Андрей Нимченко
Псы кармы

"Самая нелепая вещь в книге – ее эпиграф.

Он похож на признание автора:

"А сейчас, мой читатель, я развезу

на целый роман то,

что до меня сумели сказать в двух словах".

Составитель эпиграфов.

"Иногда мне кажется, что мой муж вовсе не супергерой…"

Жена Карлсона.

"Есть много, друг Горацио, такого, что и не снилось нашим санитарам".

Гамлет, принц Датский.

"В отличие от нас, нормальных людей, призраки отражаются в зеркале".

Сэр Симон де Кентервиль.

Диалог в Чистилище:

– Я оседлал старуху-Фортуну!

– Тогда почему же умер?

– А кто-то ее включил…

Глава 1.

Сван.

Лисенок был еще живой, он смотрел на Свана золотыми с зеленцой глазами и подергивал черными губами – пытался оскалом отогнать врага. Тщетные попытки сохранить жизнь – перехваченное капканом тело не способно было сопротивляться по-настоящему, силы покинули его почти полностью. Сван накинул на голову зверьку свою куртку и высвободил его. Крохотная тушка – он и не подозревал, что лисы бывают такими маленькими – покрытая серой с голубым отливом шерстью, была почти невесома. Он коснулся вывернутой назад лапы, и лисенка пронзила конвульсия – должно быть, перелом.

– Тебе повезло, что у меня хороший глаз, – сказал Сван спасенному. – В листве тебя заметить сложно, хоть ты и не рыжий. Вы тут все такие – синие?

Лис, понятное дело, не ответил. Хотя Сван бы не удивился и этому. В конце концов, если бредовая идея с "нехожими" местами оказалась былью, почему бы не заговорить лесному зверьку.

– Я бы на твоем месте заговорил. Я бы этого гада, что капкан поставил, так матом крыл – всему лесу слышно было бы. А ты, парень, молодец – держишься…

До города оставалось совсем немного, – серые стрелы высоток уходили в небесную бирюзу километрах в десяти – всего-то два часа ходу. Так что, поразмыслив, стоит ли нести зверька за пазухой куртки или лучше все же в руках, Сван остановился на последнем. Он старался неосторожными движениями не причинить боль живому существу, и все время прислушивался к нему, ощущая ладонью удары перепуганного сердечка.

Ноги по колено тонули в опавшей листве, будто вырезанные из тончайшего золота пластинки шуршали о ботинки, и от этого звука, от пряного запаха и растекшейся в воздухе нежнейшей тишины хотелось смеяться.

Он не ел уже часов двадцать – десять до того, как оказался в лесу, и примерно столько же после. Помнится, он был очень голоден и на тот пригорок посреди полузаброшенного парка в своем родном городе, претендующем на звание миллионника, попал как раз по пути к лотку с хот-догами. А теперь вот аппетит пропал совершенно, а легкость в теле появилась поразительная, будто силу тяжести уменьшили вдвое.

Толстяк Бац говорил, что такое бывает, когда долго не ешь – а уж он-то на всяких там диетах собаку съел. Или же все дело в кислороде, которого здесь еще больше, чем золотых листьев в бескрайнем осеннем ковре?

– Где же я, черт побери?

Он мог бы поклясться, что лес возник вокруг сам по себе, совершенно неожиданно. Просто раз – и он оказался здесь после того маленького эксперимента…

…Кругом стояли морщинистые старики-клены, скрипевшие на ветру надломанными ветвями. Воздушные струи рвали запутавшиеся в них бумажки, гудели и хлопали полиэтиленовыми пакетами. В забытом властями парке, где уборку проводили только перед большими праздниками, было жутко. Недаром говорили, что это место привлекает маньяков. Единственный огонек горел на самом входе в парк, по которому шел Сван – у каменных ворот с полуобвалившейся лепниной какой-то чудак торговал гретым в микроволновке фаст-фудом. И не страшно ему?! Небось или сам маньяк, или деньги нужны очень – у маньяков, что здесь обитают, аппетит, наверное, – что надо.

Можно было потерять двадцать минут и обойти стороной эти темные аллеи с облупившимися лавочками и останками гипсовых фонтанов. Но Сван торопился и решил срезать. В конце концов, он хоть и не супермен, но "сто первый прием карате" – изматывание противника длительным бегством – изучил отлично: в детстве в легкоатлетической секции сдал на первый разряд по бегу.

Вокруг не было ни души: луна всходила такая яркая, что забивала свет редких, едва теплившихся фонарей – в ее торжественном сиянии частокол кленовых стволов просматривался во все стороны. Сван огляделся еще раз – на всякий случай. Нет. Точно никого. Только где-то на самом краю боковым зрением он воспринимал какой-то непонятный светлый предмет. Он пригляделся, кажется, между стволами на уровне колен что-то было натянуто. Неопределенное воспоминание, эдакое легкое шевеление в самой глубине сознания заставило его изменить маршрут и подойти ближе. Между двух кленовых стволов, обросших чахлым кустарником, белела обыкновенная нитка. Он сделал еще несколько шагов, остановился в паре метров, разглядывая ее, и попытался вспомнить. Точно – эти три узелка в самом центре он завязал сам, больше года назад, когда проводил тот смешной эксперимент.

Как-то он заметил, что даже на запруженных людьми улицах можно найти островки, которые все обходят стороной. Люди спешат, будто муравьи по своей муравьиной тропе, огибающей место, где когда-то лежал камень. Чья-то нога давным-давно пнула его в сторону, и путь расчистился, но маленькие насекомые все равно не сворачивают с маршрута, проложенного прадедами. Отыскивают старые, оставляют новые пахучие метки, и не замечают, что путь можно сократить. Сначала он просто усмехнулся этому наблюдению: гляди ж ты – хомо, можно сказать, сапиенсы, вроде бы разумные люди, а от простых мурашей кое в чем не отличаемся. Потом стал присматриваться к таким местам, оставлял "маркеры" – то есть просто клал в такую точку какой-нибудь предмет, достаточно тяжелый, чтобы его не сдвинуло ветром, и достаточно легкий, чтобы быть сбитым чьей-нибудь неосторожной ногой. Поначалу это его забавляло – в истинность собственной теории он, понятное дело, не верил, это было что-то вроде игры, проверка на прочность бредовых идей всегда казалась ему веселым занятием. Потом, когда маркеры один за другим сдвигались со своих мест, ему это наскучило. А следом навалились дела – знакомый подкинул хороший заказ, и пришлось повозиться, снимая рекламные ролики сразу для нескольких клиентов.

И вот поди ж ты – один из маркеров остался целехоньким. Ничья нога за год не сорвала нить, хотя парк по выходным становился многолюдным – здесь открывалась книжная барахолка, "блошиный" рынок, собирались меломаны, обменивавшиеся старыми кассетами и пластинками.

Сван осторожно, почему-то не решаясь порвать нитку, встал между стволов. Сердце часто колотилось, живот слегка подводило – то ли от голода, то ли от волнения. Ничего не произошло. Он передвинулся сначала к одному дереву, потом к другому, закрыл глаза, открыл, повернулся на сто восемьдесят градусов и снова закрыл-открыл. Все в мире оставалось по-прежнему: Великая Истина не открылась ему, он не увидел летучей тарелки в пылающем белыми крошками огней небе, земля не собиралась расступаться, чтобы открыть ему тайны своих недр. Сван постоял для порядка еще немного, прикрыв глаза и посмеиваясь над своей детской тягой к таинственному. Стоять было хорошо: тепло, несмотря на ветер, и как-то уютно. "Наверное, у этого места все же есть положительная энергетика, – подумал он, – Надо будет запомнить и вернуться. Заботы куда-то уходят, будто светлее на душе становится".

Он открыл глаза и увидел, что светлее стало не только у него на душе – метрах в двух слева свет преломлялся как-то необычно, из бледно-серебристого лунного превращаясь в очень сильно рассеянный, но все же солнечный. Невысокий, с него ростом, и шириной около метра прозрачный столб выглядел так, будто кто-то рассыпал в воздухе золотистую пудру.

– Интересно… – Сван сказал это вслух.

Он сделал шаг и погрузил в это странное явление руку. Золотистые частички отшатнулись в сторону, будто он потревожил завесу пыли в старой-престарой комнате, заплясали вокруг его ладони. Он погрузил руку глубже – внутри было тепло, а потом шагнул в пыльное облако целиком. Его ослепило биение света в глазах. Дыхание перехватило, как если бы он катался на качелях, и те стремительно ухнули вниз. В паху стало неприятно щекотно, а в следующий миг он рухнул с трехметровой высоты в гору опавшей листвы…

…Лес выполз на пригорок и вдруг оборвался, превратившись в широкую степь с редкими деревцами, на семи осенних ветрах растерявшими свою листву. Степь уходила Свану под ноги и тянулась почти до самого города, местами проваливаясь в поросшие жухлой травой овраги, местами вздыбливаясь невысокими курганами. Воздух был свежим, наполненным терпким запахом высохшей, а потом отсыревшей под дождем травы. К нему мешался чуть ощутимый привкус горького дыма – след недавнего пожарища, не видного с места, где стоял Сван. Он поискал глазами свалки: если те шпили впереди – город, значит, свалки должны быть. Но их не было. Только чистая девственная степь на юге и на севере, сколько мог охватить взгляд. И воздух, дышать которым было одно наслаждение.

Сван едва сдержался, чтобы не сбежать с пригорка вниз – такая встряска была бы вредна его раненному спутнику. И все же беспечность его подвела – он засмотрелся на паутину, раскинувшую жемчужные нити между двумя большими кустами дикого можжевельника, и тут нога зацепилась за валявшийся в траве сук. Сван полетел на землю, вспахивая носом пожухлую серо-желтую поросль. Пронзительно тявкнул лисенок, а потом трава расступилась, и он плюхнулся в холодную лужу на заплеванный городской асфальт.

Так началась эта история.

Глава 2.

Торм.

Пробуждение было тяжелым, как всегда случалось, когда речь шла не о простом сне. Торм бесконечно долго выныривал из омута образов – четких, будто рисунок, вырезанный из разноцветного стекла. Они были слишком живыми и яркими, чтобы без боя уступить место привычной реальности.

Наконец Торм вполне осознал, что происходящее – сон. Оставалось лишь ступить за грань, выбрав один из двух миров, и тогда стеклянные картины попадут в плавильную печь обыденного сознания, поплывут и растают, превратятся в мутный сплав настроения, которое он будет носить весь день, не осознавая источника. Привычным усилием воли он замер на грани, балансируя, как канатоходец. И прокрутил весь сон, оставляя его в дневной памяти. Мысли с обоих краев сознания захлестывали его, граница – тонкая нить – раскачивалась под их ударами и пыталась ускользнуть из-под ног. Но Торм был не новичок в Сновидении и запомнил все.

Когда последний отрывок сна закрепился в дневном сознании, он обернулся лицом к привычной реальности. Торм смотрел на нее сверху, с высоко вознесенной границы между мирами, перетекающими один в другой, и видел их цельность. Как океан, одна часть которого осияна солнцем рассвета, а другая погружена в тень ночи. Дельфиньим клювом сложив кисти над головой, он прыгнул вниз. И волны темной стороны приняли его в свои тревожные руки…

– Они снова начались, наставник Ясон, – Торм вошел в библиотеку и уселся в кресло напротив седого мужчины преклонных лет.

– Твои сны?

– Да.

Мужчина встал, слегка оттолкнувшись от подлокотников руками, похожими на старые виноградные лозы. Подошел к окну. В библиотеке, заставленной полированной деревянной мебелью, пахло книжной пылью и травами. Этот запах для Торма давно стал неотъемлемой частью и комнаты, и ее хозяина.

Подбородок Ясона опустился на грудь. Он о чем-то надолго задумался.

– Тебя что-то тревожит, Ясон? Мое состояние?

– Да, тревожит, – проговорил Ясон. – А что ты сам думаешь о нем?

– Мне тяжело. Ты же знаешь это чувство – страх причинить вред невинному. Я тридцать лет балансирую на грани, и вот переступил ее. После этого непросто вернуться к нормальной жизни. Иногда даже начинаешь завидовать "дикарям", их-то муки совести не мучают.

Торм тоже подошел к окну, остановившись в метре от старика. На улице солнце слепящими лучами заполняло весь мир, а здесь было темно и прохладно, как любил Ясон. Градусов пятнадцать – не больше, Торму было даже немного зябко. А наставник одет легко – рубаха из хлопчатобумажной ткани и такие же шорты. Сквозь белое полотно проглядывали его смуглые лопатки – вороньи кости на них торчат, как обрубки крыл у падшего ангела. И лицо чем-то похоже на лик обитателя адовых полей – коричневое, обожженное временем, с морщинами непреклонности по сторонам рта, и чем-то затаенным в глубине черных глаз. За те тридцать лет, что Торн знал наставника, он почти не изменился.

– Я беспокоюсь о тебе, – продолжал Ясон, – Если бы речь шла о простом человеке, все было бы проще – из тысяч, страдающих упадком духа, лишь один решится на самоубийство. Но у нас это проблема нравственного выбора: не хочешь жить, значит, не будешь. У тебя ведь раньше такого не было. Хотя трансы, к которым ты приходил с проповедью, случалось, умирали.

– Я предпочитаю называть их людьми. И до этого парнишки умер всего один.

– Но умер. Ты скажешь, что то был другой случай – "дикарь", дважды побывавший в колонии, да к тому же он сам напал на тебя, у тебя и выбора-то не оставалось. А этот мальчик – совсем юный, едва трансформировавшийся. Все так, но ведь оба они сами сделали выбор. Мальчишка мог бы сражаться с тобой, как тот "дикарь". Мог просто уйти.

– В том-то и дело – мог, но предпочел пустить себе пулю в висок. Я убедил его в ничтожности его существования. Но не смог дать надежды.

Ясон развел руками, кожа на его ладонях была розовой и юной, словно у младенца – в контраст с коричневой корой, покрывавшей тыльные стороны кистей:

– Ошибки случаются у всех. Вопрос в другом – насколько эта трагедия повлияла на твои способности? Пора ли тебе уходить из наставников или ты еще можешь принести пользу? К счастью, ответ очевиден – раз есть сны, значит, уходить тебе пока рановато. Когда ты едешь?

Торм пожал плечами:

– Ощущение – как обычно. Будто должен был отправиться в путь уже вчера.

…Дорога из городка Мидлвэй на самом крайнем востоке Пермской губернии, у подножья Уральского хребта, была плохонькой. Не дорога, а разбитая колея, по которой можно передвигаться тремя способами: пешком, на телеге или на внедорожнике. Торм шел пешком – ни телеги, ни внедорожника у него не было.

Мидлвэй на границе здешних лесов возник лет пятнадцать назад. Тогда из-за кризиса финансовой системы в Америке дети русских эмигрантов потянулись на родину предков. Часть из них забурилась в самую глубинку – чтобы разбогатеть на выращивании новых видов древесины. Увы, сделать бизнес у блудных сыновей и дочерей России не получилось – взятки и поборы заели. Пришлось им переквалифицироваться в фермеры. ТАМ эти милые люди почитали себя русскими. Торм дружил со многими из них и порой встречал в семейных альбомах любопытные фото: домашняя обстановка под лапотную допетровскую старину, фартучки-сарафаны, вышитые прихватки и рушники на кухне.

В России, когда первые невзгоды выбили из них романтические настроения, все поменялось с точностью до наоборот. Сейчас большинство русских американцев носило штаны с помочами и широкополые ковбойские шляпы. Они бы еще и резинку жевали, но до ближайшего стоматолога от Мидлвэя было три часа езды, а пломбы и российская жвачка – вещи не совместимые.

Торм возвращался в Мидлвэй регулярно, чтобы повидаться с Ясоном. Тот обитал в этих краях уже лет десять, прибыл в тихое местечко незадолго после появления первых переселенцев. Как Ясона звали по-настоящему, Торм не знал, впрочем, это не имело значения. Когда кто-то вступает в братство, он получает новое имя – все равно, какое, это просто символ того, что ты отказался от прошлого ради будущего. Торм стал Тормом тридцать лет назад, когда Ясон натолкнулся в больнице на покалеченного парня с ранней сединой в волосах, без мизинца на левой руке, без проблеска воспоминаний. И самое страшное – без нитей судьбы. Ясон выходил его и помог вспомнить часть прошлого: кое-что из детства и юности. Но этого было слишком мало, чтобы восстановить картину. Так что для него имя Торм было единственным настоящим – не считать же таковыми те, что указаны в десятке "липовых" паспортов.

Поначалу Торм пытался, было, узнать хоть что-то о своей семье, но вскоре забросил это занятие. В душе жила неистребимая уверенность, что в этом мире он – один. А раз так, то кого он рассчитывал найти?

К вечеру первого дня пути Торм основательно натрудил ноги. Они гудели, как две чугунные трубы, по которым двинули куском рельса. Но это была приятная усталость, она помогала унять легкий зуд, который поселяется в душе, как только приходят сны. Торм раз за разом прокручивал в памяти то, что пришло к нему ночью. Это точно было указание. Он бы отличил его от простого сновидения, каким бы фантастическим оно ни показалось. Но при этом переживания Свана были довольно странными. Обычно те, с кем он вступал в мысленную связь, не проваливались неожиданно в "заколдованные леса". Правда, порой случалось, что у новообращенных начинались видения. Сознание, на которое обрушивался новый мир, не выдерживало. Иногда новички сходили с ума, и тогда их жизнь перерывалась очень быстро. Осторожность и адекватность – вот что позволяло трансформировавшемуся поддерживать свое существование.

Правда, происходило и иное – то, что поначалу воспринималось как галлюцинации, оказывалось новой гранью реальности. Что если Сван действительно нашел способ уходить в другой мир? Или его видения – комбинация фантазии с чем-то реальным. К примеру, он был прав насчет "муравьиных троп", которые не видны простым глазом. И, вступая на них, он хоть и остается физически в нашем мире, но перестает восприниматься остальными людьми. Попадает в эдакий "карман" пространства. Если его органы чувств тоже не воспринимают реальный мир, то сознание может замещать его выдуманным.

– Быть может, это даже не карманы в пространстве, – вдруг озарило Торма, – а что-то вроде тоннелей. Ведь Сван выпал из "леса" не там, где в него вошел. В парке была голая земля и немного листьев, а он плюхнулся лицом об асфальт…

Вокруг него на десятки километров раскинулся еловый лес. Огромные деревья с голубоватой хвоей уносились широкими конусами в небо, подавляя своими размерами. Торму больше нравился лес березовый, тянувшийся, будто поросль гигантской черно-белой травы, на сколько хватал глаз. Но березы пойдут, только когда он выйдет на трассу, а пока он топал по усыпанной хвоей земле, вглядываясь в темные провалы под лапами елей. В этих пещерах размером с небольшой дом мог таиться медведь, волк или росомаха.

В первый день на ночлег он остановился рано – надо было хорошо выспаться, потому что завтра он собирался сойти с разбитой колеи, двинуться через леса напрямки, и тут от него потребуется внимательность. В отрогах низеньких, похожих на заостренные сопки, поросших густыми лесами Уральских гор встречались места, убившие не один десяток путников. Подземные месторождения руд с большим содержание металлов выводили из строя компасы, и человек оказывался без средства ориентации в окружении холмов, походивших друг на друга, как близнецы. Если не знать особых примет, в таком месте запросто начнешь плутать. Голод лишит тебя сил, а потом, ослабевший, ты станешь добычей какого-нибудь зверя. Впрочем, затеряться Торм не боялся, он ходил этим путем не раз. Но осторожность была главным, что он всегда соблюдал.

Он наломал еловых лап и устроился в небольшом овражке неподалеку от ручейка. Зверья Торм не опасался. Хоть поселение Мидлвэй и небольшое, сотни две жителей, но для трех проклятых – его, Ясона и его ученика Кира, пищи хватало. Они собирали жатву осторожно, нитку за ниткой сматывая с энергетических коконов так называемые "линии судьбы" – то, что защищает человека от самых разнообразных невзгод. Старались не навредить "донорам", чтобы те могли быстро восстановиться. Перед тем, как покинуть Мидлвэй, Торм зашел попрощаться во многие семьи, посетил магазин, куда раз в неделю завозили продукты на старом "Газ-66", провел вечер в клубе. И теперь линии судьбы обвивали его так туго, что ни одному зверю не придет в голову напасть. А ходить вокруг его костра – пусть ходят.

Обычно перед сном он медитировал, очищал сознание – внутренняя тишина дает контроль над сновидением. Но сегодня закат был так красив, что он загляделся на него и уснул незаметно.

Глава 3.

Мей.

Пальцы Меймуна скользили по клавишам компа все медленнее, пока совсем не замерли над ними, мелко подрагивая в паре миллиметров от молочно-серой пластиковой поверхности. Кофе не помогало, а в пользе спиртного для работы он разочаровался уже давно. Спать ты, конечно, не будешь, но ничего путного не напишешь.

Итак, наш герой, Эриг Армский, оказывается на враждебной планете, и к концу сегодняшней ночи ему нужно с нее выбраться, спасти друга, захваченного пиратами с Белого астероида, и все это листах на пятнадцати убористого двенадцатого "Times New Roman". Иначе Кирилыч может срезать гонорар за всю работу – чтоб сроки не затягивал. И чего тебе, старый хрыч, не понравился первоначальный вариант? Мало крови и любви, много размышлизмов, пипл этого не любит, у пипла слюна на размышлизмы не выделяется. А как же воспитательная функция литературы? А нехай его Бабель с Врубелем воспитывает, а у нас бизнес! Тьфу!

Не о том ты мечтал, дорогой молодой фантаст, пишущий под псевдонимом Меймун, когда бросал работу в небольшой, продажной (в смысле тиражей) газетенке и уходил на вольные литературные хлеба. Жена, вон, вдвое больше тебя получает. Стыдно.

Чем же опасна эта планета, что наш герой с нее так благополучно сбегает? Вечная зима, минус пятьдесят, а у него после катастрофы остались только трусы да кепка? Злобные твари с зубами…, нет, зубы – это банально, лучше без зубов, но с огромной пастью, и пузом, полным ядовитого желудочного сока, заглатывающие жертву целиком и переваривающие ее живьем. Кириллычу понравится – с тех пор, как издательство перешло на ужастики вроде Лавкрафта, он не устает повторять: "Хорошая порция слизи поможет протолкнуть вашу книжонку в желудок читателя". А мы, значит, этих тварей научимся побеждать длинными заостренными с обоих концов палками – вставил такую в пасть, и гуляй по всему нутру хоть до самой жопы…

Эх, Мей, Мей… Помнится, когда-то ты сокрушался о том, как трудно сказать что-то новое в литературе. Как выяснилось, лепить жвачку для публики, желающей легкого чтива на диване после на работы, порой еще труднее. Ну-с, поехали…

Меймун вышел из рабочего транса часа в четыре ночи, когда планета уже давно обрела название и номер в галактической справочной книге, после чего была покинута и забыта. Друг, похищенный пиратами, поменял пол с мужского на женский, сами же пираты переместились с Белого астероида сначала в Малую Магелланову черную дыру, а потом просто в Магелланову черную дыру. Поскольку по здравому размышлению черная дыра у Магеллана могла быть только одна. Мей уснул за компьютером, не замечая, как пальцы продолжают конвульсивно выстукивать по клавиатуре. Когда откинутую назад голову слишком резко повело налево, он вздрогнул и проснулся.

– Черт! – в глазах плыло от переутомления – все-таки 30 лет это не студенческие 18, когда он мог не спать по четверо суток. Годы дают о себе знать. Он поморгал веками, вытряхивая из-под них царапающую как песок усталость, и уставился на экран.

На белом листе на три строчки ниже описания последнего подвига Эрига Армского присутствовала надпись: "вампиртроль".

– Не понял… – у фантаста, которому не раз приходилось сражаться со стаями вампиров и ордами троллей, вдруг неприятно скрутило внизу живота. Через секунду в кухне за стеной раздалось мелкое позвякивание. Мей тихонечко встал, по прежнему глядя на экран и пытаясь найти разумный ответ иррациональному событию. Спокойно! "Вампиртроль" это объяснимо – просто граждане, располагавшие буквы на клавиатуре компа, эти одиннадцать разместили рядом друг с другом. Сколько там обезьян должны тысячи лет стучать по клавиатуре, чтобы одна из них написала "Войну и мир?". Вот-вот, а я все-таки разумная обезьяна, могу и во сне кое-что осмысленное "слабать". Вопрос второй – кто же там шарится в кухне?

– Лена? Ты вернулась? – он выглянул из-за перегородки в кухню, едва-едва освещенную начинавшимся рассветом, – твою дивизию…

Окно кухни было открыто, как и дверца обклеенного переводками холодильника. А в нутре последнего копался худющий мужик в длинных семейных трусах мышиного цвета. Сам мужик был того же серого оттенка, но с небольшим добавлением коричневого – как старая пемза, которую продают старички на блошиных рынках. Голова этого субъекта утопала в кастрюле борща, наружу торчали клоки нечесаных волос, торс, руки и ноги заросли редкими вьющимися волосками. Затылок непрошенного гостя все время подергивался, а из кастрюли в такт этим движениям раздавались щербающие, тянущие звук. Дядя шумно уничтожал борщ – продовольственный запас Мея на неделю.

– Ах ты га-ад! – как-то задумчиво и даже мечтательно протянул тот.

Ночной воришка вынул голову из кастрюли и предстал перед Меем во всей красе – худое треугольное лицо, все в крупную серую кожистую складку, острый подбородок, низкий сморщенный от великого удивления лоб и круглые желтые глазки с пульсирующими горошинами зрачков. Уши товарища выпирали из-под свалявшихся косм, на кончике одного – классическая картинка для комикса – повис кусок капусты.

– Ой, – тонко пискнул похититель борща и сиганул в окно…

Глава 4.

Торм.

Тяжело груженная фура начала тормозить, едва водитель заметил Торма. Шел четвертый день с тех пор, как он покинул Мидлвэй, и третий час, как шел вдоль разбитого шоссе на юг. Увы, сны пока не дали ему точных ориентиров, и южное направление он выбрал сам, понадеявшись на предчувствие.

Торм уже не раз поднимал руку, без особой надежды остановить транспорт, но зато приятно удивлялся тому, что его стало так много. Колоны из бронированных грузовиков под конвоем джипов и мотоциклистов с автоматами трижды проезжали мимо, обдавая его горячими выхлопными газами.

Транспортная сеть все больше хирела, поддерживать трассы в нормальном состоянии давно перестали, зато бандитов расплодилось столько, что дальнобойщики вынуждены были нанимать охрану. Фуры-одиночки стали большой редкостью, принадлежали они мелким частникам, деньги ценившим выше собственной жизни. Одинокий КамАЗ, затормозивший перед Тормом, явно управлялся как раз таким.

– Давай, вскакивай!

Из-за тяжелой, усиленной стальным листом двери показалась физиономия водителя. Ему было под сорок, седые волосы всклокочены, на пухлых красных губах блеск – должно быть, гигиеническая помада. Подбородок узкий, так что губы выделяются еще сильнее. В темных глазах какой-то шальной отсвет. Торм легко вскочил в кабину, захлопнул дверцу и только потом сказал:

– Платить мне нечем, но я могу помочь с ремонтом.

Он оглядел кабину: занавески, отделявшие сидения от спальной части, были отдернуты, на откидной кровати никого!

– Вы что, без напарника?! – Вот тут Торм удивился по-настоящему. Дорога для одного – слишком большое испытание.

– У этого придурка хватило ума подхватить по дороге апендицит – слег вчера в одной деревеньке, и оставил меня один на один с Колымагой, – последнее слово водила произнес как имя. Так, похоже, называлась его машина, – я и оставил-то его всего на одну ночь. Где он сумел заразиться этой дрянью, ума не приложу, но доктор сказал, нужна операция, мать-ё-так! Теперь придется переться до Ростова самому, если не подвезет соблазнить по дороге сменщика. Так денег нет? Жаль. Не обессудь тогда – найду замену, придется тебе дальше самому топать. Но хоть истории-то знаешь? Чтоб я ночью-то за баранкой не заснул?

– Я могу быть сменщиком, – сказал Торм.

– Что?!

– Я водил КамАЗы. И права есть, если вдруг проверка…

– Ха! Проверка! Какой псих остановится, чтобы его проверяли? Я лично ментов от бандитов не отличу. Да менты еще и поболее содрать могут. Так водил, значит… О-о, мужик! Повезло мне. А я-то думал, до Ростова придется спать днем – весь график насмарку. Антоха! – он протянул Торму жесткую ладонь человека, привыкшего иметь дело с железом.

– Торм, – представился он в ответ.

– Че? Иностранец, что ли?

– Да нет… просто имя такое. Не страшно тебе попутчиков подбирать?

– А ты что, страшный, – загоготал в ответ Антон, – Вообще, конечно, если бы ты был помоложе, хрен бы я тормознул. А так, думаю, справлюсь. Да и в моем положении особо не повыбираешь. А вдруг, думаю, деньжат подкинет. Да и вообще, помогать людям надо: в ногах-то правды нет, как между ног – покоя…

Он снова загоготал, так, что заплясали крученные из проволоки фигурки животных, висевшие над лобовым стеклом, и подмигнул Торму. Антоха явно пребывал в приподнятом настроении, если не сказать был перевозбужден. Его шальные глаза все время перебегали с дороги на лес, с леса на Торма, с Торма на какую-то точку в небе за его плечом. Казалось, сейчас он бросит баранку, вскочит на сидение и начнет выделывать кренделя, пока машина не саданет в ближайшую корабельную сосну. Торм оглядел спутника как можно внимательней, отрешившись от собственных мыслей и пытаясь уловить те, что владели Антоном. В слое, где обитали мысленные образования, тот выглядел непритязательно. Возле чакры у пупка как стая откормленных жирных мух вились бурые воронки похоти. Касаясь тела водителя, они ввинчивались в него, живо оплетая низшую часть сознания. Попутчик Торму попался явно сексуально озабоченный, оставалось надеяться, что не гомик.

Торм оглядел энергетическое тело в целом. Хорошего оказалось мало. Голову мужчины окутывала плотная завеса из мелких назойливых мыслей. Цвет их колебался от светло- к темно-серому, отчего голова походила на огромную заплесневевшую головку сыра. Одна мысль была гораздо больше других – ее энергетическая субстанция плотно присосалась к теменной части, не отрываясь от питавшего ее тела ни на секунду. Она то уменьшалась в размерах, почти сравниваясь со всеми прочими, то вырастала в несколько раз. Менялся и ее цвет – на глазах Торма воронка вдруг стала стремительно темнеть, будто смерч, набиравший из моря воду. Похоже, у парня серьезные проблемы, над которыми он не перестает думать.

– А там, в деревне, откуда идешь, у тебя жена что ли? – спросил Антон, бросив на Торма лукавый взгляд.

– Да нет, холостой я, – отвечал тот.

– Родня? – спросил водитель.

– Неа. Живу там просто, а теперь вот решил к сестре в Ростовскую губернию съездить.

Антон кивнул, потом язвительно заметил:

– Губерния… На кой черт было обзывать все губерниями?! Жить от этого лучше стало, что ли?

Торм пожал плечами. От перехода страны к дореволюционному делению на губернии жить лучше никто не стал. Просто когда начались природные катаклизмы и изменение климата, страх охватил общество. И голоса тех, кто говорил о гневе Господнем, набрали силу. "Возвращение к истокам" было одной из мер, которые, по идее, должны были умаслить божество. Но как-то не умаслили – только неделю назад на Дальнем Востоке очередное цунами разрушило несколько рыбацких деревень. А постоянных поселений в прибрежной зоне не было после потопа 2013 года, когда на сушу обрушилась волна высотой в два девятиэтажных дома.

Землетрясения, оползни, торнадо бушевали по всей Земле, уничтожая города, урожаи, выпуская в атмосферу ядовитые отходы с разрушенных химических производств. Экономики стран катились ко всем чертям, постепенно переходя к натуральному хозяйству. Население сокращалось: смертность возросла многократно, а рожать в мире, где не уверен даже в земле под ногами, желающих было не много. Огромная территория России становилась все более безлюдной, связи между крупными городами, правда, сохранялись, там был относительный порядок и даже, можно сказать, власть закона. Но между ними лежала полудикая территория, где безоружному выжить было не так-то просто. В книге об истории одного из регионов России, Екатеринодарской губернии, Торм однажды натолкнулся на упоминание: в 1829 году казаки такой-то станицы убирали пшеницу под защитой трех пушек, каждый – вооружен ружьем. Лет тридцать назад это показалось бы ему дикостью, теперь было обычным делом. Тридцать лет назад… тогда жизнь шла совсем по-другому, спокойно, на широкую ногу. Хотя первые звоночки грядущей катастрофы уже звучали.

Антон, похоже, относился к шоферам, цель которых заболтать попутчика так, чтобы тот выпрыгнул из кабины на полном ходу. Прежде чем они преодолели первые триста километров, он поведал Торму о сотне своих проблем. Оказывается, его всегда преследовали неприятности с напарниками, у них вечно что-то случалось. Прежнего, вот, придавило колесом – во время ремонта фуры сломался домкрат. До того одного мужика зарезала шлюха в борделе – он, видите ли, был с нею груб. Жалко дядю – он хоть после второй бутылки на людей с отверткой бросался, зато трезвый – золото был, а не человек! А еще одного паренька так и вообще беда постигла. Заехали они в какую-то деревушку колесо поменять, остановились на постой в доме у заправки, а утром сменщик Антохи дальше двигаться отказался – на хозяйку глаз положил. И была бы хоть красавица, а то ведь старше его на десять лет, ноги, что у коровы, нос-балажан. Не иначе как из колдуний – чем-то же парня приворожила!

– Я теперь даже заезжаю к ним иногда. Вдруг, думаю, от бабы этой сбежит. Но нет, уже пятый год вместе живут. Душа, мать-ё-так, в душу, – после этого замечания Антон возмущенно засопел и на какое-то время заткнулся.

Прежде чем сесть в машину, Торм по привычке проверил шофера – не транс ли перед ним. Иногда судьба сталкивала его с другими изгоями в самые неожиданные моменты и не всегда эти встречи были безобидными. Антон был обычным человеком, но теперь Торм оглядел его еще раз, ища что-то, что могло бы объяснить "невезуху" с напарниками. Все было чисто.

Правда, со здоровьем у мужика явно не в порядке. Светящаяся сеть из линий судьбы прямо напротив печени повреждена, будто по ней выстрелили из 12-го калибра. Нити в месте разрыва конвульсивно подрагивают, пытаясь дотянуться друг до друга. Или парень пьет, или болен. Торм выпростал из своего защитного кокона тонкий протуберанец. Узкий, переливающийся серой сталью язык потянул за собой несколько ниточек судьбы, просунулся в ячейку защитной сетки Антона и оплел нитями пробоину в защите. Голубоватая "кровь" устремились от Торма к его реципиенту, он ждал, наблюдая за легкими всполохами на границах линий, пока не убедился, что рана затянута.

– Если не будешь беречь печень, долго не протянешь, – сказал он.

Антон как раз начал рассказывать о том, как чудно он покуролесил с друзьями на минувших выходных, но осекся и подозрительно глянул на Торма.

– А ты что, ясновидец?

– Нет. Просто умею немного определять диагноз по внешнему виду человека. У нас в лесах бабки и не такое могут. У тебя печень барахлит.

– Никогда не замечал, – ответил Антон.

– Не всегда такое заметишь. Некоторые болезни проходят бессимптомно, – он вспомнил "подцепленный аппендицит" и уточнил, – их не замечаешь, пока не станет слишком поздно. Вернешься из рейса, проверься, хуже не будет. Если я ошибся, слава Богу.

– А с легкими как? Рака нет? – спросил мужик, – а то я курю, как бобер ныряет.

– Нормально с легкими. Но лучше бросить.

– Я знаешь, когда первый раз бросил? Когда чуть хату не спалил – заснул с сигаретой, а горящий пепел на мои пеленки упал… – Антон загоготал, – шучу. Не знаю, как насчет пить, а вот курить точно не брошу. Я же как инопланетянин – в атмосфере Земли дышать могу только через фильтры.

Странное дело – после этого разговора мыслевихрь, присосавшийся к затылку водилы, из мрачного темно-серого, стал светло-пепельным. Но потом прежние цвет и размеры вернулись. "Может, несмотря на балагурство, его беспокоит как раз здоровье? – предположил Торм, – но почему тогда воронка посветлела, когда я рассказал о печени? Если он волнуется, то это должно было усилить беспокойство…"

Он засобирался укладываться спать – решено было, что до трех ночи машину ведет Антон, а потом Торм его сменит. Он расслабился, отгоняя назойливые мысли, тревоги и беспокойства сегодняшнего дня. Ему удалось избавиться от них, и тогда он потянулся сознанием наверх, в ночное небо.

Небесные сферы закрыты для трансформировавшихся. Энергия смерти, окружающая их, перекрывает канал связи со Светом. Он остается только внутри – если остается. И получается, что в общении с вышним миром трансы куда более обделены, чем простые смертные. Те путем медитаций, концентрации, веры могут установить прочный канал связи с тонкоматериальными слоями бытия. Трансу же для этого нужно еще и прорвать завесу темной энергии. Почти все такие попытки оканчивались ничем, и большинство изгоев даже не предпринимали их. Просто верили, что после смерти, освободившись от тела, их душа обретет свободу. Но Торм старался каждую минуту пробиться наверх. Последний раз ему удалось сделать это около года назад – 365 дней усилий ради одного краткого переживания! И сегодня ему снова улыбнулась удача. Небеса приоткрыли для него свои врата и оттуда полились стройные хоры волшебной музыки. Его окружили чарующие переливы, взвивавшиеся подобно тысячам северных сияний, затопили звуки, приняли в дружную семью и понесли к сияющим горным вершинам, которые и сами были звуками, высокими, звенящими, отрешенными от земного. Торм потерял свое имя, личность, превратился в ноту, зазвучал в этом радостном хоре, прославляющем величие Творца… Сон вполз в него несколько часов спустя, и сразу же погрузил сознание в вязкие топи тревоги.

Глава 5.

Сван.

– Откуда столько кровищи в телеке взялось? Смотреть нечего! Достали уже этим фаршем из боевиков и сериалов, – Бац, вяло бубнивший эти слова, походил на разочарованного, обрюзгшего проповедника. Только пиво в руке выбивалось из образа, а так: черный свитер с крошками перхоти на плечах, черные брюки, волосы длинные, бородка, пузо – все при нем.

– Народ на это дело покупается, вот его потребности и удовлетворяют. Че непонятного? – и не ломотно Мею все это объяснять. Как будто не понимает, откуда ветер дует.

– Да почему именно эти потребности? А настоящее искусство? Ты Достоевского сколько раз читал? А сколько раз какого-нибудь Стинга прочесть сможешь?

– Бацик, радость моя! Стинг поет…

– Я в смысле Стивена Кинга. "Кладбище домашних животных" читал?

– И что тебе не нравится? Шедевр, по-моему. В своей области.

– А знаешь почему? Если бы он просто про трупы рассказывал и про злобный индейский дух, который их оживляет, такого эффекта бы не было. А он же садист форменный. Сначала с таким теплом описывает семейную идиллию, ребенка их, что уже любить этих людей начинаешь… А потом поверх всего этого – кладбищенской гнилью. Конечно, на белой стене говно виднее. Но зачем? Он что, с его талантом не мог создать что-то красивое?

– А, может, не мог, – Мей, кажется, решил всерьез пообсуждать эту тему. – Может, Кинг ничего сам не придумывает. И никто вообще ничего не придумывает. Может, мы все – просто радиоприемники. Они же не способны сами сотворить музыку – только настроиться на нее. У одного рэп ловится, у другого "Рамштайн", у третьего "Кармен Сюита". А внутренняя сущность Кинга воспринимает скрежет клыков и хлюпанье гноя с изнанки мира. Как тебе такая теория?

Бац помолчал, разглядывая пивную пену в своем стакане. Потом съехидничал:

– А ты сам, Колян (это он Мею – его вообще-то Николаем зовут) подо что настроен? Может, не под литературу вовсе, а под выпиливание лобзиком?

Вместо ответа Мей так грохнул стаканом с пивом по столу, что половина выплеснулась.

– Значит, не веришь нам!

Бац замолчал.

– Я понимаю – у меня какой-то дебильный похититель борща, который летает по воздуху, у Ивана осенний лес посреди этого города с его дерьмовой зимой. Но этого же ты не можешь не видеть!

Мей ткнул пальцем в лисенка, испуганно таращившегося на нас – троих малознакомых дядек – из щели между спинкой дивана и подушкой.

– Где бы он взял голубого лиса да еще какого крохотного? У тебя же пятак в школе был по биологии – не бывает таких!

– Мей… – тихо-тихо сказал Бац. Я по лицу видел, как он страдает. – Это же обычный кошак. Только с лапой поломанной…

Мой друг, уже распахнувший пасть, чтобы выдать очередное доказательство – мол, не мы сошли с ума, а мир катится к такой-то матери – с лязгом захлопнул ее. Если честно, чего-то в этом роде я и ожидал. Оставалось только покрепче зажмуриться и взять себя в руки. Значит, лисенок, это только для меня и для Николая. А Бац видит обычную кошку.

– …кошку! – я, кажется, сказал это вслух.

– Слушайте, вы точно не курили? Помните, Студент сам косяк выкурил и на потолке лошадь видел. Может, у вас такая же фигня?

"Студентом" звали студента, с которым я пару лет жил в одной комнате. У истории про лошадь было грустное продолжение – когда с потолка она спустилась на пол, студент пытался покормить ее борщом и вылил на ковер всю кастрюлю. А потом пошел по комнатам искать для коняги овес. Вытирали "лошадиную еду" мы с Меем, а этот гад проспал всю ночь на диване в холле, а утром обвинил нас в том, что его борщ мы съели, а историю придумали, чтобы на него наехать.

Мей застонал.

– Мы не курили, Игорек, – я вдруг почувствовал, что если сейчас не сделаю что-то то эдакое, мне станет совсем плохо. Судя по лицу бедняги Баца, он потерял всякую надежду на то, что друзья над ним подшучивают.

– У тебя водка есть? – спросил Мей, а потом кивнул на пиво, – а то моча эта надоела.

– Идти надо, а общага уже закрыта, поздно ведь… – могильным голосом сказал Бац, потом сделал попытку развеселиться. – А полезли по балконам, черти. Я уже сто лет не лазил.

И мы полезли по балконам.

Глава 6.

Торм.

Это произошло вскоре после Саранска. За два дня Антон с Тормом отмахали с тысячу километров. В ту ночь вести машину должен был Антон. На закате они тормознули на заправке у Новых Турдаков – полувымершего селеньица почти на границе с Пензенской губернией. Торм остался в кабине, а его напарник пошел внутрь низко каменного строения с зарешеченными окнами-бойницами. Над железной дверью висела табличка: "Охраняется Новотурдацкой группировкой" И ниже буквами помельче "Вход с оружием воспрещен, во избежание неприятностей, держите руки на виду и не делайте резких движений".

– Вежливые ребята эти турдаки, – усмехнулся Торм сам себе.

Из-за двери высунулась физиономия Антона:

– Эй, браток! – заорал он Торму, – здесь морс клюквенный есть. Ты, вроде, говорил, что любишь. Взять?

Торм закивал в ответ, удивившись, что этот субъект проявил такую заботу – платить-то ему.

– Вот, – вернувшись в кабину, он потряс перед глазами Торма пузатой нержавеющей флягой, – перелил в термос, чтоб холодненьким был. Два литра, только чур под себя не ходить. А то в твоем возрасте всякое может быть… – Антоха засмеялся.

Они перекусили, стоя на заправке и глядя, как солнце опускается за горизонт. Антон разливал морс по складным стаканчикам, и Торм с наслаждением прихлебывал кисловатый холодный напиток, ощущая, как расслабляется уставшее за день тело. Он не спал всю прошлую ночь, и днем удалось вздремнуть лишь не надолго. Поэтому, едва Антон вывел КамАЗ с заправки, он неуклюже протиснулся на кровать и тут же отключился.

Проснулся Торм от яркого света, прожигавшего насквозь сомкнутые веки. Он отвернул голову в сторону, и свет поутих. "Должно быть, уже полдень, – подумал Торм, – почему это он меня не разбудил?" Во рту был неприятный привкус, будто наглотался свинцовой пыли. Он него тошнило. Надо было встать и почистить зубы, но тело сковала слабость, он едва мог пошевелить пальцами заведенных за спину рук. Как он умудрился заснуть в столь неудобном положении? Он сделал попытку восстановить контроль за своими строптивыми конечностями и понял, что запястья связаны. Это открытие едва не всколыхнуло в нем волну паники, но Торм унял ее. Он с трудом разлепил веки и обнаружил, что лежит на животе на пыльной земле, в тени чьей-то фигуры. Перед глазами были сапоги – кирзовые, размера сорокового, не больше. Над ними – армейские брюки, живот яичком, обтянутый рубахой цвета хаки, а венчала весь этот ансамбль щекастая вьетнамская физиономия.

– Маи зо ро? – спросила эта физиономия кого-то, располагавшегося по другую сторону от Торма, а затем перевела, – времени сколько? Мне домой пора, я с тобой узе цяс торгуюсь. Что евро, – в слове "евро" вьетнамец на европейский манер сделал ударение на последнем слоге, – это мое слово.

– Давай сто пятьдесят, – я его три дня кормил-поил, пока до тебя довез.

Второй голос принадлежал попутчику Торма. Он с трудом повернул голову в сторону говорившего. Антон стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока.

– Что! – твердо стоял на своем вьетнамец.

– Ты, Фук, грабитель, – он протянул вперед ладонь, и они скрепили сделку рукопожатием. Пузатый вьетнамец повернулся на каблуках кирзачей и направился к побитому джипу, стоявшему рядом с фурой Антона. Из него выскочил другой раскосый парнишка и они заговорили о чем-то на своем языке.

Торм застонал – страшно хотелось пить.

– О! Очнулся, напарник? – подлый водила наклонился над ним, широко улыбаясь и, похоже, не испытывая угрызений совести, – первое время хреново будет, но уже завтра сможешь работать, – он расхохотался, – это Фук берет на себя.

– Что ты мне…

– Подмешал? – любезно закончил Антон, – сильное снотворное. Фляжка у меня двойная, понимаешь ли. Тебе из одной половины, мне из другой… Вот и вся штука. Просто, но народ ведется. Не ты первый, так что шибко не огорчайся.

Торма осенила мгновенная догадка. Он постарался унять атаковавшие его тоскливые мысли и взглянуть на дальнобойщика в ментальном пространстве. Так и есть – мысли-вихря, изъедавшего Антоху все эти дни, как не бывало. Торм посмотрел в глаза своему коварному попутчику. Два озера нервного веселья и ни одной капли чего-то, что дало бы ему надежду. На секунду возникло искушение войти в пространство защитных коконов Антона и Фука и сорвать с них силовую завесу. Он знал, что произойдет дальше – мгновенная подпитка такого объема и мощи утроит его силы. А противника это сделает предельно уязвимыми. Даже если ему не удастся тут же избавиться от веревок, достаточно будет толкнуть этих людей и они упадут самым неудачным образом, поломают себе шеи или конечности. А у Торма появится время, чтобы освободиться. Он закрыл глаза, успокаиваясь, вдохнул поглубже, и не стал ничего делать. Сказал:

– Проверься все же у доктора, напарник…

Дальнобойщик расхохотался:

– Ага! Проверюсь. Как раз денежек-то, что за тебя получу, и хватит. Сам понимаешь, Торми, жизнь пошла свинячья. Или ты в дерьме или кто-то еще. Надури ближнего своего, ибо дальний твой надурит тебя. Не держи зла, братела. Фук парень добрый, только работай на него по-честному и бежать не пытайся. А он тебя голодом морить не станет, – Антон наклонился пониже и заговорщически добавил, – совет на будущее: если хочешь прожить долгую жизнь и умереть счастливым на грядке фасоли, никогда не называй его Факом. Он так обижается…

Глава 7.

Мей.

В том, что Бац не поверил нам, ничего удивительного не было. И как я не кипятился, пытаясь убедить его, что и лис, и лес в желтой пене осенней листвы, и мой невероятный ночной посетитель – реально, я понимал, что это бесполезно. Я и сам давным-давно решил бы, что стал жертвой психической болезни. Но этому мешали два обстоятельства. Во-первых, мы, психи, всегда уверены, что совершенно здоровы (шутка). А во-вторых, и это уже всерьез, что-то похожее творилось и со Сваном, а о заразных психических отклонениях я слышал только в анекдотах. Нет, ну, конечно, еще бывают массовые психозы, но нас-то никто не зомбировал, ни в каких сектах мы не состояли и одуряющему воздействию не подвергались. Даже пили не меньше, чем дня за три до того, как вся эта чертовщина началась.

Мы оба – не узколобые материалисты, у которых мозги под таблицу умножения заточены. Я человек однозначно верующий в то, что этот мир – далеко не все сущее, а просто то немногое, что открыто взору среднего индивида. А Иван так тот вообще в церковь ходит. Если зайти к нему в гости сразу после возвращения из храма, то на его мрачных мордасах можно увидеть вполне человеколюбивое выражение.

Чего же удивляться, что первым делом он двинул на исповедь. Правда, когда я зашел к нему в тот же день, никакого умиротворения на его лице не обнаружил.

– Я беседовал об этом с батюшкой, – сказал Иван после того, как мы поплакались друг другу и выяснили, что если сходим с ума, то хотя бы вместе.

– И что он? – я подался вперед, готовясь услышать дельный совет.

– Дал дельный совет, – сказал Иван. – Сходить к мозгоправу. И спросил мой адрес – он, типа, должен знать побольше о своих прихожанах.

– Думаешь, хотел санитаров на тебя напустить…

– Угу.

– Похоже, твоей вере нанесен непоправимый удар, – я тут же пожалел о сказанном. Мы частенько пикировались на тему того, что современная церковь превращается в некий коммерческий проект со всеми своими таксами на венчания-крестины и прочую "божью благодать". А Иван отвечал, что "если кто-то кое-где у нас порой", то это еще не значит, что все такие. Но в любом случае, сейчас был не тот момент, чтобы торжествовать победу. Правда, Сван, слава Богу, на мои слова отреагировал спокойно, только пожал плечами:

– Не стоит валить на хозяина дома, если тебя обдурил привратник. Тем более, что я и сам собирался идти к врачу. Завтра же.

– А что теперь? Пойдем вместе? Нашему психотерапевту можно будет позавидовать. Состряпает диссертацию: "Влияние эмоциональных связей между индивидуумами на возможность перекрестного опыления психическими расстройствами". Пойдем, пойдем. Прямо как муж с женой к венерологу. Заодно узнаем, кто в дом заразу принес.

– А главное, кто жена…

Мы посмеялись, с визитом к психиатру решили повременить, а прежде пойти к Игорю и напиться. Авось разум, отключившись, позволит войти в сознание какой-нибудь умной мысли – эдакая медитация по-русски.

С Игорьком мы знакомы курса со второго. Мы со Сваном учились на филологии, а Бац с еще одним нашим дружком – Данником, были "журиками", журналистами. Правда, ни из того, ни из другого акул пера не вышло – поработали пару лет один в газете, второй на ТВ и занялись другими делами. Даник в последние пару лет вообще исчез с нашего горизонта. С Бацем мы виделись раз в пару месяцев – хотелось бы чаще, но как-то не получалось. Обычное дело – работа, дом, новые друзья. Правда, с Иваном все равно удавалось поддерживать отношения плотнее, но это, скорее всего, потому что жили в одном районе города.

Прозвище Сван получилось из соединения имени (Иван) и страсти к коллекционированию, причем, не абы чего, а фигурок свиней. Их у него в доме было десятков восемь, от смешных поросят из розового детского мыла, до вырезанного из черного дерева африканского вепря с клыками из слоновой кости. Мелочь помещалась на каминной полке. Камин – этот предмет роскоши из быта "новых русских", Иван поставил у себя в конце девяностых. Тогда на какое-то время его дела пошли очень хорошо, и появилась возможность переоборудовать родительский дом. А вепрь обитал в спальне – по размерам он всего раза в два уступал настоящему лесному монстру и на девушек производил неизгладимое впечатление.

Игорь, прежде чем стать Бацем, носил варварское имя Бацилла из-за того, что каждые три месяца подхватывал какую-нибудь ОРВИ. Мы к этому привыкли и как только "толстячок" начинал "пускать соплю", его тут же помещали в карантин – переставали заходить в гости, не брали с собой на пиво и не пускали на пороги своих общаговских владений без ватно-марлевой повязки. В итоге Бац занялся закаливанием, стал ходить по улицам босиком, а зимой, отправляясь на пробежку в одной майке и шортах, пугал закутанных в цигейку общаговских негров. В результате этих издевательств над своей нежной, склонной к обжорству и лени натурой от вечных простуд он избавился и даже похудел ненадолго.

В отличие от Ивана и меня, у которых уже появилась своя жилплощадь, Игорь в свои тридцать по-прежнему жил в университетской общаге – устроился работать в профкоме и ему выделили двухместку. Он с удовольствием бы завел семью и переселился в нормальную квартиру. Но, увы, добрая фея с городской пропиской и свободной жилплощадью не находилась.

Сейчас Игорь как раз переживал очередную любовную неудачу. Правда, она не была связана с поисками подходящей партии – все-таки эти "поиски" относились скорее к области бравад, которыми мы порой потчуем своих старых знакомцев, еще помнящих нас удачливыми юнцами. Очередная девушка отказала Бацу, и потому он очень обрадовался визиту друзей. И радовался до тех пор, пока не уразумел, что у нас со Иваном с головами не все в порядке. В такой ситуации любой из нас старается выкинуть проблему из головы, раз уж решить ее не в силах. Поэтому предложение полезть по балконам за водкой было своего рода прошением о тайм-ауте. И мы его приняли – с благодарностью, поскольку с недавних пор тайм-аута испуганное сознание просило постоянно.

Я накинул куртку и метнул в Баца его огромной ушанкой из зайца черно-белой расцветки. Однажды наш щекастый друг задал вопрос: "Ну, ответьте, почему меня не любят девушки!?". И сердцеед Иван посоветовал ему устроить молитвенные песнопения о ниспослании слепоты на род женский. Ну, или хотя бы организовать ритуальное сожжение этой шапки. Бац не послушался.

– Я не пойду… – Иван остался сидеть на продавленном диване, щекоча лиса по синему пушистому горлу. Вид у него был какой-то… скомканный.

– Ты чего?

– Не знаю… Не хочется как-то. – Сван зачем-то ощупал свое левое плечо, поморщился. Потом вытащил из лопатника сотку и протянул мне. – Моя доля.

– А с плечом что?

– Упал неудачно, – Сван отвел глаза, и это мне не понравилось. Что еще произошло, и почему он не хочет об этом говорить? Считает, что по сравнению с остальным случившееся не достойно внимания, или наоборот – не хочет пугать нас еще сильнее?

– Упал?

– На лестнице. В глазах помутилось, у меня в последние дни частенько мельтешит как-то… Надо бы давление померить. О ступеньку каблуком запнулся и полетел.

Мы только пожали плечами и пошли вниз – на четвертый этаж. Именно отсюда, с балкона, которым заканчивался общий коридор, вел путь на улицу. "Ночные ворота", если хотите. Проходить ими было немного опасно, – приходилось спускаться до самой земли на руках, хватаясь за решетки перил. Но поколения студентов пренебрегали риском свернуть шею. В свое время за одну ночь сам я поднялся и спустился в общежитие восемь раз.

Стоит сказать, что несчастные случаи хоть и редко, но случались. То один, то другой студент срывались с балконных поручней и падали на бетонный тротуар, ломая руки-ноги. Чаще всего виной всему было чрезмерное желание повторить и добавить, толкавшее неокрепшие организмы на поиски алкоголя. Но раз или два задержавшийся молодняк просто не поспевал вернуться к 23-м часам и оказывался перед закрытой дверью общаги. Вахтерша то ли слишком крепко спала, то ли пошла на принцип, и в результате студент получал переломы, а руководство вуза – неприятности. Но, тем не менее, ничего лучшего, кроме как усложнить подъем, сии ученые мужи не придумывали. Сначала закрыли на навесной замок дверь на второй этаж, а люк, ведущий с балкона второго на балкон третьего этажа, заколотили досками. Народ, разумеется, стал лазить выше. Потом та же участь постигла четвертый этаж, затем пятый. Общежитовских под роспись ознакомили с приказом о санкциях, которые обрушатся на головы тех, кого уличат в "вертикальных перемещениях", не говоря уже о порче университетского имущества – срыве замков с балконных дверей и раскурочивании люков.

Толку было мало. Комендант не уставал писать жалобы на таинственных негодяев, сбивавших замки. Навесы становились все прочнее и массивнее, дверным решеткам уже завидовало начальство расположенного неподалеку вытрезвителя. После пары лет борьбы не на живот, а насмерть, когда счет испорченным замкам достиг размеров, достаточных для покупки среднего возраста отечественного автомобиля, руководство вуза сменило коменданта. Возможно, как раз из-за среднего возраста отечественного автомобиля, который за это время у него появился…

Его преемник, а точнее преемница, пошла другим путем. Ловкости, с которой эта немолодая женщина с крупной зернистой бородавкой на лице устраивала засады, позавидовал бы ГУпЧК. Вместо того, чтобы сидеть на мягком диване перед телевизором, Коменда, как называли ее в общаге, часами наживала себе геморрой на неудобных крышках унитазов. Стратегия состояла в том, чтобы затаиться в соседней с гуляющей компанией секции (четыре комнаты с общими туалетом, душем и умывальником) и дождаться, когда кто-то полезет вниз за выпивкой. На обратном пути его уже ждал "ночной дозор" – патруль студенческой милиции. Но, как говорится, ничего так не радует противника, как ваше тайное, ставшее для него явным. Двери туалетов в общагах закрывались не только изнутри, но и снаружи. Должно быть, Коменда не раз прокляла эту прежде казавшуюся ей несущественной деталь.

Когда общага отсмеялась, одна добрая душа все же выпустила врага из сортира. И первое, что он сделал – накатал заяву… на добрую душу. Бедняга Бац еще долго жалел о своем милосердном поступке, логика же Коменды была проста, как логика любого тюремщика. Первое – отомстить за унижение любому, кто мог быть причастен к этому безобразию, а уж дебошир и выпивоха Бац-то точно мог. Второе – поставить Баца в такие условия, когда ему под угрозой отчисления из университета придется выдать настоящих виновных. От подлости такого поступка стены общаги вздрогнули. Если раньше война с Комендой велась строго по правилам, то теперь готовилось нечто, далекое от них. На адрес профкома ушло заявление о том, что комендант общежития неоднократно вымогала подарки и деньги от родителей студентов. Свидетельские показания родителей прилагались. К частью или нет, но заявлению этому ход дан не был. В профкоме замяли оба дела – и против Баца, и против Коменды. Как ни странно, они не стали лютыми врагами. Бац даже пресек несколько наших попыток подложить врагу какую-нибудь свинью. К примеру, Данька предлагал наложить кучу экскрементов на картонку (эту часть плана он соглашался взять на себя), затем все это великолепие засыпать бумагой и окропить бензином. "Мину" следовало поместить на пороге комнаты коменданта, потом поджечь и позвонить в дверь.

– Представьте, – брызгал слюной восторженный Даник, – Коменда выходит, видит горящую бумагу и начинает ее топтать!..

Бац представил и с мрачным видом пообещал набить Дане морду, если он это сделает.

Так или иначе, но с тех пор в борьбе наступило перемирие. И даже тот факт, что на балконе пятого этажа в очередной раз сбили замок, прошел незамеченным. С тех пор Коменда успела уйти на пенсию, а покинувший общагу Бац снова в нее вернуться – уже на правах работника университета – но пятый этаж все не запирали. А вот в соседней "единице", чей "водочный путь" проходил прямо напротив нашего, народу приходилось спускаться по балконам аж с шестого.

Когда мы с Бацем появились на балконе, там как раз суетилась троица – один из парней собирался отправиться вниз, а его подруга что-то сбивчиво, пьяно ему объясняла. За тридцать разделявших нас метров видно было, что этим троим было уже достаточно. Но сами они так не считали.

– Ей богу, грохнутся, – пробормотал я, на что Бац философски заметил:

– Да ну… Это же Димон – Черкес. Он по такой "синьке" постоянно спускается, да еще и косячок выкурит. Хватательный рефлекс у парня отличный. Перед Эверестом поставить, и соврать, что ларек наверху – и не заметишь, как проверит и назад вернется, чтоб морду тебе набить.

Парень по кличке Черкес скинул кожанку и перенес ногу через перила, одной рукой удерживаясь за стальной прут, а другой выделывая плавные жесты перед лицом своей подруги.

– Ты гляди – у него опять новая скво.

– Кто новая? Северо-Кавказский военный округ?

– Нет, "скво", это женщина по индейски. Отсюда ничего так, хорошенькая. А то он вечно таких лахудр находит – мама родная! Наверное, боится имидж испортить.

– В каком смысле испортить? – личность Черкеса (который отсюда на черкеса вовсе не походил, разве что тем, что неестественно ровно, как на жеребце, восседал на перилах), начинала меня удивлять.

– Да он же откуда-то с Кавказа, там у них к женщинам свое отношение. Он знаешь, как людей по половому признаку различает? Если говорит "чуловек" – это мужик. А женщина это исключительно "телка".

– Ну и дурак… – мне стало обидно за эту пьяненькую девчонку, которая провожала своего "джигита" за водкой. Интересно, что он ей сейчас там рассказывает? Что "телка" не человек, а в лучшем случае "скво"? Да нет, скорее "поет" про неземную любовь, чтобы через пару недель бросить.

Честно говоря, мне на секунду даже захотелось, чтобы он сорвался со своего "насеста". Или нет, скорее не сорвался, а чуть не сорвался, чтоб струхнул по-настоящему, а она бы его вытащила. Может, тогда уважать будет. Я вот тоже с Кавказа, родители под Назранью живут, но к женщинам по-человечески отношусь.

Меня настолько разозлила фигура на соседнем балконе, что я чуть язык не прикусил – так стиснул зубы. А в следующую секунду рядом с ней стало что-то происходить. Воздух в метре над Черкесом вспучился волдырем антрацитового цвета, и на несколько мгновенный застыл, став упругим и плотным. По его поверхности побежали всполохи – такая быстрая-быстрая радуга, только не цветная, а самых разных оттенков серого, от замшево-мышиного до почти черного. Потом волдырь стал расти в сторону, будто кто-то, сделанный из гуттаперчи, выбирался наружу. Похоже было на очень густой газ или "газообразное", пупырчатое тесто, в которое бухнули слишком много дрожжей. Я еще не понял, на что же больше, а "тесто" уже выбралось все, и слепилось в фигуру с рванными очертаниями, висящую в воздухе правее и выше Черкеса. Она походила на глыбу серого гранита, из которой скульптор начал вытесывать собаку. Грубо наметил голову, убрал лишнюю породу до самой холки, а потом потерял интерес и оставил все так – куском камня, из которого торчит оскаленная песья морда. Правда, этот камень был слегка разряжен, сквозь него можно было даже различить окна общаги, но ощущение гранитной незыблемости и холодной мощи от этого не пропадало.

– Мамочка родная… – прошептал я, покосившись на Баца – а он-то видит?

Но Бац бормотал что-то на "свободную тему" и пялился на девчонок, куривших в окне девятого этажа.

– Гляди, – хрипло пробормотал я, – твой Черкес тебе "фак" показывает…

Бац нехотя скосил глаза и, не найдя подтверждения моим словам, снова перевел их на девчонок:

– Тебе делать нечего, Мей.

Значит, не видит.

Черкес уже перехватил руками перила, чтобы удобнее было перелезать. Серое нечто придвинулось ближе, из глыбы выросла гипертрофированно толстая "рука" протянулась к парню и легла на правое плечо. Я увидел, как под ее нажимом человеческая плоть пошла волнами, будто круги по воде. Вокруг кожанки, волос, лица на миг вспыхнуло и тут же погасло бледное, немощное сияние, в котором преобладали красноватые и мутно-коричневые оттенки. Серая клешня погрузилась еще глубже и застыла, выжидая. Я внезапно понял, что сейчас должно произойти. Черкес перемахнет через перила и начнет спускаться. А потом его правая рука вдруг перестанет слушаться, пальцы сорвутся с поручня и он упадет вниз. Шесть этажей и цементный тротуар внизу. Это будет верная смерть – вопрос только, насколько мучительная. Нужно было что-то делать, но колючий ком внезапно образовался в моем горле, не давая вырваться оттуда ни звуку. Потом я пытался понять, в чем причина этого оцепенения. Наверное, их было несколько, в том числе и недоверие к самому себе – что если "глыба" лишь галлюцинация? А кроме того страх: существо, которое так по-хозяйски запустило руку в тело человека, испускало одуряющий, парализующий страх.

Черкес перебрался уже полностью, сейчас он начнет спускаться. Я, наконец, столкнул с места огромный валун, застрявший в глотке, и крикнул:

– Назад, не лезь!.. – Вышел какой-то хрип, его услышал только Бац.

– Ты чего?! – он испуганно глянул на меня и в этот момент за спиной раздался полноценный рев здорового, пьяного мужика:

– Менты-и-и!!!

Черкес мигом перекинулся обратно на балкон и вместе со своими спутниками тут же оказался в коридоре. Я едва не сиганул с балкона, как перепуганный птенец-желторотик из гнезда. Сзади стоял Сван.

– Идиот… – прошипел Бац, – какого ты?..

Но Сван не обращал на него внимания, он уставился в точку, расположенную чуть выше балкона шестого этажа. Черные пятна зрачков в его глазах быстро росли, заполняя всю радужку.

– Идет… – прошептал он.

Я обернулся. Серое пятно, оставшееся без добычи, медленно плыло по направлению к нам.

Глава 8.

Торм.

Ориентир, ему нужен ориентир! Это уже четвертый сон, в котором явственно чувствовался особый оттенок. Сон-указание. Но как раз указаний в нем не было. Пустышки с Тормом случались и раньше, но только в первый, максимум во второй раз. На третий знаки появлялись всегда!

А, может, они были, эти ориентиры, но он просто не заметил их? И главное – почему он выходит на контакт сразу с двумя людьми? Сначала он наблюдал за происходящим со стороны, моменты соприкосновения и идентификации были редки и поверхностны. В последние же разы он чувствовал себя сперва Сваном, а потом Меймуном. И это путало все карты.

Обычно во снах был единственный герой – тот, которого Торм искал. Он жил ночь за ночью его переживаниями, привыкал к нему, учился понимать, как он стал тем, кем стал, и

понемногу разгадывал загадку – где искать встречи со своей ночной "половиной". А когда она, наконец, происходила, Торм знал о человеке достаточно, чтобы попробовать убедить его отвергнуть жизнь хищника и научиться брать у людей столько, чтобы это не принесло им вреда. И давать им взамен больше – лечением, психологической помощью, защитой слабых от агрессии, вовремя сделанным предостережением вроде того, какое услышал от него Антон. В общем, вербовал в ряды цивилизованных трансов.

Большинство к тому времени, когда Торм находил их, не успевало еще натворить больших бед. Частенько нанесенный вред они исправляли вместе с Тормом, возвращали похищенные силы, а затем собирали энергию для себя у других людей, но уже понемногу, избегая риска. В таких случаях сны о превращении шли параллельно самому превращению. Ночь Торма становилась отражением только что минувшего дня трансформирующегося.

Но теперь творилось нечто иное.

Судя по древнему компьютеру, стоявшему в общаге у Баца, Торм видел события примерно четверть вековой давности. Что косвенно подтверждал и первый сон – полоскавшиеся на ветру полиэтиленовые пакеты, эти "флаги" большого города начала века, исчезли вот уже двадцать лет назад, когда тару начали производить из быстро разлагающегося сырья.

Но главное – он не знал, кто его цель. Меймуну явно нанес визит призрак полутранса, оставшийся после смерти на земле. Иногда они застревали ненадолго в этом мире, продолжая паразитировать на человеческом раздражении, досаде, обиде. Гость Меймуна, должно быть, собирался испортить борщ, чтобы с утра насладиться досадой парня. Несчастные, подобные этому, при жизни были "недопиты" кем-то из настоящих трансов. Они постоянно нуждались в чужих силах, но линии судьбы им были ни к чему, для "поддержания штанов" хватало обычного энергетического вампиризма.

"Если Меймун видит полукровку, – решил Торм, – значит, он на половине дороги. Но первый эмоциональный контакт произошел все же со Сваном. И оба они видели блюстителя Кармы – Серого Пса. Кто же из них?".

Резкий электрический свет ударил в глаза, мгновенно напрягая нервы.

– Подъем! – заорал кто-то над ухом Торма.

Он привычно вскочил и натянул робу. Задержка могла не понравиться Игорьку – щербатому детине с широкими ладонями тракториста, выполнявшему у Фука роль надсмотрщика и прораба одновременно. В бараке рядом с Тормом с узких коек поднимались другие рабы – почти все они были бродягами, которых отловили на дорогах или в городах охотники за живым товаром. Через три минуты – время Игорек засекал по дешевым китайским часам, прикрепленным бечевкой к карману спортивных штанов – все уже стояли у двухъярусных нар, в два ряда шедших вдоль всего спального барака. Один парень, еще довольно молодой, с неопрятной пегой бородой, косившими мутными глазами, замешкался и встал в строй последним. Игорек покачал головой и сделал пометку в блокноте – при раздаче нарядов запоздавшему точно не повезет.

– Пошли, – скомандовал Игорек, – кушать подано, болезные.

Кормили вьетнамцы неплохо, явно заботясь о том, чтобы рабочие не сдохли на грядке или на строительстве. При поступлении сюда даже заключалось что-то вроде договоров о найме на работу. По истечении двух лет каждому рабу полагались сто евро зарплаты и возможность продлить контракт или уйти из лагеря. Но до этого момента… В документе было прописано, что если работник в одностороннем порядке решит нарушить условия контракта и покинуть пределы территории, наниматель вправе пресечь эту попытку любым способом.

За две недели, что Торм находился здесь, ушел один человек. А всего в лагере было больше двух сотен рабов. Эта сила, способная легко смести и загородки, и вооруженных охранников, удерживалась в подчинении во многом благодаря контракту. Люди предпочитали думать, что через два года станут свободными и получат кое-какие наличные, чем устраивать беспорядки или бежать, рискуя нарваться на пулю охранника. Рабы вкалывали на сельхоз-посадках, рыли оросительные каналы и под присмотром вертухаев с револьверами и дубинками строили магазины и заправки. Последние были сооружениями в новейшем стиле – массивными, прижатыми к земле, с антисейсмическими поясами, с окнами-бойницами и тяжелыми дверьми, за которыми можно выдержать легкую осаду. Настоящие каменные форты, работа над которыми требовала не столько навыков, сколько физических усилий. Ведь тратиться на покупку дорогой строительной техники, которую, к тому же, могли разграбить во время доставки, вьетнамцы не желали.

Торму повезло, его направили на рытье канала. Здесь был лес, а значит, тень деревьев, которой лишались невезучие на стройках. И вода: рядом бежал ручей, питавший реку Суру – от нее-то и тянули канал.

Когда солнце оказалось на самом пике, рабы поели и устроились под ветвями деревьев. У них было полчаса на отдых. Торм растянулся под кустом рябины и задремал. Сон затягивал все глубже, но ленивое погружение было прервано легким тычком в плечо. Он открыл глаза. Рядом сидел парень по имени Слава. Худой, курчавый, с короткой черной бородой, делавшей его похожим на цыгана. Он был вроде лидера небольшой группки – молодых ребят, оказавшихся в лагере Фука за последние пару месяцев. Цыган и его товарищи скрывали, что имеют какие-то совместные дела, но Торм без труда разглядел в ментальном плане ту общность, которая объединяет людей, преследующих одну цель.

– Что? – Торм приподнялся и сел, выжидательно глядя на Славу.

Тот огляделся, удостоверился, что охранники заняты своими делами, и тихо проговорил:

– Завтра мы уходим. Я, Кира и Жмурик. Останутся Витек с Лысым. Так что за тобой присмотрят. Только будь все же осторожен – Корявый и его ребята могут попытаться взять реванш. Недели через три мы вернемся и не оставим места от нашего концлагеря. Хотелось бы, чтобы ты дожил до этого момента.

– Не беспокойся о Корявом, – ответил Торм, – он меня не тронет.

Славик хмыкнул, почесал подбородок:

– Откуда в тебе такая уверенность, Дед? Не супермен, чай – шестой десяток разменял, а лезешь в дела, где шею свернут, не заметят.

– Пока же не свернули… – усмехнулся Торм.

– Что и удивляет. У людей, вроде тебя, должна быть либо вера сильна, либо тузы в рукаве. Так что у тебя?

– И то, и другое.

Славик одарил его еще одним внимательным взглядом и поднялся с травы.

– Удачи.

Стычка с Корявым случилась на третий день пребывания Торма в лагере. Серьезных физических наказаний, побоев и прочего в "деловом предприятии" Фука обычно не допускали – люди стоили денег. Но возникновению небольших "партий силы" надсмотрщики не мешали. Как в любом закрытом обществе (вроде школы или тюрьмы) хозяину были выгодны эти "Корявые" – они держали в узде остальных. У Корявого, заправлявшего в бараке Торма, было лицо пропойцы и сработанные до желтого рогового нароста костяшки кулаков. Конфликт с ним вышел у Торма из-за старика-соседа. Звали его Ильей Игнатовичем, когда-то он был обеспеченным человеком, но катастрофы последних лет лишили его достатка, здоровья, семьи, и, в конце концов, крова над головой. У Игнатыча были больные легкие – он курил как паровоз. В лагере Фука сигареты являлись своего рода разменной монетой – по нескольку пачек "Примы", "Житана" выдавали раз в неделю за хорошую работу, и на них можно было "купить" кое-какие услуги и вещи, необходимые в обиходе, к примеру, безопасную бритву или расческу. Корявый регулярно отбирал у Игнатыча его табачную "пайку". И это было даже неплохо – Торм заметил, как тонки у того защитные волокна линий судьбы в области легких. Без курева они хотя бы не рвались и со временем могли восстановиться. Но в тот раз Игнатыч не получил пайки, надсмотрщик наказал его за что-то. Старик трясся весь день, ожидая вечернего визита "пахана". И не ошибся. Узнав о том, что "дань" выплачена не будет, Корявый наотмашь хлестнул его по лицу. Капли крови долетели до койки Торма, тонкая струйка, как очередь из трассирующих пуль, прочертила наискось его подушку. Игнатыч свалился на пол и сжался в комок, не пытаясь подняться. Но подонку унижения старика оказалось мало.

– Через неделю отдашь вдвойне, – сказал он.

– Я н-не см-могу, – выдавил Игнатыч.

– Работай лучше или продай чего-нибудь. Не отдашь, зубы выбью. Без зубов работать можно, – он захохотал над своей шуткой – расправа не помешала бы Игнатычу выдавать дневную норму. А значит, охранники вмешиваться не станут.

Двое парней, пришедших с "паханом", добавили к разнесшемуся по бараку гоготу свои голоса. Остальные потупили глаза.

– А что если я предложу тебе свои сигареты? А ты оставишь старика в покое. То есть, бери все наши сигареты, но только те, которые нам дадут. И никаких "норм" и "долгов".

Корявый с удивлением глянул на Торма – далеко не каждый из здешних обитателей рисковал заговаривать с ним, а тем более вести речь о сделке. Он обогнул деревянные лежаки и встал перед ним, скрестив руки на груди. Пальцы с шишками на суставных сочленениях, выбитые от многочисленных "наставлений", ритмично похлопывали по бицепсам.

– Еще один дед, который хочет быть мне должен, – наконец, негромко сказал Корявый, – Я думаю, ты и так станешь отдавать мне свои сигареты. А если захочу, пойдешь парашу почистишь… языком.

Он взял Торма за грудки и попытался притянуть к себе, но не смог. На рябом лице "пахана" отразилось недоумение. Он сделал еще одну попытку, но руки отказывались слушать хозяина.

Если транс не желает вредить, он может достигнуть цели с помощью трюков. Это требует немалого умения и постоянных тренировок, но зато избавляет от применения грубой силы. Осторожно раздвинуть защитные линии, оплетающие руки, свернуть их до самых плеч, будто закатываешь противнику рукава рубахи – и каким бы сильным тот не был, руки перестанут подчиняться ему. Если продержать "рукава" в таком состоянии подольше, восстановиться потом будет сложно. Но Торм не хотел поступать с Корявым слишком жестоко, какой бы сволочью тот не был. Достаточно небольшой демонстрации.

Он с интересом наблюдал за реакцией громилы. В душе Корявого уже поселился страх. Торм видел этого черного червя, присосавшегося между пупком и промежностью "пахана" – он пил из него силы, за считанные секунды вырастая в разы. Вскоре, если Корявый не обуздает его, червь станет огромным и может просто убить.

– Я верну твоим рукам силу, – очень тихо сказал Торм, – условия прежние. Все сигареты тебе и ты оставляешь нас в покое. Это что касается меня и Игнатыча. Но если узнаю, что ты лупишь еще кого, сделаю так, что ты не сможешь поднять руки до конца жизни.

Должно быть, их дуэт выглядел нелепо. Уродливый громила, склонился над мужчиной в возрасте, уцепился за его ворот и, не отрывая глаз, внимает тому, что тот говорит.

– Кореш! – окликнул Корявого один из его спутников, – Чего ты там?

Корявый не отвечал, он смотрел на Торма, как воробей на змею.

– Я сейчас тебя отпущу, – продолжил его мучитель, – затем встану, будто ты меня поднял – это чтобы ты смог сохранить лицо. Не пугайся слишком, завтра руки придут в норму.

Он позволил защитной оплетке вернуться на место – голубые светящиеся линии проворно обвили узловатые конечности.

– Пошел, – приказал Торм, начиная подниматься.

Корявый медленно разогнулся вместе с ним…

Глава 9.

Сван.

– Ты видишь, Вань? – голос у Мея был такой, будто он не говорил, а глотал раскаленные угли.

Мне тоже было страшно – я едва удерживался, чтобы не напустить себе в штаны. Огромная серая тварь приближалась, поводя по сторонам песьей мордой. Ищет, откуда шел крик – понял я. Бежать отсюда! – этого хотелось больше всего. Удерживало лишь одно – а что если этот фантом, демон, адский пес, летающий тролль или еще кто, реагирует именно на движение.

– Вижу, – прошептал я, – что делать будем?

– Господи, зачем я переехал из Назрани в этот сумасшедший Краснодар, – вдруг тихонько запричитал Мей, – ну и что, что у нас стреляют. Зато призраков я ни разу не встречал. Там хорошо, курицы по городу ходят… – кажется, моего друга с испуга понесло, – курица, это вообще священное животное – прямо за дворцом президента хибара такая всегда стояла с курятником – уссаться можно!

– Мей, соберись, – прошипел я, – только истерики твоей не хватало…

Он перевел дух и кивнул, белыми глазами вперившись в приближавшуюся фигуру. Бац поворачивал голову то к нему, то ко мне, с плохо скрываемым беспокойством. Мне вдруг стало стыдно – я заметил, что мы с Меймуном инстинктивно пытаемся скрыться за его широкой спиной. Как за рифом, который защитит от порывов ветра. Только вот этот ветер, если он угрожает нам, опасен и для самого Баца. Никогда больше не буду дразнить его "толстяком", честное слово…

– Отходим… только потихоньку, – сказал Мей почти нормальным голосом, и мы начали отходить.

Вся наша компания была на середине коридора, когда серая тень прошла сквозь закрытые двери балкона. Свет ламп лился прямо через дымчатую плоть без всяких потерь, но мы все равно видели ее – будто смотрели одновременно на две разные картинки, наложение которых одна на другую ни капельки не мешал восприятию каждой в отдельности.

– Тихо, Игорек, тихо, – шептал Мей, поглаживая Бацу плечо. Бедняга был едва ли не в большей панике, чем мы сами.

Секции в коридоре располагались друг против друга, в каждой было по два входа. Мы как раз миновали первые двери, когда из одной вывалилась пьяная компания.

– О-о, черти! – придав телам относительно горизонтальные положения, заорали они, – идем бухать! Мы пацана провожаем – в Польшу по обмену. Бабло на пузырь с вас?

Это были первокурсники, пьяные и от того готовые назвать чертом и раскрутить на пару пузырей хоть самого ректора.

– Мы сейчас не можем, потом как-нибудь… – Мей сказал это тихо и очень вежливо, не сводя глаз с занявшего все пространство коридора за спинам новых действующих лиц серого облака.

– Чё!? – юноша, задавший этот риторический вопрос, был на полголовы выше Мея и почти такой же широкий в плечах, как Бац. Мне потребовался один взгляд, чтобы понять, что этот тип из породы придурков, вечно ищущих драки. Он мог и так пристебаться, а тут еще и "тяжелые обстоятельства" – и водка, и деньги кончились.

– Вам чё, с нами выпить западло?! – Парень уже сжимал здоровенные кулаки-"поршни", уродуя пьяными, пугающими гримасами свое лицо. Трое осоловевших молодцев за его спиной посмеивались.

– Не западло, – ответил Бац. – Но сейчас у нас дела. Так что придется вам продолжать самим.

У предводителя наших новых друзей лицо, только что бывшее розовым, стало стремительно краснеть.

– У тебя сейчас главное дело – здесь, – он ткнул пальцем в бетонный пол коридора, на котором сиротливо жались друг к другу несколько свежих окурков. – В рыло не получить – твое главное дело…

Мы не сводили глаз с туманного облака за здоровяком, которое замерло, и, казалось, следило за развитием событий. Потом оно снова "ожило" – туманное тело подобралось, будто сжимались внутренние пружины, приводившие его в действие. Песья морда вытянулась вперед.

– Сван, эта тварь, кажется, сейчас бросится, – прошептал Мей.

Мы были уже прямо напротив задних дверей в секцию. Слева я, справа Меймун, а Бац посредине – наш оплот и нечаянный щит в этом медленном бегстве. Я откуда-то чувствовал, что пока скрываюсь за ним, Серому сложнее нас разглядеть. Судя по тому, как льнул к Игорю Мей, у него было то же ощущение.

– А че вы друг к другу липните? Гомики, что ли, или так отхватить боитесь?

– Самим бы вам, ребята, не получить… – Бац сказал это спокойно, но сквозь куртку и свитер я слышал, как отчаянно колотится у него сердце. Он всегда такой – трусит до последнего, хоть и скрывает это, но если полез в драку, мало не покажется.

Здоровяк, наконец-то получивший повод, сделал скользящий шаг вперед, примериваясь, как бы сподручней врезать. И тут Серый начал действовать. Сначала я ощутил, как изменился воздух вокруг – будто на мгновение включили неоновую подсветку. Наши тела вспыхнули – еле-еле, будто бы лампочки на последнем издыхании, и все разными цветами. У Баца свечение было сплошным, голубоватым со сталистым оттенком, будто латы какие-то. Парни за спиной здоровяка казались укутанными в грязно-желтые с зеленцой одеяла, Мея я видел краем глаза и потому, наверное, он показался мне серым, смазанным – мутное пятно на синей крашеной стене. Да и сияние Баца помешало хорошо разглядеть. А вот наш друг Здоровяк светился той же буроватой аурой, что и Черкес. Это все я восстановил в памяти позже, потому что тогда времени на разглядывание не оставалось. Едва погасла секундная "подсветка", Серый метнулся к нам.

Мей пропищал что-то и, рванул Баца на себя, увлекая в секционную дверь, с пути уродца. Я тоже метнулся в сторону, в последний момент выпустив рукав бацевской куртки – только "тяни-толкая" нам сейчас не хватало. Но громадина Игорь, весивший центнер с гаком, лишь покачнулся, стряхивая Мея, как медведь стряхивает первую, опередившую свору, собаку. Прежде чем выступ стены скрыл от меня происходящее, я увидел, как наглый первокурсник присел, собираясь провести какую-то мудреную подсечку, Бац сделал широкий шаг и выкинул вперед свой кулачище, а Серый, всей своей туманной громадиной, со скоростью паровоза влетел в спину его противнику. Парня выгнуло назад, так что лопатки едва не соприкоснулись друг с другом, а потом я влетел в чью-то комнату, выбив плечом чахлую дверь.

Я упал прямо рядом с кроватью, на которой резвилась парочка. Столик с бутылками, которые они успели опорожнить, рухнул вместе со мной. Я сразу заметил, что среди них был флакон с шампанским – отличная, плохо бьющаяся, но зато хорошо бьющая дубина. Схватив ее, я метнулся назад – простите, друзья, что испортил вам вечер. Но в коридоре все уже было кончено. Здоровяк валялся на спине и слабо корчился, лицо перекошено, изо рта – пена и хрип, один глаз закрыт, из-под века другого выпучился белок. Его друзья растеряно склонились над поверженным забиякой, Мей стоит рядом с Бацем, потирает плечо – он со всего маху ударился об угол, а сам Бац выглядит совершенно ошалело:

– Я же его даже двинуть не успел, – бормочет он, – свалился вдруг на спину и дергаться начал. Он что, эпилептик? Может, "скорую" вызвать?

Группа товарищей поверженного громилы в полном составе побежала за "Скорой помощью". Спустя двадцать минут медиков мы так и не дождались – по-моему, им давно пора кончать дурить народ и сменить название, скажем, на "Хрен от нас помощи дождешься". Отправившихся за ними парней тоже не было. Наконец здоровяк перестал корчиться и пришел в себя.

– В спину вступило, – прохрипел он, – где я?

Бац, как заботливая мамаша, поправил подложенную под голову недавнего врага собственную куртку и пояснил:

– На полу, мы тебя не стали трогать – мало ли что…

– А где уроды?

Мы переглянулись, "уроды" – то есть мы, а кто же еще? – все были рядом, перед его глазами. Это как раз его дружки ретировались.

– Эти придурки, которые со мной были? – сузил список "уродов" здоровяк.

– Придут скоро… наверное. Они в больницу звонить пошли. А ты не эпилептик случайно?

– Нет, – парень попытался встать, но лишь застонал, – Бог меня наказал…

Игорь глянул на Мея торжествующе: пять минут назад тот внес предложение бросить придурка, чтоб ему в другой раз не повадно было задираться. Но тот заявил, что нельзя человека оставлять в беде, даже если он полный козел. "Вот, мол, смотри – раскаялся!" – означал этот взгляд Баца.

– …бухать надо было меньше, мне и доктор говорил, – закончил здоровяк свое покаяние, и человеколюбия в глазах Игорька как-то сразу поубавилось.

Странные мы существа – люди. Только что житель общаги N6 Игорь Станиславович Выщенко готов был помочь в беде тому, кто собирался начистить ему морду. И руководствовался этот Игорь Станиславович исключительно принципами морали, не требуя ничего взамен. Но вот его бывший обидчик раскрыл пасть, подарил надежду на свое перевоспитание, и тут же разрушил ее. И что же наш всепрощающий человеколюб? Разочарован! Небось, уже успел подумать, что зря он под эту неблагодарную скотину свою куртейку подсовывал…

Глава 10.

Торм.

Он проснулся от крика надсмотрщика, возвестившего об окончании перерыва. Кругом, в небольшой рощице в трехстах метрах от реки, ворча поднимался с земли рабочий люд. Полчаса сна – кажется, что это так много, когда их ждешь, и так мало, когда они проходят. Торм вскочил на ноги, поднял лопату. Рабы нехотя двигались к бочке с водой – умыться и попить, после чего им снова предстояла работа на солнцепеке. Первые, успевшие смыть остатки сна, уже направлялись с перекинутым через плечо инструментом к глубокому рву канала. Славик был среди них – эдакий дисциплинированный слуга, которому не нужны неприятности. Впрочем, если они затеяли побег, неприятности действительно ни к чему.

Торм хотел было догнать цыгана, но удержал себя – подойдет к нему попозже, а сейчас, перед работой на солнцепеке, умыться и прополоскать горло просто необходимо. В груди у него гудела туго натянутая струна нетерпения – наконец-то долгожданное указание было получено. Оставаться в лагере Фука дольше не имело смысла.

– Я иду с вами, – сказал Торм, пристраиваясь со своей лопатой рядом с Цыганом. Кирка в руках молодого мужика замерла, затем продолжила свои монотонные движения: вверх-вдох-вниз-выдох.

– С чего вдруг? – не глядя на него, спросил Славик.

– Возникли обстоятельства.

– Пока ты спал?

– Именно.

Парень молчал, обдумывая его слова. Торм искоса поглядывал, как сгибается и разгибается худой смуглый торс под изодранной армейской майкой. Он чувствовал, что, в конце концов, Цыган возьмет его с собой.

– Это будет непросто, потребуется преодолеть срединный забор, чтобы попасть на половину вьетнамцев. А там у гаража еще и охрана с оружием. Действовать нужно быстро и тихо. Ты стар, что, если все испортишь? Подожди немного, мы вернемся через три недели.

– Я не настолько стар, чтобы помешать, уверяю тебя, – ответил Торм, – а со мной ваш побег пройдет, как по маслу. Обещаю.

Славик удивленно глянул на Торма.

– Я отведу глаза охране, – тот смотрел прямо в черные бусинки недоверчивых зрачков.

– Колдун, что ли? Ну-ну…

Он работал, не отвечая, минут пять. Потом сказал:

– Всякое в жизни бывает. У нас в таборе тоже есть одна старуха… После случая с Корявым о тебе что-то в этом роде и говорили – уж очень тогда эта щербатая рама перепугалась. Глаза отведешь, говоришь… Докажи.

– Выбери любого человека поблизости, – предложил Торм.

Цыган пошарил глазами по сторонам и остановил взгляд на их охраннике, стоявшем в тени небольшого навеса. Его рабы сколотили для своих соглядатаев в первую очередь.

– Пусть будет Игорек.

– Что он должен сделать?

– Что? – Славик не понял.

– Скажи мне, что он должен сделать, – повторил Торм, – только не говори: "Пусть переведет все наличные на мой счет". Простое действие, которое Игорек выполнит прямо сейчас.

– Пусть воды сходит попить… – Славик резко опустил кирку, так, что железо высекло искру из попавшегося на пути камня.

Торм кивнул. Он продолжал работать лопатой, полуприкрыв глаза и формируя в голове желание освежиться. На Игорька он не смотрел, для осуществления задуманного достаточно было представить его образ в ментальном поле. Когда мысль о воде приобрела градус песков Сахары, он метнул ее в сторону надсмотрщика. Узкое копье преодолело разделявшее их расстояние и вошло в голову парня. С минуту тот постоял, почесывая носком босоножек свою икру. Потом окинул оценивающим взглядом рабов, кивнул другому вертухаю, мол, присмотри тут, и двинулся в сторону бочки.

– Давай еще, – сказал Славик, прослеживая взглядом его движение, – это могло быть совпадением.

– Говори, – Торм пожал плечами.

– Пусть вернется. Нет! – Цыган на секунду задумался и выдал, – пусть нам второй придурок, который на месте Игорька остался, станцует чего-нибудь.

Торм глянул на него с удивлением.

– Тебе нужно, чтобы охрана у гаража танцевала? Действие должно быть естественным. Хотя, ладно.

Торм представил, что стоит не на дне пыльного котлована в компании дурно пахнущих мужчин, а на дискотеке в деревеньке где-нибудь под Саратовом. Танцплощадка окружена высокими вязами, тени от их листьев пляшут в лучах светомузыки по головам вытанцовывающих в центре девчонок. Гибкие юные тела, разгоряченные алкоголем и движением, притягивают взор. Хочется пуститься в пляс вместе с ними, с ногами нет никакого сладу, простенькая мелодия с обилием ударных как будто поселилась в них и уже заставляет притопывать на месте. Торм не знал, какая музыка в ходу у нынешнего поколения, в голове крутился попсовый шлягер двадцатилетней давности, когда Земля еще только начинала сходить с ума:

"…Да, ребята, вот, к примеру,

Чем не угодила Пе'ру?

Или как ее? Перу'?!

Все равно я не допру!

Почему трясутся скалы?

Землю-матушку достали

Их индейские жильцы?

Так они же молодцы!

В резервациях безводных,

Пьют водяру всенародно,

Но и нажравшись, как зюки,

Ловко лупят в цель из лука…

Торм усмехнулся дурацкой песенке и временам, когда катаклизмы еще могли вызывать у кого-то улыбку. Он послал мысль-эмоцию, и та нашла свою цель. Мелодия, как и тысячи дурацких песенок до нее, прочно прилепилась к охраннику. Через пару минут он уже пристукивал подошвами вьетнамских шлепок о пыльную землю.

– Верю, – поглядев на его скованные, но явно "танцевальные" па, сказал Славик. – Подойди ко мне после ужина. У нас еще будет время, чтобы подкорректировать план.

Он помолчал, энергично орудуя киркой и не глядя на Торма.

– И еще одно…

– …если я начну задерживать группу, вы меня оставите, – закончил за него Торм.

– Да.

– У меня будет просьба, – сказал Торм, – когда мы уйдем, пусть твои ребята присмотрят за Игнатычем. И пусть передадут Корявому, что я заговорил его – нарушит наш договор, и руки у него парализует.

– А это так?

– Нет, – Торм усмехнулся, – но он трус, а самовнушение творит чудеса…

– Давай! – прошептал Цыган Торму, пропуская в гараж Кира и Жмурика, – пять минут их продержи. Там шесть машин, возьмем грузовик – им ворота точно проломим, остальные испортим. Когда будем готовы, дам сигнал.

– Быстрее только, – Торм сжался за ящиками у задней двери гаража, которую должен был охранять один из вьетнамских вертухаев. Но у того прихватил живот и пару минут назад он спешно ретировался в сторону сортира. Неприятности случились и с двумя автоматчиками на вышках. У одного вдруг сильно зачесались глаза, и он растер их так, что на какое-то время перестал видеть. Второй страдал от щекотки в носу. Несчастный чихал до тех пор, пока измождение не заставило его осесть на пол вышки. "Ничего, напарник приглядит за территорией", – услужливо подсказал ему правильную мысль Торм. Витек с Лысым помогли разрезать колючую проволоку и перелезть через трехметровый забор. Остававшиеся в лагере парни тут же двинули в бараки наблюдать за охранниками, которых сморил неожиданный сон – это уже постарался не Торм, а ребята Цыгана. Подсыпали в чай то ли какой-то наркотик, то ли снотворное. Откуда оно взялось, Торм не спрашивал. Может, сперли из аптечки хозяев – их территорию убирали рабы, так что случай представиться мог.

Биологические часы подсказали Торму, что минуло уже три минуты. Охранники на вышках перестали чихать и протирать глаза, и поднялись на ноги, чтобы обозреть окрестности. Кто-то из них мог заметить разрезанную "колючку". И Торм послал каждому еще по одному "подарку". У парня слева возникло четкое ощущение, что, чихая, он выронил на пол бумажник. Щели между досками были – дай боже, а значит, наличность могла провалиться вниз. Ищи ее потом.

Второго одолела тревога иного плана: а не взял ли он случайно пустой автоматный рожок вместо полного. Что если побег, а ему стрелять нечем? Мысль эта охватила его с такой силой, что от волнения даже задрожали руки. С места Торма было хорошо видно, как вскинулся вертухай, как он принялся спешно отсоединять рожок от автомата. Нет, все в порядке, боекомплект полный, теперь надо присоединить обратно. Сделать это сразу не получалось, мешало волнение. Еще пара минут возни и все встало на место…

Время, отпущенное Славику, чтобы вывести из строя остальные автомобили, давно истекло. В гараже они торчали уже минут десять. Торм увидел, как в рубленном туалете на краю лагерного двора погас свет. Охранник, у которого понос так и не начался, возвращался на свой пост. На правой вышке его коллега вспомнил, что кошелька у него никогда и в помине не было, а деньги он хранил во вшитом в трусы кармане.

События стремительно летели к худшему из возможных финалов. Торм мог отвлечь часовых еще на минуту-две, но после хоть один из них, но заметит разрезанную "колючку". Он не волновался – впустить внутрь эмоции означало подписать приговор и себе, и тем, кто был в гараже. Обстановку он оценивал совершенно спокойно. И спокойно осознавал, что все их предприятие повисло на очень тонком волоске.

От охранников его отделяло метров по сорок-пятьдесят. На таком расстоянии он не сможет сорвать с них защитные коконы, чтобы выиграть еще несколько минут замешательства, которое наступает после этого затяжного убийства. А если бы даже и смог – не сделал бы. Плодить вампиров, проклятых, изгоев или "хозяев жизни и смерти", как некоторые из них себя называли, он не намерен. Единственное, что останется – в последний момент выйти и отвлечь внимание охраны. Накопленных сил хватит, чтобы автоматные очереди прошли мимо – Торм чувствовал, как туго обвивают его линии судьбы. А за это время товарищи, возможно, найдут выход…

Вертухай у сортира с помощью Торма заметил на земле удивительно симпатичный камешек и принялся его разглядывать. Но тут прозрел охранник на правой вышке. Торм увидел волну страха, прошедшую по его ментальному телу, и понял, что прорыв в "колючке" обнаружен. Часовой кинулся к прожектору и перевел его луч с лагеря рабов на ограду. Теперь прореху заметил и автоматчик на другой вышке. Еще секунда, и тишину уютной российской ночи прорезал вой сирены.

– Скорее! – дверь гаража приоткрылась, и Славик втащил Торма внутрь.

Они бросились к грузовику, с разбегу вскочив в крытый брезентом кузов. Сзади хлопнула дверь – охранник вбежал во вверенный ему объект.

– Наза-а-ад! Су-у-уки! – заорал он.

Машина рванула с места, в три секунды преодолевая расстояние до ворот.

– Под щиты прячься! – крикнул Торму Славик и сам нырнул под кусок железного листа, прислоненного к кабине.

Торм не успел последовать его примеру, он замешкался, глядя на выпучившего глаза парня, спешно срывавшего с плеча автомат. Первая очередь прошла над их головами, вспарывая брезент. За ней полетела вторая. Торм как будто увидел ее – маленькие серые кусочки смерти ленточкой протянулись к ним от автоматного зева. Торм понимал, что самому ему ни смерть, ни даже рана не грозит – его защитный кокон был достаточно плотен. А это означает, что погибнет Славик. Отчаяние на краткий миг охватили его, но Торм изгнал это чувство одним гневным толчком. Он знал, что нужно делать, и уже почти приступил к этому… И тут грузовик вышиб ворота гаража. Их занесло, едва не перевернуло, но мощная машина тут же "поймала" сцепление с почвой и, набирая скорость, понеслась к главным воротам.

Торм сильно ударился головой о борт и рухнул на пол. Должно быть, сознание на время покинуло его. После краткого мига темноты он слышал лишь рев двигателя и визг пуль. Что-то кричал Славик. Потом они снова во что-то врезались, должно быть, в главные ворота. Еще один вираж, грузовик встал на два колеса, опасно накренившись, выровнялся и продолжил свой безумный бег. Торм оглянулся назад и в обрамлении брезентовой рамки увидел удаляющиеся ворота и огни лагеря Фука. Их почти скрывали поднятые колесами облака пыли, в которых рассеивался мутный свет фонарей.

Какое-то время он следил за мечущимися в пыльном облаке фигурками людей. В них еще стреляли, но как-то вяло, будто не по-настоящему. Этот переполох все удалялся, их машину подбрасывало на кочках плохой проселочной дороги. Рядом тихо ругался Славик, зажимая рану в бедре.

– Почему так долго? – спросил Торм.

– Грузовик без бензина был – из легковушек сливали. И листы эти тащить пришлось, думал, прикроемся на случай стрельбы. Да вот, не получилось.

Торм вдруг осознал, что говорит с раненным, которому помочь надо, а не расспрашивать. Он стал снимать свою робу:

– Погоди, сейчас жгут сделаем…

Он подполз к Цыгану, отодвинул придавивший его щиколотки щит, и попытался перетянуть бедро рукавом своей одежды. Из-за тряски получалось плохо, руки сбивались, не слушались, навалилась непонятная слабость. Славик оттолкнул его руку и пробормотал:

– Нормально все, артерию не перебило и ладно. Себе помоги – ты ранен.

– Не чувствую…

– Это шок. Левый бок у тебя весь в крови.

Торм прикоснулся к животу слева, и тут его острым стилетом пронзила боль.

– Кишки, – констатировал он, – хуже некуда…

Глава 11.

Боб.

Боб Горски сошел с поезда на вокзале Варшавы, чтобы снова усесться на поезд – в Россию. Но до него оставалось еще часов шесть, так что можно было не торопиться – спокойно сдать вещи в камеру хранения, перекусить и может даже прогуляться. Так он и сделал:

когда от второго хот-дога осталось лишь воспоминание в виде чересчур острой на его взгляд отрыжки, Боб двинулся в город. Четкого плана у него не было. Когда молодой компьютерщик планировал эту поездку, он точно не знал, на какой вокзал Варшавы прибывает его поезд, когда ему ехать дальше и потому будет ли время на экскурсию. Если бы у него было хоть немного времени, Боб зашел бы в Интернет и разработал туристический маршрут. Но с работы его уволили как-то слишком скоропостижно. Место программиста в лондонской фирме он потерял, сунувшись на порносайт и пробыв там слишком долго – по мнению руководства.

– Нам не нужны люди, уделяющие так много рабочего времени своим личным, я бы даже сказал интимным проблемам, – очень корректно выразился управляющий мистер Маклторф, вызвавший Боба на беседу. – Девочкам, которых вы рассматривали, по столько же лет, что и моим дочкам…

Он повернул к Бобу монитор своего компа на котором было раскрыто фото: две юные блондинки-лесбиянки ублажали друг-дружку самым изощренным способом.

– Я надеюсь, ваши дочки этим не занимаются? – Боб терпеть не мог этого напыщенного козла, и не сдержался. Он вообще плохо сдерживался в последние дни, потому что крупные и мелкие беды так и сыпались на него. Как будто он пытался снять с антресолей ящик Пандоры и нечаянно вывалил на себя все его содержимое.

Маклторф, понятное дело, побагровел, и сделал движение, будто собирался придушить Боба.

– Не шутите, мистер Горски. Вам сейчас должно быть не до шуток.

– Извините, но я не заходил так далеко на тот сайт. Я только открыл его главную страницу.

– И пробыли там две минуты!

– Я задумался, у меня возникло какое-то неприятное предчувствие…

– Оно вас не обмануло. Вы уволены, Горски, – Маклторф сказал это с явным наслаждением.

– Именно об этом я и хотел попросить вас, когда сюда шел.

– То есть, вы решили попросить отставку? Ну что же, мне понятно ваше желание уйти по собственной воле, сохранить лицо…

– Дело не в том, просто я собираюсь уехать из Лондона в ближайшее время.

Маклторф внимательно посмотрел на Боба.

– Я надеюсь, куда-нибудь подальше от нас, может быть, в Ирландию.

– Еще дальше.

– За Ла-Манш?

– В Россию…

Так вот и получилось, что Боб высадился на Варшавском вокзале всего с двумя сумками поклажи, ожидая поезда через Украину. И произошло это на две недели раньше, чем он планировал. Маклторф смилостивился и не стал поднимать скандал. Понятное дело, занеси Боба судьба обратно в Лондон, в "Парн-Электроник" ему работы не найти. Но ведь он компьютерщик, а эта самая подходящая профессия для космополита, шатающегося по миру, и за последние шесть лет дома, в штате Миннесота, бывавшего лишь дважды. Да к тому же мысль осесть в России окончательно возникала все чаще. С русским у него проблем не было – два года стажировки сделали свое дело. А полученное месяц назад приглашение от университета в Краснодаре позволяло зацепиться хоть за какую-то работу. Тем более, что занятие это было, не бей лежачего – рассказывать студентам-американистам о США на родном языке, чтоб они могли изучать его в первоисточнике. Деньги, даже по российским меркам, это сулило небольшие, но существовала еще "помощь Родины". Какие-то заморочки с законами, из-за которых выходило, что если он работает в стране с низким уровнем жизни, и получает маленькую зарплату, то родное государство ему приплачивает – на бедность. Что, как и почему, он точно не знал, только собирался разобраться, но то, что деньги будут, был уверен – еще в его прошлый приезд в Россию брат-юрист наводил по этому поводу справки. Сумма должна была получиться небольшой, но вместе с зарплатой в университете и процентами с его счета на первое время хватило бы. Тем не менее следовало проявлять бережливость и поэтому прямому перелету из Лондона в Москву он предпочел путешествие по земле, где автостопом, где на поезде.

…Полицейский догнал его уже у самого выхода в вокзальной площади. Как человек, немало поездивший, Боб знал, что неподалеку от своры таксистов, уверяющих, что дешевле чем за двадцать баксов из аэропорта не уехать, обязательно есть остановка общественного транспорта. Аккуратный желтый автобусик как раз притормозил перед группой новоприбывших в сотне метров от Боба, когда его взял за рукав представитель власти. Лицо у представителя было молодым и внушавшим доверие, он мял белыми зубами жвачку и широко улыбался.

– Предъявите документы, – попросил полицейский на сносном английском, убедившись, что по-польски Боб не разговаривает.

Паспорт, испещренный печатями разных стран, а также билеты он изучал долго и внимательно.

– К нам надолго?

– Проездом в Москву, я хотел посмотреть город.

– О, – заметил полисмен, – Варшава отличный город для посмотреть. Особенно если еще и показать для ваша спутница. Вы ведь путешествуете не один?

– Я один, – Боба начал раздражать не в меру любезный представитель власти.

Тот, будто почувствовав это, поскучнел и махнул рукой в сторону стоявших у самой площади домов.

– Вы должны пройти, пан.

– Почему, что не так?

– Извиняюсь. Нужно проверить. У нас здесь банда – гангстеры, нет, шулеры, нет, не так… Выдают себя за иностранцев и обманывают народ. Нужно проверить. Идем. Ваш поезд только в четыре часа, не опоздаете.

Боб, как любой американец, привык доверять властям и потому большую часть пути чувствовал себя спокойно. Широкая спина польского полицейского, за которой он покорно следовал, была гордо выпрямлена и являла собой олицетворение торжества закона над беззаконием как в самой Варшаве, так и во всей Польской Республике. Но когда они подошли к первым жилым домам, миновали их и начали углубляться в пустые дворы, у него закралось подозрение.

– Почему мы идем сюда, а не в участок на вокзале? – спросил он.

В ответ над правым форменным плечом блеснула голливудская улыбка:

– На вокзале пост, а комиссар – так по-английски? – здесь. Там, где главный проход, стройка. Поэтому идем здесь – к заднему.

Они как раз приблизились к промежутку меж двух домов. Парень отступил, пропуская Боба вперед. Тот сделал несколько шагов и оказался в узкой подворотне, бетонной кишке, образованной глухими стенами зданий. Впереди она была перегороженной сетчатым заграждением высотой метра в четыре. Справа в стене виднелась дверь и табличка над ней с надписью на польском.

– Здесь? – Боб повернулся всем телом к своему провожатому.

Парень продолжал улыбаться во все зубы, не забывая при этом ритмично перемалывать челюстями свою жвачку.

– Ремонт, стройка, – он указал рукой с паспортом Боба на дверь. – Там вход. Прошу…

Боб кивнул и начал поворачиваться вперед. Он все еще колебался, хотя все нутро его кричало ему о том, что здесь что-то нечисто. "Завтра найдут холодный американский труп без паспорта, – где-то внизу живота, где застряло на пути к пяткам его трепещущее сердце, причитал внутренний голос. – И моя русская Люда так меня и не дождется. Как там у них в песне? "Лежит он в канавке напротив пивной и в рот ему писает Жучка?" А если это все же настоящий полицейский? Что же делать?!".

Боб резко развернулся к своему провожатому, выхватил паспорт и что есть силы врезал полицейскому коленкой в живот. Комок жевательной резины вылетел ему прямо в лицо, оставив на щеке склизкий мазок. Парень сложился пополам, но все же успел схватить Боба за куртку. Его правая рука пыталась вытащить револьвер из заранее расстегнутой кобуры. Боб ударил еще раз, сбивая удерживавшую его руку, и бросился бежать. Сзади неслась ругань на польском, потом раздался топот форменных ботинок и пыхтение. Сквозь шум в ушах и хрипоту собственного дыхания Боб уловил, что за ним гонится не один человек – как минимум двое. Дома, мимо которых он бежал, были безжизненны. Лишь раз из подъезда вышел пожилой мужчина и, повинуясь властному окрику полицейского, попытался задержать беглеца. Но Боб сумел оттолкнуть его в сторону. Он вырвался на привокзальную площадь и бросился через нее наперерез, в здание вокзала. Таксисты, из-под колес которых он выскакивал, словно заяц из-под ног гончих, материли его на своем смешном языке. Боб остановился, лишь оказавшись внутри вокзала – за ним уже никто не гнался – и пошел к полицейскому посту.

…Начальник привокзального участка полиции Пан Гжешик Габровский не говорил с посетителями по-английски. Он считал себя истинным европейцем и стремился им быть во всем. А Европа не любит английский, прежде всего потому, что на нем разговариваю англичане и американцы. Но пан Гжешик был к тому же поляком и так же, как англичан, не любил русских. Когда он произносил слово "русский" его уста наделяли его тем максимумом оттенков презрения, которое способна вместить эта простенькая лексема. У него не было двух дочерей, как у мистера Маклторфа, зато оба его сына выросли здоровенными лбами и сейчас возвышались прямо за его креслом, поскрипывая кожаными ремнями амуниции. Они были удивлены, он спиной это чувствовал. Им не терпелось расспросить этого янки, ехавшего в Россию, но субординация – служебная и семейная – не позволяла.

Янек выступал в роли переводчика – у них в семье изучение языков считалось необходимым для успешного продвижения по карьерной лестнице, что, впрочем, так и было. Янек прекрасно знал, что отец понимает сбивчивую речь янки, но терпеливо повторял на польском его рассказ. Он привык к странноватой манере пана Гжешика общаться с приезжими американцами и англичанами через посредника. Мало ли какие причуды бывают у стариков, да еще патриотически-настроенных. Да еще и получивших в свое время травму головы, после которой у отца намертво отбило чувство юмора. А вместе с ним и кое-какие другие чувства, которые ему бы не помешали. Впрочем, папе он об этом не посмел бы сказать ни при каких обстоятельствах.

– Так вы знаете русский? – перевел Янек.

– Знаю, жил в России, – отвечал Боб.

– А они знали, что вы знаете?

– Нет, он был один и говорил на английском.

– Нам очень жаль, пан Горский, что с вами приключилась эта беда у нас в стране. Приносим свои извинения. Кстати, откуда такая фамилия? Вы славянин?

– Бабушка из Одессы. Скажите, а их задержат?

– Теперь, с вашей помощью, думаю, что да. Вы ведь разглядели этого… полицейского? Расскажите еще раз подробно, как все произошло. Он подошел к вам не в самом вокзале, а на краю площади?

Боб вздохнул и по третьему кругу повторил свою историю. К счастью, хотя бы наводящие вопросы поляк задавал каждый раз новые. Наконец, с допросом было покончено, место преступления – та самая подворотня – осмотрено и его описание занесено в протокол. После того, как просмотр многочисленных фотографий варшавских жуликов ничего не дал, приступили к фотороботу. На составление его ушло почти все оставшееся до поезда время. Получившаяся физиономия сильно смахивала на Тома Круза. Пожилой поляк еврейской наружности, возившийся за компьютером, вывел изображение на принтер и долго его разглядывал. Потом усмехнулся и понес нечистый лик – принтер немного пошаливал и щедро лил краску на края печатного поля – к пану Гжешику. Едва взглянув на "портрет" работы Боба и пожилого еврея, начальник привокзального участка полиции сказал что-то, от чего у Поля, брата Янека, случился приступ смеха.

– Он говорит, что знает, где искать этого парня, – сказал Янек Бобу, – но голливудские копы вряд ле дадут нам ордер на его арест. А вы ничего не напутали? Точно?

Низенький, лысый, очень широкий в талии и оттого похожий на патиссон пан Гжешик Габровский начал говорить, не отрывая взгляда от язычка молнии на куртке Боба.

– Пан начальник считает, что это какие-то гастролеры, – переводил плавную речь шефа Янек. – Мы пытались выйти на них, но безуспешно. Дело в том, что, как мы предполагаем, у этой банды очень узкая специализация – иностранцы. Ваш случай классический. Человек едет с пересадкой, сошел с поезда, взял билет и решил прогуляться по городу, пока не придет другой. Человек покинул вокзал и исчез. Куда он пропал? Кто знает? Кто будет искать? Может, он уехал на другом поезде, или автобусом, или самолетом, или приобрел машину и укатил на ней. Может, у него в Варшаве любовница – у многих здесь, в Варшаве, есть любовницы. Или он просто решил устроить себе небольшой отпуск и заодно потрепать нервы родным. Пока родственники начнут бить тревогу, пока обнаружится, что с поезда он сошел именно здесь, пока выяснят, что из города он не выезжал – пройдет время, и немало. Можно успеть обналичить все суммы на кредитных карточках и замести все следы. К тому же ведь неизвестно, где приключилось несчастье – на нашей территории или где-нибудь в городе. Систему нащупать сложно. А нет системы, нет понимания, кого же нам все-таки искать.

Сколько пропало народа, мы не знаем. Нам известно, и то это лишь предположение, об одном пожилом пане из Вашингтона. Его здесь ждала жена, она прибыла из Вены на самолете, а он добирался поездом – некоторые боятся самолетов и их сложно за это винить. Дама не дождалась пропавшего в гостинице и обратилась в полицию. Со вторым, молодым паном, зацепок больше. Он прибыл к нам на работу, но встречавшие его представители фирмы разминулись с ним на вокзале. Больше пана не видели. Но нашлись свидетели – они показали, что он шел куда-то в сопровождении полицейского. Мы, понятно, проверили – это точно не был никто из наших. Мы усилили наблюдение за территорией, но через неделю в их сети угодили вы.

Пан Габровский замолчал и через время утих его переводчик. Осененный властью поляк оловянными полицейскими глазами рассматривал Боба. Любопытная жирная муха, восставшая от зимнего сна, должно быть, лишь для того, чтобы скрашивать привокзальным копам одинокие ночные дежурства, появилась неизвестно откуда и уселась на плечо Гжешика Габровского. Он не согнал ее.

– Жужа вернулась… – эта ребячливая фраза вырвалась у Янека. Боб усмехнулся. Янек смутился и попытался восстановить образ сурового полисмена, – Я только не могу понять, почему с вами, пан Горксий, у них вышла накладка. Вы единственный, кому удалось спастись. Как вы их раскусили?

Пан Габровский перевел взгляд с Боба на муху, а потом обратно на Боба.

– Накладка вышла потому, что пан два года жил в России, – Габровский-старший сказал это по-английски. – А там мало кто доверяет представителям закона. Боюсь, что именно эта вера подвела других жертв. Я пошлю фоторобот в службу собственной безопасности, возможно это настоящий полицейский, как ни прискорбно звучат мои слова… Где-то я уже видел это лицо.

– При случае поблагодарите наших российских коллег, – сказал Габровский, протягивая Бобу руку на прощание. – В каком-то смысле они помогли нам всем.

Боб догадывался, что чести рукопожатия полицейский удостаивает не каждого.

– Обязательно, – он вежливо улыбнулся. – Правда, надеюсь, что такого случая не представится…

Глава 11.

Торм.

– Oh, shit! It something brand new… ("Черт, это что-то новенькое" – англ.) – Торм был обескуражен. Третий! Третий человек, который может быть его целью. Будто кто-то, кто посылал ему сны-ориентиры, решил посмеяться над ним.

– But such cannot be! ("Но такого не может быть!" – англ.)– Эмоциональный контакт с Бобом был настолько полным, что Торм даже думал по-английски.

Этого действительно не могло быть – сны приходили из сфер, несопоставимых с предположением об обмане. Ему нужен был совет Ясона. Старик повидал много такого, о чем Торм и не догадывался.

Проснулся он оттого, что рядом кто-то разговаривал. Голоса тихие, почти неразличимые. Их было два, мужской – казавшийся знакомым, и ломкий иссушенный голос, принадлежавший пожилой женщине. Торм открыл глаза и по изменившимся интонациям, понял, что это не осталось незамеченным. Над ним склонилось темное, обветренное лицо, все в рубчик глубоких морщин. Черные дальнозоркие глаза заглянули в его зрачки. Затем лба коснулись твердые пальцы, повертели его голову в стороны и оставили в покое.

– Хорошо, – произнес второй голос, – приходит в себя. Как я и думала.

– Смотри, мать, – произнес другой человек, – я должник его. Пускай все пойдет хорошо.

– Не беспокойся, рома. Отдыхай. Тебе тоже нужен отдых.

Торм хотел посмотреть на того, кого она назвала Ромой, но сил цепляться за твердый берег сознания не оставалось и его снова унесло в океан сна.

…Указания больше не приходили. Раз или два он ловил обрывочные картины того, как Боб едет в купейном вагоне мимо больших и маленьких станций, ест всякую гадость, в изобилии продаваемую на перронах. Даже ощутил что-то вроде приступов изжоги. Но все это было скорее причудами воспаленного дневного сознания, не желавшего до конца успокаиваться под пологом забытья, выдергивающего и переиначивающего события, уже явившиеся Торму во снах.

– Молодец! – это было первое услышанное им слово, когда он, наконец, очнулся, почувствовав себя здоровым, на низком лежаке у оклеенной газетными вырезками стены.

Славик сидел напротив на складном стульчике и уплетал лапшу из большой деревянной чашки.

– Я тут дежурю, старуха сказала, что сегодня ты придешь в себя окончательно.

Торм огляделся. Стена с газетными вырезками справа от него была явно фанерной и принадлежала древнему вагончику. Напротив, по левую сторону, располагался еще один лежак с грудой скомканных одеял. Такими же оказался укрыт и сам Торм. Впереди была перегородка, а в проем за ней виднелась маленькая кухонька с походной электроплитой, погребенной под слоями сгоревшего жира. В окошки на высоте примерно метра полтора лился солнечный свет – не очень яркий, переменчивый, такой, который бывает, когда за окном растут деревья.

– Мы у моих родственников в таборе, – пояснил Славик. – Это вагончик Матери.

– Твоей? – голос Торма, который прежде ему частенько приходилось сдерживать, умеряя его силу, едва звучал.

– Нет. Просто Мать – ее так называют. Она колдунья, лечила тебя. Влила, наверное, цистерну всяких травок.

Только сейчас Торм обратил внимание, что углы вагончика и весть потолок завешан пучками каких-то сушенных листьев, стеблей, пожухлых цветов.

– Так ты и вправду цыган? – спросил Торм, разглядывая все эти "богатства".

"Мышиных хвостов и жабьих лап нет, слава Богу, – пошутил он про себя, – интересно, обнаружила ли она, кто я? И если так, то почему помогла? Кто станет лечить транса, чтобы он продолжил свои злодеяния? Только другой транс. Но тогда лечили меня не травками, а кое-чем посильней…"

– Я цыган по матери, а отца и вовсе не знал, он умер рано, – между тем говорил Славик, – все детство прокочевал. Потом в Москву подался, хотел оседлой жизнью пожить. Но там теперь такой же табор, как и в степи…

Торм слушал его, погружаясь в полусонное забытье. И вдруг мысль простая и болезненная, вырвала его из этого состояния. В том, что случилось, было что-то нелогичное.

Его ранили в живот, хотя защитный кокон находился в отличной форме, и пули обязаны были пройти мимо. Но тут все понятно. Он хотел защитить Славика и единственное, чем мог ему помочь, это развернуть свой кокон и прикрыть его линиями судьбы. От удара головой о борт грузовика Торм потерял сознание, но, должно быть, все-таки успел выполнить задуманное. В том, что, оставшись без линий защиты, он схлопотал кусок свинца, ничего удивительного не было.

Непонятно другое – как он выжил? Единственное, чем это можно было объяснить, пока Торм находился в беспамятстве, его тело "пило" чужие силы. А значит, кто-то принесен в жертву.

Торм проглотил колючий комок, выросший в горле, и оглядел беззаботно жующего лапшу Славика. С его товарищем все было в порядке. От сердца немного отлегло – пришла мысль, что, возможно, натренированное десятилетиями тело и при полной "отключке" сматывало нити осторожно, со всех по чуть-чуть.

– А где другие? – спросил Торм.

Славик вздохнул и поставил лапшу на окно.

– С Лысым все в порядке. А Вася… он умер.

Торм не своим голосом спросил:

– Как?

– Глупо, вот как, – Славик явно был раздосадован, – его и задело-то совсем не сильно. Не ранение, а срамота одна – зад прострелили. Я его к племяннице своей определил. Он хоть и не наших кровей, но мужик был что надо, а ей уже давно замуж пора. Думал, на почве перевязок они и сойдутся. А когда Васек подлечился, они с Лысым напились и в соседнюю деревню на мотоцикле рванули – за добавкой. Губит вас, русских, водка! И ведь знаете же, что это так, а толку… В общем, перевернулись они. Лысому хоть бы хны, а Васек шею свернул – никакая колдунья не поможет.

– А меня навещать заходил?

– Нет, – покачал курчавой шевелюрой Цыган. – Старуха никого ближе, чем на пять метров, никого к вагончику не подпускала. Я, вот, только второй день как прихожу.

Торм вздохнул посвободнее. Ближе пяти метров… – это многое проясняло.

– Мне надо поговорить с ней, – сказал он.

…Дальнозоркие глаза женщины – черные угольки, подернутые пеплом времени, смотрели на него чуть насмешливо.

– Сразу догадалась? – спросил Торм, – с интересом разглядывая ауру матери. Она была не из их числа – вместо тугого серого кокона под украденными нитями судьбы перед ним сияла колонна чистого голубого света. Не очень яркая, но спокойная.

– Как не догадаться было, – ответила старуха, – я вашего брата за версту чую.

– Чего же умирать не бросила?

– Ты мальчику нашему помог, и тех двоих, небось, тоже спас – я же понимаю, что такой старый вампир, как ты, просто так пулю в пузо схлопотать не может. Или ошиблась?

– Не ошиблась, – Торм поморщился, ему не нравилось слово "вампир", пусть оно хоть три тысячи раз отражало его сущность.

– Судя по тому, что Слава рассказал, у тебя и выхода-то не было – раз уж в кузов залез. Убей они шофера, кто бы машину вел? Но зачем ты вообще им помогать стал? Ушел бы спокойно, выпил бы десяток-другой рабов, а то и охранников, да и дело с концом. Они бы после такой подпитки в тебя и из пушки в упор не попали.

После этих слов Торм приподнялся на кровати и заглянул в глаза знахарке.

– Я не из тех, кого ты зовешь вампирами. Мы называем себя цивильными трансами, и хоть внешне не отличаемся от "дикарей", разница есть. Я не убил бы никого там, скорее умер сам.

Эта маленькая речь утомила Торма, и он снова опустился на подушку. Мать молчала, о чем-то задумавшись. Торм мог бы оглядеть ее в ментальном поле и определить, какого рода мысли одолевали эту седую голову. Но он уважал старуху, и не стал этого делать.

Знахарка встала, пошла к двери, с порога уронила:

– Пока отдыхай, я пришлю Славку с едою.

– Постой, – Торм понял, что так и не спросил главного, – как ты меня вылечила? Рана ведь была в живот, без чужих линий мне бы не выкарабкаться.

– Так и есть, – отозвалась старуха, – никого к тебе не подпускала, свое отдавала. Так что долг за ребят вернула. Считай, в расчете.

Глава 12.

Сван.

– Яйца на затылки ложили?

– Что!?

– Ложили, спрашиваю?

Мы переглянулись и покачали головами:

– Нет, – сказал Мей.

– И даже не клали, – сумничал я, чувствуя, что на лицо наползает ехидная ухмылочка – идея друга сходить к бабке с самого начала вызывала у меня сомнения.

– Значит, не очень-то в магию верите, – резюмировала "бабка", – и ко мне, стало быть, пришли, потому что других вариантов не осталось. В церкви были? Не помогли вам там?

– Не помогли, – в глазах у Мея все сильнее разгорался огонек любопытства. Да уж, в наблюдательности и умении делать правильные выводы нашей ведунье не откажешь.

Кстати, несмотря на словечко "бабка", которым Мей охарактеризовал ее, наша хозяйка была еще отнюдь не старухой – дамой лет сорока-пяти, фигуристой, ухоженной, с черным лаком на ногтях и маленькими крестиками из страз поверх лака. Одета в темно-синее открытое платье, а поверх него кружевной платок – черный же, но с мелкими легкомысленными цветочками. Ноги в домашних тапочках, а на голове модная стрижка. Губы накрашены, глаза таинственно подведены, но без перебора с косметикой. Духами какими-то пахнет – приятными, черт побери, даже под ложечкой сладко сжимается. Ощущение было, что перед нашим визитом она как раз собиралась поехать в модный клуб или к любовнику, да вот – отвлекли.

Тамара – так звали прорицательницу, разглядывала нас серьезно, но непонятно было на предмет чего – искала своим третьим глазом причины, которые привели к ней, или просто высчитывала, сколько денег можно содрать. Наконец ведунья поправила платок на веснушчатой груди – Мей на нее довольно откровенно пялился – и тяжело вздохнула.

– Правильно, что не помогли. У них профиль другой, они благодать распределяют. А если где нечистый постарался, то это к нам. Ну, есть еще экзорсисты, конечно. Но это не ваш случай. Сами крещеные? Да вижу, вижу, что крещенные. Иначе и разговаривать бы не стала.

Тамара откинулась в кресле со спинкой из черного, как эбонит, дерева, положила руки на стол и закрыла глаза. Вопреки ожиданиям, на круглой поверхности стола я не увидел ни кинжалов, ни черных свечей, ни магического шара, ни прочей колдовской белиберды. Только чистая белая скатерть из настоящего льна, вышитого по бокам голубыми ласточками. Веселыми такими, жизнеутверждающими. И вообще гостиная в этой просторной, с минимумом мебели квартире была очень светлой. День клонился к вечеру, но через высокие полукруглые окна с витражами в верхней части лилось так много солнечного сиянья, будто сейчас стояло ясное морозное утро. А ведь когда мы входили сюда, небо затянуло в тучи, как в форму офицера СС. Из столовой, проход в которую был виден с моего места, пахло лавандой и свежей выпечкой одновременно. По бокам у стен стояли шкаф, секретер, пара диванчиков с подлокотниками – все из настоящего, старого дерева. Настолько солидное, что рука невольно тянулась ощупать гладкую, полированную поверхность – такие вещи в новомодных салонах стоят немыслимых денег. Иконостас с Божьей Матерью и Младенцем, святым Николаем-Чудотворцем, исцелителем Пантелеймоном занимал один из углов напротив окон. В другом – примета времени, музыкальный центр. Большие и маленькие колонки разбросаны по стенам, а проводов не видно – под обоями, должно быть. В центре комнаты большой светло-зеленый ковер с глубоким ворсом и стол, за которым мы втроем и сидели.

– Мои предки были богатыми людьми. А я умею сохранить вещи, – Тамара правильно истолковала наши любопытные взгляды по сторонам, – давайте к делу. Вижу, аура у вас обоих повреждена. И неслабо. Кто-то силы из вас тянет, под беду подводит. Есть у вас недруги, на которых думаете?

Мы опять синхронно покачали головами.

– Понятно. Это не сглаз – его любой с сильной волей навести может, даже нечаянно – достаточно человеку зла пожелать. С такой малой бедой справиться мне было бы несложно. У вас все хуже.

– А откуда вы знаете? – спросил я. – Вы же нас не смотрели еще.

– Смотрела, только вы этого не заметили, – Тамара глянула мне в глаза. Нормальные такие глаза, только серьезные очень. Не колдовские совсем. Хотя кто их, ведунов, знает – какие у них гляделки быть должны.

Тамара перевела глаза на Мея, молча перебирая руками складки на скатерти. Мы ждали.

– Можно попробовать выкатывание яйцом, заговорами вас почистить, на кладбище или в лес к раздвоенному дереву сводить, – продолжила она. – Можно воск в воду лить. Только думается мне, что не поможет это вам. Другое тут нужно.

Ну вот, теперь все ясно. Нас начинают банально "крутить на бабки". Мол, работа предстоит большая, надо бы добавить, хозяин. Отсчитывай рублики, если не хочешь считать последние деньки…

– И… что от нас требуется? – я постарался облегчить ведунье ее работу. Чтобы быстрее с этим покончить.

– Нужно найти человека, который на вас порчу навел, – ответила Тамара, – узнаете, кто он, выследите его, возьмите немного земли или снега с его свежего следа и идите с этим ко мне. Сразу же! Не будет дома – звоните, вот телефон, – она протянула нам обоим по визитке.

– Нам одной хватит, – попытался было вернуть свою Мей.

– Берите каждый, – Тамара чуть ли не силой втолкнула нам в пальцы картонки с простым тиснением. – Больше пока ничем помочь не могу. Если за неделю не сыщете, подумаем, может, отправлю вас к отшельнику одному в Елец. Большой силы человек. Божий. Я вам тогда помочь не сумею, но он, может быть, сможет.

– А как нам узнать, кто на нас наговор сделал? – Мей уже начал подниматься.

– Подумайте, кому вы могли вольно или невольно зло сделать. Да так сильно, что он вам большой беды желает.

– А если таких нет?

Тамара задумалась, заколебалась, будто что-то взвешивая.

– Не знаю… Бывает так, что это близкий вам человек, – наконец сказала ведунья, – очень сильный потенциально, но неопытный, и занявшийся оккультизмом совсем недавно. Не ерундой вроде заговоров на удачу, а чем-то мощным, что очень много энергии требует. Может быть, он из вас тянет силы, сам того не зная. Не думая, откуда они у него появляются. Если у вас с ним тесная духовная связь, такое не исключено. В любом случае, найти и остановить его надо. Иначе… сложно сказать, что случится. То ли оторвется он от вас по каким-то причинам, то ли допьет до дна.

– Допьет… – меня передернуло от этого словечка. Ладно, пора подводить черту – ту, что обычно бывает перед суммой счета. – И сколько мы вам должны?

Тамара покачала головой:

– Ничего. Получится если все, тогда сами решите, сколько дать.

– Похоже на: "с покойников не беру", – пробормотал Мей, поворачивая к выходу.

– Эй, – окликнула Тамара, – сядьте.

Мей послушно присел на краешек стула.

– Вы пока не покойники, – она подалась всем телом вперед, так что скрипнула ткань обивки, и очень весомо продолжила, – и если будете относиться серьезно к тому, что я вам сказала, ими не станете… Но думать, что я вам здесь пудрю мозги, чтобы снять с вас деньги – ошибка.

Тамара прикрыла на секунду глаза, приложив тонкие пальцы к вискам, будто у нее внезапно заболела голова. Завораживающий жест, женственный. Я засмотрелся на ее хрупкие руки, тонкую линию носа и губы, форму которых еще только начинало менять время. Интересно, сколько ей на самом деле? Если и правда лет сорок пять, как мне показалось сначала, то она могла бы быть моей матерью… или стать любовницей.

– Ну, давайте… Ко мне сейчас прийти должны…

Я стряхнул минутное наваждение и поспешно пошел к выходу. Мей был уже за порогом, а я как раз натянул пальто и поправлял кепку, когда Тамара спросила:

– Телефон мне решил подарить?

– ???

– Ты трубу на столе у меня забыл.

Она сказала это и продолжала стоять, видимо, не собираясь нести мне телефон.

– Подадите?

– Нет. Сам возьми. Все, что ко мне принес, уноси сам – примета такая есть.

– У кого? – что-то я не слышал о подобных приметах.

– У нас, у ведунов.

Я снял ботинки, нехорошо про себя высказываясь о ведунах и их приметах, и вернулся в комнату. "Моторолла" лежала там, где я ее оставил – прямо напротив моего стула, на самом виду. Не заметить ее – это еще надо было постараться. Заворожила она меня, что ли?

Я сунул трубку в карман, повернулся и едва не сбил с ног Тамару – она стояла прямо за моей спиной.

– Извините…

А она ведь совсем маленькая – мне едва до подбородка доходит, а я свои метр восемьдесят великанскими не считаю.

– Постой, – Тамара схватила меня за кисть, да так крепко впилась пальцами в ладонь, что, кажется, содрала с нее кусочки кожи, – не хотела тебе говорить при друге.

Она заглянула мне в зрачки – так глубоко, что аж дрожь проняла – теперь понятно, чем ведуньи от простых смертных отличаются.

– Откажись от него, – сказала женщина.

– Что?!

– Откажись от своего друга, выбрось его из сердца, забудь, не встречайся с ним!

– Да вы что?! Мы не педики!

– Я не о том, – она нетерпеливо боднула головой воздух, оглянулась на коридор, где поскрипывал дверью в ожидании Мей, – тебе нужно порвать с ним все связи. Он – твоя проблема. Он из тебя силы тянет. Пока есть духовный контакт, с этим не справиться. Все ритуалы я сделаю, но главное, чтобы ты сам захотел.

– Как Мей? Он не может… – к своему стыду я сказал это шепотом. Чтобы не было слышно в коридоре.

– Может! Если не он сам, то кто-то за ним, через него.

Ведунья отпустила мою руку. За несколько секунд, проведенных в ее крепких пальцах, та успела занеметь.

– Позвони мне, когда решишься. Но помни – времени мало.

Совершенно выбитый из себя самого, я вышел на лестничную площадку. В голове стоял такой шум, как в российском парламенте конца девяностых. Все внутренние голоса говорили сразу, наплевав на регламент. "Спикер" – здравый смысл – неубедительно взывал к порядку, но, кажется, в него плеснули соком, потому что он вскоре заткнулся. Оглушенный, я вышел на улицу, и только здесь зимний вечер немного охладил пляску мыслей в моем разгоряченном "доме советов".

Мей шел угрюмый – ему тоже, похоже, впечатлений хватало.

– Она нас даже не спросила, в чем же наши проблемы выражаются, – раздраженно проговорил он, когда мы миновали уже квартала четыре.

– Угу, – я на минуту задумался, пытаясь понять, что этот факт может означать. Выходило, что и хорошее и плохое – или то, что ведунья наша шарлатанка, или, что ей и спрашивать-то ничего не надо – итак все знает.

– Ты ей поверил?

Я лишь пожал плечами – ответ и самому мне был не известен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.