Мария Дуденко
Очнись

Пролог

Нужно было раздеться. Совсем. Аня, дрожа, стянула с себя казенную ночнушку, сложила ее аккуратным квадратиком и прижала к груди. Сказали лечь на стол и накрыться простыней. Потом пришел врач, усталым голосом перечислил все, что будет с ней делать. Аня не слушала. Она уже выучила по маминому акушерскому справочнику, который мама то ли забыла, то ли специально оставила на пузатом кабинетном столе. Сделали укол. Десять, девять, восемь…

Мамино лицо очень близко. Морщинистое и уставшее. Мама плачет и что-то сбивчиво объясняет. Аня ничего не может разобрать. Мамочка, ты здесь, ты простила меня. Но мама тоже не слышит ее. Аня пытается сжать мамину руку, ничего не выходит, рука не слушается. Какая-то пелена, мамины очертания ускользают.

Рука падает с одеяла и касается холодного металла каталки, грохочущей по неровному полу. Аня очнулась и тут же закрыла глаза, пытаясь вернуться в забытье. Наркоз перестал действовать, звуки резали слух, свет – глаза, воздух – ноздри. В палате ждала Галина.

– Ну все, все, – зашептала она, укутывая Аню.

Аня отвернулась и уставилась в облупившуюся зеленую стену. Все. Все. Не вернуть, не исправить, не переделать. Вспомнились горячие пальцы, сжимающие сосок. Тут же подкатила тошнота, внизу живота потянуло, и что-то горячее толкнулось и потекло по ноге. По простыне расплывалась кровавая клякса. Аня зажала рукой рот, пытаясь сдержать рыдания. Но они сочились сквозь пальцы. Не первой свежести женщина на соседней койке со смешком пробасила:

– Че, первый раз?

Галина цыкнула на нее и убежала за врачом.

– Надо было и меня тоже выскоблить, кюреточкой, чтобы, – захлебывалась Аня. – Пусть бы она сама меня, – хотелось разодрать там, где кровило. От крика засаднило горло. Вдруг чья-то рука развернула ее. Щеку обожгло.

– Ишь, страдалица выискалась. Будешь орать, еще не так вломлю, – цедила сквозь зубы соседка, – трахаться-то поди было сладенько, малолетка?

Аня затихла. Прибежала Галина с каталкой и врачом. Ее снова куда-то повезли по полутемному коридору, в дальнем конце которого мигала лампочка.

Глава 1

Анна

Я снова стала запоминать сны. Как в детстве. Цветные, осязаемые, почти реальные. Сначала мне приснилось, что я есть, и в то же время меня нет. И вокруг ничего нет. Но всё есть во мне. Вообще всё – деревья, люди, понятия, облака, смыслы, животные, вот всё-превсё, что только можно себе представить. Я и отдельно, и часть чего-то. И меня распирает от этого чувства. Так сильно, что я перестаю помещаться внутри себя. Я расплываюсь вокруг, но это тоже я. И нет горизонта и границ, нет преград для меня. Потом вдруг во сне появляется Галина. Вот уж кого не ожидала увидеть.

– Ну как ты, милая? – голос, как мед, приторный до тошноты. – Давай я расчешу тебе волосы. Помнишь, как в детстве?

Она берет пушистую большую щетку. Волосы у меня достаточно длинные. Это странно, я всегда стригусь под мальчика. С того самого дня. В детстве я гордилась своими тяжелыми волосами. Мне нравилось, когда Галина расчесывала их, долго и тщательно, разбирая каждую прядь. Маму мои лохмы раздражали. Она граблями из пальцев собирала мою шевелюру в хвост и заматывала его в пучок, больно ковыряя шпильками и бормоча себе под нос, что давно пора меня обкорнать. Сама мама всегда носила каре, идеально уложенное, но с неизменной заправленной за ухо прядью. В те редкие дни, когда у мамы был выходной, а мне удавалось еще дома устроить особенно выдающуюся истерику, я обожала таскаться за ней по делам. Непременное условие «чтобы я думала, что ты в саду» выполнялось мной беспрекословно. Чашечка черного дымящегося кофе в кондитерской на углу, маникюр в парикмахерской номер восемь на Ленина, куда мама заходила с черного входа без очереди, фарцовщица Лена, снабжавшая маму фирмой и сплетнями, и наконец кинотеатр Октябрь. В фойе перед сеансом мама покупала мне молочный коктейль, я просила посыпать его шоколадной крошкой, смаковала, закатывая от удовольствия глаза, и высасывала через трубочку оставшуюся на дне стакана молочную пену. Мне нравилось гладить обивку кресла и смотреть на порхающие в луче кинопроектора пылинки. Если мама смеялась или плакала, я придвигалась поближе и тихонько прижималась к ее руке. Вдыхала аромат ее духов, закрывала глаза и загадывала, чтобы кто-нибудь запер нас в этом зале.

Галина заходит в зал и уводит меня, я упираюсь, рыдаю, кусаю ее за руку, зову маму. Но мама не слышит, она смотрит кино. Галина вытаскивает меня за дверь, садится прямо на пол и сгребает меня в охапку. Я пытаюсь вырваться, колочу ее, что есть силы, но маленькие сухие руки сжимают как тиски. Наконец я устаю и, всхлипывая, засыпаю прямо в ее объятиях. И только слышу все удаляющееся «ну все, все».

– Ну все, все, отдыхай, – шепчет Галина. – Я только отвезу Борису котлетки свеженькие. А то пельмени покупные, наверное, да хлеб с молоком на завтрак, обед и ужин. Там Людмила пришла, все в порядке, ты не одна. Я быстренько. На обратном пути Ванечку заберу.

Я больше не слышу ее голоса. Ничего не слышу. Куда-то проваливаюсь и плыву. Нет волн, поверхность такая гладкая, а воздух такой густой, что границу можно различить только по лепесткам, на которые натыкается взгляд. Они почти прозрачные. Я смотрю на них снизу, хочу дотянуться и потрогать. Далеко, нет, не достать. Дышать нечем, в горле, в трахее вода, легкие сплющены. Становится страшно. Вода вокруг сжимает меня и давит, толкает куда-то. Отпускает и давит снова, и так еще и еще. Вода ускользает, обнажая мягкие живые стены. Они не хотят меня, выгоняют, выдавливают. Я плачу, кричу, больно в груди, в легких. Свет, чьи-то руки, уши царапают слишком громкие звуки. Я вся липкая, в бело-красной вязкой жиже. Все кругом чужое, и только знакомый запах зовет прижаться к теплой, влажной от пота коже. Я маленькая и сморщенная, выбравшаяся из моей матери. Или это мои собственные роды, и мне просто дали подсмотреть?

– Ну что, мамочка, вы мальчика ждали? – акушерка кладет ребенка мне на живот, он синюшный, тощий и длинный. Я боюсь к нему прикоснуться. Он постанывает. Я пытаюсь потрогать пульсирующую ямку у него на голове. Но его куда-то уносят. Я вижу Антона, он протягивает руки, на которые кладут тугой сверток. Сверток затихает, Антон улыбается ему. А я не могу улыбаться, не могу плакать, не могу говорить. Тело невесомое, не ощущаю ничего там, где только что давило и разрывало. Что нужно сейчас чувствовать? «Ну все, все» – стучит в голове.

– Ну все, все, оставь Ваську в покое, – снова Галина.

И детский голос, от которого сразу сбивается дыхание и кровь толкается быстрее: «Мамочка, бабушка наконец-то уговорилась на котенка. Я его кормлю. И пою. И приучаю к лотку. Это такой туалет для котов. У тебя в детстве был кот? Он смешной. Тебе нравится имя Васька?»

Ванечка. Мой Ванечка. Обнять, прижать, зацеловать.

– Не тащи котенка маме на кровать, мало ли что, – встревает Галина.

Их голоса совсем рядом. Как настоящие.

– Бабушка, у мамы в детстве был кот?

– Нет.

Я хотела, но мама не разрешала. Я подговаривала папу, а он не мог без маминого согласия. Я упросила Галину подарить мне на день рождения котенка. Ну не выбросит же его мама. Но она отдала кому-то, пока я была в школе. Я рыдала всю ночь и на следующее утро заболела по-настоящему. И мама даже осталась со мной дома, но котенка я больше не видела.

– А почему не было? Ты не разрешала? – захлебывается Ванечка. – А мама не выгонит его, когда проснется? Мама говорила, что много шерсти, и надо убирать за ним, и никуда не уехать.

Я не выгоню, Ванечка. Ну шерсть, подумаешь. И уезжать я никуда не собираюсь.

– Бабушка, почитаем сегодня Белоснежку?

– Может что-нибудь новенькое для разнообразия?

– А папа может оказаться прекрасным принцем?

Антон – прекрасный принц?

– Ванечка, милый, я же тебе уже объясняла, что это немножко другое. Не как в сказке.

– Мы с тобой как гномы, бабушка. А кто тогда злая мачеха? Кто маме дал отравленное яблоко?

Галина шумно вздыхает.

– Я помню, помню, бабушка, что это называется кома.

Кома? Я не могу понять, про кого они говорят. Надо спросить. Чем там Галина опять заморочила ребенку голову.

– Мама такая красивая.

Я чувствую, как его теплая рука ложится на мою. Я хочу в ответ сжать его руку. Не получается, пальцы не слушаются. Ванечка, мой малыш. Связки не смыкаются, я не слышу своего голоса. Надо просто открыть глаза. Нет, не выходит. Что-то мешается в носу, в глотке. Что со мной? Выпустите меня. Я хочу проснуться. Нечем дышать. Где я? Кома? Это я в коме? Нет, не может быть. Сейчас, сейчас, я проснусь. Ванечка, я сейчас.

Галина

Галина месила привокзальную грязь своими новенькими ботинками. Впопыхах напялила их вместо говнотопов, специально выделенных для поездок на дачу. Ботинки были неброские, но аккуратненькие, как Галина любила. Вот теперь заляпает их, жалко. Купленные украдкой, ботиночки грели душу. Хоть она сама просила, и вообще от чистого сердца, а оказалось тяжеловато. Хорошо еще Антон нанял сиделку. Борис не часто ездил к Ане. И Галина старалась за двоих, да вообще за всех старалась. Но постоянно мотаться с дачи было утомительно, и она как-то незаметно перебралась к Ане насовсем. Борис обижался, что забросила его, ну да ничего, потерпит ради дочери. И вообще, она совсем даже не забросила, готовила ему, пекла его любимые пирожки с луком и яйцом или яблочную плетенку, не увиливала и отдавалась ему прямо на диванчике в прихожей. Стала ловить себя на мысли, что уезжает обратно к Ане с удовольствием. Потому что там Ванечка. Жалко ребенка, конечно, скучает по отцу очень. Но Антон все равно дома почти не бывает, чего Ванечке с этой девицей жить. Лучше с Галиной и Аней, пусть и такой.

Задумавшись, Галина проехала нужную остановку. Пришлось идти обратно к школе пешком. Долго не загорался зеленый свет. Галина разглядывала прохожих. Взгляд зацепился за силуэт недалеко от школьного двора. Галина пригляделась и, неожиданно узнав, так и осталась стоять, где была. Владлена? Не может быть, столько лет. Но откуда она, как она узнала? Владлена, не отрываясь, смотрела на кого-то на школьном дворе. Галина разглядела Ванечку в расстегнутой курточке, с раскрасневшимся лицом. Он увлеченно бегал с другими ребятами за грязно-белым мячом. Подойти или сделать вид, что не заметила? Галина почувствовала, как у нее самой краснеет лицо, и против воли заволакивает глаза влажная пелена. Зеленый, надо идти. Галина поднимает глаза и упирается в металлический взгляд Владлены. Секунды тягучие, тяжеловесные. Галину толкает в спину желание побежать навстречу. Но Владлена отворачивается и поспешно уходит. Галина все стоит и стоит, не может оторваться от качающейся из-за хромоты фигуры.

В автобусе Галине никак не удавалось сосредоточиться на том, что рассказывал Ванечка. Владлена окопалась в голове. Галина даже зажмурилась, но картинки воспоминаний стали только четче.

Окно в серых каплях от только что закончившегося дождя. Чтобы разглядеть радугу, Галя подтаскивает к окну табурет. Но даже не успевает на него залезть, в дверь звонят, два раза, это к ним с мамой. Галя бежит открывать.

– Где мать? – в коридор по-хозяйски прошла управдом с высоченной бабеттой на голове.

– Мама на танцы ушла, – пролепетала Галя.

За порогом стояли мужчина в засаленном пиджаке с огромным чемоданом и женщина с очень прямой спиной в кремовом платье и туфлях на высоком каблуке.

– Да вы проходите, проходите, – обратилась к ним бабетта.

В проеме двери осталась стоять девочка. На вид ровесница Гали. Глаза чернющие, строго так смотрят. Галя, как зачарованная, не нашлась, что сказать. Только рукой показала, мол, заходи, и улыбнулась. Девочке будто разрешили выдохнуть.

– Владлена, – протянула руку девочка.

Вот это да, у нее и имя какое-то волшебное. Владлена, одновременно и твердое, и ласковое, напевное.

– Мы будем здесь жить. С мамой и папой. А ты видимо соседка, – распоряжалась Владлена.

Галя потащила Владлену осматривать коммуналку. У Владлены одна нога оказалась чуть короче другой, из-за этого она прихрамывала. Едва заметно, как бы немного покачиваясь. Галя хотела спросить, но передумала. Какая разница. Лучшая подруга, только ее. Она даже не сомневалась, что так будет.

То ли Галю услышали где-то, то ли Владлена и сама мечтала о лучшей подруге, но девочки приклеились друг к другу. Неразливайки прозвали их в саду. Владлена была побойчее. Все ее слушались, даже воспитатели. Никому и в голову не приходило смеяться над ее маленьким недугом. Галя держалась в тени, упиваясь сознанием того, что Владленочка только ее.

В школе их распределили в один класс. В первый же день они заняли третью парту в ряду у окна. И уже никто их оттуда не мог переселить до самого окончания школы. Учебу они отбывали как повинность, особенно русский и литературу. Вела эти предметы их классная, Лидия Георгиевна. Во всей школе, наверное, не было ни одного человека, которому бы нравилась мстительная Лидия с волосатой бородавкой на двойном подбородке. Гордую и прямолинейную Владлену она невзлюбила, лепила ей тройки. А Владлене хоть бы что, переписывала сочинения, пока Лидии самой не надоедало, выучивала вместо заданного отрывка целую главу, чем злила классную еще больше. По остальным предметам у Владлены были сплошные пятерки. Все давалось ей легко, играючи. Галя, чтобы не отставать от подруги, корпела над учебниками до поздней ночи, Владлена объясняла и помогала, но выше четверки Галя прыгнуть не могла. Пятерки были редкими гостьями. Гале было обидно тратить столько времени на учебу, а когда же бегать с Владленкой в кино? Или на каток? Или прыгать с гаражей в сугробы? И постепенно она скатилась на тройки, которые, к слову, полностью ее устраивали.

Коммуналку их расселять никто не собирался. Но девочки все равно каждый раз вздрагивали, когда приходила управдом со своей неизменной бабеттой. Вдруг их кто-то надумал разлучить? Спали они вместе, в кухне на матрасе, который днем стоял за дверью, а на ночь разваливался на полу и превращался в хранителя девчачьих секретов. Когда Галина мама не ночевала дома, они устраивали показ мод и втихаря потрошили мамину косметичку.

И все-таки боялись они не зря. Однажды мама усадила Галю на кровать, сама села на стул напротив, долго молчала, потом объявила, что выходит замуж за дядю Колю. Дядя Коля в общем-то нравился Гале – он всегда с неподдельным интересом выслушивал, как у нее дела. Но она воспринимала его как очередного маминого ухажера, так, ничего серьезного. И вдруг замуж. Но самое страшное, что дядю Колю назначили завотделением в областной больнице, и мама, а значит и Галя, уезжают вместе с ним. В другой город. Катастрофа. Это тебе не другая квартира. Галя рыдала и не могла объяснить Владлене, в чем дело. Потом они уговаривали родителей оставить Галю здесь или пусть уж Владлена едет с Галей.

– Вы с ума сошли? – возмущались родители. – Как вы себе это представляете?

– Давай сбежим, – шептала ночью Галя.

– Куда?

– У меня бабушка живет в Лесном. Это недалеко.

– Какая бабушка? – выпучила глаза Владлена.

– Ну с папиной стороны.

– У тебя же нет папы.

– Ну папы нет, а бабушка есть, – хихикнула Галя. – Она там какая-то троюродная. Мы с мамой были у нее несколько раз. Она добрая. Она нас не выгонит.

– Вы с ума сошли? – причитала бабушка и все подкладывала и подкладывала жареной картошечки. Девочек ссадили с автобуса не в том Лесном, и им пришлось протопать до бабушки добрых пятнадцать километров пешком.

После долгих переговоров уболтали Галину маму оставить Галю под бабушкиным присмотром в их комнате в коммуналке. До окончания школы, всего-то годик остался. Чтобы комната не пропала. Родители Владлены не были в восторге от этой идеи, но год можно было и потерпеть. Бабушка тоже не хотела переезжать, девочки подкупили ее обещанием помогать с огородом.

Вот на этот огород они и поехали в первый же день летних каникул. Бабушка будила их часов в семь утра, по ее мнению, совсем даже не рано. До обеда девочки батрачили почти без перерывов. Зато после бабушка отпускала их восвояси. Ранний подъем, тяжелая работа и сытный обед делали свое дело. Они ложились на минуточку и отрубались на пару часов. Ближе к вечеру шли на речку, валялись там с книжками, пока озябшие не прибегали в дом, подгоняемые комарами. Через месяц они перечитали все, что привезли с собой, и что нашли в местной поселковой библиотеке, и заскучали. Бабушка с грехом пополам отпустила на танцы в соседний поселок. Там-то Владлена и познакомилась с Робертом.

Высокий, светловолосый, он стоял в углу. Казалось, он просто не решается пригласить на танец хоть кого-то. Но заметив Владлену, подошел, взял за руку и потащил в толпу. Его нисколько не смутила ее хромота. А Владлена даже не сопротивлялась. Это было так на нее не похоже. Роберт провожал их домой. Ну как их, Роберт и Владлена шли впереди, держась за руки. Галя плелась сзади. Вот так, в один миг она стала не нужна? Мялась на танцах весь вечер одна, искала глазами Владлену с новым кавалером. Домой одна уйти не решилась. Владлена подошла, только когда включили тусклую лампочку, намекая, что пора бы и по домам.

Остаток лета Галю мучили обида и ревность. Когда они с Владленкой пахали в огороде, перешучивались и обливали друг друга водой, Галя думала, ну вот, все же в порядке, все как раньше. Только что-то стало все-таки не так. Где-то треснуло. Владленка улыбалась чему-то своему, украдкой поглядывала на калитку. После обеда она убегала с Робертом и возвращалась к ужину. Приходила бы и позже, наверное, только бабушка строго наказала вечерами быть дома. «Принесет еще в подоле, родители потом прибьют меня» – бубнила бабушка. Владлена ничего не рассказывала, а Галя не решалась спросить. Она давилась слезами. Ненавидела Роберта. И себя – за то, что не уехала с мамой.

С началом учебного года вернулись в город. Роберт учился в другой школе. Поэтому на время уроков Владлена была только ее, Галина. Разве что иногда сидела неподвижно, уставившись в окно. А после уроков Роберт был всегда на посту, ждал Владлену возле школьной калитки. Первое время Владлена, уходя с ним, поворачивалась к Гале и виновато улыбалась. Потом стала просто кидать «пока» и ни на кого, кроме Роберта, уже не смотрела.

По вечерам девочки, как и раньше, делали вместе уроки. И так же, как раньше, спали в кухне на матрасе. Только куда-то пропали задушевные разговоры. Галя боялась спросить, боялась услышать, что она больше не нужна. Сама Владлена ничего не рассказывала, как будто охраняла то, что принадлежало только ей. Галя лежала без сна, вдыхала какой-то новый, незнакомый, запретный запах. Она надеялась. Ждала. И дождалась.

Анна

Я просыпаюсь среди ночи. Или это уже не ночь? В общем, я просыпаюсь, какое-то время уходит на то, чтобы вспомнить, что я овощ. По крайней мере, внешне я, вероятно, именно так и выгляжу. И когда я об этом вспоминаю, мне хочется выть и рвать на себе волосы, в прямом смысле. Но я не могу. Ни выть, ни рвать. Вообще ничего. Только говорить сама с собой, пытаться вспомнить, метаться от безысходности. Тоже, конечно, только мысленно. Может, мне все это только кажется. Может, я сейчас проснусь. Я просыпаюсь. Упираюсь в темную стену. И только живые голоса вытаскивают меня из моего небытия.

– Мамочка, мамочка, – Ванечка плюхается на кровать и прижимается ко мне. Галина постоянно ругает его за это. Хорошо, что ее нет рядом и он будет обнимать меня, сколько захочет. Его волосы щекочут мой подбородок. Ткань на моей груди становится мокрой. Интересно, это футболка? Вряд ли, ее, наверное, неудобно надевать. Я чувствую, как Ванечка мелко вздрагивает. Боже мой, он плачет.

– Она сказала, – слезы душат его, – она сказала, что бабушка мне не бабушка. Это же неправда?

Кто сказал?

– Она противная, противная. Зачем папа, вообще, привел ее?

Э, Антон завел себе подружку. Или жену? Быстро же он. Быстро? А сколько вообще прошло времени с… С чего? Какая же каша в голове.

– Мамочка, просыпайся побыстрее и выгони эту Жанну.

Жанна, значит. Конечно, проснусь, родной. А если нет? От этой мысли затылок сковывает, и мурашки бегут по позвоночнику. Мурашки – это же, наверное, хорошо?

Ванечка куда-то убегает. Я слышу, как он что-то волочет по полу. Какой-то незнакомый женский голос догоняет Ванечку с наставлениями, чтобы с уроками дождался бабушку. Он отвечает: «Хорошо, тетя Люда». Какая-то тетя Люда еще. Где я, вообще? Шуршание, скрип, еще какие-то звуки, я не могу понять, что происходит.

– Мамочка, нам сегодня задали только математику. Страница пятьдесят девять, упражнение два. Фу, задача.

Математика, уроки. Он школьник. Школьник. Сколько же я вот так. Он без меня, без меня. С кем? С Антоном, с этой Жанной? С Галиной? Если б могла, расхерачила бы что-нибудь. Сейчас бы поплакать. Или покричать. Мой хороший, мой родной. Я так виновата перед тобой. Я так ждала тебя. Семь лет. Я помню тот день, когда решила бросить театр и родить ребенка. Ничего не получалось. Я знала, что виновата, но не могла рассказать твоему отцу, почему у нас ничего не выходит. Со временем мне стало часто сниться, как я мерзну под простыней в операционной, как тусклую лампочку заслоняет лицо матери, и она серым, безучастным голосом говорит мне: «так тебе и надо». Я просыпалась среди ночи, без слез. Только болело где-то внутри от того, что все это никак не поправить.

Я сдалась, снова устроилась в театр. Убедила себя все забыть, отказаться. Боль притупилась, затихла. А потом мы как-то стояли после спектакля в курилке, помреж мурлыкал что-то себе под нос, ему позвонила жена, он долго молчал, прикурил еще одну, а потом заплакал, как ребенок, горько и безутешно. Я хотела спросить, но не решалась. Он отвернулся к окну и стал рассказывать, как они с женой в юности трахались все время, и она каждый раз бегала делать аборт. Ни разу даже не спросила его, может, он хотел ребенка. И вот теперь она не может забеременеть, вернее, выносить, все время выкидыши. Мне самой захотелось заплакать и рассказать ему про себя, может, нам обоим полегчает. Вот же ж сучка, закончил он и сплюнул. Я осталась в курилке. Прожгла себе сигаретой ладонь. Специально.

И когда месячные не пришли, я не сразу это заметила. Даже не стала покупать тест, просто пошла к гинекологу. После стольких лет ожидания, бессилия и смирения я не разрешала себе обрадоваться. Лежала с раздвинутыми ногами на кресле, пялилась в потолок и боялась поверить, что у меня наконец-то будешь ты.

Снова бросила театр, снова думала, что навсегда. А когда, закупив все детское, что только можно, заскучала, то ужаснулась сама себе. Ты родился, а счастье было не такое, как я себе навоображала. Только не подумай, что я не любила тебя. Я любила, но этого казалось недостаточно. Мне было обидно, я злилась на себя, на тебя, на твоего отца. Мне стало жалко своих никчемных ролей в театре.

Ты был такой милый. Я засыпала, любуясь тобой. Просыпалась от твоего плача, качала, уговаривала. Если ты быстро успокаивался, у меня наступала эйфория. Если продолжал хныкать, я срывалась на крик. Я все время боялась, что в такие моменты могу сделать тебе больно. Поэтому я оставляла тебя в кроватке, уходила в ванную и включала воду, чтобы не слышать, как ты надрываешься. Я обещала себе, что больше так не буду. Мне нужно было у кого-то спросить. Или хотя бы рассказать.

Я пыталась поговорить с твоим отцом. Несколько раз. Я не понимала, что делаю не так. Он говорил «все будет хорошо», и это успокаивало на какое-то время. Потом стало раздражать. Он как будто не слышал меня. Тогда я рассказала, как сбегаю в ванную. Он очень долго и внимательно смотрел на меня и ничего не сказал. Больше мы это не обсуждали.

Ты плакал, и я плакала. Когда у тебя резались зубы, я почти не спала. Однажды я собрала тебя плачущего, оделась сама и вышла на улицу. Я не взяла коляску. Руки ломило, я все шла и шла. Но когда на проходной роддома охранник что-то переспросил у меня и стал куда-то звонить, я почувствовала, что собираюсь сделать непоправимое. Снова. И я побежала. И очнулась только, когда Галина открыла мне дверь их с папой квартиры. Я ждала такого же, как у Антона, взгляда. Я избегала ее со дня свадьбы. Кроме дежурных поздравлений с дежурными праздниками. Она молча обняла нас. Она усадила меня на кровать и забрала тебя. И я тут же отключилась, надолго, без сновидений, без угрызений совести.

Владлена

Владлену стало тяготить это совместное спанье на матрасе, но переселиться от Гали в комнату родителей она не решалась. Почему-то было жалко Галю. Она такая добрая и преданная. Но и Владлена не виновата, что влюбилась в Роберта. Ей все время было мало, и тяжело расставаться даже до завтра. А с Галей стало как-то пресно, муторно. Да и сама бедная Галя вдруг показалась серой мышкой. Владлене очень хотелось поделиться своим восторгом первой любви, но почему-то не с Галей, как будто та не в состоянии была понять.

Роберт был из семьи ссыльных поволжских немцев. Он свободно читал и говорил по-немецки, в семье с этим было строго, родной язык все-таки. И Владлена с особым рвением стала налегать на немецкий. Она мечтала прочитать в оригинале все книги, которые обнаружила дома у Роберта.

После школы они обычно долго бродили по парку, Роберт читал стихи, Владлена собирала букеты из разноцветия опавших листьев. Шли к нему. Сначала пили горячий сладкий чай с гренками, обсуждали, как будут поступать в медицинский. Потом Роберт учил Владлену немецкому. А в те дни, когда его мать уезжала по делам, он учил ее любви на своей кровати с жестким матрасом. Она спрашивала его, откуда он понабрался опыта, а он отшучивался, что его соблазнила одна взрослая женщина. Владлена удивлялась своему бесстыдству. Ей нравилось слушать, как его хриплое дыхание и ее стоны звучат в унисон.

Их первый раз случился еще летом в Лесном. Они задремали в тени огромного дуба. Владлена проснулась первой, повернулась и буквально уткнулась в Роберта. Она сама поцеловала. Сама захотела впустить его. В эту ночь, уже дома, она несколько раз просыпалась, и трогала свою грудь и живот, не веря, что стала женщиной. Ну что, что ей, так стремительно повзрослевшей, теперь было делать с наивной и чистой Галей? Владлена была так увлечена своей влюбленностью, что никак не отреагировала, когда Галя объявила ей, что уезжает к маме, пока только на каникулы. Ну что ж, может оно и к лучшему. Можно будет все время проводить с Робертом.

Но в самом начале каникул Роберт вдруг куда-то засобирался. Пообещал все объяснить потом, чмокнул в щеку и даже не проводил. Остаток дня Владлена все порывалась идти к нему домой и выяснять отношения. Роберт так ничего и не объяснил, только смотрел на нее как-то по-новому. Владлена отгоняла от себя плохие мысли, прижималась к нему, когда никто не видел, нет – свой, родной, показалось. В последний день каникул вернулась Галя, привезла любимые Владленины конфеты в синей хрустящей обертке, робко заглянула в глаза.

В первый же учебный день Роберт прибежал к ней домой ранним утром. Он никогда до этого не поднимался в квартиру, провожал только до подъезда. Владлена сама просила его, никак не могла решиться познакомить с родителями. Заспанная, она открыла дверь и увидела на пороге Роберта. Владлена удивилась и обрадовалась одновременно. Она зыркнула на дверь комнаты, не проснулись ли родители, и приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать Роберта в губы. Он отстранился.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал куда-то в сторону.

– Что так срочно? – улыбнулась Владлена.

Роберт потер переносицу, шагнул в сторону лестничного пролета, вернулся. Его нервозность передавалась Владлене. Она вся подобралась. А он молча ходил из стороны в сторону и не смотрел на нее.

– Ну, говори! – приказала Владлена ледяным тоном, и внутри у нее тоже все стало ледяным.

– Мы уезжаем, – еле слышно выдавил Роберт. – В Германию.

Хотелось плакать, но она держалась. Она стояла и ждала чего-то.

– Я люблю тебя, – он первый раз сказал ей, что любит. Но от этого стало только еще больнее.

– Когда? – зачем-то спросила Владлена.

– Поезд через два часа.

– Почему ты не сказал мне, что вы собираетесь уезжать? Зачем ты вообще, зачем ты меня, – голос задрожал, говорить она не могла.

– Это все было не точно. Мало кого выпускают. Мы давно… Все это вилами на воде, – оправдывался он. – Владлена, я вернусь за тобой. Я заберу тебя. Я…

Но Владлена не слушала, в висках бухало и бухало. Роберт хотел обнять, а она изо всех сил оттолкнула его и закрыла дверь. Уходи, уходи. Из-за двери было слышно, как он что-то пытается сказать. Почувствовав еще чье-то присутствие, Владлена повернула голову и увидела Галю. На секунду ей показалось, что та пытается сдержать улыбку. Галя кинулась к ней и обняла. Владлена затряслась и разом обмякла.

Сил ходить в школу совсем не было. Она обрадовалась, когда увидела на градуснике нездоровые цифры. Mысленно все разговаривала и разговаривала с Робертом, пыталась доказать ему что-то. Когда аргументы заканчивались, она просто плакала, потом проваливалась в сон. Ей снилось, как она идет по улице, и ее догоняет Роберт, а она ухмыляется ему в лицо, ей некогда, ее ждут пациенты и, вообще, она замужем. То она во сне бросалась ему на шею, а он брал ее на руки и нес до самого дома.

Владлена все никак не поправлялась. Она почти не ела, в основном, лежала и все время молчала. Галя сидела рядом с ней, тоже тихонько плакала и упрашивала попить бабушкиного компота или поесть немного. Мама Владлены не знала куда бежать, и тогда Галя предложила вызвать своего отчима дядю Колю. Он хоть и гинеколог, но врач все-таки.

Дядя Коля приехал, вежливо попросил всех из комнаты, сел на край кровати.

– Владленочка, деточка, – голос его был мягким и ровным, – ты только не злись на Галю, она очень тебя любит и сильно переживает. Она рассказала мне, что, – он запнулся, подбирая слова, – про то, что ты дружила с мальчиком, и он уехал на совсем. Я хочу помочь. И я должен спросить тебя, – тут он снова замолчал. Владлена не понимала, чем он может ей помочь. – В общем, давно у тебя были последние месячные?

Владлена уставилась на дядю Колю. Секунда, другая, она резко села на кровати, и ее прошиб пот.

– Ты только не нервничай еще больше. Все равно надо прийти на осмотр, чтобы сказать точно, – ни тени осуждения или презрения, – Я вижу, ты сильно повзрослела. Но пообещай мне, что не будешь принимать поспешных решений.

Она мелко и часто закивала.

Месячные так и не пришли. Владлена пошла в библиотеку, набрала все, что было о беременности и абортах. Библиотекарша вытаращилась на нее, тогда Владлена заявила, что готовит доклад. Она клала руку на живот и пыталась представить себе их с Робертом малыша. Но сомнений оставалось все меньше. Ну что, что ей, шестнадцатилетней девчонке, было делать. Она позвонила дяде Коле. Он снова приехал, долго разговаривал с родителями Владлены.

Рассказать Гале правду она не смогла, наплела, что дядя Коля уговаривал маму с папой отпустить ее на зимние каникулы к Гале в гости. Галя прыгала от радости до потолка. «Правда, правда?», – спрашивала она и начинала перечислять, в какие музеи и театры они с Владленой пойдут.

В тот день шел снег. Тяжелые лохматые хлопья. Владлена проснулась очень рано, было еще темно. Галя беззаботно сопела рядом. Владлена смотрела, как из темноты в столб фонарного света заносило снежинки, засасывало в круговорот и выбрасывало обратно в пустоту. Она оставила Гале записку, что напросилась на экскурсию в больницу к дяде Коле, что жалко было будить Галю, пусть выспится и сходит в краеведческий без нее, а то кости мамонта и проеденные молью кафтаны навевают на нее страшную скуку, то ли дело хворые женщины.

Дядя Коля объяснил ей, что с ней будут делать. Было страшно, и она вцепилась в его руку. Сделали укол. Десять, девять, восемь… Она вдруг увидела Роберта, он что-то говорил ей. Она не могла ничего разобрать и только переспрашивала. Пошел снег и заслонил Роберта от нее. И сквозь пелену она наконец смогла разобрать – убийца.

Галина

Галина привезла с дачи миксер. Вообще, много чего пришлось привезти. У Ани ничего не было толком, ни тебе силиконовых форм, ни разъемных. Подмешивая в сладкую яичную смесь пышную белоснежную муку, Галина улыбалась. Сейчас Борис приведет Ванечку из школы, а шарлотка почти готова. Борис будет ворчать, что от Ванечкиного звонкого голоса уши у него закладывает. И она опять улыбнулась.

Галина периодически посматривала через открытую дверь в Анину комнату. Как будто Аня могла куда-то деться. Бедная девочка. Ну зачем она это сделала. Хорошо, что дома теперь. Ванечку-то в больницу не пускали.

Галина поставила шарлотку в духовку и присела отдохнуть в кресло-качалку напротив Аниной кровати. Наваливалась дрема, Галина пыталась бороться с ней, а то пирог сгорит. Но глаза закрывались сами собой, набегалась уже за полдня. И Галине привиделось, будто большой палец у Ани на руке пошевелился. Сон испарился тут же. Галина встала и внимательно пригляделась. Ничего. Подошла и осторожно прикоснулась. Наверное, щекотно было бы обычному человеку. Нет, никакого движения. Показалось, точно показалось.

– Бабушка, – кричал Ванечка из коридора, – чем пахнет?

– А как ты думаешь? – и Галина поспешила в коридор, прикрыв за собой дверь к Ане. В голове крутилась какая-то назойливая мысль, но Галина не успела ее додумать.

Вечером она читала Ванечке, лежавшем поверх одеяла в любимой штопанной-перештопанной пижаме, которая была ему мала и которую он не давал выбросить, потому что ее купила мама.

– Бабушка, можно тебя спросить?

– Конечно, милый.

– Почему Жанна сказала, что ты мне ненастоящая бабушка?

Галина почувствовала, как щеки начинают гореть, хорошо, что лампа светит на книгу, а не ей на лицо.

– Потому что, – она попыталась унять дрожь в голосе, – потому что некоторые люди, когда боятся чего-то, то начинают говорить и делать всякие гадости.

– А чего она боится? – допытывался Ванечка.

– Что твой папа любит твою маму.

– Что он поцелует ее, и она проснется?

– И Жанна останется у разбитого корыта, – и Галина щелкнула Ванечку по носу.

– И мы снова будем жить втроем, как раньше? Мама, папа и я? А ты будешь приходить к нам в гости? – и Ванечка обнял ее за шею.

– Ну все, все, милый, давай-ка уже спи.

– Бабушка, а что, если мама не проснется? – и Ванечка вдруг заплакал. Галина прижала его и тоже заплакала.

– Мы будет ждать и надеяться. Я буду рядом, милый. Всегда буду заботиться о вас с мамой.

Галина гладила Ванечку по голове, пока он не успокоился и не уснул, и представила его подростком с ломающимся голосом, который все реже забегает к матери в комнату и уже устал надеяться, что она очнется.

Анна

Интересно, почему его голос со временем так мало изменился. Я слышу и вспоминаю, как он козу бодатую мне в детстве делал. Ни тембр почти не изменился, ни интонация эта, «как бы чего не вышло», немного заискивающая даже. А коза бодатая мне нравилась, вернее, не коза, а то, что папа меня потом хватал под мышки и подкидывал, и обнимал, и шептал на ухо, что я его самый любимый котя. И я ему отвечала, что котя хочет мороженого. И мы покупали мороженое у тетечки в белом халате и колпаке. И я фантазировала, что это докторша, и вообще все доктора такие, добрые и угощают мороженым. И мама тоже, она ведь доктор.

– Боря, чего ты молчишь?

– Ну, Галя…

– Что «Ну, Галя»? Трудно тебе, что ли?

– Ну, я как будто сам с собой разговариваю.

– А чего ты шепчешь тогда, если как будто сам с собой? Это же твоя дочь все-таки.

– Дочь, дочь. Ну она лежит, как бревно.

– Боря!

– Боря, Боря. А что, нет? Ноль реакции. Слышит она что-то или нет, как понять?

– А не надо ничего понимать. Ты представь, что слышит и все понимает. И вообще, чтобы Анечка вышла из комы побыстрее, надо с ней разговаривать почаще, держать за руку. Сам ты бревно.

– Ну, Галь. Ты думаешь, я не хочу что ли, чтобы Аня выздоровела? Побыстрее бы. Можно было бы нам на дачу вернуться уже.

– Ну все, все, иди уже давай за хлебом, болтаешь не по делу.

Я уже не слушала. И как они до сих пор не разошлись. По любому поводу препираются. Когда я с Ванечкой поселилась у них, все время спорили, когда ему гулять, спать, есть. Меня даже не спрашивали. Я и не лезла. Мне просто нужно было замедлиться и прийти в себя. Дрыхла до обеда. Стала на свидания к Антону бегать. Даже собралась в театр вернуться, хоть на один выход в месяц. А потом Галина предложила оставить Ванечку им. Оставить им. Как это? Потому что я плохая мать? Интересно, маме она тоже предлагала меня отдать ей? Я не стала разбираться, собралась и ушла, с Ванечкой, обратно к Антону. И снова не могла заставить себя с ней разговаривать. Как это возможно – предложить отказаться от своего ребенка, да еще таким елейным тоном.

Вот она так всегда. Всегда как бы с самыми лучшими намерениями. Не знаю, может, я придираюсь. Она просто случайно оказывается не в том месте и не в то время, и происходит что-то плохое, а она ни при чем. Как тогда, на нашей с Антоном свадьбе. Мне так хотелось поверить, что можно начать все сначала. Я позвала папу. Я надеялась, придет мама. Как-то узнает и придет. Я даже спросила папу, не в курсе ли он, что с мамой. Он ответил как-то уклончиво, не глядя на меня, мол что-то где-то от кого-то слышал. Я подумала тогда, что, наверное, они общаются, может быть, они снова общаются. Мама придет на свадьбу, мы обнимемся и будем оплакивать нашу разлуку и наши обиды, у меня потечет тушь, мама скажет «ну вот, что за невеста», а я засмеюсь от счастья. А Галину я не позвала. Ну и пусть обидится. Но Галина пришла, с папой. Папа, мямля, не смог не взять ее. Она улыбалась и показывала папе, куда поставить большую коробку. Суетилась, старалась помочь. Меня это раздражало, я уговаривала себя не портить самой себе свадьбу. Пока мы ждали приглашения в основной зал, я вертела головой и искала знакомое лицо. Рядом толпились гости пары, которая должна была регистрироваться после нас. Невеста, похоже, была уже навеселе. Жених оправдывался, что Люсенька очень нервничала, и он дал ей коньячку.

– У вас с собой? – спросила я жениха.

Он вытаращился на меня. А потом закивал и позвал паренька с алой лентой через плечо. Тот достал фляжку из внутреннего кармана пиджака, который ему был явно велик, и протянул мне. Я глотнула, проследила, как тепло опускается из горла в ступни, и немного выдохнула. Галина привела папу и велела никуда от меня не отходить, потому что в любой момент позовут, кто невесту поведет, бегай его ищи. Папа тоже приложился к фляжке. Антон беззаботно болтал со своими друзьями, которых я совсем не знала. Я продолжала блуждать взглядом по лицам. Где-то у самого выхода, между спинами чьих-то гостей я увидела, даже скорее почувствовала ее взгляд. Секунду я колебалась, потом рванула туда, к выходу. Пьяненькая Люсенька закачалась где-то сбоку и начала падать, схватившись за мою фату. Тут же подскочила Галина, стала причитать и прикалывать обратно фату, отобранную у непутевой Люсеньки. Я пыталась отмахнуться, повернуться туда, где я видела маму.

Когда фата, наконец, заняла свое место, нас позвали в зал регистрации. Папа схватил меня за руку и потянул туда, где нас уже ждала сотрудница ЗАГС, женщина в строгом костюме с почему-то скорбным лицом. Я обернулась и увидела только силуэт в закрывающихся дверях. Регистраторша долго бубнила что-то про доверие и взаимное уважение, а я стояла и еле сдерживала слезы. Чтобы не потекла тушь, и Галина не стала бы вытирать ее своим правильно выглаженным и аккуратно сложенным платочком.

Глава 2

Галина

Галя мялась у забора. «Шизгара» гремела на весь парк. Толкнул под локоть пробиравшийся в самую толпу парень с красной повязкой. «Прекратить крики!» – дружинник пытался приструнить девиц в обтягивающих мини, повизгивающих от восторга и пялящихся на ребят из местного, но очень популярного ВИА. Галя не танцевала. Как-то не очень у нее получалось, да и с кем. Пристроиться к незнакомым людям ей даже не приходило в голову, а Владлена только презрительно фыркала в ответ на предложение пойти на танцплощадку. Так что Галя стала бегать туда тайком.

Она еле заметно притопывала ногой и беззвучно подпевала. Робко поглядывала по сторонам, вдруг кто-то наблюдает за ней и пригласит, когда будет медляк. Почти у входа, как будто все еще сомневаясь, стоял молодой человек. Внешность у него была самая обычная, ничем не запоминающаяся, прямо как у Гали. Всю дорогу домой Галя ругала себя, что не решилась пригласить его на белый танец. А если он больше не придет? Раньше она его на танцах не встречала, может, он случайно один раз зашел. Галя запрещала себе надеяться, но все равно всю неделю в голову лезли какие-то картинки, где ее рука лежит у него на плече, а он обнимает ее за талию.

В этот раз она долго вертелась перед зеркалом, примеряя подаренную мамой юбку, которую все не решалась надеть, очень уж обтягивала ее худые бедра. И даже слегка подкрасила губы. Подходя к танцплощадке, Галя замедлила шаг, чувствуя, как у нее колотится сердце. Под огромным во всю доску объявлением «Вход в джинсах запрещен» торчали чьи-то ноги в джинсах. Галя улыбнулась, отдала зажатые в потный кулачок тридцать копеек и нырнула в толпу.

Она заставила себя протолкнуться туда, где было особенно плотно и танцующие то и дело невзначай прикасались друг к другу. Галя сначала вся сжалась, но постепенно расслабилась. Наверное, подействовали разгоряченные, почти в унисон двигающиеся тела вокруг, как будто какие-то шаманские пляски. И она затанцевала, для себя, без зырканья по сторонам, просто для удовольствия. Когда солист запел ее любимую «Колыбельную», и все мгновенно разбились на пары, Галя осталась на месте, обняла себя за плечи и прикрыла глаза. Спи, ночь в июле только шесть часов. Пока не заиграла следующая песня, Галя так и стояла с закрытыми глазами. А когда открыла их, уперлась взглядом в того самого нескладного парня. Он смотрел на нее, не отрываясь, но не подходил. А она пошла снова к забору, где всегда стояла до этого вечера. Прислонилась, пригладила волосы. Он подошел.

– Вы не против, если я тут рядом с вами постою?

Такой забавный, стеснительный. Галя кивнула.

– Вон тот парень патлатый весь вечер жует волосы свои. Неприятно, но не могу от него оторваться, – как будто извинялся он.

– Ой, это вообще-то очень опасно, можно так себе нажевать кишечную непроходимость, волосы же не перевариваются.

Молодой человек смотрел на Галю с удивлением и некоторым восхищением.

– И это, кстати, не невоспитанность, а нервное. У него, видимо, хронический стресс, – несло Галю.

– Вы врач?

– Медсестра. Ой. Но медсестра тоже много должна знать и уметь. И вообще…

– Да что вы, я ведь совсем не… медсестры не хуже врачей нисколько. Но мы даже не познакомились! Меня зовут Борис.

– Галя. Галина.

Борис оказался инженером. Сказать, почему пошел учиться на инженера, он не мог. Все шли, и он пошел. Галя рассказала, что у нее получилось примерно так же. Она даже не знала, кем хочет стать. Подруга позвала поступать в медицинский. Галя не поступила с первого раза. Да и со второго. Поработала санитаркой год. Насмотрелась всякого. Решила в медучилище пойти. А теперь снова в больнице. И подруга там же, ординатуру проходит.

Борис всегда слушал Галю очень внимательно, с интересом, по крайней мере, так ей казалось. Сам говорил мало. И она, вдохновленная его вниманием, болтала без умолку. Хотя везде ее считали тихоней и молчуньей. Танцплощадку, на которой было слишком громко, они довольно скоро заменили на прогулки по набережной, с которой поворачивали на аллею и шли до Октябрьской площади. Оттуда рукой было подать до Галиного дома, но они петляли по переулкам, а потом долго стояли у подъезда. Галя ждала, что Борис однажды поцелует ее. Можно будет разрешить ему больше до свадьбы? Все, с кем она работала, были замужем, а если и нет, то невинность давно уже потеряли, и в сестринской обсуждали такие подробности, на которые у Гали не хватало воображения. Но Борис не целовал.

Галя думала над тем, как бы разнообразить их встречи, и тут как раз у Владлены случился день рождения. Общежитие медработников – тот еще оплот трезвой жизни, поэтому праздник намечался на износ. Галя эти вечеринки не очень любила, но это же Владленка, и повод вытащить Бориса куда-нибудь. Галя сделала над собой усилие и спросила Владлену, нельзя ли ей привести с собой еще одного человека. Владлена не стала скрывать удивление, но и не расспрашивала. Галя снова сделала над собой усилие, когда приглашала Бориса. Зря боялась, Борис, как и Владлена, легко согласился.

Галя пришла пораньше, чтобы помочь. Как всегда, кое-что забыли купить, и она вызвалась сходить в магазин, чтобы немного продышаться после прокуренной комнаты. Обратно шла в расстегнутом плаще, было предчувствие чего-то важного. Когда она вернулась, Борис уже сидел на табурете и держал в вытянутой руке пепельницу, в которую Владлена небрежно стряхивала пепел, рассказывая что-то про родовые пути. Борис не смущался, слушал, раскрыв рот. Но не так, как слушал Галю. Глаза у него блестели по-особенному. Гале захотелось что-нибудь уронить, чтобы оба они повернулись и увидели ее. Но она стояла молча, пыталась понять, почему скрутило живот и закололо в груди. Она поставила авоську рядом с дверью и вышла из кухни. На нее налетел уже еле стоявший на ногах Мишка, полез обниматься, стал совать ей в руку стопку с водкой. Она хотела отказаться, как всегда, но передумала, выпила залпом, горло обожгло с непривычки. Через секунду стало тепло и легко, она засмеялась, обняла Мишку и потащила его в комнату, где уже распевали песни и кто-то спрашивал, куда пропала именинница.

Анна

Я сбежала. Не сразу. Сбежать сразу у меня не хватило смелости. К тому же, я все еще на что-то надеялась. Дурочка. Формально я закончила школу и уехала поступать в театральное в Москву. Вот кто действительно, по-настоящему сбежал, так это мама. Наказала нас. В первую очередь, меня. Ведь я монстр. Но я до сих пор не знаю, кто из нас был виноват больше, она или я. Только мама не стала разбираться, просто уехала. Совсем, чтобы не нашли. Больше я ее не видела никогда, кроме того случая на свадьбе. Галина осталась со мной. Без нее я бы тогда не справилась. За это я ее и возненавидела. Она помогала и поддерживала. Меня. И папу. И осталась насовсем в нашей жизни, в нашей квартире. Как будто она всегда была здесь, а мамы не было. И с папой мы стали чужими. Галина была клеем, на котором мы еще держались. Папа винил меня, хотя упорно не показывал вида. Если бы не мое предательство, так бы и жил в иллюзии семейной жизни.

Я собирала вещи и слышала, как Галина уговаривала папу пойти меня провожать, а он мямлил что-то невнятное, но и так было понятно, что не пойдет. Я не взяла ничего из того, что мне покупала Галина. А остального у меня оказалось не так уж и много. Зачем-то затолкала в чемодан толстенный акушерский справочник, все что осталось от мамы. Уж она постаралась стереть себя, ничего не оставила из своих вещей. Что не забрала, демонстративно вынесла на помойку. Галина хотела кое-что отнести обратно. Но папа запретил. Я даже удивилась жесткости в его голосе. Только этот проклятый справочник лежал на столе, раскрытый на статье про аборты.

Галина увязалась меня провожать. Я сказала, не надо, но она упорно шла за мной до остановки. Потом, когда я думала, что уже все, увидела ее в соседнем вагоне трамвая, и на вокзале она, как тень, шла за мной по перрону. Я уселась на свое место в плацкарте и старалась не смотреть в окно. Краем глаза я видела, что Галина стояла под окном, пока поезд не тронулся. Мне даже показалось, что она шла за поездом. Я дождалась, когда проверили билеты, и завалилась спать. С утра повторяла отрывок и стихи для вступительных. К обеду в животе урчало так, что ни о чем другом думать я уже не могла. От еды, которую мне собрала Галина, я отказалась. И теперь малодушно жалела об этом. Я полезла в сумку за деньгами, чтобы купить что-нибудь на остановке. Денег у меня было немного, даже не знаю, на что я рассчитывала. Я почти сразу наткнулась на пакет. Все-таки Галина умудрилась незаметно что-то мне подсунуть. Там были бутерброды, завернутые в фольгу, вареные и уже очищенные яйца в баночке, и конверт. Я отложила конверт и накинулась на яйца и бутерброды. Я ела и смотрела на конверт, раздумывая, открывать его или нет. Боялась, что будет письмо, которое я не хочу читать, с объяснениями, которым я не поверю. Но там были деньги, от которых я тоже дома, гордо задрав нос, отказалась. Деньги и больше ничего. Я даже не поняла, расстроилась я или обрадовалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.