Олег Узкоглазов
Лаванда и чернила

Пролог

Франция лежала под тенью – тяжелой, холодной, как зимний ветер, что гнал серые облака над ее полями, что гнулся под гнетом лордов, чьи замки возвышались над деревнями, как хищники над добычей. Это была земля, где реки текли медленно, их воды были мутными от грязи и слез, где города задыхались под дымом стражи, что маршировала по камням, где голос народа был шепотом, что тонул в ночи. Париж, Орлеан, Руан, Нормандия, Бретань – их улицы были узкими, их дома были низкими, их люди были согнутыми, как трава под сапогом. Это была Франция до света – Франция, что ждала крика, что сломает цепи, Франция, что ждала любви, что построит мосты.

В Сен-Антуан, районе Парижа, где грязь была гуще, чем в Версале, где тени были длиннее, чем шпили Нотр-Дама, жил человек – без имени, без славы, без надежды. Его звали Жан, но его имя было одним из тысяч, что шептались в тавернах, что кричали в ночи, что умирали в тишине. Он был кузнецом, его руки были черными от угля, его спина была согнутой от молота, его глаза были пустыми от голода, что грыз его детей. Его жена, Мари, пекла хлеб – тонкий, сухой, что крошился в руках их сына, Пьера, и дочери, Эмили, что прятались у ее юбки, когда стража ломилась в дверь за налогами. Жан смотрел на них, чувствуя, как их жизнь тонет в тени – тени лордов, что брали их хлеб, тени короля, что не слышал их криков, тени мира, что душил их шепот.

– Мы умрем здесь, – сказал он однажды, его голос был хриплым, как ветер над Сеной, его руки сжали молот, что бил по железу, что не кормило их. – Мы умрем, и никто не услышит.

Мари покачала головой, ее руки месили тесто, ее глаза сияли слабым светом, что не угасал даже в тени.

– Кто-то услышит, – сказала она, ее голос был тихим, но твердым, как камень под их домом. – Кто-то крикнет за нас, кто-то сломает это.

Жан не верил – его молот бил, его дети плакали, его жена пела колыбельные, что не могли заглушить стук сапог. Но в ночи он слышал шепот – шепот в тавернах, где мужчины говорили о листовках, что падали с рук незнакомцев, о криках, что звучали у Нотр-Дама, о свете, что мог прийти. Он не знал их имен – Анри, Мариэтта, Пьер, Клодин, Катрин – но он чувствовал их тень, что была не гнетом, а надеждой, что росла в его сердце, как семя под землей.

В Руане жила Мадлен – женщина, чьи руки были сухими от муки, что она месила для хлеба, что не могла накормить ее сына, Антуана. Ее муж был рыбаком, его лодка стояла у реки, его сети были пустыми, его голос был хриплым от криков, что тонули в воде, когда стража забирала их улов. Мадлен смотрела на Антуана, его худые руки цеплялись за ее юбку, его глаза были пустыми, как река, что не давала рыбы. Она пекла хлеб – тонкий, горький, что крошился в их руках, – и шептала ему:

– Мы выживем, – ее голос был слабым, но живым, как угли в печи. – Кто-то придет, кто-то даст нам свет.

Она не знала их – Анри и Мариэтту, что шли через Париж, Пьера Дюбуа, что кричал у баррикад, Катрин, что несла зерно из Нормандии. Но она слышала шепот – шепот женщин в Руане, что говорили о криках, что ломали тьму, о голосах, что пели о свободе, о свете, что мог прийти. Она держала Антуана, чувствуя, как их жизнь тонет в тени, но ее сердце шептало, что кто-то крикнет за них.

В Нормандии жил Поль – рыбак, чьи руки были сильными, как весла, что гребли против течения, чьи сети были пустыми, как поля, что выжгли лорды. Его дочь, Клэр, была младенцем, что плакал у его ног, его жена умерла от голода, его голос был хриплым от криков, что не слышал король. Он ловил рыбу – редкую, мелкую, что не кормила их, – и смотрел на реку, что текла мимо его дома, как их жизнь, что уходила в тень.

– Мы исчезнем, – сказал он, его голос был грубым, как камни у берега, его руки сжали сеть, что рвалась под ветром. – Мы исчезнем, и никто не узнает.

Но в ночи он слышал шепот – шепот рыбаков Нормандии, что говорили о криках у Парижа, о баржах, что горели, о голосах, что пели о свободе. Он не знал их – Анри и Мариэтту, Клодин и Катрин, Пьера и Жана, – но он чувствовал их тень, что была не гнетом, а светом, что мог прийти. Он держал Клэр, ее плач был слабым, но живым, и шептал ей:

– Кто-то придет, – его голос был тихим, но твердым, как сеть, что держали его руки. – Кто-то даст нам рыбу, даст нам жизнь.

В Бретани жил Жак – крестьянин, чьи руки были черными от земли, что не давала хлеба, чьи поля горели под факелами лордов, чьи дети, Пьер и Анна, прятались в ночи, когда стража забирала их зерно. Его жена умерла от голода, его голос был хриплым от криков, что тонули в ветре, его глаза были пустыми от тени, что душила их. Он сеял – семена, что не росли, – и смотрел на поле, что было выжженным, как их жизнь.

– Мы умрем, – сказал он, его голос был грубым, как земля под его ногами, его руки сжали серп, что рвал траву, что не кормила их. – Мы умрем, и никто не услышит.

Но в ночи он слышал шепот – шепот крестьян Бретани, что говорили о криках у Парижа, о баржах, что горели, о голосах, что пели о свободе. Он не знал их – Анри и Мариэтту, Клодин и Катрин, Пьера и Жака, – но он чувствовал их тень, что была не гнетом, а надеждой, что росла в его сердце, как семя под землей. Он держал Пьера и Анну, их глаза были слабыми, но живыми, и шептал им:

– Кто-то крикнет, – его голос был тихим, но твердым, как земля, что он сеял. – Кто-то даст нам хлеб, даст нам свет.

Это была Франция до света – Франция Жана и Мари, Мадлен и Антуана, Поля и Клэр, Жака и его детей. Их голоса были шепотом, их руки были слабыми, их сердца были ранеными, но живыми. Они не знали их – Анри и Мариэтту, что шли через Париж, Пьера Дюбуа, что кричал у баррикад, Клодин, что пела у Нотр-Дама, Катрин, что несла зерно из Нормандии. Но они слышали их шепот – шепот, что стал криком, что стал песней, что стал светом. Они ждали их – ждали в ночи, ждали в тени, ждали в голоде, что грыз их кости.

И вот их история – история тех, кто шептал, кто ждал, кто жил в тени, пока свет не пришел. Это не история королей, что правили с трона, или лордов, что держали цепи. Это история Жана, что ковал в Сен-Антуан, Мадлен, что пекла в Руане, Поля, что ловил в Нормандии, Жака, что сеял в Бретани. Это история тысяч, чьи голоса были шепотом, чьи руки были пустыми, чьи сердца были полны надежды – надежды, что кто-то крикнет за них, что кто-то сломает их цепи, что кто-то даст им хлеб, рыбу, поле, свет.

Анри и Мариэтта не знали их имен – Жана и Мари, Мадлен и Антуана, Поля и Клэр, Жака и его детей. Но они слышали их шепот – шепот, что стал их криком, что стал их песней, что стал их светом. Они шли через Париж, через Орлеан, через Руан, через Францию – не ради себя, а ради них, ради тех, кто ждал в тени, ради тех, кто пел в ночи, ради тех, кто жил в голоде. Их путь был их даром – даром Франции, что родилась заново, даром свободы, что стала их правом, даром любви, что стала их светом.

Когда вы будете читать эту книгу, знайте – это не только история Анри и Мариэтты, что сломали старый мир и построили новый. Это история Жана и Мари, что ждали хлеба, Мадлен и Антуана, что пекли его, Поля и Клэр, что ловили рыбу, Жака и его детей, что сеяли поле. Это история тысяч, что шептали в ночи, что ждали света, что жили в тени – тысяч, чьи голоса стали песней, чьи руки стали мостом, чьи сердца стали Францией. Это их история – история тех, кто ждал, кто верил, кто жил, пока свет не пришел.

И вот их свет – свет, что родился в Сен-Антуан, что горел у барж, что сиял в Руане. Свет, что стал их хлебом, их песней, их смехом – свет, что стал их Францией.

Введение

Когда-то Франция была землей теней – ее поля гнулись под гнетом лордов, ее реки текли кровью, ее города задыхались под дымом тирании. Это была страна, где голос народа шептался в ночи, где свобода была мечтой, что дрожала, как свечка под ветром, готовая угаснуть от малейшего дуновения. Но в этом мраке родился свет – свет, что зажгли не короли, не герои в золотых доспехах, а простые люди, чьи руки были мозолистыми, чьи сердца были полны гнева и надежды, чьи голоса стали громче грома. Эта книга – не просто история о войне, что сломала старый мир, и не только о любви, что построила новый. Это рассказ о тех, кто осмелился встать, когда все казалось потерянным, о тех, кто пролил кровь не ради славы, а ради хлеба, что будут печь их дети, о тех, кто пел песни в ночи, чтобы их внуки могли смеяться под солнцем.

Анри де Лормон не был героем из легенд – он был сыном аристократа, чьи руки знали перо, а не меч, чьи глаза видели шелк Версаля, а не грязь Сен-Антуан. Но судьба привела его туда, где тени были гуще всего, где голос народа шептался в тавернах, где женщина с ножом и взглядом, что резал сталь, стала его светом. Мариэтта Дюпон не была принцессой – она была дочерью ремесленника, чьи руки знали чернила и кровь, чья душа горела огнем, что не угасал даже под дождем войны. Они встретились в Сен-Антуан – районе, что был сердцем Парижа, его раной, его криком, – и там, среди дыма и пепла, их путь начался.

Это не история о королях, что правили с трона, или лордах, что держали цепи. Это история о Пьере, чьи крики у барж стали гимном свободы, о Клодин, чьи рыжие волосы сияли, как факелы в ночи, о Катрин, чьи поля Нормандии стали хлебом для тысяч. Это история о Пьере Дюбуа, кузнеце, что требовал голоса, о Мадлен, что пекла хлеб для бойцов, о Жане, что ловил рыбу в реке, что текла кровью. Они были не тенями в книгах, а людьми, чьи руки строили, чьи голоса пели, чьи сердца любили – людьми, что сломали Францию старую, чтобы родить Францию новую.

Когда-то Сен-Антуан был местом грязи и голода, где крики заглушались сапогами стражи, где дети прятались в тени, а женщины плакали над пустыми корзинами. Но там, в этом хаосе, родился свет – свет, что зажгли Анри и Мариэтта, что подхватили тысячи, что стал огнем, что сжег цепи и согрел дома. Они не знали, что их путь будет таким – путь через кровь у баррикад, через дым у Нотр-Дама, через пепел Руана. Они не знали, что их крики станут песнями, что их кровь станет хлебом, что их любовь станет Францией. Но они шли – шаг за шагом, рука об руку, голос к голосу, – и их путь стал дорогой, что привела к рассвету.

Эта книга – не о войне, что закончилась победой, а о мире, что начался с нее. Это не о героях, что сияют в золоте, а о людях, что сияют в грязи – людях, чьи руки были слабыми, но сильными, чьи голоса были хриплыми, но громкими, чьи сердца были ранеными, но живыми. Анри и Мариэтта не хотели трона – они хотели хлеба, что пекут женщины, лодок, что плавают по рекам, детей, что смеются под небом. Они не хотели власти – они хотели любви, что держит их вместе, свободы, что дышит в каждом, света, что сияет для всех.

Когда вы будете читать эту историю, не ищите в ней королей или лордов – ищите Пьера, что кричал у барж, Клодин, что пела у Нотр-Дама, Катрин, что сеяла в Нормандии. Ищите Пьера Дюбуа, что ковал железо, Мадлен, что пекла хлеб, Жана, что ловил рыбу. Ищите Анри и Мариэтту – не героев, а людей, что любили, теряли, строили. Их путь был их даром – даром Франции, что родилась заново, даром свободы, что стала их правом, даром любви, что стала их светом.

Франция, что вы увидите здесь, – это не страна королей, а страна народа. Ее улицы были грязными, но стали светлыми, ее поля были выжженными, но стали золотыми, ее реки были красными от крови, но стали синими от мира. Анри и Мариэтта начали этот путь в Сен-Антуан – в месте, где тени были гуще всего, где голос народа был шепотом, где свобода была мечтой. Они шли через войну, через кровь, через пепел, но не ради себя – ради тех, кто будет печь хлеб, ловить рыбу, петь песни, ради тех, кто будет жить, любить, смеяться.

Эта книга – их голос, их свет, их любовь. Она начинается в Сен-Антуан, где крики стали песнями, где кровь стала хлебом, где тени стали светом. Она начинается с Анри и Мариэтты, что нашли друг друга в грязи и подняли Францию из пепла. Но она не о них – она о вас, читатель, о том, что вы найдете в своем Сен-Антуан, о том, что вы сломаете, чтобы построить, о том, что вы дадите тем, кто будет после. Это не конец пути, а его начало – начало, где каждый шаг, каждый голос, каждый луч света строит мир, что сильнее любой войны.

И вот их урок, их правда, их дар: свобода – это не трофей, что ты держишь, а свет, что ты отдаешь. Она не начинается с победы, а растет с любви – любви, что ломает цепи, любви, что строит мосты, любви, что сияет вечно. Анри и Мариэтта, Пьер и Клодин, Катрин и тысячи других дали вам этот свет – возьмите его, держите его, растите его. Пусть он сияет в ваших руках, в ваших голосах, в ваших сердцах – как золотой рассвет над Францией, как звезда, что ведет вас вперед, к миру, что вы заслужите вместе.

Глава первая. Тень на зеркале

Париж в октябре 1787 года был подобен огромному театру, где каждый играл свою роль, не зная, когда занавес упадет. Улицы, вымощенные неровным камнем, звенели копытами лошадей и стуком деревянных башмаков. Воздух пах дымом каминов, свежим хлебом из пекарен и чем-то неуловимо тревожным – предчувствием, которое еще не обрело имени. Над городом висело небо, серое, как старый шелк, изредка разрываемое золотыми всполохами заката.

Анри де Лормон стоял у высокого окна своего особняка на улице Сент-Оноре. Стекло, слегка мутное от времени, отражало его фигуру: стройную, чуть ссутулившуюся, словно под тяжестью невидимых дум. Его светлые волосы, стянутые в аккуратный хвост, блестели в свете канделябров, а камзол цвета полуночного синего шелка был расшит серебряными нитями, тонкими, как паутина. Ему было двадцать восемь лет, но в его глазах, серых и глубоких, уже проступала усталость человека, прожившего вдвое больше.

За окном текла жизнь. Кареты катились к театрам и салонам, торговки с корзинами яблок выкрикивали свои незамысловатые песни, а где-то вдалеке, у моста Нотр-Дама, слышался гул толпы – быть может, очередная ссора или начало чего-то большего. Анри смотрел на все это с высоты своего второго этажа, и ему казалось, что он видит не город, а огромную картину, написанную чьей-то неосторожной рукой. Картину, где он сам – лишь случайный мазок.

– Вы опять прячетесь за стеклом, месье, – голос, мягкий, но с легкой насмешкой, вырвал его из размышлений.

Анри обернулся. В дверях стояла Мариэтта Дюпон, ее тонкая фигура казалась почти призрачной в полумраке комнаты. На ней было платье из грубого льна, выцветшее до бледно-серого, но сшитое с такой тщательностью, что оно выглядело почти элегантным. Темные волосы, обычно распущенные, сегодня были собраны в небрежный узел, из которого выбивались непокорные пряди. В руках она держала стопку бумаг, перевязанных тонкой веревкой, а на пальцах виднелись пятна чернил – вечный спутник ее ремесла.

– Я не прячусь, – ответил Анри, и его губы дрогнули в слабой улыбке. – Я наблюдаю.

Мариэтта шагнула вперед, и половицы под ее ногами скрипнули, нарушая тишину. Она положила бумаги на стол, украшенный резьбой в виде виноградных лоз, и посмотрела на него с любопытством.

– Наблюдаете? И что же вы видите там, внизу, чего не разглядеть мне?

Анри подошел к столу, его шаги были бесшумны, как у кота. Он провел пальцем по краю ее бумаг, будто проверяя, настоящие ли они.

– Я вижу людей, которые живут, не задавая вопросов. Торговцы продают свой товар, кучеры правят лошадьми, дети бегают по лужам. Они не спрашивают, зачем все это. А я… – он замолчал, подбирая слова, – я не могу перестать спрашивать.

Мариэтта склонила голову набок, и в ее карих глазах мелькнул огонек – то ли насмешка, то ли понимание.

– А я думала, месье, что аристократы слишком заняты балами и охотой, чтобы задавать вопросы. Разве не для того вы родились в этом мире – чтобы наслаждаться им?

Ее тон был легким, но в нем чувствовался вызов. Анри встретил ее взгляд и на мгновение почувствовал, что она видит его насквозь – не его титул, не его богатство, а что-то глубже, что он сам не до конца понимал.

– Наслаждаться? – переспросил он тихо. – Иногда мне кажется, что этот мир – зеркало, в котором я вижу только тень самого себя. Красивую, но пустую.

Мариэтта не ответила сразу. Она подошла к окну, встав рядом с ним, и посмотрела на улицу. Фонари уже зажглись, и их свет рисовал на ее лице золотые блики. От нее пахло чернилами и чем-то цветочным – быть может, лавандой, которую она собирала где-то за городом.

– А я вижу не тень, – сказала она наконец. – Я вижу людей, которые борются, любят, ошибаются. Они живые, Анри. А вы… вы словно боитесь стать одним из них.

Он вздрогнул, услышав свое имя без привычного «месье». Это было дерзко, почти неприлично, но в ее устах звучало естественно. Анри отвернулся к окну, чтобы скрыть смятение. Внизу, у соседнего дома, остановилась карета, и из нее вышла дама в пышном платье, окруженная слугами. Ее смех разнесся по улице, звонкий и беззаботный.

– Может быть, вы правы, – сказал он, не глядя на Мариэтту. – Но как стать живым, если вся твоя жизнь – это маска, которую ты не можешь снять?

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то загадочное, почти опасное.

– Снимите ее, – просто сказала она. – Или разбейте зеркало.

Глава вторая. Город под шелком небес

Утро в Париже начиналось с какофонии звуков: скрипа телег, криков уличных торговцев, звона колоколов Нотр-Дама, что разносился над крышами, подобно дыханию старого города. Анри проснулся поздно – привычка, которую он унаследовал от своего круга, где ночи были длиннее дней. Комната, обитая бледно-голубым шелком, утопала в мягком свете, проникавшем сквозь тяжелые шторы. На столике у кровати лежал томик Вольтера, раскрытый на странице, которую он так и не дочитал, – слова о свободе казались ему одновременно притягательными и невозможными.

Он поднялся, накинул халат из темно-зеленого бархата и подошел к окну. Улица Сент-Оноре уже жила своей жизнью: кареты громыхали по булыжникам, а служанки в чепцах несли корзины с бельем. Где-то вдалеке слышался стук молотка – быть может, очередной ремесленник чинил вывеску перед лавкой. Анри вдохнул прохладный воздух, пахнущий углем и мокрым камнем, и подумал о вчерашнем разговоре с Мариэттой. Ее слова – «снимите ее или разбейте зеркало» – застряли в нем, словно заноза, которую невозможно вытащить.

В дверь постучали. Это был Жак, его камердинер – невысокий мужчина с лицом, изрезанным морщинами, и руками, привыкшими к тяжелой работе.

– Месье, вас ждут внизу, – сказал он, кланяясь. – Мадемуазель Дюпон принесла свои наброски. Она настаивает, чтобы вы взглянули.

Анри кивнул, скрывая удивление. Мариэтта редко приходила без приглашения, и уж тем более утром. Он быстро оделся – белая рубашка, черный жилет, камзол цвета спелой сливы – и спустился в гостиную.

Она стояла у камина, глядя на языки пламени, что плясали на поленьях. Сегодня на ней было другое платье – темно-серое, с тонкой вышивкой по подолу, напоминавшей ветви плюща. Ее волосы были распущены, и в утреннем свете они отливали каштановым блеском. На столе лежали листы бумаги, испещренные чернилами, – стихи или эссе, он не мог разобрать с первого взгляда.

– Вы рано, – сказал он по-французски, но тут же поправился, перейдя на более привычный тон. – Вы рано, Мариэтта. Что-то случилось?

Она обернулась, и ее взгляд, как всегда, был острым, но сегодня в нем мелькала тень тревоги.

– Я не могла спать, – ответила она, подходя к столу. – Вчера ночью на площади у Пале-Рояля собиралась толпа. Они кричали о хлебе, о налогах, о короле. Я записала кое-что… послушайте.

Она взяла один из листов и начала читать вслух. Ее голос, низкий и чуть хрипловатый, наполнил комнату:

«Город дрожит под шелком небес,

Где каждый шаг – это эхо надежд.

Но хлеб – лишь призрак в руках бедняка,

А золото тонет в реке без следа».

Анри слушал, и слова ее стихов казались ему живыми – они пульсировали, словно дыхание Парижа за окном. Когда она замолчала, он подошел ближе, глядя на чернильные строчки.

– Это красиво, – сказал он тихо. – Но опасно. Такие слова могут разжечь пожар.

Мариэтта улыбнулась, но в ее улыбке не было веселья.

– А разве не в этом суть? Разве мы пишем, чтобы молчать? Вы сами говорили, Анри, что живете за стеклом. Может, пора выйти наружу?

Он отвернулся, чувствуя, как ее слова снова бьют в какую-то скрытую точку внутри него. За окном пролетела стая голубей, их крылья мелькнули серым пятном на фоне неба. Он вспомнил балы в Версале, бесконечные танцы под звуки клавесина, шелест платьев и пустые разговоры о погоде. И рядом с этим – ее мир, полный грязи, криков и правды, которую он боялся увидеть.

– Пойдемте, – сказал он вдруг, сам удивляясь своему порыву. – Покажите мне этот ваш Париж. Не тот, что в книгах или за окном, а настоящий.

Мариэтта подняла брови, но не стала спорить. Она собрала свои бумаги, завязала их веревкой и кивнула.

– Хорошо. Но не жалуйтесь, если испачкаете свои шелковые туфли.

Глава вторая. Город под шелком небес (продолжение)

Они вышли из особняка, и Париж обрушился на Анри всей своей живой, хаотичной сутью. Улица Сент-Оноре, обычно казавшаяся ему лишь декорацией за окном, теперь дышала: пахло мокрой землей, жареным каштаном и дымом из труб. Мариэтта шагала впереди, ее движения были легкими, почти танцующими, несмотря на грубые башмаки, которые стучали по камням. Анри, напротив, чувствовал себя неуклюже – его изящные туфли скользили по неровной мостовой, а длинный плащ цеплялся за выступы.

– Сюда, – сказала она, сворачивая в узкий переулок, где дома теснились друг к другу, словно старые друзья, делящие тепло. Над их головами висели веревки с сохнущим бельем, а из открытых окон доносились голоса – кто-то ругал ребенка, кто-то напевал старую песню о любви и вине.

Анри смотрел вокруг, пытаясь впитать этот мир, такой далекий от мраморных залов Версаля. Здесь не было позолоты и зеркал, но в каждом звуке, в каждом взгляде прохожих чувствовалась жизнь – сырая, необузданная, настоящая. Они миновали лавку мясника, где на крюках висели окровавленные туши, и старуху с корзиной угря, чьи глаза, мутные, как речная вода, следили за ними с подозрением.

– Это ваш Париж? – спросил он, стараясь скрыть растерянность в голосе.

Мариэтта остановилась у телеги, где продавец в засаленном фартуке выкладывал горку яблок. Она взяла одно, подбросила в руке и, поймав его, протянула Анри.

– Это Париж тех, кто его строит, – ответила она. – Тех, кто месит тесто, чинит крыши, таскает воду. Вы думаете, город – это ваши балы и кареты? Нет, это вот эти руки, – она кивнула на продавца, чьи пальцы были черны от грязи, – и эти голоса.

Анри взял яблоко, чувствуя его шершавую кожу. Оно было неидеальным – с пятнами и вмятинами, – но пахло землей и солнцем. Он вдруг вспомнил фрукты в своем доме: отполированные до блеска, лежащие в серебряных вазах, как украшения, а не еда.

– А что вы видите в этом? – спросил он, глядя ей в глаза. – Красоту или грязь?

Мариэтта улыбнулась, но ее улыбка была задумчивой, почти печальной.

– И то, и другое. Красота без грязи – это ложь, Анри. Вы же знаете это, иначе зачем вам Вольтер на столе? Он писал о свободе, но свобода не бывает чистой – она рождается здесь, в пыли и криках.

Они двинулись дальше, вдоль берега Сены. Река текла медленно, ее поверхность отражала серое небо и силуэты мостов. На набережной толпились люди: рыбаки с сетями, женщины, стирающие белье, мальчишки, кидающие камни в воду. Над всем этим возвышались башни Нотр-Дама, черные и молчаливые, как стражи прошлого.

Анри остановился, глядя на воду. Ему вдруг вспомнился Версаль – бесконечные фонтаны, где струи били в воздух, подчиняясь воле короля. Здесь же река жила сама по себе, не ведая о приказах и титулах.

– Вы думаете, я трус? – спросил он тихо, не поворачиваясь к Мариэтте. – Что я прячусь от этого?

Она встала рядом, ее плечо почти касалось его. Ветер с реки подхватил прядь ее волос, и она убрала ее за ухо быстрым, привычным жестом.

– Я думаю, вы боитесь не грязи, а себя, – сказала она. – Вы смотрите на этот мир и спрашиваете, есть ли в нем место для вас. Но место не находят, Анри. Его создают.

Он повернулся к ней, и в этот момент солнце пробилось сквозь облака, залив набережную золотым светом. Ее лицо, освещенное им, казалось одновременно хрупким и сильным – как статуя, высеченная из камня, но готовая ожить. Анри вдруг понял, что никогда не видел ничего подобного в своих гостиных, где дамы прятали лица за веерами, а мужчины – за улыбками.

– И как его создать? – спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала искренняя тень надежды.

Мариэтта посмотрела на реку, потом на него.

– Начните с малого, – сказала она. – Например, съешьте это яблоко.

Он засмеялся – коротко, но искренне, – и впервые за день почувствовал, что маска, которую он носил, дала трещину…

Глава вторая. Город под шелком небес (продолжение)

Солнце клонилось к закату, и тени домов вытягивались вдоль набережной, словно длинные пальцы, пытающиеся ухватить последние лучи. Анри и Мариэтта шли молча, но это молчание не было неловким – оно дышало, как пауза между строками стихотворения. Яблоко, которое она дала ему, лежало в его кармане, и он то и дело касался его пальцами, будто проверяя, не исчезло ли оно.

Они свернули с набережной в квартал ремесленников, где воздух звенел стуком молотков и шипением раскаленного металла. Здесь, среди кузниц и мастерских, Париж казался живым организмом: его сердце билось в горнах, а вены текли по узким улочкам, полным людей. Мариэтта остановилась у небольшой лавки, где старик в кожаном фартуке чинил медный подсвечник. Его руки, покрытые шрамами и сажей, двигались с удивительной точностью.

– Это Жан, – сказала она, кивнув на старика. – Он делает свет для тех, кто живет в темноте.

Жан поднял взгляд, его глаза, выцветшие от возраста, прищурились, оценивая Анри. Он вытер руки о фартук и хмыкнул.

– А это кто? Еще один господин, решивший поглазеть на нас, как на зверей в клетке? – Голос его был грубым, но в нем не было злобы – только усталость.

Анри почувствовал, как жар приливает к щекам. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Мариэтта, заметив его замешательство, шагнула вперед.

– Он не глазеет, Жан. Он учится видеть.

Старик фыркнул, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Он вернулся к работе, пробормотав:

– Учится, говоришь? Ну, пусть смотрит внимательно. Здесь нет шелковых занавесок, чтобы прятаться.

Анри подошел ближе, глядя, как Жан выправляет тонкий завиток на подсвечнике. Пламя маленькой горелки отражалось в меди, и в этом отблеске было что-то завораживающее – словно свет рождался из хаоса.

– Зачем вы это делаете? – спросил он вдруг. – День за днем, один подсвечник за другим. Разве это не утомляет?

Жан замер, потом медленно поднял голову. Его губы растянулись в кривой улыбке.

– А зачем вы дышите, месье? Чтобы жить? Вот и я делаю то же самое. Моя работа – это мой хлеб, мой дом, мой смысл. А ваш смысл в чем? В золоте или в пустых речах?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как молот, лежащий рядом. Анри не ответил сразу. Он посмотрел на свои руки – белые, без единой мозоли, унизанные кольцами, которые стоили больше, чем этот старик заработает за всю жизнь. Впервые он почувствовал их бесполезность.

Мариэтта наблюдала за ним, скрестив руки. Она не вмешивалась, но в ее молчании было ожидание – как будто она знала, что этот момент станет для него поворотным.

– Я не знаю, – сказал он наконец, и его голос дрогнул. – Может, я ищу его здесь.

Жан хмыкнул снова, но теперь в его тоне было меньше насмешки.

– Тогда смотри дальше, парень. Только не жди, что он сам к тебе придет.

Они покинули мастерскую, и Анри почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось – едва заметно, но необратимо. Улица вывела их к площади, где толпа собиралась вокруг уличного проповедника. Мужчина в рваном плаще стоял на ящике, его голос гремел над головами:

– Сколько еще мы будем гнуть спины под их игом? Король ест на золоте, а мы глотаем пыль! Время пришло, братья, время свободы!

Люди вокруг шумели – кто-то кричал в поддержку, кто-то освистывал. Мариэтта остановилась, ее лицо стало серьезным.

– Слышите? – спросила она тихо. – Это ветер перемен. Он уже дует, Анри, и скоро он сметет все – и ваши зеркала, и мои чернила.

Анри смотрел на толпу, на их грязные лица, горящие глаза, сжатые кулаки. Он вдруг понял, что этот Париж – не просто улицы и дома. Это сила, которая просыпается, и он, хочет того или нет, уже часть ее.

– А что останется после? – спросил он, почти шепотом.

Мариэтта повернулась к нему, и в ее взгляде было что-то пронзительное, как луч света в темноте.

– То, что мы построим сами.

Глава третья. Золотая клетка

Версаль встретил Анри ослепительным сиянием, будто кто-то собрал все звезды с неба и рассыпал их по мраморным залам. Зеркальная галерея, длинная, как бесконечный сон, отражала сотни свечей, чей свет дробился в хрустале люстр и золоте лепнины. Воздух был пропитан ароматом пудры, розовой воды и тонким запахом воска, что капал с канделябров на полированный пол. Здесь, в сердце королевской роскоши, время словно застыло, охраняемое строгими взглядами лакеев и шелестом пышных платьев.

Анри стоял у одного из огромных зеркал, поправляя кружевной манжет. Его камзол, расшитый серебряными лилиями, сидел безупречно, но сегодня он ощущал его тяжесть, как доспехи, а не как украшение. Вчерашняя прогулка с Мариэттой оставила след – невидимый, но ощутимый, словно чернильное пятно на белом листе. Он смотрел на свое отражение: бледное лицо, высокие скулы, глаза, в которых теперь мелькала тень сомнения. Кто он здесь, среди этих людей, чьи улыбки были вырезаны из фарфора?

– Анри, дорогой, вы сегодня задумчивы, – раздался голос позади. Это была графиня де Шавиньон, женщина лет сорока, чья красота держалась на искусстве пудры и румян. Ее платье, цвета утреннего неба, колыхалось при каждом шаге, а веер в ее руке двигался с точностью часового механизма.

– Просто устал, – ответил он, заставив себя улыбнуться. – Ночь была длинной.

Она рассмеялась, звонко и чуть фальшиво, как звон бокалов на пиру.

– О, вы всегда так таинственны! Скажите, это правда, что вы пропустили охоту на прошлой неделе? Говорят, вы предпочли общество книг компании герцога де Лароша.

Анри кивнул, не вдаваясь в подробности. Охота, балы, бесконечные сплетни – все это было частью его жизни, но теперь казалось ему театром теней, где актеры играют без души. Он отошел от графини, пробираясь сквозь толпу. Мужчины в напудренных париках обсуждали урожай и налоги, женщины шептались о любовниках и новых тканях из Лиона. Музыка – легкая, как дыхание флейты, – лилась из угла, где оркестр старательно исполнял менуэт.

Он остановился у окна, глядя на сады Версаля. Фонтаны били ввысь, их струи сверкали в свете факелов, а дорожки, выложенные гравием, тянулись в бесконечность, словно пути, ведущие в никуда. Анри вспомнил набережную Сены, грязную и живую, и слова Жана: «А ваш смысл в чем?» Здесь, среди позолоты и шелка, ответа не было.

– Вы выглядите потерянным, месье де Лормон, – голос, мягкий и вкрадчивый, вырвал его из мыслей. Это был шевалье де Монфор, молодой человек с острым подбородком и взглядом, в котором читалась смесь насмешки и любопытства. Его черный камзол был скромнее, чем у других, но в каждом движении сквозила уверенность.

– Потерянным? – переспросил Анри, поворачиваясь к нему. – Скорее, я ищу что-то, чего здесь нет.

Монфор прищурился, словно оценивая его слова.

– Осторожнее, друг мой. Такие мысли опасны в этих стенах. Здесь ценят блеск, а не поиски. Вы ведь не хотите стать изгоем?

Анри улыбнулся, но в его улыбке не было тепла.

– А что, если блеск – это всего лишь маска, под которой пустота?

Монфор замолчал, его пальцы сжали рукоять трости. Потом он наклонился ближе и сказал почти шепотом:

– Тогда снимите ее, Анри. Но будьте готовы к тому, что под ней может не оказаться ничего.

Слова эхом отозвались в голове Анри, напомнив ему Мариэтту. Он вдруг понял, что ее присутствие – даже в воспоминаниях – делает этот мир менее удушающим. Он отвернулся от Монфора и шагнул к балкону, где воздух был холоднее и чище. Внизу, в садах, слуги зажигали фонари, и их фигуры мелькали, как тени на фоне мраморных статуй.

Он достал из кармана яблоко, то самое, что дала ему Мариэтта. В этом зале, полном роскоши, оно выглядело нелепо – простое, грубое, настоящее. Анри поднес его к губам и откусил. Вкус был терпким, с легкой кислинкой, и в этот момент он почувствовал себя живым – впервые за вечер.

Глава четвертая. Чернила на ветру

Париж встретил Анри дождем – мелким, настойчивым, что стучал по крышам и стекал по стеклам его кареты, оставляя мутные разводы. Ночь была темной, безлунной, и фонари вдоль улиц горели тускло, будто устав освещать этот беспокойный город. Он вернулся из Версаля утром, но весь день провел в одиночестве, бродя по комнатам особняка, словно пытаясь найти в них что-то утраченное. Яблоко, съеденное им в Зеркальной галерее, стало для него символом – маленьким, но дерзким вызовом тому миру, который он знал.

К вечеру он не выдержал. Надев простой плащ, чтобы не привлекать внимания, Анри отправился туда, где, как он чувствовал, мог найти ответы – к Мариэтте. Ее жилище, о котором она упоминала вскользь, находилось в Латинском квартале, среди кривых улочек, где жили студенты, поэты и те, кого знать предпочитала не замечать. Он постучал в низкую дверь, выкрашенную облупившейся зеленой краской, и через минуту она открылась.

Мариэтта стояла на пороге, в простом платье цвета мокрой земли, с пером в руке. Ее волосы были растрепаны, а на щеке виднелось чернильное пятно – след ночной работы. За ее спиной горела одинокая свеча, отбрасывая дрожащие тени на стены маленькой комнаты. Пол был завален листами бумаги, а на столе стояла открытая чернильница, рядом с которой лежала стопка книг.

– Анри? – удивилась она, отступая, чтобы пропустить его. – Что вы здесь делаете в такой час?

Он вошел, стряхивая капли дождя с плаща. Комната пахла воском, бумагой и чем-то травяным – быть может, чаем, что остывал в глиняной кружке.

– Я… не знаю, – признался он, глядя на нее. – После вчера я не могу сидеть на месте. Ваш Париж не отпускает меня.

Мариэтта улыбнулась, но в ее улыбке была тень усталости. Она положила перо на стол и указала на стул – простой, деревянный, с потертой спинкой.

– Садитесь. Хотите увидеть, что я пишу?

Он кивнул, и она протянула ему лист, испещренный мелким почерком. Свеча мигнула, когда он начал читать:

«Город спит под мокрым плащом,

Но в его снах – огонь и гром.

Мы пишем судьбы на ветру,

Чтоб не забыть, зачем живу».

Слова были резкими, как ветер за окном, но в них чувствовалась та же сила, что он видел на площади с проповедником. Анри поднял взгляд, встретившись с ее глазами.

– Это о том, что будет? – спросил он тихо.

– Это о том, что уже есть, – ответила она, садясь напротив. – Люди просыпаются, Анри. Они устали быть тенями. А вы… вы тоже проснулись?

Он замолчал, чувствуя, как ее вопрос впивается в него. Дождь стучал по стеклу, и в этом звуке было что-то успокаивающее, словно ритм, под который можно думать. Он вспомнил Версаль – золото, зеркала, пустые слова Монфора. Потом вспомнил Жана, чьи руки создавали свет из металла, и толпу, чьи голоса обещали бурю.

– Я не уверен, – сказал он наконец. – Но я хочу понять. Хочу увидеть больше.

Мариэтта встала и подошла к окну, распахнув его. Ветер ворвался в комнату, принеся с собой запах дождя и мокрых листьев. Она вдохнула глубоко, будто впитывая этот хаос.

– Тогда идите со мной, – сказала она, обернувшись. – Сегодня ночью собираются люди. Не в салонах, не за чашками шоколада, а в подвалах и тавернах. Они говорят о будущем. Хотите услышать?

Анри почувствовал, как сердце забилось быстрее. Это был шаг за пределы всего, что он знал, – шаг в неизвестность, где не было защиты его имени или богатства. Но в ее голосе, в ее взгляде была уверенность, которая тянула его за собой.

– Да, – сказал он, вставая. – Пойдемте.

Она накинула старый плащ, потрепанный, но теплый, и они вышли в ночь. Улицы Латинского квартала были узкими и темными, освещенными лишь редкими фонарями. Дождь хлестал по лицу, но Анри не замечал его – он шел за Мариэттой, чья фигура мелькала впереди, как маяк в этом море теней.

Глава пятая. Голоса в тени

Таверна «Красный петух» пряталась в глубине Латинского квартала, за неприметной дверью, отмеченной лишь выщербленным камнем над косяком. Дождь барабанил по крыше, заглушая звуки улицы, когда Анри и Мариэтта спустились по скользким ступеням в подвал. Воздух внутри был густым, пропитанным запахом сырого дерева, дешевого вина и пота. Свет нескольких масляных ламп дрожал на стенах, покрытых копотью, а длинный стол, за которым сидели люди, казался вырезанным из самой тьмы.

Анри замер у входа, чувствуя, как взгляды собравшихся – острые, настороженные – скользят по нему. Здесь не было шелка и кружев, только грубая шерсть плащей да потрепанные шляпы. Мариэтта, напротив, двигалась уверенно, кивая знакомым. Она подвела его к углу, где стояло несколько стульев, и шепнула:

– Не бойтесь. Они не кусаются, если не давать повода.

Он кивнул, хотя сердце колотилось. Это был не его мир, но он пришел сюда сам – ведомый ее словами и чем-то внутри себя, что больше не могло молчать.

За столом поднялся мужчина – высокий, с широкими плечами и лицом, изрезанным шрамами. Его волосы, черные как уголь, были стянуты в хвост, а голос, когда он заговорил, гремел, перекрывая гул подвала.

– Братья, сестры, – начал он, стукнув кулаком по столу. – Сколько еще мы будем ждать? Король жрет на золоте, а мы умираем за кусок хлеба! Они зовут нас чернью, но я скажу: чернь – это сила, что сметет их троны!

Толпа зашумела – кто-то крикнул «Верно!», кто-то хлопнул кружкой о стол. Анри смотрел на мужчину, чувствуя, как его слова впиваются в него, словно искры от костра. Это был не Жан с его тихой мудростью, а буря в человеческом облике.

– Это Пьер Лефевр, – пояснила Мариэтта, наклонившись к нему. – Бывший солдат. Он видел кровь и теперь хочет справедливости.

Анри кивнул, не отрывая глаз от Пьера. Тот продолжал:

– Они думают, что мы слепы, что мы проглотим их ложь! Но мы видим – видим, как их кареты давят наших детей, как их налоги душат наших жен! Время слов прошло, друзья. Время действия близко!

Рядом с Пьером встала женщина – худощавая, с короткими рыжими волосами и глазами, горящими лихорадочным блеском. Она подняла руку, призывая к тишине.

– Пьер прав, – сказала она, и ее голос, хоть и мягче, резал не хуже ножа. – Но действие без мысли – это хаос. Мы должны знать, за что боремся. Не просто за хлеб, а за свободу – для всех, а не для избранных.

– Это Клодин, – шепнула Мариэтта. – Она пишет памфлеты. Ее слова читают даже те, кто не умеет читать – их передают из уст в уста.

Анри слушал, чувствуя, как подвал становится теснее от этих голосов. Они были грубыми, резкими, но в них была жизнь – та, что он не находил в Версале. Он вдруг осознал, что его присутствие здесь – чужака в дорогом плаще – бросает вызов не только им, но и ему самому.

Пьер заметил его и прищурился.

– А это кто? – спросил он, указав пальцем. – Какой-то господин решил развлечься среди нас, черни?

Толпа повернулась к Анри, и он почувствовал, как воздух сгущается. Мариэтта шагнула вперед, ее голос был спокоен, но тверд.

– Это Анри де Лормон. Он пришел слушать, а не судить.

Пьер фыркнул, но Клодин положила руку ему на плечо, останавливая.

– Пусть говорит, – сказала она, глядя на Анри. – Зачем ты здесь, месье? Что тебе нужно от нас?

Анри встал, ощущая тяжесть их взглядов. Его язык, привыкший к изящным фразам салонов, вдруг показался ему бесполезным. Но он вспомнил Мариэтту, ее слова о месте, которое нужно создать, и заговорил:

– Я пришел, потому что устал смотреть из-за стекла. Я не знаю, что могу дать вам, но я хочу понять – понять вас и, может быть, себя.

Тишина повисла в подвале, тяжелая, как сырой воздух. Потом Клодин кивнула, а Пьер, пожав плечами, вернулся к своему вину.

– Пусть остается, – буркнул он. – Но, если он предаст, я найду его первым.

Мариэтта сжала его руку под столом, и в этом жесте было больше, чем слова.

Глава шестая. Две стороны стекла

Утро после ночи в «Красном петухе» пришло к Анри с головной болью и странным чувством легкости, будто он сбросил часть невидимого груза. Он лежал в своей спальне, глядя на потолок, расписанный сценами из мифов – нимфы и сатиры танцевали среди облаков, замороженные в вечной радости. Но теперь эти фрески казались ему фальшивыми, как театральные декорации, за которыми нет ничего, кроме пустоты.

Дождь прекратился, и сквозь приоткрытое окно доносились звуки Парижа – скрип телег, крики торговцев, далекий звон колоколов. Анри встал, подошел к зеркалу и долго смотрел на себя. Его лицо было тем же – тонкие черты, бледная кожа, глаза, в которых теперь мелькало что-то новое. Но он больше не узнавал человека в отражении. Тот, кто вернулся из таверны, был не тем, кто уехал в Версаль два дня назад.

Голоса Пьера и Клодин все еще звучали в его голове – грубые, но живые, полные силы, которой он не находил в своем кругу. Их слова о свободе, о хлебе, о будущем были как ветер, что ворвался в его жизнь и начал срывать старые занавески. А потом была Мариэтта – ее рука, сжавшая его под столом, ее взгляд, в котором он видел одновременно вызов и обещание.

Он спустился в гостиную, где Жак уже раскладывал завтрак – свежий хлеб, масло, чашка шоколада, пахнущего сладостью и привилегиями. Анри сел, но не притронулся к еде. Перед глазами встала другая картина: грязный стол в подвале, кружки с кислым вином, кусок черствого хлеба, которым делились люди с руками, огрубевшими от работы. Он вдруг понял, что этот шоколад, этот хлеб – не его заслуга, а лишь случайность рождения.

Дверь скрипнула, и вошел Жак, неся письмо на серебряном подносе. Анри взял его, сломал печать и пробежал глазами строчки. Это было приглашение от герцога де Лароша – званый ужин в его парижском особняке вечером. «Надеюсь увидеть вас в добром здравии, месье де Лормон, – писал герцог. – Ваше отсутствие в последнее время заставляет нас беспокоиться».

Анри отложил письмо, чувствуя, как внутри него сталкиваются два мира. Версаль и таверна, шелк и шерсть, зеркала и чернила. Он знал, что герцог ждет от него привычного – остроумных бесед, легких шуток, поклонов и улыбок. Но сможет ли он снова надеть эту маску после того, как увидел лица тех, кто живет за ее пределами?

Он встал и подошел к окну. Улица Сент-Оноре была как всегда – кареты катились к магазинам, лакеи несли свертки, дама в розовом платье прогуливалась под зонтиком. Но теперь он замечал больше: мальчишку, что подбирал упавший уголь, старуху, что куталась в рваную шаль, кучера, чьи плечи сгорбились от усталости. Это был Париж Мариэтты, Париж Пьера и Клодин, Париж, который он раньше не видел.

– Жак, – позвал он, не оборачиваясь. – Приготовьте мой плащ. Тот, что попроще. Я ухожу.

Камердинер кивнул, скрывая удивление, и вскоре Анри вышел на улицу. Он не знал, куда идет, но ноги сами несли его к Латинскому кварталу. Дома здесь жались друг к другу, их стены были покрыты трещинами, а окна – мутными стеклами. Он остановился у знакомой зеленой двери и постучал.

Мариэтта открыла почти сразу, ее глаза расширились от неожиданности.

– Анри? Вы опять здесь? – В ее голосе была смесь удивления и насмешки.

– Я не мог остаться там, – сказал он, входя. – После вчера… все кажется другим.

Она закрыла дверь и посмотрела на него внимательно, словно пытаясь понять, что скрывается за его словами.

– Другим? – переспросила она. – Или настоящим?

Он не ответил, только опустился на стул, чувствуя, как усталость и смятение смешиваются в нем. Мариэтта подошла к столу, где лежали ее бумаги, и начала перебирать их.

– Вы выбрали сторону? – спросила она тихо.

– Я не знаю, – признался он. – Но я хочу быть здесь. С вами.

Глава седьмая. Танец теней

Особняк герцога де Лароша сиял в ночи, как драгоценный камень, брошенный на черный бархат Парижа. Фасад из белого камня был подсвечен факелами, а окна, высокие и узкие, пропускали теплый свет, что смешивался с запахом жасмина из сада. Анри вошел в холл, где пол блестел, как зеркало, а стены были увешаны портретами предков герцога – суровых мужчин с мечами и женщин с веерами, чьи глаза следили за каждым шагом.

Его встретил лакей в ливрее, приняв плащ, и проводил в главный зал. Здесь уже собралось общество – около двух десятков человек, чьи голоса сливались в гул, похожий на жужжание улья. Женщины в платьях цвета заката и полуночи двигались с грацией птиц, мужчины в камзолах, расшитых золотом, держали бокалы с вином, будто скипетры. Музыка – нежная мелодия клавесина – плыла над этим морем шелка и пудры.

Герцог де Ларош, высокий и грузный, с лицом, покрытым сетью морщин, подошел к Анри с улыбкой, в которой было больше расчета, чем тепла.

– Месье де Лормон, наконец-то! – воскликнул он, хлопнув его по плечу. – Мы уж думали, вы забыли нас ради своих книг или, не дай бог, каких-то сомнительных знакомств.

Анри заставил себя улыбнуться, хотя слова герцога задели его, как острие иглы.

– Я не забыл, ваша светлость, – ответил он. – Просто… дела.

Герцог хмыкнул, но не стал допытываться. Он увлек Анри к столу, где уже подавали ужин: жареный фазан с трюфелями, устрицы в серебряных раковинах, пироги с кремом, что таяли во рту. Анри сел, чувствуя, как роскошь этого вечера давит на него. Каждый кусок, каждый глоток напоминали ему о черством хлебе в таверне, о кружках с кислым вином, о людях, чьи голоса звенели правдой.

Рядом с ним оказалась виконтесса де Бельмон, молодая женщина с волосами цвета меда и смехом, похожим на звон колокольчиков. Она наклонилась к нему, ее веер слегка коснулся его руки.

– Вы сегодня молчаливы, Анри, – сказала она, кокетливо улыбаясь. – Что вас тревожит? Любовь или политика?

Он посмотрел на нее, на ее совершенное лицо, и вдруг увидел в нем пустоту – красивую, но холодную, как статуя в саду Версаля.

– Ни то, ни другое, – ответил он. – Скорее, вопрос, на который нет ответа.

Она рассмеялась, не поняв, и отвернулась к другому гостю. Анри перевел взгляд на стол, где свечи отбрасывали тени на скатерть. Эти тени танцевали, переплетаясь, и ему показалось, что он видит в них лица – Пьера с его шрамами, Клодин с ее огненными глазами, Мариэтты с ее чернильными пальцами. Они были здесь, в этом зале, незримо, но настойчиво, требуя его внимания.

Герцог поднял бокал, призывая к тосту.

– За короля, за Францию, за наш мир, что стоит нерушимо! – провозгласил он, и гости поддержали его звоном хрусталя.

Анри поднял свой бокал, но не выпил. Слова герцога звучали как заклинание, призванное удержать что-то, что уже трещало по швам. Он вспомнил Пьера: «Время действия близко». И Клодин: «Свобода – для всех». И Мариэтту: «Вы проснулись?»

– Вы не пьете, месье де Лормон? – заметил шевалье де Монфор, сидевший напротив. Его глаза, как и в Версале, блестели насмешкой. – Или тост вам не по вкусу?

Анри встретил его взгляд, чувствуя, как внутри него закипает что-то новое – не гнев, но решимость.

– Я пью за то, во что верю, – сказал он тихо. – А верю ли я в это, пока не знаю.

Монфор прищурился, но промолчал. Ужин продолжался, но для Анри он стал лишь фоном. Он ел, отвечал на вопросы, улыбался, но мысли его были далеко – в подвале таверны, на набережной Сены, в комнате с зеленой дверью. Этот мир, полный блеска, теперь казался ему клеткой, а не домом.

Когда подали десерт, он встал, извинился перед герцогом и вышел на террасу. Ночной воздух был холодным, звезды прятались за облаками. Он достал из кармана маленький листок – стихи Мариэтты, которые она дала ему утром. «Мы пишем судьбы на ветру» – гласила строчка. И он понял, что хочет писать свою судьбу сам.

Глава восьмая. Пламя под пеплом

Ночь после ужина у герцога де Лароша была беспокойной. Анри вернулся в свой особняк, но сон не шел к нему – он лежал, глядя в темноту, слушая, как тикают часы на камине. Зеркала гостиной Версаля, голоса Пьера и Клодин, стихи Мариэтты – все это кружилось в его голове, как вихрь, который он не мог остановить. К утру он принял решение: больше нет смысла сидеть между двух миров. Он должен выбрать.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, Анри надел тот же простой плащ и отправился в Латинский квартал. Париж просыпался медленно: улицы были пусты, лишь дворники сметали грязь да кошки крались вдоль стен. Он постучал в знакомую зеленую дверь, и Мариэтта открыла, ее лицо осветилось удивлением.

– Вы рано, – сказала она, отступая, чтобы впустить его. На ней была ночная рубашка, поверх которой наброшен старый платок, а волосы спадали на плечи темной волной. В комнате пахло свежими чернилами и дымом от вчерашней свечи.

– Я не мог ждать, – ответил он, входя. – После вчерашнего ужина… я больше не могу притворяться.

Мариэтта посмотрела на него внимательно, ее карие глаза будто читали его мысли.

– Притворяться? – переспросила она, садясь за стол. – Или прятаться?

Он опустился на стул напротив, чувствуя, как слова рвутся наружу.

– И то, и другое, – признался он. – Я был у герцога. Ел их фазанов, слушал их тосты за короля, но все, о чем я мог думать, – это вы, Пьер, Клодин. Ваш мир стал моим, Мариэтта, и я не знаю, как вернуться назад.

Она молчала, перебирая перья на столе. Потом встала, подошла к полке и достала тонкую тетрадь, перевязанную веревкой.

– Это мои записи, – сказала она, протягивая ему. – О том, что происходит. О людях, которых вы видели в таверне. Если вы хотите быть с нами, начните с этого.

Анри взял тетрадь, открыл ее. Страницы были испещрены ее почерком – стихи, заметки, наброски речей. Одна строчка привлекла его внимание: «Пламя спит под пеплом лет, но стоит дунуть – и его нет». Он поднял взгляд.

– Это о революции? – спросил он.

– Это о нас, – ответила она. – О том, что внутри. Вы чувствуете это, Анри? Этот огонь?

Он кивнул, ощущая, как что-то теплое и тревожное разгорается в груди. Это был не страх, а предвкушение – как перед прыжком в неизвестность.

– Я хочу пойти дальше, – сказал он. – Не просто слушать, но действовать. Скажите, что мне делать.

Мариэтта улыбнулась – впервые за утро искренне, без тени насмешки.

– Тогда приходите сегодня ночью. В «Красном петухе» будет собрание. Пьер и Клодин планируют что-то большое. Они не доверяют вам полностью, но я попрошу за вас.

Анри встал, чувствуя, как решимость крепнет в нем, как корни дерева в земле.

– Я буду там, – сказал он. – И… спасибо, Мариэтта.

Она проводила его до двери, и когда он шагнул на улицу, обернулся. Ее силуэт в проеме, освещенный утренним светом, казался ему символом – не просто женщины, но надежды, что он искал.

День прошел в ожидании. Анри вернулся домой, но не мог усидеть на месте – он ходил из комнаты в комнату, перебирал книги, смотрел в окно. Париж за стеклом был тем же, но теперь он видел в нем не только красоту, но и трещины – нищету, гнев, жажду перемен. К вечеру он снова надел плащ и отправился в таверну, сердце его билось в ритме шагов.

Глава девятая. Ночь без звезд

Таверна «Красный петух» в эту ночь была полна народа. Дверь подвала скрипела от каждого нового гостя, а воздух, густой от дыма и пота, дрожал от приглушенных голосов. Анри спустился по знакомым ступеням, чувствуя, как сердце стучит в груди – не от страха, а от предчувствия, что эта ночь изменит все. Мариэтта ждала его у входа, ее плащ был влажным от вечернего тумана, а глаза блестели решимостью.

– Вы пришли, – сказала она, беря его за руку и ведя сквозь толпу. – Это хорошо. Сегодня они решают.

– Решают что? – спросил он, но она только покачала головой, указав на центр подвала.

Там, за грубым столом, стояли Пьер и Клодин. Пьер, как всегда, возвышался над остальными, его шрамы казались еще глубже в неверном свете ламп. Клодин держала в руках лист бумаги, испещренный чернилами, и читала вслух, ее голос прорезал шум:

– Завтра на площади Сен-Мишель пройдет ярмарка. Там будут люди – сотни, тысячи. Мы используем это. Раздадим листовки, зажжем их сердца. Пусть знают: время ждать кончилось.

Толпа загудела, кто-то крикнул: «Долой короля!» Анри почувствовал, как кровь прилила к лицу. Это был не просто разговор – это был план, шаг к тому, о чем он читал у Вольтера, но никогда не видел наяву.

Пьер поднял руку, призывая к тишине.

– Мы не просто кричим, – сказал он. – Мы готовим. У нас есть люди в мастерских, в порту, даже в гвардии. Но нам нужны все – каждый, кто готов рискнуть. – Его взгляд упал на Анри, и в нем мелькнула тень недоверия. – Даже ты, господин. Или ты здесь только для забавы?

Анри шагнул вперед, ощущая, как взгляды всех в подвале прикованы к нему. Мариэтта сжала его локоть, но он мягко высвободился.

– Я здесь не для забавы, – сказал он, и его голос, хоть и дрожал, был тверд. – Я видел ваш Париж, слышал ваши слова. Я хочу быть с вами.

Пьер прищурился, но Клодин кивнула, словно давно ждала этого.

– Тогда докажи, – сказала она. – Завтра ты пойдешь с нами. Будешь раздавать листовки, говорить с людьми. Если сдашь нас – Пьер найдет тебя быстрее, чем королевские шпионы.

Толпа засмеялась, но в этом смехе была угроза. Анри кивнул, чувствуя, как внутри него что-то ломается и тут же начинает расти заново.

– Я не сдам, – сказал он. – Клянусь.

Мариэтта посмотрела на него с чем-то похожим на гордость, но не сказала ничего. Собрание продолжалось: обсуждали детали – кто где будет стоять, сколько листовок напечатать, как уйти, если появится стража. Анри слушал, впитывая каждое слово. Это был хаос, но хаос с целью – как река, что рвется к морю, сметая все на пути.

Когда собрание закончилось, люди начали расходиться, растворяясь в ночи. Анри остался с Мариэттой, Пьером и Клодин у стола. Пьер протянул ему пачку листовок – грубая бумага, черные буквы, призывающие к свободе.

– Это твое первое дело, – сказал он. – Не подведи.

Анри взял листовки, ощущая их вес. Это был не просто бумага – это был выбор, который он не мог отменить.

– Я не подведу, – ответил он, глядя Пьеру в глаза.

Клодин улыбнулась, а Мариэтта положила руку ему на плечо.

– Идем, – сказала она. – Ночь еще не кончилась, а нам нужно подготовиться.

Они вышли в темноту, где небо было затянуто тучами, и звезды прятались, словно боясь смотреть на то, что грядет.

Глава десятая. Искры над площадью

Площадь Сен-Мишель к полудню превратилась в бурлящий котел. Ярмарка раскинулась вдоль мостовой: телеги с яблоками и сыром громоздились у фонтана, торговцы выкрикивали цены, а жонглеры в ярких лохмотьях крутили горящие факелы под восторженные вопли детей. Воздух пах жареным мясом, мокрой шерстью и дымом от костров, где пекли каштаны. Над всем этим висел гул – сотни голосов, слившихся в хаотичную мелодию Парижа.

Анри стоял у края площади, сжимая в руках пачку листовок, спрятанных под плащом. Его сердце билось неровно, как барабан перед битвой. Это был его первый шаг за пределы слов – шаг в мир действий, о котором он лишь читал в книгах. Рядом с ним была Мариэтта, ее глаза внимательно следили за толпой. На ней был старый капор, скрывавший лицо, и грубое платье, делавшее ее похожей на торговку.

– Не стой столбом, – шепнула она, слегка толкнув его локтем. – Смешивайся с людьми. Дай им листовки, но не суй всем подряд – выбирай тех, кто выглядит голодным или злым.

Он кивнул, проглотив ком в горле, и шагнул вперед. Толпа поглотила его, как река – камешек. Он прошел мимо старухи, что торговала кружевами, и мальчишки, что ловил монеты у жонглера. Наконец, остановился у мужчины в потрепанной куртке – тот стоял, опираясь на костыль, и смотрел на телеги с едой с тоской в глазах.

– Возьми, – тихо сказал Анри, сунув ему листовку. – Прочитай. Это важно.

Мужчина взял бумагу, пробежал глазами первые строки и сунул ее за пазуху, бросив на Анри быстрый взгляд.

– Ты один из них? – буркнул он.

– Да, – ответил Анри, удивляясь, как легко это слово слетело с губ.

Мужчина кивнул и отошел, растворившись в толпе. Анри двинулся дальше, раздавая листовки – рыбаку с мозолистыми руками, женщине с ребенком на плече, молодому парню, что точил нож у стены. Каждый брал бумагу молча, но в их глазах мелькало что-то – искра, которую он видел в таверне.

Вдруг над площадью раздался крик. Анри обернулся: у фонтана стоял Пьер, его мощная фигура возвышалась над толпой. Он держал листовку высоко над головой и гремел:

– Люди Парижа! Сколько еще вы будете голодать, пока они пируют? Это ваше право – жить, а не выживать! Читайте, думайте, действуйте!

Толпа зашумела, кто-то подхватил его слова, кто-то начал освистывать. Мариэтта потянула Анри за рукав.

– Пора уходить, – шепнула она. – Стража близко.

Но он не успел. Из переулка выскочили солдаты – четверо в синих мундирах, с саблями наготове. Их командир, молодой офицер с тонкими усиками, указал на Пьера.

– Взять его! – рявкнул он.

Пьер бросился в сторону, толпа расступилась, но солдаты были быстрее. Один ударил его прикладом в плечо, другой схватил за руку. Анри замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Мариэтта дернула его сильнее.

– Беги, Анри! Сейчас!

Он побежал, спотыкаясь о камни, ныряя в узкий проход между телегами. За спиной слышались крики, звон металла, топот сапог. Он оглянулся – Пьера тащили к карете стражи, его лицо было в крови, но глаза горели яростью. Клодин мелькнула в толпе, раздавая последние листовки, прежде чем исчезнуть.

Анри и Мариэтта выскочили на соседнюю улицу, прижавшись к стене. Дыхание рвалось из груди, руки дрожали. Она посмотрела на него, ее лицо было бледным, но спокойным.

– Ты видел? – спросила она. – Это только начало.

Он кивнул, все еще держа в руке скомканную листовку. Искры, о которых говорил Пьер, уже летали над площадью – и одна из них горела в нем самом.

Глава одиннадцатая. Эхо в тишине

Туман опустился на Париж, как саван, скрывая очертания домов и заглушая звуки. Анри и Мариэтта пробирались через узкие улочки Латинского квартала, держась теней. Шаги их гулко отдавались от мокрых камней, а дыхание вырывалось белыми облачками в холодном воздухе. Площадь Сен-Мишель осталась позади, но крики, звон сабель и образ Пьера, уводимого стражей, все еще стояли перед глазами Анри.

Они остановились у старого склада, чьи стены поросли мхом, а дверь висела на ржавых петлях. Мариэтта толкнула ее, и они вошли внутрь. В помещении пахло сыростью и гниющим деревом, слабый свет пробивался сквозь щели в крыше, рисуя полосы на полу. Здесь было тихо, только капли воды срывались с потолка, падая в лужи с мягким плеском.

Анри прислонился к стене, чувствуя, как адреналин покидает тело, оставляя за собой дрожь. Он смотрел на свои руки – пустые, листовки остались где-то в толпе. Мариэтта стояла напротив, снимая капор. Ее лицо было напряженным, но в глазах не было страха – только усталость и что-то похожее на решимость.

– Пьер… его взяли, – сказал он наконец, голос его был хриплым. – Это моя вина?

Она покачала головой, отбрасывая мокрые волосы с лица.

– Нет, Анри. Это не твоя вина, и не моя. Это их риск – наш риск. Пьер знал, на что идет.

Он опустился на ящик, покрытый пылью, и закрыл лицо руками. Образ солдата, бьющего Пьера прикладом, не отпускал его. Он видел кровь, слышал треск кости – и впервые понял, что слова о свободе имеют цену, которую он раньше не мог себе представить.

– Я думал, это будет иначе, – признался он тихо. – Что мы раздадим листовки, люди услышат, и… все изменится. Но это не игра, Мариэтта. Это война.

Она подошла ближе, сев рядом. Ее плечо коснулось его, и в этом простом жесте было больше тепла, чем в любом балу Версаля.

– Это всегда была война, – сказала она. – Просто ты не видел ее раньше. За каждым стихом, за каждым криком на площади – кровь. Но без этого ничего не сдвинется. Ты все еще хочешь быть с нами?

Анри поднял голову, глядя на нее. В ее глазах отражались полосы света, и в этот момент она казалась ему не просто женщиной, а частью чего-то большего – силы, что дышала в этом городе.

– Да, – ответил он. – Но я боюсь. Не стражи, не смерти даже… боюсь, что не смогу сделать достаточно.

Мариэтта улыбнулась – слабо, но искренне.

– Достаточно – это не слово для нас, Анри. Мы делаем, что можем, каждый день, каждый шаг. Сегодня ты был там, раздавал листовки, смотрел в глаза людям. Это уже больше, чем многие.

Он кивнул, чувствуя, как ее слова успокаивают его, как бальзам на рану. Тишина склада обволакивала их, и в этом покое было что-то целительное. Анри вдруг заметил, что ее рука лежит рядом с его, всего в дюйме. Он протянул пальцы и коснулся ее ладони – осторожно, словно боясь разрушить момент. Она не отстранилась, только сжала его руку в ответ.

– Что теперь? – спросил он, глядя на их переплетенные пальцы.

– Теперь мы ждем, – сказала она. – Клодин ушла собирать людей. Если Пьера не отпустят, мы найдем способ вытащить его. А ты… тебе нужно решить, как далеко ты готов зайти.

Анри смотрел на нее, чувствуя, как ее тепло проникает в него. Решение уже зрело в нем – не словами, а ощущением, что он больше не может вернуться к зеркалам и шелку.

– До конца, – сказал он тихо. – Куда бы это меня ни привело.

Глава двенадцатая. Ключи от клетки

Ночь опустилась на Париж, как тяжелый занавес, скрывая город под покровом тьмы. Улицы Латинского квартала затихли, лишь редкие шаги ночных сторожей да скрип ставен нарушали тишину. Анри и Мариэтта покинули склад, когда туман рассеялся, оставив за собой холодный, влажный воздух. Они двигались быстро, держась переулков, где фонари не горели, а тени были их союзниками.

Мариэтта вела его к старой пекарне на улице Сен-Жак – месту, где, по ее словам, Клодин собирала людей для следующего шага. Дверь пекарни была приоткрыта, и оттуда доносился запах угасающего огня и ржаного хлеба. Они вошли, и Анри увидел Клодин, стоящую у печи. Ее рыжие волосы были собраны в узел, а лицо освещалось красноватым светом углей. Вокруг нее собралось человек десять – мужчины и женщины с усталыми глазами, но горящими взглядами.

– Пьер в тюрьме Сен-Лазар, – начала Клодин без предисловий, ее голос был резким, как удар ножа. – Стража забрала его после площади. Они держат его в одиночной камере, но мы знаем, где ключи.

Анри шагнул ближе, чувствуя, как напряжение в комнате давит на него. Мариэтта стояла рядом, ее рука слегка касалась его рукава.

– Как мы его вытащим? – спросил он, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал.

Клодин посмотрела на него, ее губы дрогнули в слабой улыбке.

– Ты быстро учишься, месье. Один из наших, Жиль, работает в тюрьме уборщиком. Он видел, где висят ключи – в комнате надзирателя. Ночью там мало охраны, но риск все равно велик.

Один из мужчин, худой, с длинным шрамом на щеке, поднялся с ящика.

– Я могу отвлечь стражу, – сказал он хрипло. – Подожгу телегу у ворот. Пока они тушат, вы войдете.

– А если тебя поймают, Матье? – спросила женщина с седыми прядями, сидевшая у стены.

– Тогда я уйду с боем, – ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Анри слушал, чувствуя, как реальность этого плана врезается в него. Это была не раздача листовок – это был прямой вызов властям, шаг, за которым могла последовать виселица. Он взглянул на Мариэтту, с какой-то маленькой надеждой, ища в ее лице ответ, но она смотрела на Клодин, кивая.

– Я пойду внутрь, – сказала Мариэтта. – Я маленькая, незаметная. Я постараюсь остаться незамеченной и возьму ключи от одиночной камеры.

– Нет, – вырвалось у Анри прежде, чем он успел подумать. Все повернулись к нему, и он почувствовал, как жар приливает к щекам. – Я пойду. У меня есть опыт… я знаю, как двигаться тихо. В детстве я лазил по крышам в поместье отца.

Клодин прищурилась, оценивая его. Сначала в ее глазах проскользнуло легкое недоверие, но потом оно сменилось на уверенность. После раздумий она кивнула.

– Хорошо. Ты и Мариэтта – вдвоем. Матье даст вам время. Мы уходим через час.

Собрание закончилось быстро: люди разошлись, шепча последние детали. Анри остался с Мариэттой у печи, чувствуя тепло углей на лице. Она посмотрела на него, ее взгляд был мягким, но серьезным.

– Ты уверен? – спросила она. – Это не игра, Анри. Если нас поймают…

– Я знаю, – перебил он. – Но я не могу стоять в стороне. Не теперь.

Она кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то новое – уважение, смешанное с тревогой. Они вышли из пекарни и направились к Сен-Лазар, держась теней. Ночь была их щитом, а Париж – ареной, где решалась их судьба.

Глава тринадцатая. Тени у стен

Тюрьма Сен-Лазар высилась над Парижем, как мрачный страж, ее стены из серого камня были покрыты пятнами сырости и лишайника. Башни, увенчанные железными шпилями, торчали в небо, словно когти, готовые схватить любого, кто осмелится подойти. Ночь окутала ее черным плащом, но свет факелов у ворот дрожал, отбрасывая длинные тени на булыжники. Анри и Мариэтта притаились в переулке напротив, их дыхание смешивалось с холодным воздухом, а сердца бились в унисон с далеким звоном часов – полночь.

Рядом с ними стоял Матье, его худое лицо было напряжено, а руки сжимали кремень и огниво. Телега с сеном, которую он украл из соседнего двора, ждала своего часа у стены тюрьмы. План был прост, но хрупок, как стекло: Матье подожжет телегу, отвлечет стражу, а Анри и Мариэтта проникнут внутрь через боковую дверь, о которой говорил Жиль. Ключи от камеры Пьера висели в комнате надзирателя – маленькой, но охраняемой.

– Готовы? – шепнул Матье, чиркнув кремнем. Искры вспыхнули, но тут же погасли.

Анри кивнул, хотя внутри его трясло. Он вспомнил детские игры в поместье отца – как лазил по сараям, прячась от гувернера, как крал яблоки из сада. Тогда это было приключением, теперь – делом жизни и смерти. Мариэтта сжала его руку, ее пальцы были холодными, но твердыми.

– Двигайся за мной, – сказала она. – И не смотри назад.

Матье наконец разжег огонь. Сено занялось с тихим треском, и через минуту пламя взметнулось вверх, освещая ночь. Он толкнул телегу к воротам и крикнул:

– Пожар! Спасайтесь!

Стражники у входа – двое в синих мундирах с мушкетами – обернулись, их лица исказились от удивления. Один бросился к телеге, другой побежал за водой, крича что-то о подмоге. Анри и Мариэтта рванули к боковой двери – низкой, покрытой ржавчиной, почти незаметной в тени стены.

Мариэтта достала тонкий нож и вставила его в замок, шепча под нос:

– Давай, давай…

Щелчок – и дверь поддалась. Они проскользнули внутрь, оказавшись в узком коридоре. Здесь пахло плесенью и страхом, стены были холодными, а тишина – тяжелой, как камень. Где-то вдалеке слышался гул голосов стражи, но пожар пока держал их у ворот.

– Комната надзирателя наверху, – сказала Мариэтта, указав на лестницу. – Жиль говорил, второй этаж, третья дверь слева.

Они поднялись, ступая тихо, как кошки. Лестница скрипела, и каждый звук казался громом в ушах Анри. На втором этаже коридор был длиннее, освещенный одной лампой, что висела на крюке. Они дошли до третьей двери, и Анри толкнул ее. Она открылась без сопротивления.

Комната была маленькой: стол, стул, кровать с тощим матрасом. На стене висела связка ключей – ржавых, тяжелых, с бирками, на которых едва виднелись цифры. Анри схватил их, пальцы дрожали.

– Какой номер? – спросил он.

– Семь, – ответила Мариэтта, заглядывая через его плечо.

Он нашел ключ с выцветшей семеркой и сунул остальные в карман плаща. Но в этот момент за дверью послышались шаги – тяжелые, уверенные. Мариэтта замерла, ее глаза расширились.

– Надзиратель, – шепнула она.

Анри огляделся. Укрыться было негде, кроме как под кроватью, но это было слишком очевидно. Он схватил Мариэтту за руку и потянул к окну – узкому, с мутным стеклом. Открыв его, он выглянул: второй этаж, но под окном был навес, покрытый соломой.

– Прыгаем, – сказал он.

– А ключи? – возразила она.

– Я возьму их с собой. Пьер подождет.

Шаги приблизились, ручка двери начала поворачиваться. Анри не дал ей времени спорить – толкнул ее к окну и прыгнул следом. Они упали на навес, солома смягчила удар, но он все равно почувствовал боль в коленях. Мариэтта приземлилась рядом, тут же вскочив.

– Бежим! – крикнула она.

Они спрыгнули на землю и бросились в переулок, когда из окна раздался крик надзирателя:

– Воры! Держи их!

Стража у ворот уже тушила телегу, но пожар ослаб, и солдаты заметили беглецов. Анри слышал топот за спиной, свист сабли, вынутой из ножен. Он бежал, не оглядываясь, чувствуя, как ключ с номером семь впивается в ладонь. Мариэтта была впереди, ее плащ развевался, как крылья.

Они свернули за угол, потом еще раз, пока крики не стихли. Остановились в тупике, прижавшись к стене. Анри дышал тяжело, сердце колотилось, но он улыбнулся – впервые за ночь.

– Мы сделали это, – сказал он.

Мариэтта покачала головой, но ее губы дрогнули в ответной улыбке.

– Мы это начали, – поправила она. – Пьер еще там. Но у нас есть ключ.

Глава четырнадцатая. Шаги в темноте

Тупик, где укрылись Анри и Мариэтта, был тесным и сырым, окруженным высокими стенами, что пахли плесенью и старым деревом. Ночь стояла глухая, без ветра, и только далекий лай собак да редкие крики стражи нарушали тишину. Анри прижимал ключ к груди, чувствуя его холод через ткань плаща. Это была их добыча, их надежда – но Пьер оставался за решеткой, и каждая минута делала его спасение сложнее.

Мариэтта прислонилась к стене рядом, ее дыхание все еще было неровным после бега. Она смотрела в темноту, туда, где переулок сливался с тенями, и молчала. Анри заметил, как ее пальцы сжимают край плаща – не от страха, а от напряжения, что копилось в ней с площади Сен-Мишель.

– Мы вернемся за ним, – сказал он тихо, пытаясь убедить и ее, и себя. – У нас есть ключ.

Она повернулась к нему, ее глаза блестели в слабом свете, пробивавшемся из-за угла.

– Ключ – это только начало, Анри. Стража теперь настороже. Они будут ждать нас, или хуже – переведут Пьера туда, где мы его не найдем.

Он кивнул, ощущая тяжесть ее слов. Это была не игра в прятки, как в детстве, а шахматная партия с противником, у которого больше фигур. Но отступить он уже не мог – не после того, как увидел кровь Пьера и не после того, как почувствовал огонь, о котором говорила Мариэтта.

– Тогда что делать? – спросил он. – Клодин, Матье… они ждут нас?

Мариэтта выпрямилась, отряхивая грязь с рук.

– Мы идем к пекарне. Клодин должна знать, что случилось. Если Матье выбрался, он будет там. Нам нужен новый план – быстро.

Они двинулись обратно, держась подальше от главных улиц. Париж в эти часы был городом призраков: пустые мостовые, закрытые ставни, редкие фонари, чей свет тонул в тумане. Анри чувствовал, как ключ оттягивает карман, напоминая о незавершенном деле. Он смотрел на спину Мариэтты, ее уверенные шаги, и думал, откуда в ней столько силы – в этой хрупкой фигуре, что казалась сотканной из чернил и воли.

Пекарня встретила их теплом и запахом хлеба, но внутри было тихо. Клодин сидела у печи, ее рыжие волосы растрепались, а лицо было бледным от усталости. Рядом стоял Матье, его куртка была порвана, а на щеке виднелся свежий синяк. Остальные ушли – или не вернулись.

– Вы живы, – сказала Клодин, вставая. – А Пьер?

– Еще в тюрьме, – ответила Мариэтта, бросив капор на стол. – Но у нас есть ключ от его камеры.

Матье сплюнул на пол, его взгляд был мрачен.

– Они чуть не схватили меня у ворот. Телега сгорела, но стража вызвала подкрепление. Сен-Лазар теперь как крепость.

Анри достал ключ и положил его на стол. Металл звякнул о дерево, и все посмотрели на него – маленький, ржавый, но полный обещаний.

– Мы были внутри, – сказал он. – Дошли до комнаты надзирателя. Но нас заметили. Пришлось бежать.

Клодин взяла ключ, повертела его в руках.

– Это шанс, – сказала она. – Но одной ночью мы не обойдемся. Они будут искать нас – и тебя, Анри. Ты понимаешь, что теперь ты не просто зритель?

Он кивнул, чувствуя, как ее слова врезаются в него. Он больше не был месье де Лормоном, сыном аристократа, живущим за стеклом. Он стал частью чего-то большего – и опасного.

– Я понимаю, – ответил он. – И я не уйду.

Мариэтта посмотрела на него с чем-то похожим на облегчение. Клодин положила ключ обратно на стол и скрестила руки.

– Тогда слушайте. Утром я узнаю, где держат Пьера —, Жиль может пробраться в тюрьму как уборщик. Если его перевели, мы найдем его. Но нам нужно больше людей – и оружие. Анри, у тебя есть связи. Можешь достать хоть что-то?

Он задумался. Его мир – Версаль, салоны, герцоги – был далеко, но там остались люди, которых он знал. Оружейники, лакеи, даже шевалье де Монфор, чьи насмешки скрывали острый ум. Это был риск, но другого пути не было.

– Я попробую, – сказал он. – У меня есть знакомый в гвардии. Он может знать, где взять мушкеты.

Матье фыркнул, но Клодин кивнула.

– Хорошо. Мариэтта, ты с ним. Держитесь тихо, никаких площадей. Встретимся здесь завтра ночью.

Они разошлись, оставив Анри и Мариэтту у печи. Она взяла ключ и спрятала его в карман.

– Ты правда готов просить помощи у своих? – спросила она, глядя ему в глаза.

– Если это спасет Пьера, – ответил он. – И нас.

Она кивнула, и они вышли в ночь, где шаги их звучали как эхо будущего.

Глава пятнадцатая. Мосты и клинки

Утро в Париже началось с серого света, что пробивался сквозь низкие облака, окрашивая город в оттенки стали и пепла. Анри и Мариэтта шли вдоль Сены, держась подальше от людных улиц. Река текла настолько медленно и спокойно, что ее воды отражали силуэты мостов и редкие пятна солнца, что боролись с туманом. Анри чувствовал усталость в костях – ночь у тюрьмы и разговор в пекарне выжали из него последние силы, но отступать было некуда.

Их цель лежала за пределами Латинского квартала, в квартале Сен-Жермен, где дома аристократов высились, как маленькие дворцы, с коваными воротами и окнами, за которыми скрывались тайны. Анри знал это место – здесь он бывал на ужинах, охотах, балах, но теперь шел туда не как гость, а как чужак с просьбой, что могла стоить ему всего.

– К кому мы идем? – спросила Мариэтта, ее голос был приглушен шарфом, что закрывал половину лица. На ней было простое платье и плащ, но ее осанка выдавала что-то большее, чем дочь ремесленника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.