Олег Лукошин
Ад и возможность разума

1

Как я представляю себе ад? Как безвоздушное пространство без координат и притяжения. Ни неба, ни земли, ни горизонта. Словно червь, сдавленный со всех сторон безжалостным вакуумом, ты ползёшь по заранее отмеренной канавке – немного в одну сторону, немного в другую. Дальше не получается, потому что с обеих сторон тупики. И других направлений не существует, только эта короткая дорожка. Ни звуков, ни красок, ни чувств. Ад.

Когда в пятилетнем возрасте я посещал детскую поликлинику и, удивлённо озираясь на больших и крикливых дядь и тёть, обхватив ладошкой мамин указательный палец, стоял у её ноги в очереди в регистратуру, мир ещё не казался мне непонятным и враждебным. Он был шумен, интересен и ярок, в нём имелось немало привлекательного – вот хотя бы та белокурая девочка у стены, что ходила кругами над грязно-красной плиткой, время от времени она приподнимала голову и с робким интересом посматривала на меня – нет, мир определённо нравился мне в этот солнечный весенний день двадцатидвухлетней давности. Очередь продвигалась неимоверно медленно, мама переминалась с ноги на ногу и почему-то начинала нервничать – наконец, бросив на меня тревожный и требующий понимания взгляд, она бормотнула: «Ты постой здесь немного, я быстро. Никуда не уходи, чтобы наше место не заняли. Я успею, мне надо тут». И оставив меня, она засеменила по коридору, повернула за угол и исчезла из видимости – куда? почему? – эти вопросы вряд ли волновали тогда моё хрупкое детское сознание. Некоторое время всё вокруг оставалось таким же солнечным и беззаботным: девочка кружилась вокруг своей плитки, взгляд её был направлен в мою сторону, люди передвигались неторопливо, и лица их выражали равнодушное добродушие – чёрт, как же хорошо, когда лица окружающих тебя людей выражают добродушие, пусть даже и равнодушное!

Но вдруг всё изменилось: воздух пронзили невидимые, но явные колебания тревоги, движения людей сделались быстрее и лихорадочнее, солнечные пятна на полу закрылись набежавшей на небо тучей, белокурая девочка, схваченная чьей-то неумолимой рукой, в мгновение ока испарилась, а очередь, только что являвшаяся такой бесконечно длинной и расслабленно вялой, стала вдруг одного за другим отшвыривать стоящих впереди людей – они подходили к окошечку регистратуры, произносили какие-то слова и тут же отходили, получая пухлые прямоугольные книжицы. Я и сам не заметил как оказался один на один перед вырезанным в стеклянной панели полукругом окна. Окошко располагалось значительно выше моей головы, я не видел, что происходит за ним, не видел и даже представить не мог то могущественное существо, что восседало на той стороне, лишь тревожные раскаты грудного женского голоса донесли до меня шокирующие и непонятные слова: «Следующий!» «Говори, – услышал я чей-то шёпот сбоку. – Говори, мальчик, к тебе обращаются». «Кто там? – новые раскаты пугающих звуков достигли моих ушей. – Почему молчите?» Я пытался встать на цыпочки, дотянуться, посмотреть в глаза тому, кто требовал от меня каких-то действий и слов, но роста не хватало. Беспокойство нарастало с ужасающей силой, я испуганно оглядывался по сторонам в поисках мамы – мама не возвращалась. «Ребёнок, – слышался сочувствующий хрип. – Дотянуться не может». «Эх, парень! – раздался другой голос. – Давай-ка я тебя подсажу». И чьи-то сильные руки, схватив за бока, потащили меня наверх – вот полукруг окошка прямо над головой, вот он перед глазами… Тётенька в очках и в белом халате сурово и пронзительно смотрела на меня. «Ну, – разжались её губы, – говори». «Говори, парень!» – подбодрил меня голос, обладатель которого держал меня на руках. «Говори, мальчик! – вторил им сбоку сочувствующий хрип. – Побыстрее, все ждут». А я испуганно хлопал ресницами, пугливо опускал голову и отчаянно стремился выскользнуть из цепких объятий, что так безапелляционно сжимали меня. «Тебе карточку? – громыхало существо в белом халате за перегородкой. – Фамилия как твоя?» Отчаяние с каждой секундой захватывало меня в огромный и цепкий капкан, я готов был отдать всё на свете за то, чтобы меня отпустили, оставили в покое, забыли. Отдать всё за то, чтобы меня забрала к себе мама. Две большие слезинки выкатились из моих потерянных глаз и, помедлив мгновение, пустились в гонку по худым детским щекам. «Мать-то где? – вопрошал сердобольный хрип. – С мамой ты, мальчик?». «У-у, и слёзы…» – раздался разочарованный голос обладателя сдавивших мои бока железных щупалец. «Пусть мать дождётся, – вынесла свой вердикт страшная женщина за перегородкой. – Говорите, что вам?» – обратилась она к стоявшей в очереди следом за мной женщиной. «Погуляй пока», – наконец опустил меня на землю цепкий дядька со стальной хваткой. И я, освобождённый от необходимости отвечать на вопросы, от этой невыносимой и непонятной ответственности, почти счастливый, отбежал в сторону и стал тревожно оглядываться по сторонам. Мамы не было, не было мамы рядом, и счастья не получилось, и лишь новая порция горючих слёз побежала по щекам – я стоял, забившись в угол и растирал глаза кулачками, и чувство горечи разрасталось в моём маленьком слабом тельце. А мама вскоре пришла – наверное она отсутствовала не больше пяти минут, пришла и была удивлена, что её сын вдруг оказался вне очереди, что он не сумел назвать свою фамилию и год рождения, что он вообще такой жалкий и бестолковый и что теперь дяденьки и тётеньки, лишь несколько минут назад бывшие добродушными и приятными, не хотят подпускать её к окну регистратуры, так как наша очередь прошла, да и вообще не видели они, стояла ли она здесь – а ребёнок… ребёнка этого мы не знаем. И пришлось занимать очередь снова, и рассерженная мама, крепко сжав мою ладонь, вела меня потом к оказавшейся ужасно злой тётеньке-доктору, а после доктора, так же больно сжимая руку, тащила за собой домой. И вот тогда я понял, что окружающий мир, который казался мне придуманным мной самим, казался ручным и управляемым, что этот мир не хочет меня, не принимает меня, он желает высмеять, унизить и уничтожить меня, что этот мир против моего существования.

С этого момента я понял, что не вписываюсь в правильные расклады окружающей действительности.

2

– Кто там?

– Репетитор.

– Сейчас, сейчас.

Засовы железной двери заскрипели, и скрип был долог и протяжен – казалось, засовов этих было множество – прочных, стальных, неприступных. По какой-то неведомой причине я узнал верный пароль и мне позволили пройти сквозь ворота таинственного замка. Замка, в котором меня почему-то ждали.

– Вовремя вы, – старушка, открывшая дверь, отступила назад и позволила мне пройти в квартиру.

– Стараюсь.

– Настя приболела немного, в школу сегодня не ходила.

– Да что вы!

Готовый расстегнуть куртку, я остановился с застывшей в воздухе рукой. Обычно подобные слова мне говорили, когда хотели отменить урок.

– Думали звонить вам, – продолжила бабушка, – но ей к обеду лучше стало. «Ладно, баб, пусть будет английский. Я люблю английский». Ну ладно, говорю, позанимайся.

Я снял куртку и повесил её на вешалку. Ну слава богу. Хоть немного денег ещё накапает.

В детской комнате, где мы занимались, Настя сидела за столом с раскрытым учебником и приготовленными к работе тетрадью и ручкой.

– Здравствуй, Настя, – поздоровался я с ней.

– Здравствуйте, Иван Алексеевич, – слабым голосом ответила она.

– Как дела? Заболела что ли?

– Да, немного, – кивнула она. – Простудилась где-то.

– Ну ничего. Бывает.

– Я урок не успела сделать, – смотрела она на меня выжидающе, словно я мог отругать её за это.

Что ты, присаживался я рядом с ней, я не учитель, я не ругаю, я только хвалю. Мне платят за это деньги.

– Ну, сейчас сделаем.

Настя училась в четвёртом классе. В той самой школе, где я когда-то в течение года безрадостно и бездушно работал. Было это пять лет назад, и Насти тогда ещё в школе не было – что чрезвычайно радовало меня. Не знаю почему, но я страшно не любил встречать своих бывших учеников. Слава богу, большинство из них стёрлось из моей памяти, но из их памяти я, по всей видимости, не стирался до сих пор. В школе я старался вести себя с ними корректно, ни на кого не повышал голос, как умел, шутил, и понимал, что им в общем-то не за что быть на меня обиженным. Однако, услышав на улице чей-то звонкий детский голос, который кричал мне «Здравствуйте, Иван Алексеевич! А почему вы из школы ушли?», я старался, кивнув в ответ, быстро-быстро удалиться с места неожиданной и нежеланной встречи. Меня пугала возможность каких-либо воспоминаний, ненужных и отягощающих разговоров. Работая разнорабочим на стройке – туда я устроился, покинув школу – я молил небеса, чтобы мимо объекта не прошли мои бывшие коллеги, ученики или их родители. Жестокие небеса конечно же не исполнили моих молитв – складывалось впечатление, что люди, знакомые со мной по школе, специально и осознанно задались целью выследить меня, и подобные встречи происходили регулярно. Способствовал тому и наш небольшой по площади и количеству жителей город. Некоторые здоровались, удивлённо наблюдая за тем, как я таскал вёдра с раствором, некоторые отворачивали головы, а однажды какой-то старшеклассник, который в школе даже и не подумал бы обратиться ко мне на «ты», увидев меня в грязной и ободранной спецовке, подошёл ко мне стрельнуть сигарет. «Я не курю, – ответил я ему». «Понятно, – отошёл он. – Ну трудись тогда, работяга».

Понижение социального статуса, вот как это называется. Мир, который за двадцать семь лет жизни я ни на грамм не научился понимать, мстил мне за непонимание.

– Нет, нет, не так читается, – поправил я Настю. – Повтори за мной.

Она повторила труднопроизносимое слово.

– Хорошо, – кивнул я, – с текстом всё. Теперь сделаем упражнение…

Когда урок закончился, я дал Насте домашнее задание и вышел в коридор. Бабка гремела на кухне посудой.

– Мы за сколько уроков вам должны? – увидев меня в коридоре, вытерла она полотенцем руки.

– За шесть.

– Сейчас вам заплатить или до десяти довести?

Мне было лучше сейчас – я крайне нуждался в деньгах. Но я ответил:

– Как вам удобно.

– Сейчас ведь плохо у нас с деньгами, – качала головой старая женщина. – И то надо, и это, и пятое, и десятое.

– Я не тороплю, – продолжал демонстрировать я благородство.

– Давайте я за четыре вам отдам, а потом уж и остальные. Устроит вас?

– Устроит.

Она сходила в зал за тёмной и поношенной холщовой сумкой, набитой целлофановыми пакетами, долго рылась в ней в поисках кошелька, а затем так же долго искала в кошельке деньги – за это время я успел одеться.

– Вот, пожалуйста. Ничего, что мятые?

– Ничего, ничего. Не беспокойтесь.

– Ой, и рваная одна. И заменить нечем.

– Не страшно, примут.

Я вышел наконец наружу.

Когда я перехожу улицу, из-за угла ближайшего дома тотчас же выскакивает автомобиль и мне приходится бежать через дорогу, чтобы не попасть под его колёса. Можно стоять полчаса у бордюра в ожидании машины, но её не будет; стоит же мне ступить на проезжую часть, невидимый режиссёр тотчас же выпускает её из приготовленного и тщательно скрытого ангара. Я никогда не подхожу к светофору на зелёный – если он и горит, то едва я делаю несколько шагов, сразу зажигается красный, и автомобили моментально срываются с места, я не существую для них. В один прекрасный момент я не успею добежать до противоположной стороны дороги, и они меня раздавят. Я не понимаю дорожное движение, я не понимаю его принципы, я не понимаю, зачем оно вообще нужно.

– Кто там?

– Репетитор.

Бухгалтер Вера двадцати пяти лет, в тёмно-зелёном халате и с мокрой головой, стояла в коридоре и кивком головы приглашала меня войти.

– Привет, не стой в дверях.

– Банный день? – попытался я пошутить, переступая порог.

Да, иногда я был способен на шутки, а порой даже и на смешные.

– Типа того, – усмехнулась она.

Она с прищуром смотрела на меня, пока я раздевался.

– Всегда вовремя, ни разу не опоздал. Какой ты, блин, правильный!

Она была не первой, кого это удивляло. Я даже подозревал, что за этим удивлением скрывалось и некоторое раздражение – необязательным, легковесным людям тяжело смириться с мыслью, что есть и другие, обязательные и дисциплинированные, они воспринимают это как какой-то вызов. Я стал бы ей гораздо ближе, если бы каждый раз минут на десять опаздывал.

– Даже не знаю, – ответил я. – Вообще-то я считал, что если договорились, то нужно приходить точно в срок.

– Ай да молодец!

Вера работала в какой-то частной фирме, а попутно училась на заочном отделении одного из местных институтов, который ютился в помещении бывшего детского сада, ожидая неминуемого решения о своём закрытии. Пару месяцев назад она изъявила желание изучать английский язык. Английский был ей совершенно не нужен – все контрольные для неё делали такие левые люди как я, а на экзаменах она проставлялась преподавателю бутылкой коньяка среднего качества и цены, как делали все студенты её института. Почему она решила заниматься английским я не понимал. Училась она отвратительно, ни разу не сделала ни одного домашнего задания, не знала, несмотря на все мои усилия, ни одного грамматического времени, не могла связать и двух элементарных слов на языке Шекспира, а на занятиях вместо английского предпочитала болтать о какой-то ерунде.

Сосредоточенно Вера могла заниматься делом не больше пятнадцати минут. С шестнадцатой она начала отвлекаться.

– Смотри, – распахнула она халат, под которым оказалась тоненькая маечка и узкие розовые трусики, повернулась ко мне боком и, приспустив трусы, показала мне синяк на бедре. – Видишь какой!

– Вижу, – кивнул я. – Итак, перейдём к следующему заданию…

– Ты знаешь, как я его посадила?

– Нет.

– Приколись, моюсь в душе – и вдруг нога у меня уходит в сторону. Чувствую – падаю! И схватиться не за что. Как-то увернулась, на бок завалилась – херась о чугун! Ладно хоть не спиной.

– Да уж… Повезло.

– И не говори! Башкой ударишься – и убиться можно. Чё там у тебя?..

Несколько минут мы читали текст.

– Вань, подожди-ка! – прервала она вдруг своё чтение. – Я тебе покажу кое-что.

Убежав в соседнюю комнату, Вера пару минут отсутствовала.

– Опля! – вернулась она в чёрных, явно недавно купленных джинсах. – Как тебе?

Я сделал вид, что не понимаю, о чём идёт речь. Я действительно не хочу понимать её в такие мгновения – что это, спрашиваю я себя, что это за глупость такая, что за ненормальные инстинкты, что за отсутствие разума в конце концов: к ней пришёл репетитор, она платит ему деньги, платит за то, чтобы он учил её английскому языку и логично предположить, что раз деньги заплачены, то необходимо за эти деньги что-то получать. Но бестолковость и легковесность заслоняют в ней все проявления здравого смысла – вместо того, чтобы заниматься английским языком, она вертит передо мной задницей в джинсах, которые сам я никогда не носил и вообще не понимаю, почему нельзя ходить в обычных неброских брюках, а девушкам – просто в юбке.

– Сегодня утром купила. Нормально сидят?

На джинсовую ткань под карманами были нанесены витиеватые узоры. Они придавали брюкам совершенно клоунский вид.

– Нормально, – кивнул я.

– А жопа не толстая?

Жопа у Веры была безразмерно толстой и джинсы её не спасали. Хоть и подтягивали немного ягодицы.

– Нет, что ты. Всё просто здорово.

– Ты представляешь, такая история с этой покупкой у меня вышла! Пошла на рынок с подругой она меня к своей знакомой повела та на процентах стоит штанами торгует хотя уже третий год как хочет своё дело начинать да что-то всё никак не начнёт то ли денег не хватает то ли ещё чего а по-моему сама по себе полнейшая дура с ней поговоришь и закачаешься блин думаешь то ли она из деревни приехала то ли вообще в дурдоме детство провела ни одно слово правильно сказать не может да и сама тупая вся какая-то так вот даёт она мне штаны одеваю их смотрю вроде ничего а подруга говорит а ты присядь вдруг лопнут ненароком и представляешь блин бывает же западло такое сажусь а штаны ка-а-ак треснут по швам да ещё с таким грохотом соседка Катькина торговку эту Катькой зовут кричит ей кто там пердит у тебя а я ей да иди ты в жопу дура штаны лопнули Катька вбегает за полог что за дела что вы с джинсами сделали а мы с подругой какие на хер дела подсунула нам брак первостатейный сучка давай другие ищи а то всем расскажем какой у тебя овцы товар некачественный та повыпендривалась минут пять поорала а потом очко-то на минус сыграло у неё мы же в натуре весь бизнес можем испортить у меня полгорода знакомых а у Ленки подруги другие полгорода так что посговорчивей стала ладно ладно девочки говорит дам другие вам а мы не будь дурами со скидкой давай говорим а та так и быть десять процентов скидку даю вам вот прикинь с десяти процентной скидкой урвала их надо же повезло как. Ну тебе они действительно нравятся?

Я не понимаю, почему я постоянно сталкиваюсь с людьми плечами. Вроде бы соблюдаю все правила движения, ходить стараюсь как автомобили – по правой стороне, за двадцать метров до человека выстраиваю траекторию его обхода, чтобы не дай бог не пересечься с ним каким-то образом – и всё равно не проходит дня, чтобы я с кем-то не столкнулся. Я не понимаю, почему люди, видя, что я выбрал краешек дороги и всем своим видом показываю, что пройду именно по нему, вдруг, чаще всего в последний момент, совершают какое-то неразумное, лихорадочное движение в мою сторону, словно ожидая от меня, что я должен перелететь их по воздуху. На что они, ей-богу, рассчитывают?

– Кто там?

– Репетитор.

– Это Иван?

– Да, это Иван.

– Вы один?

– Да, я один.

– А как будто с вами был кто-то?

– Нет, со мной никого нет.

Робкий и неторопливый поворот дверного замка. В щель выглянула женщина. Испуганно осмотрелась по сторонам.

– Ой, что это я. Показалось, что с вами кто-то есть.

Она распахнула дверь шире.

– Проходите.

В этой семье я занимался с первоклассником Филиппом. О том, что я взялся заниматься с первоклассником, я жалел ещё больше, чем о том, что на голову мне свалилась бухгалтер Вера. Лишь необходимость добывать гроши на пропитание заставляла браться за всё, что появлялось в поле зрения. Филипп был редчайшей бестолочью и ни о каком подобии изучения английского здесь и речи быть не могло. Он ещё и по-русски не умел разговаривать. Час занятий он просто физически был не в состоянии высидеть. Полчаса он просто тупо и молчаливо смотрел на меня, человека, который отчаянно силился объяснять ему правила чтения английских слов, затем, откинувшись на спинку сиденья, тихо засыпал. Это был самый лучший вариант. Когда урок заканчивался, я будил его, ничего не понимающий Филипп просыпался, а я собирался и уходил. Хуже получалось тогда, когда вместо того, чтобы заснуть, он начинал вдруг без объяснений реветь. Его мнительная тётка – а женщина, которая открывала мне дверь, как я недавно выяснил, приходилась ему не матерю, а тёткой – забегала в комнату и начинала испуганно и лихорадочно расспрашивать его, что я ему сделал. «Он тебя бил?» – заглядывала она Филиппу в глаза. «Скажи, никого не бойся, скажи как есть, он тебя бил?» Филипп ревел и растирал кулаками глаза. «А может он трогал тебя?» – делала ужасающее предположение тётка. «Трогал, да? Скажи, трогал? Вот здесь трогал, или вот здесь?» После получасового выяснения обстоятельств она горько и слёзно просила у меня прощения за необоснованные подозрения, жаловалась на тяжёлую жизнь и умоляла не бросать их и приходить на следующий урок, потому что она всеми силами хочет сделать из этого мальчика «нормального человека». И я приходил в следующий раз, что мне ещё оставалось, мне нужны были деньги.

Я стал снимать в коридоре куртку. Женщина смотрела на меня с нескрываемым изумлением.

– А Филиппа нет, – сказала она мне таким тоном, словно это была абсолютно очевидная истина, и я был единственным существом на Земле, кто не знал об этом.

– Нет? – переспросил я. – То есть, он где-то в школе ещё? Или на каком-то кружке?

– Я не знаю, – повела обиженно плечами женщина. – Он не докладывал. Из школы пришёл, посидел дома час, потом куда-то убежал. Ничего не говорил.

– Ну, может он просто забыл, что сегодня урок?

– Вот уж не знаю! – фыркнула женщина. – Забыл он или не забыл – разве мне это известно? Убежал, и всё – никому ничего не сказал.

Я чувствовал себя последним идиотом и от ощущения этого начинал нервничать.

– То есть, урока не будет? – спросил я.

– Как не будет? – широко раскрытыми глазами посмотрела она на меня. – Вы не хотите урок проводить?

– Я хочу урок проводить, но если нет Филиппа, то это значит, что урока не будет.

Женщина обеспокоено поднесла руку к лицу. Приложилась ладошкой ко рту.

– Иван! – шепнула она трагично. – Филиппу необходимо развитие. У него трудное детство, он сам трудный ребёнок, через занятие английским, музыкой, через занятия спортом я хочу приобщить его к другим реалиям жизни. Вы понимаете, я хочу показать ему, что в жизни существует и что-то другое, чем пустая и бессмысленная обыденность. Я вас очень прошу, Иван, не бросайте его! Ради бога, не бросайте! Мальчик воспримет ваш поступок как предательство, как измену, вы даже не представляете, к каким переменам в его психике это может привести.

– Ну хорошо, – сказал я. – Давайте подождём его.

Сорок минут я стоял в коридоре и ждал возвращения мальчика.

Женщина топталась рядом и с опасением на меня поглядывала.

– А вы действительно один пришли? – спрашивала она.

– Я действительно пришёл один, – отвечал я. – Мне не с кем ходить на занятия.

– Всё же мне показалось, что я явственно видела чью-то тень на лестничной площадке.

– Я был один.

– Бедный мальчик, а вдруг его поджидают в подъезде?

– Не думаю.

– Вы знаете, что сейчас масса таких случаев? Детей ловят в подъездах и насилуют. Часто убивают.

– Я не слышал про это.

– Да, господи, все только и говорят об этом! Скажите мне, – приблизилась она ко мне. – Вы хорошо относитесь к Филиппу?

– Я замечательно к нему отношусь.

– В ваших словах я слышу какую-то игривость. А мне бы хотелось, чтобы вы ответили искренно, как на духу, как на исповеди.

– Я отношусь к нему замечательно.

– Хорошо, – буравила меня взглядом женщина. – Я верю вам. Я хочу вам верить. Так сложно в наше время верить людям, но я постараюсь вам поверить. Что ещё остаётся мне, кроме как верить?

Филипп так и не вернулся, в конце концов я ушёл.

На город опустилась ночь, я шагал по весенним хрупким корочкам льда до здания своей малосемейки и мечтал о пол-литровом пакете молока, что лежал на балконе – по причине отсутствия холодильника – и батоне хлеба, который я оставил прямо на столе. В этот момент мне ничего не хотелось так сильно, как молока и хлеба.

3

Аня села на кровать и прислонилась головой к стене. Я резал на табуретке хлеб – кухонный стол уже не держался на ножках, пришлось вынести его на балкон. Последнее время я использовал в качестве стола одну из двух своих табуреток. Что-то подсказывало мне, что их век тоже не долог, обе они дышали на ладан. Кончина стола сместила мою среду обитания почти полностью в зал, на кухню я заходил только для того, чтобы поставить чайник – диспозиция эта мне в принципе нравилась, все дела я делал под работающий телевизор: ел, читал, даже спал под телевизор. Порой я не выключал его, даже уходя на улицу. Работающий телевизор отпугивал потенциальных воров.

Что с меня брать, усмехался я иногда своим мыслям, но тут же осаживал себя – а телевизор? Он у меня старый, раздолбанный, тридцать семь сантиметров его диагональ, но называется он NEC – а где-то я слышал, что это название серьёзной, но малоизвестной у нас японской фирмы. А как же DVD-плеер, снова говорил себе я, чёрт возьми, новенький DVD-плеер культовой китайской фирмы BBK, за который я отдал ни много ни мало две с половиной тысячи рублей? Он куплен не в комиссионном магазине, как телевизор, он куплен в фирменном магазине аудио-видео и бытовой техники, я копил на него два года, два года я откладывал на его покупку грязные и сальные купюры, недоедал и недосыпал, лишь бы он появился у меня, этот чудесный агрегат. На него ещё не истекла гарантия! Поэтому пусть работает телевизор, пусть воры обходят мою комнатёнку стороной, а я буду смотреть на моём плеере замечательные зарубежные фильмы.

– Да ведь? – подмигнул я Ане.

Она взглянула на меня своими открытыми голубыми глазами, в ответ на мой кивок заулыбалась и принялась елозить на месте.

Аня – олигофрен и мой единственный друг. Она жила с матерью в дальней по коридору квартире – через две от меня. Сегодня у матери ночная смена, она как обычно попросила меня посидеть с Аней, как обычно я согласился. Мне нравилась Аня, я чувствовал себя с ней естественно – пожалуй только с ней я и мог чувствовать себя так. Не то чтобы Аня сама не могла провести ночь в одиночестве, она провела их множество, но иногда, когда она оказывалась совершенно одна, с ней происходили небольшие срывы. Её мать, Алевтина Дмитриевна, рассказывала мне, что на Аню в такие часы нападал жуткий страх, и она начинала прыгать на стены. Не знаю, правда ли это, я никогда не видел Аню в таком состоянии, со мной она всегда бывала спокойной и улыбчивой. Может быть Алевтина Дмитриевна и приврала кое-что, она была очень неуравновешенной женщиной и любила поорать на соседей в коридорах малосемейки. А может быть на девушку так успокаивающе действовал я сам – чёрт, мне это льстило немного, а Алевтина Дмитриевна мне так и говорила: «Ваня, Анька всегда радуется, когда тебя видит! Нравишься ты ей».

Внешне Аня совсем не похожа на ненормальную. У неё ясный, вдумчивый и смышлёный взгляд. Ну, может быть с лёгкой раскосинкой. У неё голубые глаза и каштановые волосы. Её рост – примерно метр семьдесят. У неё правильное телосложение. При ходьбе она почти не трясётся и ступает очень плавно – её движения просты и естественны. Ей двадцать три года. Обидно, что она не говорит, а только издаёт нечленораздельные звуки, но чем больше я общаюсь с ней, тем больше понимаю, что никакие это не звуки, а своеобразный язык, которым владеет только она. Иногда, по крайней мере мне так казалось, я понимал то, что она хотела мне сказать.

Я наложил в тарелку макарон и протянул их с куском хлеба Ане. Та взяла тарелку в руки и нехотя стала ковыряться в ней вилкой.

– Сытая что ли? – усмехнулся я. – Ну смотри, если не хочешь, я съем.

Аня что-то пробормотала.

– Хочешь? Ну ешь тогда, нечего их разглядывать.

Я наложил макароны себе и, усевшись на кровать рядом с Аней, принялся сосредоточенно их поглощать. Я был настоящей машиной по уничтожению еды и мог съесть всё, что угодно и в любом количестве. Наверное, количества этого не хватало, потому что моя прожорливость никак не сказывалась на физических кондициях – я оставался щуплым и костлявым.

– Ну, чего посмотрим? – спросил я. – Какие твои предложения?

Аня только мотнула головой – выбирай, мол, сам.

– Раз сам, – потянулся я к плинтусу, возле которого стояла вся моя коллекция дисков, которая насчитывала целых семь штук, – то тогда я выбираю «Апокалипсис сегодня».

Аня одобрительно закивала головой. Я зарядил диск в плеер. Фильм этот я смотрел не меньше пятнадцати раз, но каждый раз меня тянуло посмотреть его снова. Я купил его одним из первых и при покупке неожиданно для себя испытал настоящий восторг – диск оказался режиссёрской версией фильма, которая – кто бы мог подумать! – аж на сорок минут длиннее оригинальной.

– До сих пор поражаюсь тому, – поделился я с Анькой ощущениями, – что вообще в природе существует какая-то режиссёрская версия, в которой целая куча сцен, которых раньше не видел и о существовании которых даже предположить не мог!

– Представляешь, – говорил я ей, – тот фильм, который всем известен, длится где-то два с половиной часа. А этот – три часа четырнадцать минут!

– В том, оригинальном, – объяснял я, – мне всегда чего-то не хватало. Несмотря на большую продолжительность, он был каким-то обрубленным, недосказанным. Только посмотрев этот вариант, я понял, каким должен был быть этот фильм по задумке Копполы.

Фильм начался. Моррисон уже запел свой «Конец», капитан Уиллард уже глушил виски в раскалённом от жары сайгонском отеле. Аня держала в руках тарелку с недоеденными макаронами и смотрела на меня.

– Молока хочешь? – понял я.

Она мотнула головой, вроде бы отрицательно.

– Чай?

Аня произвела движение, похожее на согласие.

– Сейчас, сделаю тебе чай.

Я отправился на кухню.

– Фильм не останавливай, я знаю, что там будет.

Макароны она так и не доела. Пришлось – впрочем, с радостью – сделать это за неё. А вот чая она выдула два стакана подряд, и я не был уверен, что ей не захочется третий.

– Смотри! – обратил я её внимание на экран. – Вот этой сцены не было! Здесь серфингисты катаются под бомбёжкой по волнам, и полковник Килгор уговаривает Лэнса, который звезда серфинга, присоединиться к ним. А капитан Уиллард уводит Лэнса на катер, и они отчаливают. А ещё – вот смотри, смотри – капитан крадёт у полковника доску и тащит её на свой катер. Видишь!

Аня заинтересованно и даже с некоторым удивлением смотрела на экран. Ну, ещё бы, такая неожиданная вставка!

Я выпил своё молоко, а потом, насмотревшись на Аньку, взялся и за чай. Она в свою очередь решилась и на третий стакан.

– А ведь у меня ещё вино есть! – объявил я.

Аня, словно говоря «ну и чего же ты молчал?» хлопала, глядя на меня, ресницами.

– Ну и ладно! – махнул я рукой. – Туалет-то рядом! Не жалко воду!

Я рассмеялся своей шутке, и Аня тотчас же засмеялась вместе со мной. Я видел, что это никакое не подражание, что взгляд её осмысленный и что она прекрасно меня поняла.

Рассерженный полковник Килгор летал над ночными джунглями в поисках катера и кричал в мегафон: «Лэнс, верни мне доску! Ты же знаешь, как здесь трудно найти хорошую доску. Тебе ничего не будет!» Солдаты с катера смеялись вместе с нами.

Я притащил с балкона бутылку вина. Это был дешёвый портвейн, напитки подороже я себе позволить не мог, но не без оснований полагал, что винцо это улетит у нас за милую душу.

Портвейн был разлит по стаканам, мы чокнулись и пригубили бокалы. Девушки из «Плейбоя» под песню “Suzie Q” танцевали стриптиз. Мисс Май, Мисс Август и Девушка Года.

– Ты бы смогла так же? – спросил я у Ани.

Она заулыбалась и заверещала.

– Смогла?! Ни фига себе! Вот так бы прямо вышла и стала бы раздеваться перед людьми?

Запросто, уверяла меня Аня.

– Да ну, зачем тебе это надо?! – сокрушённо качал я головой. – Это только со стороны так весело смотрится. Может, я конечно и закомплексованный человек, но такой образ жизни, как у всяких там стриптизёрш, он толкает в распущенность. С одним, с другим – неужели ты бы хотела этого?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.