?

– Ты же сказала, что умеешь петь?

Я недоуменно хмурюсь.

– Ну, давай! Здесь привыкли, что клиенты иногда выходят к микрофону. Мне-то медведь на ухо наступил, но ты исправишь положение.

Я чувствую, как кровь резко отливает у меня от лица. Петь перед этими людьми? Никогда в жизни. Но Фран уже встала.

– Не уверена, что хочу…

– Не уверена – это не значит, что не хочешь! Давай, пошли, попросим у них что-нибудь попроще, чтобы ты распелась. Хотя, если ты поешь в дýше, это, может, и лишнее!

Она пытается шутить, но получается у нее плохо.

– Фран, правда, не надо…

– Да ладно, не стесняйся, сейчас все точно так же, как в двадцать лет!

Как раз-таки нет. Теперь все по-другому.

Но она этого не понимает и решительно прокладывает себе дорогу между столиками, чтобы договориться с музыкантами. Я вижу, как она указывает им на меня.

– Девушка в зеленом платье, вон там, выходите к нам!

Все головы поворачиваются в мою сторону, и меня волной накрывает стыд. Щеки горят огнем – наверное, я сейчас похожа на здоровый зеленый помидор в стадии вызревания.

Я отрицательно машу рукой, но ситуация усугубляется: парень просит посетителей меня подбодрить. Вокруг сразу же раздаются аплодисменты и свист. Ужас: меня, кажется, сейчас вырвет.

– Как вас зовут?

Я не в состоянии ответить, и Фран делает это за меня.

– Марни.

– Давайте, Марни, все вас ждут!

И все скандируют: «Мар-ни! Мар-ни! Мар-ни!»

Один из моих первых терапевтов как-то сказал мне, что стыд возникает у нас тогда, когда мы не соответствуем социальным нормам. Здесь, на террасе бара, общей нормой, очевидно, является худоба. Если я сейчас же не уйду, то опозорюсь перед всеми этими людьми.

Я хватаю сумку, встаю и слышу удовлетворенные возгласы.

Пройдя через всю террасу, я обращаюсь в бегство.

Ненавижу ее за то, что она сделала.

Глава 7

– Эй, Марни! Подожди!

Я останавливаюсь, видя, что Фран бежит за мной по мосту. Бежать еще далеко, а она уже задыхается.

– Мне очень жаль… Правда. Это было очень глупо с моей стороны, я не поняла, что тебе это так неприятно.

Во-первых, я не злопамятна, а во-вторых, Фран и я недостаточно близки, чтобы она знала о моих страхах.

– Все нормально, не волнуйся.

– Конечно, я волнуюсь! Ты не против пойти куда-нибудь в более спокойное место и поесть?

Щеки у нее раскраснелись, макияж от бега немного потек. Я улыбаюсь ей:

– Не против. Здесь неподалеку на улице Якобинцев есть симпатичное бистро, правда, там не часто бывают свободные места, но попробовать можно.

– Давай, веди!

Оно называется «Черемша», мы очень любим ходить туда с Элиоттом. Там спокойно, красиво, уютно и очень вкусно. Когда мы приходим, выясняется, что свободен только один столик на двоих рядом с барной стойкой. Мы заказываем два бокала вина и еду, и Фран смотрит на меня, улыбаясь.

– Это давняя история?

– Что?

– Твоя блеммофобия[14]?

Я на мгновение теряю дар речи.

– Я не боюсь, когда на меня смотрят, Фран, я просто этого не люблю – это разные вещи.

– Ты не любишь, когда на тебя смотрят, потому что боишься того, что о тебе подумают.

Я вздыхаю: этот разговор мы с Элиоттом вели уже раз сто, и я не собираюсь входить в эту реку еще и с Фран.

– Ошибаешься, я не боюсь. Я знаю, что они обо мне думают, и ты тоже знаешь.

Она вдруг насмешливо хмыкает.

– Ты действительно думаешь, что люди оценивают тебя ниже, чем ты сама?

– Что?

– Им на тебя плевать, и вот почему: ты недостаточно толстая, чтобы они тебя заметили или чтобы обсуждать тебя вечером дома за пиццей и колой.

Я закипаю и сразу же начинаю винить себя за это.

– Я жирная.

– У тебя умеренное ожирение. Это означает, что ты тратишь много усилий, чтобы найти себе шмотки, но не всегда; что в автобусе или в самолете ты еще можешь найти удобное положение; что ты можешь завязывать и развязывать шнурки без одышки, а когда люди тебя видят, они не думают, что ты липкая от пота. Ты считаешь себя толстой, но сама видишь, что есть варианты и хуже.

Растерявшись, я открываю рот, чтобы возразить, но она продолжает:

– У меня рост метр семьдесят и вес сто тридцать два, наверное, даже больше – я уже очень давно не взвешивалась. Фактически, если я верю в волшебную формулу ИМТ, у меня сильное ожирение и как минимум сорок-пятьдесят лишних килограммов. Я гораздо толще тебя, но даже я вижу, что есть люди, у которых все еще хуже.

Этот разговор уже раздражает меня сильнее, чем хотелось бы.

– Фран, ты должна бы знать, что это вопрос не столько веса, сколько уважения к себе, самооценки. Странно слышать от тебя такие вещи. Можно быть худой и все равно себя не любить.

– Ты права. Подростком я плохо себя чувствовала в собственном теле и попросила родителей найти мне курс лечения от ожирения. Я сильно похудела, но у меня так и не получилось полюбить себя. Мораль: как видишь, я снова набрала вес, с годами даже больше прежнего. Я понимаю, о чем ты говоришь, Марни, но ты можешь быть толстой и иметь право делать все то же, что и худые: носить купальники, пояс для чулок, кататься на лыжах – и петь на публику. Ты ведь знаешь, что умеешь петь, и тебе этого не хватает.

Я вздыхаю.

– Что ты можешь об этом знать?

– Мне достаточно на тебя посмотреть. Можно спросить?

– Давай.

– Что ты перестала делать, когда решила, что слишком толстая? Или что, по-твоему, не можешь делать?

– Э-э-э… Кататься верхом? Лошадку все-таки жалко!

Она хмурится.

– Я серьезно!

– Ах да, извини… Например, прыгать с парашютом, с тарзанкой или кататься на зиплайне[15], чтобы гарантированно разбиться? Нет, на это я не решусь.

Фран явно раздосадована тем, как дерзко я ей отвечаю, но в этот момент официант приносит нам закуски.

Как только он уходит, она возобновляет разговор.

– Ну, а кроме этих бесполезных вещей, на которые ты наложила табу? Что насчет повседневной жизни?

Хм… Я словно ужинаю с коучем по самооценке и больше не могу прятать голову в песок.

Вздохнув, я начинаю перечислять:

– Я не ношу шорты, стараюсь не показывать руки, закрываю ставни, когда мы с Элиоттом занимается любовью…

Она возводит глаза к небу и корчит гримасу.

– Ты меня осуждаешь?

– Вовсе нет, но он наверняка изучил тебя всю, что бы ты ни пыталась от него скрыть.

– Надежда помогает жить.

– А ложь убивает.

Она произносит эту фразу без малейшего намека на шутку.

– Я никому не вру, Фран.

– Ошибаешься, врешь самой себе: ты убедила себя, что не можешь быть свободной.

Кажется, она меня задела…

Я ковыряюсь в тарелке. Севиче из лосося скоро превратится в кашу.

– Фран, а у тебя нет никаких табу, тебе все легко?

Она вздыхает, и в ее глазах я читаю готовность к любому испытанию.

– Я больше не могу тратить время на ограничения, в том числе и свои собственные. Речь идет не о любви или ненависти к себе, а о том, чтобы жить с любыми этими чувствами и наслаждаться каждой минутой. Жить, Марни, на полную катушку. Если тебе что и надо запомнить, то вот что: сожаления приходят быстрее, чем ты думаешь.

И она кладет в рот кусок курицы в имбирном соусе.

* * *

В четверг у меня встреча с терапевтом. Элен Рубен внимательно слушает мой рассказ о неудачном опыте в квартале Сент-Лё и сразу переводит разговор на слова Фран о сожалениях.

– И что вы по этому поводу думаете?

Мы не виделись две недели, и, должна признаться, здесь мне удается привести мысли в порядок. На этот раз я даже вооружилась веером, и теперь жара почти терпима.

– Поразительная и пугающая мысль.

– Почему пугающая?

– Потому что до сих пор я никогда не смотрела на вещи таким образом, словно я слишком молода, чтобы замечать, как проходят годы. Но мне тридцать пять лет, и я понимаю, что полжизни лишала себя того, что, вероятно, уже никогда не смогу наверстать.

Она вытягивает ноги, скрещивает их снова и смотрит на меня.

– Я задам вам один вопрос. Что бы вы предпочли: иметь тело своей мечты или принять себя такой, какая вы есть?

Много лет назад, когда мне было двадцать и я толстела на глазах, я бы выбрала тело своей мечты. Но не сегодня.

– Наверное, принять себя такой, какая есть.

– Разумеется, мы все этого хотим. Но для этого надо предпринять определенные действия. Вы уже составили список того, что вы, по-вашему, не можете делать?

Я качаю головой.

– Составьте, и по возможности объективно.

– Зачем?

– Чтобы продвинуться немного дальше к принятию себя, Марни, и постараться больше ничего в жизни не упускать.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, словно изучая, затем Элен улыбается.

– Мы движемся вперед, Марни, движемся вперед. Никогда еще мы не продвигались так быстро.

* * *

В пятницу все еще жарко – настолько, что мне трудно сконцентрироваться на работе. Маленький вентилятор, который я принесла из дома, только что сдох, компьютер завис, а в подмышках у меня – влажные тропики. Терпеть это больше нет сил. Но приближаются выходные, а с ними – и конец мучениям.

– Пить хочешь? – Мой коллега, графический дизайнер Берни, протягивает мне бутылку воды.

– Да, спасибо.

Берни (на самом деле его зовут Бернар) только-только исполнилось двадцать пять. «Берни» – звучит круто, тем более в этом возрасте. Притом с его внешностью… Я никогда не встречала настолько зажатого парня. У него короткая стрижка, но есть длинная прядь на лбу, которую он зачесывает набок; он не пьет, не курит, без конца слушает Сарду и носит рубашки, вышедшие из моды еще во времена моего дедушки. Даже смех у него странный – смесь мышиного писка с хрюканьем. Услышав его в первый раз, я чуть не подавилась чаем. Но по крайней мере, в отличие от меня, он не выглядит так, словно только что вышел из сауны. Счастливчик.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 О-де-Франс (фр. Hauts-de-France) – букв. «Верхняя Франция» – регион на севере Франции.

Вернуться

2

 ИМТ – индекс массы тела.

Вернуться

3

 Тажин – арабское блюдо: мясо или рыба с овощами, приготовленные в глиняном горшке.

Вернуться

4

 «Ля Фе марабуте» (фр. La fée maraboutée) – дословно: «Заколдованная волшебница» – марка женской одежды.

Вернуться

5

 44-й размер во Франции соответствует 50-му размеру в России.

Вернуться

6

 Мода во Франции 1795–1820 гг.

Вернуться

7

 «Вилладж Пипл» – американская группа семидесятых годов, исполнявшая музыку в стиле диско.

Вернуться

8

 ¡Paquita, a comer! (исп.) – Пакита, за стол!

Вернуться

9

 Арепа (исп. Аrepas) – блюдо латиноамериканской кухни, кукурузные пирожки.

Вернуться

10

 «Ешь! И ничего не оставляй на тарелке!» (исп.).

Вернуться

11

 «Ешь свой салат и оставь ее в покое!» (исп.).

Вернуться

12

 «Нью Битл» (англ. New Beetle) – автомобиль немецкой компании «Фольксваген», выпускался с 1998 по 2010 г.

Вернуться

13

 «Ланс» – французский футбольный клуб из города Ланс.

Вернуться

14

 Блеммофобия – социальная фобия, характеризующаяся обостренным и иррациональным страхом перед взглядами других людей.

Вернуться

15

 Зиплайн – спуск по стальному канату.

Вернуться