Андрей Нимченко
Право выбора

Для человека возможен только один вид истинной свободы – от самого себя.

Глава 1

Если вы не верите во всю эту ерунду вроде НЛО, барабашек, ведьминых мест, а тем более в то, что можно вызвать дьявола, если нарисовать мелом узор на полу, сжечь кучку сухой дряни и произнести несколько ругательств на языке, на котором и приличные-то слова звучат скабрезно, то я ваш покорный слуга и единомышленник на все времена. Я сам до сих пор во все это не верю, и даже Глука, который в один ужасный момент взял и испортил всю мою жизнь, не убедит меня в обратном. Глука – это мой вет, будь он неладен. Благодаря ему я узнал, что влип в историю, и это чудовище тут же дало понять, что выкручиваться из нее мне придется самому. Возможно, большинство ветов белые и пушистые – если так, значит, мне не повезло. Глука белым станет, разве что если вылить на него ведра три перекиси водорода, чего, кстати, я ему искренне желаю…

Ну да ладно, пришла, по-моему, пора немного рассказать о себе – тем более, что история моя может кому-то показаться фантастикой, а мне бы этого не хотелось. Так вот – это не фантастика, а я не фантастический герой. Не подхожу ни по одному параметру – если, конечно, за неделю, что я провел в этой камере, в Голливуде не поменялись стандарты.

До недавнего времени я не знал, кто я, и не имел совершенно никаких воспоминаний относительно своего прошлого. Первое, что помню – проснулся на улице с полупустой бутылкой дрянного виски, в продранном на локтях грязном пальто и с побитой физиономией. До этого – серая дыра, в которую навсегда провалились пол века, судя по всему, вполне разнесчастной жизни. В тот момент от психушки меня спасло лишь одно: в кармане оказалась записка от какой-то цыпочки по имени Жане с просьбой ей позвонить. За эту ниточку я и вытащил те скудные крохи информации о своей прошлой жизни, которыми и вынужден был довольствоваться до самых последних пор. Выяснилось, правда, что "цыпочка Жане", это мужик, огромный и волосатый, как джинн из арабской сказки. Но в том был и свой плюс – не пришлось сочинять историю, почему я забыл, где живу: надрался сильно, вот и вся причина.

Оказалось, что я – судомойщик в задрипанной забегаловке на окраине Нью-Йорка, снимаю ободранную квартиру неподалеку, пью в рабочее и свободное от работы время, что, впрочем, не мешает мне вполне сносно драить тарелки, а значит, алкоголизм моей карьере нисколько не вредит.

Так я и продолжал есть, спать и работать еще целый месяц, понемногу восстанавливая картину своей личности из реплик и мнений окружающих, и в меру сил старался ей соответствовать. Делать вид, что ты такой же, как обычно, было нетрудно – Клод Ивлин Каре, 52 лет от роду, был существом малоразговорчивым, одиноким (если не считать жившую с ним здоровенную псину по имени Пуппи неопределенной породы и такого же неопределенного окраса), в меру здоровым, за квартиру платил исправно. А что касается прочих аспектов его жизнедеятельности – старался, чтобы пути его и остальных гомо-сапиенс этой планеты пересекались как можно реже. Чего и говорить – в моем положении такое прошлое можно было считать даром Божьим.

Итак, в новую жизнь я вступил в начале осени и мне был уготован целый месяц относительного спокойствия. Неприятности начались 13 октября – сразу после Дня Колумба. Вечером в нашей забегаловке шайка латиносов отмечала 471 первую годовщину высадки испанцев на американском побережье. На ежегодное шествие и карнавал по этому поводу я не попал, зато весь день слушал стенания Али – официанта, сердце которого было разбито невозможностью поглазеть на аппетитные формы ряженых девок. Даже висевшая на стене карточка актриски из "Невероятной истории" не могла поднять ему настроения – тем более, что над малышкой Джейн успели изрядно поработать мухи…

Так вот, вечером мы обслуживали латиносов, а утром весь этот срач нужно было убирать. И как раз в тот момент, когда я оттирал тарелку с присохшим к ней куском свиного ребра, в серой пелене, заменившей мне память, вдруг прорезалось "окно". Сквозь него я увидел чистое белое помещение, лампы на потолке и двух мужиков в каких-то странных противогазах, подносящих к моей голове уродливый, весь перевитый блестящими проводками, шлем. Мне стало страшно, и я уронил тарелку в груду других – целой посуды в мойке сразу поубавилось. Машинально я стал вытаскивать осколки, "окно" закрылось, но тут же снова отворилось в другом месте – через грязноватое стекло памяти на меня посмотрело перекошенное ненавистью женское лицо. В моей груди тут же всколыхнулось целое море чувств, среди которых главным была гадливость. Были еще образы и эмоции – сильные и по большей части этой женщине ничего хорошего не сулившие.

В себя я пришел в зале кафе и первое, что увидел – толстую физиономию хозяина Рафаила, который орал мне прямо в лицо:

– …что он бросил пить! А он просто попробовал дрянь позабористей! Так вот, в моем кафе не место придуркам вроде тебя, которые нюхают всякую мерзость, а потом падают на посетителей и портят им одежду! Пошел вон…

Тут только я заметил, что осколком тарелки сильно порезал левую руку – из нее так и хлещет, и хоть бы один урод перевязал. Видно, в беспамятстве я вышел из кухни и добавил немного крови в ростбиф какого-то господина.

Самого господина я увидел секундой позже – толстый малый в перепачканном красным светлом костюме от возмущения полиловел настолько, что ясно было – медицинская помощь из нас двоих больше нужна ему.

Глава 2

Через десять минут после того, как меня перевязали, я сделал первую важную вещь в своей новой жизни – послал хозяина. После чего отправился домой. По дороге я купил виски, а когда добрался до своей холупы, вылил все содержимое бутылки в вазу, поскольку стакана размером с пинту у меня не нашлось (пинта – 473 грамма).

Когда я оторвался от этого "бокала", на дне его оставалось еще около джилла пойла (джилл – 118 граммов), но я знал, что больше к нему прикоснуться не смогу. Вдруг откуда ни возьмись появилась уверенность, что так было всегда – никогда не пил больше одного "чин-чина", и что попробуй я влить в себя еще хоть глоток, меня бы тут же вырвало – такая вот особенность организма. Интересно, что старине Клоду Каре она, вроде бы, совсем не подходила – прошлое этого субъекта было проспиртовано, как лягушка из школьного биологического музея.

Потом я уселся в кресло, у которого одна ножка была сломана и подвязана веревкой, и стал вспоминать. Получалось плохо, я бы сказал, ни черта не получалось. Единственная информация, которую мне удалось выудить из измученного этими попытками мозга – что моя прошлая жизнь как-то связана с городом Варшавой. И что от моего сегодняшнего места жительства эта Варшава отстоит оч-чень далеко.

Самая дальняя Варшава, как мне сказали в справочной службе, находилась на юго-востоке, почти у границы с Мексикой, где-то между Сан-Антонио и Эль-Пасо. Кроме того, я узнал, что по всей стране было разбросано еще восемь городков с таким именем. Но названия половины из них были как-то связаны с кораблями, а как смутно мерещилось мне, моя Варшава от моря была не близко. И именно в тот момент, когда я размышлял, где можно было бы поподробнее узнать об остальных четырех Варшавах, на мою память снова снизошло озарение.

…Это был яркий и пыльный день, красноватый песок мчался по обе стороны шоссе, разделявшего мир на две однообразные половинки, и мы с Эммой катили куда-то в отпуск. А я думал, что если скандал – хорошее начало любого отдыха, тогда мне, пожалуй, не стоит врезаться в первый попавшийся каменный столб на нашем пути. Да, определенно места были похожи на Дикий Запад в самые засушливые его годы. Горло саднило от недавнего крика и жутко хотелось пива, но треклятая баба выбросила из машины обе упаковки – и мне об этом стало известно, лишь когда мы отъехали от ближайшей забегаловки, где можно было запастись холодненьким "Белым быком", миль на десять. Злость так и клокотала во мне, будто внизу живота плескалась раскаленная ртуть. Ее миазмы поднимались до самой макушки, сдавливали горло и застилали глаза. Единственное, что мне сейчас хотелось сильней, чем пива, – остановить машину и долбануть изо всей силы кулаком по этому красивому лицу.

Потом в голове зазвучала мелодия виолончели. Такая, знаете: "Лааа-лаа, ла-лаа, ла-ла…" Донельзя классическая, но в то же время успокаивающая. Понемногу я пришел в себя, иными словами моя мятущаяся душа вернулась в тело пятидесятилетнего алкоголика из Нью-Йорка и тут же придала ему ускорение. Минут десять я накручивал круги по комнате, ни о чем не думая, а просто пребывая в крайне возбужденном состоянии. За это время я скурил до середины фильтра пять сигарет "Лаки страйк", и дважды наступил на лапу развалившегося на полу Пуппи. Каждый раз, когда это происходило, ленивая псина начинала колотить по полу хвостом, и только. Но когда я нечаянно уронил еще горевший пепел на ее шкуру, она, наконец, обижено гавкнула и отошла в угол. В это мгновение решение, определившее мою дальнейшую жизнь, окончательно созрело и предстало передо мной во всей своей красе.

Через двадцать минут в моей квартире нудным речитативом бормотало одинокое радио – говорят, что это создает видимость присутствия хозяина, а я спускался по пожарной лестнице вниз. Ночка была как раз для плохих парней – сплошь затянутая облаками, а с улицы еще и раздавались тихие, но вполне душераздирающие крики. К забегаловке, в которой я работал еще сегодня утром, судьба-хранительница привела меня без происшествий. Но едва я оказался в тени навеса над соседним магазином, как дверь кафешки "У Рафаила" распахнулась, и оттуда выкатились трое темных личностей с мешками за спинами. В мешках мелко позвякивала посуда – видно улов воришек оказался меньше, чем они рассчитывали, раз пришлось взять это барахло.

Задушено переругиваясь, троица пробежала в метре от меня, распространяя запахи бобов, свиной тушенки, и сладковатый аромат "травки". Не нужно было быть обученной ищейкой, чтобы они привели вас в ближайший негритянский квартал. Я неслышно скользнул в открытую дверь.

Пока что удача улыбалась мне своей голливудской улыбки – так широко, что я мог рассмотреть пломбу на левом нижнем зубе мудрости. Но действие это для нее было явно непривычным, а потому я опасался, что улыбка вот-вот превратится в гримасу на морде полицейского бульдога. Следовало поторапливаться. В кафешке все было вверх дном, касса валялась на полу – в небольшой дыре, которую проделала в половицах при падении. За барной стойкой царил погром, будто племя чероки целую ночь упивалось там огненной водой.

Я проскочил мимо поваленных в кучу столов и стульев на кухню, в самый дальний угол, где на железной распорке примостилась "старушка", так мы звали древнюю бронзовую кастрюлю литров на сто пятьдесят – эдакий символ заведения, который Рафаил самолично натирал до блеска раз в неделю. В прошлый свой выходной я заглянул на работу поздно вечером, когда все уже разошлись, и застал его за этим занятием. Правда, – вот незадача! – ни единой тряпки поблизости от Рафаила не было, а у него самого вид был, как у фермерской шавки, которую застали за закапыванием куска копченой грудинки на заднем дворе.

Половица позади "старушки", до которой я едва сумел дотянуться, подалась, и мои пальцы уткнулись в затянутый целлофаном сверток. Через секунду я развернул толстенькую колбаску свернутых денежных знаков, в которых еще на ощупь узнал родную американскую валюту. И в этот момент старая шлюха Судьба начала поворачиваться ко мне костлявым задом – на улице завыли полицейские сирены. Они были еще кварталов за семь, заранее предупреждая всю здешнюю шелупонь о визите "царя зверей" – ночного патруля, но мешкать не стоило. Я отщипнул от пачки примерно десятую часть, сунул остальные сбережения Рафаила в дыру и вставил половицу на прежнее место. Времени совсем не было, но я не хотел совсем уж грабить босса, какой бы свиньей он не был. А не приладь я все, как было, копы найдут тайник и уж точно не оставят там ни цента.

Наружу я выскочил, когда сирены были еще далеко, и только собрался спокойненько перейти на другую сторону улицы, как из-за угла, визжа колесами, выскочила первая патрулька. Сирена у нее была выключена – должно быть, специально, чтобы не спугнуть жуликов. Меня заметили и врубили громкоговоритель, не очень убедительно уговаривая довериться американскому правосудию и остановиться до выяснения обстоятельств. Но наверное те, кто сидел в машине, и сами не питали иллюзий насчет своих ораторских способностей. Во всяком случае, скорости они снижать не стали. Я побежал изо всех сил, проклиная собственную порядочность и расширенную алкоголем печень. Они прибавили газу. Свернуть было некуда, до ближайшей спасительной подворотни как минимум половина квартала. Становилось ясно, что следующие пару лет мне придется провести за лингвистическими упражнениями – разучивать тюремный слэнг с соседом по камере. Но тут метрах в тридцати впереди с тротуара вдруг подскочили три темные фигуры и, прихватив мешки, принялись улепетывать за угол. Я узнал их сразу – моих менее удачливых предшественников – но не сразу поверил своим глазам. Эти придурки остановились выкурить "косячок" едва ли не у дверей ограбленной кафешки! Странно, что они не сделали это внутри, присев на разгромленную стойку и обсуждая, сколько "травы" можно выручить от продажи ворованных чайников…

Я едва справился с приступом смеха и свернул в узкий проход между двумя домами. Протиснуться здесь мог лишь человек, настолько же иссушенный дешевым виски, как и я. Откормленным болванам, разъезжавшим по городу на корыте с мигалками, об этом нечего и думать. Стены по бокам скоро кончились, и я оказался на захламленном каменном дворике среди мусора и объедков. Свора крысят порскнула в разные стороны, оставив в покое скелет кота – такой вот небольшой эпизод в древней вендетте между двумя видами.

Обходя дурно пахнущие кучи, я двинулся к выходу на другую улицу. До него оставалось чуть-чуть, когда блеклую полосу света, сжатую по бокам облупленными стенами, загородила фигура полицейского. В лицо боксерской перчаткой ударил свет фонаря.

– Эй, парень! Это не ты сейчас устанавливал мировой рекорд по бегу среди придурков?

Коп осторожно, но быстро приближался, держа руку на кобуре.

– Не я… – от обиды хотелось лезть на стену.

– Да ты скромняга… – полицейский выдвинулся на освещенный участок – сначала там оказался его живот, а потом все остальное. Парень явно не страдал отсутствием аппетита, я даже сумел разглядеть, что спереди к его куртке прилипли фрагменты недавней трапезы. Назад дороги не было, я не сомневался, что ублюдок начнет стрелять, но вот если прорваться через этот жировой заслон… От него до выхода на улицу не больше двадцати футов (фут – 0,33 метра). Удастся проскочить, не получив пулю в спину – и меня ждет спасение.

Я стал пятиться в бок, отходя к стене. Коп, не желая поворачиваться ко мне боком, повторил тот же маневр в зеркальном отражении. Теперь нас разделяли всего восемь футов и куча отходов, которую венчала ржавая крышка от мусорного бака. Лоснящаяся физиономия парня – ему было лет тридцать – готова была лопнуть от натуги, так пристально он следил за моими руками. Но когда пялишься на руки, не ждешь беды от ног. Я поддел носком ботинка крышку и швырнул ее в голову противника. Коп начал вытаскивать свою пушку, когда кусок ржавого железа был уже на полпути к его лбу. Крышка выбила из толстяка короткое ругательство, он нажал на курок, и первая пуля угодила в стену. Я уже был в проходе между домов на полпути к свободе, когда следующая свинцовая злодейка вырвала клок волос с моей головы.

– Стоять! С..с..сукин сын!

Ну, вот что бы вы сделали на моем месте?! Так я бы тоже остановился, если бы не споткнулся обо что-то и не полетел кубарем. Вышло вполне натурально и позволило мне выиграть еще футов пять расстояния до угла. Но коп уже вскочил на ноги, вытирая кровь со лба, и бросился ко мне. Я еще успел подумать, что сейчас будет больно, но тут произошло самое невероятное событие за последний месяц: куча картонных коробок, мимо которой как раз пробегал полицейский, раздалась в стороны, и из-под них на толстяка бросилось огромное бесформенное существо с горящими глазами. Тварь сбила его с ног, а потом внутренности каменного мешка разорвало самое страшное рычание, какое я когда-либо слышал. Коп лежал неподвижно, возвышавшийся над ним зверь повернул ко мне оскаленную морду… Полицейский был прав, на соревнованиях по бегу среди придурков – очень перепуганных придурков – я мог бы рассчитывать на "золото"…

От безумного бега я пришел в себя только дома, допив остатки виски и сходив в душ. В моей каморке он был совмещен с туалетом, причем на площади, не превышавшей три на три фута. Так что мылся я, сидя на унитазе, одновременно справляя нужду и прихлебывая из бутылки – как видите, иногда и в бедности есть свои плюсы. В целом, план моих дальнейших действий был прост – незамеченным убраться из города и побыстрее. Благо, благодаря экономичности и трудолюбию Рафаила у меня появилась возможность превратиться в приличного человека. Мешкать было нельзя – если та тварь не разорвала в клочки моего недавнего знакомца, копы заметят сходство уволенного Рафаилом работника и худого мужика в обтрепанном пальто, обворовавшего его забегаловку.

С машиной и одеждой все прошло, как по маслу. Примерно в девять утра по шоссе, ведущему к Сан-Франциско, на зеленом "Бьюике", видавшем лучшие времена, ехал выбритый и только что постриженный американец, сильно смахивавший на коммивояжера. Правда, обычно в машинах у них на переднем сиденье не чешут блох здоровенные псы неопределенной породы.

О Пуппи я к стыду своему позабыл, но он сам нашел меня в тот момент, когда я уже выводил авто со стоянки. Прокат до Фриско обошелся в четверть украденной суммы, правда, в виноградный штат ("Виноградный штат" (Grape State) – одно из названий Калифорнии – прим. Авт.) я ехать не собирался. Хотя тому, кто хотел бы последить за моим маршрутом, должно было показаться именно так. Но это был след, оставленный специально для полицейских. Из штата Нью-Йорк я собирался выехать в Пенсильванию, затем в Огайо и только затем свернуть с пути в Сан-Франциско на юг – в Кентукки. Потому что на самом деле меня интересовала Варшава и только Варшава. Название этого городишки пульсировало в моей голове в такт ударам сердца. И даже изумление по поводу невероятного чутья моей псины, нашедшей меня в трех милях от дома, не могло надолго отвлечь мое внимание.

– До Фриско? – с ноткой зависти спросил прыщавый длинноносый паренек, отдававший мне ключи.

Я радостно осклабился в ответ.

На секунду мне и вправду захотелось рвануть в Калифорнию, погреть старую шкуру где-нибудь на побережье, к примеру, в Поинт-Рейесе. Но потом я подумал о долгой дороге, о красном индейском просторе каменистых плато в Нюь-Мексико, о Белых песках ("Белые пески" – национальный заповедник в штате Нью-Мексико), о форели, которая, как я знал, водится в тамошних речушках. Может, ей и далеко до золотой калифорнийской, но зато костер, на котором я ее испеку, будет тысячи на четыре футов ближе к звездам*…

* (Узкая полоса побережья в штате Калифорния находится на уровне 500 футов (около 150 метров) над уровнем моря. Тогда как в Нью-Мексико основная часть территории превышает "нулевую" отметку как минимум на 5000 футов, около 1500 метров – прим авт.).

Глава 3

Я старался не торопиться в пути, чтобы случайно не привлечь внимание полиции. Но в Носквилле, штат Теннеси, все же едва не вляпался в историю. Я притормозил у магазина с запыленной витриной, выбрался из машины и двинулся к входу. Не помню уж, какими мыслями была занята моя голова, но молоденькую девчонку с ребенком на руках я не заметил, пока не сшиб с ног. Молодая мамаша упала на спину, а полугодовалый малыш зашелся в крике. Я хотел было поднять ее, преисполненный чувства вины, тем более, что девчушка оказалась прехорошенькой метиской.

– Извините, мэм, я сожалею… – смущенно протараторил я, протягивая руку.

– Куда вы, интересно знать, пялитесь во время ходьбы, – грубо прервала она готовый и дальше изливаться из меня поток извинений и оттолкнула мою ладонь. – Вы чуть не прибили Кви. – гневный кивок в сторону орущего чада. – Он ударился головой. Что мне теперь прикажете делать? Вдруг из него вырастет какой-нибудь придурок.

В эту секунду за моей спиной и вырос детина в форменной одежде. Последовал стандартный вопрос, что-то типа: "Этот человек пристает к вам, мэм?" И в ответ девушка тут же заявила, что я едва не поранил ее ребенка. Представитель власти медленно выпрямился, упирая руки в бока – стало совершенно ясно, что в ЕГО Носквилле типы вроде меня, не глядящие перед собой, караются по всей справедливости закона – смертной казнью. Слава Богу, миссис Кони Тарантино оказалась дамой покладистой и согласилась принять пятьдесят баксов – в качестве компенсации маленькому Кви. Надеюсь, что страхи этой юной особы окажутся беспочвенными, и с головой у ее сына будет все в порядке.

Эту историю я привожу исключительно для того, чтобы пояснить, почему я выбрал именно мотель "Мечта странствующего ковбоя". А не остановлюсь в заведении получше. После истории с миссис Тарантино меня всерьез озаботила финансовая проблема. Цель моего путешествия была еще очень далека, а источники легкого дохода в моем возрасте и при моем "судомоечном" образовании на дороге не валяются. Вот я и решил сэкономить. Но – все по порядку.

После Носквилля началась 66-я дорога, и к изжоге от мамалыги со свининой, которой потчевал меня гостеприимный Теннеси, добавились боли от дорожных кочек в спине и в копчике. Громко напевая неизвестно откуда взявшуюся строчку: "Get your kicks on the route sixty-six" ("Получите ваши пинки на маршруте шестьдесят шесть…" – строчка из песни "Шоссе N 66". Написана группой "Роллинг Стоун" в конце 60-х – прим. Авт.) – и подпрыгивая на ухабах в такт, я добрался до границы с Арканзасом.

За окном потянулись лачуги, кладбища проржавевших машин, разбросанные тут и там на плоской как стол равнине, и во мне поселилось тоскливое настроение – хотелось ткнуть голову под мышку и спать, пока Куриный штат (Одно из названий Арканзаса – прим. Авт.) не останется далеко за спиной.

Я встретил Регги Боя в той самой грошовой "Мечте", о которой только что упоминал, на пятый день пути, когда большая часть дороги уже ушла в прошлое, как, впрочем, и большая часть моих финансов. Чтобы добраться в мотель пришлось, как я уже говорил, миновать несколько местечек поприличней, свернуть с шоссе на Лос-Анджелес и минут пять по раздолбанной подъездной испытывать на прочность рессоры моей колымаги. В мотеле я снял дешевый номер, купил псу собачьих бобов и, оставив его разбираться с ними на коврике рядом с кроватью, пошел в местную забегаловку.

Едва я перешагнул порог заведения с претенциозным названием "Мечта странствующего ковбоя" с деревянными столами, доски на которых не менялись, похоже, со времен освоения Дикого запада, как худой мужик в джинсовом плаще, в брюках с индейской бахромой и с выражением лица хиппи-перестарка уставился на меня из-за плеча собеседника. В фильмах ужасов так смотрят на папу детки, которые подозревают, что сейчас он превратится в вампира, но до конца в этом не уверены. Я ответил взглядом, в котором не было ни намека на узнавание, так что через пару секунд он снова о чем-то заговорил с парнем, у которого большущий живот угадывался даже со спины.

Девчонка за стойкой тискала мелкими зубами жвачку и болтала с заезжим ковбоем, не проявляя рвения в обслуживании клиентов. Каждый раз, когда парень говорил что-то вроде шутки, из ее рта вырывался икающий смех, и редкие скучающие посетители оборачивались – должно быть в надежде, что она, наконец, подавилась своей жвачкой.

Толстяк и хиппи – трепались все время, пока несли мой заказ. Но как только бутылка пива заняла место на моем столике, они двинулись на улицу, и детина едва не сшиб ее брюхом. Я пробормотал, что-то по поводу того, что здешние воды не подходят для трески размером с Мобидика, и тут же забыл о них. Но когда через пять минут худой вернулся, меня ждал большой сюрприз.

Глава 4.

Хиппи плюхнулся на скамью напротив и ткнул в меня желтым ногтем указательного пальца, изъеденным каким-то хищным грибком.

– Тридцать лет, дружище. Тридцать, я тебе говорю.

Я оторвался от пива и изумленно посмотрел на него.

– Кому?

– Гм… Га! – должно быть, это означало, что мой новый знакомый засмеялся. Правда, больше было похоже на то, что он пытается выдохнуть проникший в дыхательные пути посторонний предмет.

– Не кому, а когда! Когда, я тебе говорю!

Вслед за этим хиппи откинулся на досчатую спинку, "по-индейски" сложил на груди руки с ладонями, похожими на старые куски дерева, и уставился на меня выжидающе. Должно быть, теперь-то уж я был просто обязан осознать глубинный смысл его туманных высказываний. С минуту мы пялились друг на друга, пока, наконец, с его лица не стало сходить торжествующее выражение. Похоже, до парня дошло, что перед ним не тот, за кого он меня принял.

– Регги Бой, – сделал он последнюю попытку, с достоинством ткнув себя в грудь. Ему только перьев и томагавка не хватало.

Я пожал плечами.

Регги Бой с хрустом поднял с лавки костлявый зад, кивнул и повернулся к выходу. Мне подумалось, что он из тех, кто непрочь устроить маленькое представление, чтобы напроситься на выпивку. Но не навязчивый.

– Извиняюсь, – с достоинством заявил он перед тем, как отчалить к стойке. – Я принял тебя за парня, с которым крутил делишки в начале тридцатых. Он был лихим парнем, этот Клод. Умел заставить себя уважать, да-а. Я думал, что узнаю его и через сто лет…

– Как, ты сказал, его звали? – изумился я. Надо же! Жизнь – цепь сплошных совпадений.

– Клод его звали. Я же сказал!

– А фамилия у него была? – уточнил я.

– А-а, фамилия у него была такая, что многие ребята отказывались садиться с ним за карточный стол.

– Гудини, что ли?

– Почему Гудини? Каре была у него фамилия, уж не знаю, почему его мамаше вздумалось выйти за малого с такой фамилией…

– Присядь-ка, Регги, – мне срочно понадобилась передышка. – Ты, кажется, что-то говорил насчет выпивки?

На лице моего знакомца отразилось удивление, но тут уж он сообразил гораздо быстрее – уселся и выжидающе заглянул мне в глаза.

Я заказал пару пива и принялся за расспросы. Меня лихорадило: в мотеле я зарегистрировался под чужим именем, так что предположение, что Регги прочитал мою запись и делает из меня дурака, отметалось. Получается, он действительно мог знать меня тридцать лет назад?! Может, эта встреча поможет восстановить хоть часть утраченного прошлого…

Первые пять бутылок Регги только отвечал на мои вопросы, интересуясь лишь тем, чтобы пустую тару на столе своевременно сменяла полная. И только после того, как я откупорил ему шестую, поинтересовался:

– А все же на кой кому-то поить меня пивом в обмен на мою болтовню о Клоде? Если ты, конечно, не водишь меня за нос.

Я сказал, что не вожу. Просто в войну, в 44-м под Дрезденом познакомился с парнем, которого звали Клод Каре. Мы с ним и вправду похожи были, как братья, и нас часто путали, из-за чего, собственно, он и погиб. У меня вышла заварушка с одним янки из-за трофейной немочки, и тот пригрозил отомстить. Человек он был – дерьмо, и потому я всегда следил за своей спиной. А однажды узнал, что этот подонок с тремя друзьями подкараулил Клода и воткнул ему армейский штык между лопаток. Когда на следующий день убийц арестовали, заправила ревел от досады, как бизон при случке. Так что, я в каком-то роде обязан Клоду жизнью. Эту почти рождественскую историю Регги проглотил, как кусок черничного пирога. И мы продолжали пить за упокой общего знакомого. К тому моменту, когда мое сознание стало тонуть в море пива, о своем далеком прошлом я знал следующее.

Клод Ивлин Каре родился в городке Ред Лейке канадской провинции Онтарио в 1911 году от рождества Христова. А в начале тридцатых переехал в Соединенные Штаты. Как знал Регги из рассказов приятеля, причина его отъезда из родного дома заключалась в излишней привлекательности матери. В свои сорок с хвостиком вдова мистера Каре, которую в девичестве именовали мисс Лора Уинт, частенько ловила на себе мужские взгляды. А молодому хулигану Клоду приходилось постоянно гонять от нее ухажеров. Кончилось тем, что однажды, после того, как очередной кавалер отвалил прикладывать мочевину к побитой физиономии, мамаша Клода заявила:

– Ты уже парень взрослый, и давно перестал нуждаться в моей защите. Свой долг перед тобой я выполнила, пришла пора твоему отцу сдержать слово, которое он дал мне перед смертью.

– Какое слово? – Клод, который не отличался большим почтением к почившему родителю, все же почувствовал, что речь идет о чем-то важном. Предчувствие его не обмануло.

– Я пообещала ему, что не заведу другого мужчину, пока ты не встанешь на ноги. А он взамен пообещал, что не будет держать на меня зла на том свете, если после я выйду замуж. Так что, если тебе не по нраву моя личная жизнь, пора нам разъехаться.

В характере миссис Каре, был, должно быть, стержень навроде стального, потому что через пару недель Клоди, которому к тому моменту исполнилось двадцать, собрал вещи и покинул отчий дом в направлении границы с Соединенными Штатами. В Миннесоте он пристал к шайке шулеров, проводя время то за игрой, то за выколачиванием долгов из продувшихся в пух картежников. Последнее ему нравилось даже больше – несмотря на худобу жилы его были сделаны будто из проволоки, а годы тренировки в стычках с ребятней из родного городка придали его ударам точность и силу.

Через год Клод затеял небольшое дельце с местными продавцами спиртного. Это был излет "золотого времени" бутлегеров, весна 32 года, до отмены 18-й поправки (принята 29 января 1919, запрещала продажу и производство алкогольной продукции на территории Соединенных Штатов – прим. Авт.) оставалось всего ничего. Но пару партий подпольного виски в Сент-Пол он доставить успел все же раньше, чем Америка выпила море "Белой звезды" (сорт шампанского – прим. Авт.) на похоронах Сухого закона.

Совершая с друзьями-шулерами "гастроли" по соседним штатам, Висконси и Иллинойсу, он понял, что со здешними производителями "огненной воды" у ребят из Миннесоты контакты налажены плотно. И, заказав партию, можно схлопотать пулю в живот по возвращении Сент-Пол. Тогда он поехал на родину в Онтарио и связался с молодцом из "Сигрэма"*.

(*Компания "Сигрэм" (Seagram) была создана в 1857 году и основала небольшой перегонный завод в Онтарио. В 1920 году бизнесмен Семюэль Бронфмен купил его и ряд других перегонных заводов в США, установил прочные деловые связи с Шотландией и начал энергично осваивать канадский рынок. Сегодня – это одна из самых известных в Канаде кампаний, "лицо" канадского коньяка).

Жалованье на заводе не позволяло тому надеяться на скорую покупку новенького "форда", так что Клоду было, чем его заинтересовать. Вместе с другими парнями, вкалывавшими здесь же, они умудрились перегнать из "левого" материала три тонны кукурузного виски. Напиток этот, конечно, не смог бы составить конкуренции продукту, который мистер Семюэль Бронфмен импортировал в Шотландию. Но низкое качество подельщиков не смущало – посетители подпольных баров в Штатах еще не разучились отвешивать звонкой монетой за любое пойло, способное гореть.

Через Хорнпейн и Маратон товар в резиновых грелках доставили к Верхнему озеру, а оттуда – в Миннесоту. Молодой бездельник Регги, с которым Клод познакомился в одном из подпольных кабаков, куда он сбывал товар, сопровождал его во время второй ходки. После нее-то на квартиру Клода и наведался Поляк со своими ребятами. К отличительным чертам Поляка, заправлявшего в Сент-Поле частью нелегального алкогольного бизнеса, кроме всепоглощающей жадности можно было отнести и редкую дальновидность. Ее вполне хватило на то, чтобы не убивать Клода, а предложить ему работу – после того, как тот вырубил двух мордоворотов из охраны гостя и наставил "пушку" ему самому в лоб. "Ты должен понимать, – сказал мистер Поляк с чисто гангстерским спокойствием, – что перешел мне дорогу, и спустить это для меня означало бы потерять лицо и уважение в некоторых кругах. Твои аргументы доказывают, что малый ты крепкий, но даже таким нужна защита. Что если мы сойдемся на следующем: ты отдаешь мне половину заработанного, и мы квиты? А взамен я беру тебя в бизнес – своим помощником".

Клод понимал, что переходит дорогу большой силе, и собирался смотаться в Нью-Орлеан максимум после третьей ходки. Но события обострились слишком быстро. Он был не дурак и согласился на предложение. Дураком оказался мистер Поляк. Едва Клод опустил пистолет, он выхватил свой "Магнум" и попытался восстановить утраченное реноме. Это ему удалось: во всем Сент-поле и соседнем Миннеаполисе не нашлось ни одного не уважившего Поляка мафиозо – ровно через неделю после описываемых событий все они пришли на его похороны. Мистер Поляк и компания отбыли в ад в закрытых "экипажах" – пять дней, проведенных в местной речушке, лишили их облик обычной презентабельности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.