Борис Конофальский
Инквизитор. Божьим промыслом. Книга 15. Чернила и перья

ИНКВИЗИТОР

Книга 15

Чернила и перья

Глава 1

Как же он раньше, в молодости, мог вот в такой жаре целыми днями не снимать доспеха? Волков сам себе удивлялся. Сейчас ему было уже тяжеловато под этим палящим солнцем.

«Как хороша тогда была жизнь»

Молодость. Сон. Аппетит. Бесконечное здоровье.

Жадность… Его вечный огонь душевный… Дающий ему неисчерпаемые силы. А ещё неукротимое пламя страсти, бушевавшее в груди. Тревожащее и понукающее. Это неугасимое желание обладать женщинами.

Женщины, женщины…

Иной раз тяга к ним заслоняла собой даже его жадность. В те славные времена, когда его только приняли в корпорацию арбалетчиков, «женщины» всегда побеждали «деньги». И тогда ему было всё равно, что это за женщины. Худые или пухлые, молодые или уже потрёпанные жизнью, крестьянки, горожанки, замужние и даже монашки, все, все они в те времена казались ему красотками. Все…

И многих из них генерал помнил до сих пор. Помнил, как поил их вином для сговорчивости, дарил подарки. Всякую мелочь: ленты или платки, пряники – в общем, всё, до чего они были падки.

Вино! Да, вино. И в те времена всякое вино выпивалось с удовольствием, хоть целый кувшин, и никакой тебе изжоги. И кусок старой баранины проглатывался с наслаждением. Сухарь из чиабатты, хлеб для бедняков, – тоже пойдёт, если его просто обмакнуть в оливковое масло, съел – и уже не голоден.

Как хорошо тогда было. Тогда…

А сейчас же он просто умирал в своём панцире и стёганке, в шлеме и подшлемнике на этом адском солнце. А перед глазами всё плыло, звуки долетали как из бочки, страшно хотелось снять хотя бы шлем… Вино из фляги спасало, конечно, но ненадолго.

И тут генерал подумал:

«Как бы не свалиться с коня перед этими ублюдками. Они ведь тогда и ударить решатся. Решатся взять не только серебро, но и принцессу».

Нет… Серебро, конечно, жалко… да что там!.. очень жалко, но деньгами можно было и поступиться…

Но вот принцессу Волков отдавать бюргерам точно не собирался. Знал генерал, что от этой женщины зависит его будущее, его жизнь, жизнь его детей. Нет-нет, её он без боя не отдаст.

А время шло. Солнце пекло. И ему становилось всё тяжелее. Нужно было заканчивать всё это. Принцессе нужно было уже уйти в свою карету, но бестолковая баба торчала среди озлобленных мужей, закованных в железо, и никуда не уходила.

Уже разменялись пленниками, Хенрика увели под руки в обоз Волкова, Кропп и два кавалериста ушли сами. Мимо него и принцессы провели ублюдочного свинаря, здоровенных Жужу и Гошпу. Бабы на него и принцессу не смотрели, шли, морды в землю опустив, а вот Ёшка, выродок кровавый, шёл да скалился, улыбался, сволочь: дескать, что? Съел?

Волков тут и сам усмехнулся, глядя на его глупость, хоть и тяжело ему было.

«Скалишься, дурак, – ну скалься, скалься. Тебя вместе с бабами этими зарежут в ближайшем овраге, чтобы вы до Трибунала не дожили, для того вас и меняли!».

Впрочем, он был рад, что вернул Хенрика и Кроппа. Пусть даже так.

Можно было и расходиться… Разъезжаться. А принцесса всё стояла одинокая неподалёку. Ни служанок, ни фрейлин. Один фон Готт рядом с нею, и тот с коня не слазит и оружие из рук не выпускает.

«Неудельная она какая-то. Одинокая. Хотя и такая аппетитная».

Наверное, именно поэтому, глядя на неё, наглый господин по имени Спасовский всё никак не может успокоиться и отнятым серебром не удовлетворяется, видно, оно для него сейчас не самое главное, и посему он вдруг говорит, как будто не маркграфине, а больше самому генералу:

– Ваше Высочество, и всё-таки главы города считают, что вам нет нужды продолжать путь с бароном. И если он вас к тому принуждает, или неволит, или, к примеру, вам не угоден отчего-то с ним путь, так мы покорно просим вас о том нам сообщить, мы сами проводим вас на ваше предпочтение, хоть в ваш Швацц, хоть в наш Туллинген.

И тут уже ярость накрывает генерала, тем более что видит он, как уже расслабленные, казалось, улыбающиеся лёгкой победе городские командиры вдруг, как по команде, становятся снова серьёзны. Лица их на глазах окаменели.

«Ублюдок… Злодей неугомонный. Чего же ты добиваешься? Да и вообще кто ж ты такой? И эти стоят, как обгадились, едва он слово сказал, а они уже слушаться его готовы… Вонючие бюргеры, пузаны, рыцарство чернильное!».

И так его обозлили слова этого мерзавца, так раззадорили, что ему вдруг и полегче стало. Отступила подкрадывающаяся немощь… И он, не дав принцессе ответить, заявляет уверенно и грозно, а главное, громко, чтобы все городские слышали:

– Я, Иероним фон Эшбахт барон фон Рабенбург по прозвищу Инквизитор, заявляю: волею моего сеньора герцога Ребенрее Оттона четвёртого маркграфиня Винцлау проследует в свой доменный город Швацц под моей защитой, – и тут он уже едва не кричит, чтобы из-под шлема было всем, всем слышно: – А иначе, господа, доставайте оружие!.. И клянусь всемилостивейшим Господом, что четверть людей ваших умрёт сегодня здесь, а ещё четверть завтра и послезавтра скончается, корчась от ран; а ещё четверть хоть и выживет, так увечными на век останется!.. И только заплатив такую цену, вы заберёте у меня Её Высочество… – и тут Волков вспоминает ещё: – И серебро, кстати, тоже!

Хорошо он сказал, хорошо про серебро вспомнил… Бюргеры его услышали. Стали переглядываться, и в их взглядах непонимание и… явное нежелание драться… Зачем это ещё? Принцесса-то им не так уж и нужна, с них и серебра довольно будет… А вот этому хитрому негодяю как раз наоборот. Франтишек Спасовский взглянул на Волкова с нехорошей улыбочкой: ах вот ты как? И сразу стал говорить что-то консулу Гусману, а тот слушает его как-то нехотя, и весь вид его так и шепчет: ах, ну зачем нам это всё, зачем нам эта принцесса, деньги же и так отдают. Без войны. И у полковника Гройзенберга на лице гримаса полного недоумения: «К чему же мне людей тут гробить? Мы же победили уже. А потом родственники померших будут ещё мне это всё припоминать да высказывать».

А в том, что погибшие будут во множестве, он ни секунды не сомневается. А кто в том усомнится – так достаточно взглянуть на избитый и порубленный доспех этого барона, да на его телохранителей-головорезов, да на жерла пушек, что уже развёрнуты на холмах за их спиной. Нет, никакого желания драться с такими злобными людьми у полковника не было. Тем более что деньги те согласились отдать без боя.

А тут ещё и сама маркграфиня стояла, смотрела на всё это, и вдруг снова ожила и говорит, обращаясь к Гусману:

– Господин консул! Меня из когтей колдунов вызволил барон, а не вы и не этот вот… – она с видимым презрением оглядывает Спасовского с головы до ног, – господин. И посему я поеду к себе с бароном, и в иной охране на своей земле я не нуждаюсь.

«Ах, как вовремя она это заявила! И как твёрдо!».

Тут консул, явно уже искавший причину отказать просьбам Спасовского, и находит её. Он просто разводит руками: ну, вы же видите, господин Спасовский – принцесса не хочет! Что же мы тут можем поделать? Неволить, что ли, будем? Он оборачивается к ней и кланяется со словами:

– Разумеется, инхаберин.

«Инхаберин. А консул-то хитрец, вон какое слово вставил, звучит словцо даже солиднее, чем «принцесса». Хозяйка! Поди теперь попробуй его уговорить ослушаться её, она не просто хозяйка, инхаберин значит ещё и «наследница титула», между прочим.

И Спасовский, этот мерзавец, уже не улыбается, всё понимает, сволочь, губы поджал, на принцессу не смотрит, и на консула не смотрит, а смотрит он на генерала, взгляд с прищуром, словно хочет запомнить его.

«Мерзкая жаба! Кто же ты такой? Отчего ты тут всем командуешь?».

И генерал, как и положено, куёт железо, пока горячо, говорит полковнику Гройзенбергу:

– Господин полковник, прежде чем я отдам вам серебро, я бы хотел просить вас, чтобы вы велели людям более не строиться, а с мест своих отходить. Чтобы и мои люди перестали волноваться.

– А-а… – полковник вовсе не против. – Ну да… Конечно, я сейчас распоряжусь.

Он быстро уезжает к своим штабным, так и не взглянув в сторону Спасовского, который смотрит на полковника с нескрываемым раздражением.

«Да, киньте собакам кость! А солдатам серебра. Теперь уже зыркай сколько хочешь, враг! Не будут бюргеры воевать!».

На том всё и закончилось. Волков и консул раскланялись и стали разъезжаться. А маркграфиня пошла впереди, и, догнав её, генерал, хоть и было ему тяжело от жары, спешился и пошёл с ней рядом, в отличие от фон Бока, который так и ехал верхом за ними следом. Ехал да оглядывался назад: не нагоняют ли. Их и не догоняли, просто за ними ехали четыре верховых из горожан. Пара офицеров и пара молодых людей из хороших семей.

***

Полковник Брюнхвальд выехал к нему навстречу и был внешне спокоен; и как подъехал, спросил у генерала:

– Вижу, уходят. Отстали?

Волков, желая польстить маркграфине, указывает на неё:

– Не осмелились перечить воле Её Высочества.

– Слава тебе, Господи, – Карл снимает с головы шлем, стягивает подшлемник и вытирает им лицо, а потом крестится и говорит с видимым облегчением: – Как хорошо, что всё разрешилось, я уж думал, всё-таки кинутся на нас бюргеры. И как же вам удалось, Ваше Высочество, отвадить этих псов?

И принцесса отвечает ему спокойно, почти беззаботно:

– Пришлось отдать им серебро.

– Серебро? – удивляется Брюнхвальд. И видно, что он-то к подобному событию беззаботно не относится.

– Пришлось отдать, – бурчит генерал. И в его тоне нет и намёка на беззаботность принцессы. Он тоже снимает шлем, иначе скоро упадёт от жары. – Бюргеры серьёзно настроены были.

– А эти господа едут его забирать? – догадывается полковник, обернувшись на городских представителей.

– Заберут они его, только когда отведут войска подальше, – говорит Волков. – а эти… – он тоже смотрит на приближающихся горожан, – видно, будут смотреть, чтобы мы с телег серебро не поворовали. Вы, Карл, вышлите конных, пусть посмотрят, что пехота их ушла подальше, а пока пусть люди постоят, пусть будут готовы ко всякому.

– Конечно, господин генерал, – отвечает Брюнхвальд и продолжает: – А то серебро, ту посуду хорошую, что сложили в карету, его тоже отдавать будем?

– Нет, – качает головой генерал; он всё ещё печален, – нет, про то серебро ничего им не скажем, пусть телеги забирают, и всё.

– Слава тебе, Господи, – полковник опять крестится, и теперь генерал удивляется, он вообще-то не замечал за своим товарищем подобной набожности. – Я уж думал, что начнёте вы дело.

– Я и собирался, – говорит генерал, и признаётся: – Нет, до дела доводить не хотел – побить нас могли, больно много их; но думал поартачиться. Думал, если спеси нагнать, так отступятся пузаны. Испугаются. Хорошо, что не начал.

– Там ещё силы были? – спрашивает полковник.

– Были… – как-то неопределённо отвечает Волков. – Вернее, был один… мерзавец, – он косится на маркграфиню, которая идёт рядом. – Он-то очень хотел довести разговор до дела. Уж очень ему надобно было добыть Её Высочество.

Теперь и она, и Брюнхвальд смотрят на него, но он ничего им не объясняет. А просто говорит:

– Хорошо, что наша госпожа вмешалась, Бог с ним, с серебром.

Карл Брюнхвальд смотрит на него с недоверием: неужто это Эшбахт так просто с деньгами расстался? А потом приходит к мысли, что если его командир, при его-то известной жадности, отдал деньги без боя, то лучше так тому и быть. И полковник крестится в третий раз, только теперь незаметно.

Волков же оставляет коня Кляйберу и ведёт принцессу к карете. Солнце висит над головой, самое пекло. Её Высочество просит у него воды. Им приносят воду из ручья, что протекает за холмом, и там, о чудо, вода прохладная. Он смешивает её с тёплым вином. После ему стало полегче, но только физически. Ещё бы от доспеха разоблачиться, но пока рано. Тем более что его люди так и стоят построенные под солнцем, ждут от генерала команды выходить и строиться в походные колонны.

Но жара – ещё не самое страшное сейчас; его одолевали, буквально душили мысли о том, что его обобрали. Они накатывали на генерала, задевая его самолюбие, и у него сжимались кулаки. А ещё… Ещё у него было нелегкое дело, ему нужно было пойти к Хенрику, справиться, как он, и поговорить с Кроппом. Расспросить его обо всём том, что случилось с ними в Туллингене. То, как обошлись горожане с его людьми, причём без всякой на то причины, добавляло ему ярости.

А тут принцесса Оливия, видя, как он мрачен, кладёт свою руку на его, заглядывает ему в лицо и спрашивает с участием:

– Дорогой барон, вы так мрачны от того, что потеряли деньги?

И что он должен ей ответить? Впрочем, генерал не стал кривить душой и начинает перечислять:

– От того, что отняли деньги, от того, как это сделали, с каким подлым самодовольством, и от того, что отобрали у нас свидетелей, которые могли бы в Трибунале показать против мерзостных Тельвисов, от того, как надругались над моими людьми. Да ещё и жарко… Невыносимая жара… В общем… всё, всё это… От этого такая злоба меня разбирает, что в глазах иной раз темнеет…

Он не договорил, так как принцесса вдруг обхватила его за шею и начала целовать в щёки небритые, даже в глаза, и говорить:

– И ничего, ничего. Пусть. Вы, барон, только не рвите сердца. Поедем в Швацц, там у меня погреба, а в них ледники, на галереях в замке ветерок всегда, а внизу во дворе фонтаны, вода у меня по акведукам древним с гор течёт всегда холодная, будем пить вино, ягоды со льдом и мёдом повара будут нам подавать.

Он не противился этому её порыву, хотя от неё веяло жаром, пусть ласкается, вот только видел Волков, что женщина его не понимала… Ледники, ягоды, фонтаны… Да при чём здесь всё это? Да и кто из женщин понял бы его уязвлённое достоинство? Брунхильда с её вечным поиском денег? Жена, не знающая покоя от ревности и соперничества? Ищущая признания и почтения незаконная жена Бригитт? Ну, Бригитт разве что могла, да и то не столько понять, сколько посочувствовать.

Наконец она отпускает его, последний раз ласково проведя рукой по его щеке:

– Успокойтесь, друг мой, прошу вас. Всё уже позади, позади.

Впрочем, что он там себе ни думал, а вот эти её женские глупости, поцелуи, слова нежные, прикосновения, в общем, всё, что она только что делала, генерала немного успокоили… Или это принесённая солдатами прохладная вода из ручья… И тут он слышит рядом с каретой:

– Господин, а генерал здесь?

– А что нужно? – интересуется фон Готт.

– Разъезд вернулся, доложить надобно.

И тогда Волков выглядывает из кареты:

– Ну докладывай.

Кавалерист и говорит ему:

– Бюргеры убрались, пехота ещё пылит на северной дороге, видно мальца, а кавалерия уехала. Ну, кроме тех шести десятков с офицерами, что у виноградников стоят.

Это были как раз те кавалеристы горожан с офицерами, что ждали выдачи серебра. Генерал вздыхает:

– Ваше Высочество, я вынужден вас оставить; надеюсь, что скоро тронемся.

И покидает карету.

Глава 2

Волков идёт к телегам, по дороге его догоняет Дорфус. И сразу с вопросом лезет, раздражая генерала снова:

– Неужто отдадим богатство?

«Зачем же спрашивать, раз у Брюнхвальда всё уже спросил?! Подробности знать желает, болван!». Но в ответ генерал этого не произносит, а лишь интересуется:

– А вы предпочли бы драться?

Нет, майор не хотел бы тут драться, но молчит, и тогда генерал снова задаёт вопрос, он хочет, чтобы подчинённый ответил ему:

– Ну так что, майор, хотели бы тут подраться за пару телег серебра?

– Они бы нас побили, крепко побили бы, – сухо отвечает тот. – Подмоги нам ждать неоткуда, бежать некуда. В ближайший город? Да откроют ли горожане ворота, если прибежим? Даже если бы мы дали пузатым отпор здесь, что потом делали бы? Они бы озлобились, собрались с силами и не дали бы нам уйти, наезжали бы кавалерией сзади до ночи на колонну, кавалерии у них много, и арбалетчики их нам бы житья не дали, шли бы рядом, кидали болты. Побили бы лошадей, пришлось бы и обоз, и пушки бросить, а к ночи снова навалились бы, снова за дело взялись бы.

«Ну, сам всё и без меня знает, неглупый же человек». Волков вздыхает и говорит:

– Хорошо, что ещё серебром откупились.

Они добираются до обоза, что спрятан под холмом. Там же его ждут горожане. Волков видит, что они волнуются. А чего? Думают, что не отдаст им серебро, а самих зарежет? Шваль городская, видно, считают его таким же бесчестным, как и они сами. Ему совсем неохота с ними говорить, видеть их не хочется, и он только указывает на подводы рукой:

– Та и вот эта телеги ваши – забирайте!

Горожане обрадовались. Да, обрадовались, рассыпались в благодарностях: спасибо, господин барон, спасибо. Кланялись: прощайте, господин барон.

«Конечно, спасибо! Два воза серебра! Сволочи!». Он бурчит им на прощание что-то, но Дорфус неожиданно и говорит бюргерам:

– Господа, лошади наши и подводы наши, извольте их оплатить, – молодец какой, хоть тут от горожан отъесть. Мелочь, кажется, а приятно. И просит с них: – За четырёх отличных меринов и две крепкие подводы просим мы сто семьдесят талеров вашей чеканки.

Двадцать талеров лишних просит, но старший горожанин даже и не думает с ним торговаться, тут же сам режет ближайший из мешков – выгребает пятерней серебро и начинает считать. Отсчитывает и протягивает майору горку серебра без слов: пожалуйте пересчитать. Дорфус было хотел этим заняться, но Волков машет ему рукой, и в этом жесте была целая куча всяких эмоций генерала: довольно! Жара такая, а вы тянете время. Пусть убираются. Видеть их больше не могу.

И тогда Дорфус отпускает жадных горожан с поклоном вежливости.

А едва телеги уходят, как генерал спрашивает у него:

– А куда Хенрика дели? Кропп где?

– Хенрик у сапёров в обозе, Кропп, видно, к своим мушкетёрам подался, – отвечает майор, и они идут к сапёрам, что поставили свои телеги под деревья к ручью.

Волков уже столько ран повидал за свою жизнь, что реши он учиться на хирурга, так стал бы неплохим. Ему даже и рану смотреть не нужно было, ему было достаточно взглянуть на бледного Хенрика, лицо которого было покрыто испариной, чтобы понять – дело плохо.

– Ну, друг мой, – мягко произнёс барон и начал помогать своему оруженосцу разматывать грязную тряпку на руке, – давайте поглядим, что там у вас.

Ему и взгляда одного было достаточно, чтобы всё понять. Рука оруженосца была в ужасном состоянии: кое-где уже черна, а в мизинце и безымянном пальце точно уже жизни не было. Нет, ничего от этой руки сохранить было уже нельзя. Тяжёлый пунцовый цвет тканей добрался уже почти до запястья.

– Друг мой, – спокойно, но твёрдо произнёс Волков. – Руку не сохранить. И чем быстрее её отсечь, тем больше её останется.

– Вы? – едва слышно спрашивает Хенрик. – Вы резать будете?

Нет. Нет. Генерал качает головой.

– Я не знаю, как это лучше сделать, – отвечал Волков. – Сейчас мы тронемся и поедем дальше; думаю, к вечеру доберёмся до города и там найдём хорошего врача, – старший оруженосец ничего не ответил, лишь опустил голову и прижал свою руку к груди, и тогда генерал потрепал молодого человека по волосам: мужайтесь, друг мой, и, обернувшись, поискал глазами фон Готта, но так как тому было приказано не отходить от принцессы, он и был при ней, и тогда Волков сказал Хенрику: – Распоряжусь, чтобы вам принесли вина, так выпейте всё, что принесут. Так вам будет легче перенести дорогу.

Теперь он хотел видеть Кроппа. Он нашёлся, как и должно, среди мушкетёров, люди собрались в тени деревьев у самого ручья, прапорщик сидел на телеге и уже жевал что-то, с ним был его дружок закадычный, капитан мушкетёров Вилли. Кропп попытался встать с телеги, но генерал его остановил жестом: сидите.

– Я к вам, Кропп, – говорит Волков.

– Да, господин генерал, – шепелявит, как будто он старик, совсем ещё молодой прапорщик. И неудивительно, одного переднего верхнего зуба у него нет, второй обломан, губы до сих пор опухшие.

Волков хотел сесть, ему было тяжело стоять на этой жаре, он обернулся к одному из стоявших возле телеги мушкетёров:

– А ну-ка, брат-солдат, устрой мне какой-нибудь стул.

– Да, генерал, конечно, господин генерал.

– Шуман, а ну лавку для генерала принеси! – распоряжается Вилли.

Мушкетёры нашли ему в телегах небольшую лавку. Дорфус остался стоять, а Волков уселся, отпил из фляги и, глядя на своего подчинённого снизу вверх, сказал:

– Ну, прапорщик, расскажите-ка, как у вас так с горожанами нехорошо вышло.

– А нашей вины в том никакой не было! – Кропп сразу стал оправдываться и, видно от волнения, шепелявить ещё больше.

Генерал же не стал его успокаивать; то, что люди его, как и любые люди сословия воинского, не ангелы, он знал не понаслышке, так что всякое могло случиться, и посему лишь уточнил:

– Не было, значит?

– Не было, господин генерал, да и когда бы мы что успели, мы заехали в город перед самым закрытием ворот, потом по темноте искали лекаря, едва нашли… – тут он замолчал на секунду.

– Говорите всё как было, прапорщик, – строго произносит барон.

– Ну так я и говорю, как заехали, так ещё таскались по улицам, всё спрашивали у стражи ночной, как нам доктора разыскать, так заплутали в темноте, и пока нашли его, да пока добудились… – тут Кропп развёл руками. – …они и прибежали за нами.

– Кто они-то? – интересуется Дорфус.

– Так стража с офицерами, – отвечает прапорщик. – Три офицера были, один человек невоенный и стражей человек десять, не меньше. И лезут, сволочи, руки крутить. Я им: эй, вы чего? А они мне: с нами пойдёшь; и давай тут ещё лаяться, грозиться. Я им говорю: обождите малость, у меня раненый тут, чего же вы наседаете? А они только яриться начали: упрямиться будете, так ваш раненый тут и помрёт, и вы заодно с ним, псы. Псы на нас сказал. Им и доктор говорил, хороший человек оказался, говорит: этих – ну, это он про меня и товарищей – говорит, берите, а раненого оставьте у меня, он всё одно, мол, не сбежит, слабый он. Так нет же, тот бюргер вонючий, что со стражей был, башкой мотает: нет, говорит, раненого тоже берите; ну, офицерик тогда нам говорит: раненого тоже забираем. И что же мне делать было? Не драться же с ними. Вот Хенрика забрали, в телегу положили и пошли с ними, лошадей они сами вели, нас к нашим же лошадям не пустили. Привели и посадили под замок в одно место, я и не помню, что за место, но стражи там много было и днём, и ночью, топтались за дверью, а кроме нас в холодной никого не было. Там мы и просидели до утра, еды не дали, хотя в телеге была, только воду дали. А утром господа городские собрались, и нас к ним повели.

– И что же хотели эти господа? – спрашивает Волков.

– Ну, сначала интересовались, кто мы такие, я им рассказал: так, мол, и так, говорю, мы люди барона Рабенбурга. Приехали сюда искать лекаря для пораненного. Показываю им на Хенрика. А один из них такой и говорит: и где же он поранился? Я и сказал, что в замке Тельвисов арбалетом его и поранили. А что вы делали в замке Тельвис? Я сказал, что принцессу по велению герцога Ребенрее высвобождали из застенков колдунов. А они мне: а кто же вам дозволил? Да вы разбойники! Я им говорю: да как же мы разбойники, принцесса барона благодарит за изволение. А они на меня кричать: молчи, собака, лжец, вор! Кричат: мы о вас всё знаем, вы замок разграбили, а принцессу захватили в плен! Про твоего Рабенбурга мы справлялись, он известный вор, говорят, мы про него знаем, мол, вы известный в своих краях раубриттер, досада всех соседей. Ну, я тут не сдержался и сказал им, что они сами воры, ну, они велели страже нас бить тогда.

Волков понимал, что тут, вдали от дома, в чужой земле, он и не будет – вернее, не должен – иметь большого уважения, уважение добывается силой; но всё равно, от того, что бюргеры вот так вот, без причины, просто по злобной прихоти стали бить его людей, от осознания этого он почувствовал, как у него начинает наливаться кровью лицо.

Стыд. Стыд от унижения. Вот что это такое было. И было большой глупостью с его стороны, что начал он этот допрос при людях. Все слышали рассказ прапорщика.

Генерал даже щёки потёр руками, не хотелось ему, чтобы окружавшие его люди видели, как он краснеет. А после сухим каким-то, необычным для себя голосом он спрашивает:

– Так они за вами к лекарю заявились? И уже знали, кто вы? Откуда знали-то?

– Так это… – немного растерялся Кропп. – Как… Когда ещё в город въезжали, я сказал, что лекаря ищем, а потом стражу уже в темноте нашли и у них спрашивали: где там лекарь проживает? А они у нас спрашивали, зачем нам лекарь. Ну, я и ответил, дескать, нашему офицеру руку арбалетом побили. А они удивляются: а где это вам руку побили? Мол, войны рядом нет никакой. Я и сказал им, что в замке Тельвис. А у них сержант тогда и говорит: ага, понятно. Я ещё тогда и подумал: чего это он? А он вроде и ничего, говорит: ступайте по этой улице, там дом будет, у него всегда лампа горит, там лекарь и живёт. Ну мы и пошли, а вскоре и они нагрянули.

Волков смотрит на него устало, сначала молчит, снова лицо трёт, а потом и произносит:

– Знал я вас, прапорщик, как человека храброго, а теперь ещё знаю и как человека глупого.

– И вправду! – поддерживает генерал Дорфус. – Зачем же горожанам про то, что мы замок взяли, рассказывали? Сказали бы, что стреляли ради забавы, да случайно и поранили человека. Или ещё что придумали.

Кропп явно растерялся, вздыхает, то на Дорфуса посмотрит, то на Волкова. Но Волков понимает, понимает, что это его вина. Сам послал этого молодого офицера, хотя знал, что тот и читает, и пишет плохо, что не наделила его природа сообразительностью. А раз послал его, так хоть объяснить ему всё нужно было. Торопился тогда. И вот итог той торопливости.

– Ладно, – наконец произносит генерал. – Зубы вам выбили, когда допрашивали?

– Нет, – отвечает Кропп, пробуя языком обломок зуба, – это вчера. У господина Хенрика жар начался, так я стал в дверь стучать, просить лекаря прислать нам, а сволочи те, говорю, деньги у нас забрали, так на те деньги хоть врача позовите, так они стали опять лаяться. Ну, я и не сдержался, сказал им, что вы им не простите, что они так с его оруженосцем обходятся. Сказал им, что они ещё кровью умоются. Думал, они не захотят вас злить, раз про вас слыхали, а тут офицерик их и осерчал, вломился к нам в подвал со стражниками и стал нас бить дубьём, сбили с ног, пинали, вот по зубам и попал кто-то. А ещё посмеялись после: дескать, пусть и барон твой приходит, мы и ему зубья повыбиваем.

В глазах, что ли, у него потемнело на мгновение. Он даже не разобрал и лишь зажмурился. Это всё чёртова жара. Видно, так она его допекла, что он вдруг стал слышать своё сердце. Бухает в ушах медленно. И снова кровь к лицу прилила.

Генерал опять вздохнул. Открыл свою флягу и отпил вина. Только вот не полегчало ему от этого, а сразу слева от шеи, прямо под ключицей, кольнуло что-то.

«Дьявол. Знакомое дело!».

Кольнуло не сильно и совсем не больно, вот только от этого укола словно потянулась нить по руке, сначала до локтя дотянулась, а потом и до самого безымянного пальца. И рука словно онемела. Он сжал кулак, как будто хотел придержать пальцами это неприятное ощущение, что начало его пугать. Он сразу вспомнил, что такое с ним уже было, и тогда брат Ипполит отнёсся к этой, казалось бы, смешной немочи весьма серьёзно и делал ему снадобья лечебные и сонные, чтобы это ощущение из руки выгнать. А тут ещё стук сердца в ушах не унимается, стучит и стучит. Барон снова отпивает из фляги разбавленного вина и думает, что нужно снять панцирь, или эта жара его сегодня всё-таки свалит. Он встаёт, думая о том, как бы не покачнуться на людях.

– Ладно, отдыхайте, Кропп, вы сделали всё, что могли.

И идёт к своей карете. Дорфус опять увязался за ним: дел у него, что ли, нет? Генерал буквально чувствует на своей щеке его взгляд, майор словно следит за ним.

«Ну, раз уж таскается за мной…».

– Дорфус, – говорит Волков, – мне нужно снять доспех.

– Конечно, господин генерал, – сразу отзывается тот.

И пока Дорфус и сержант Кляйбер помогали генералу снять доспех возле кареты, а Гюнтер приносил ему свежее исподнее и помогал переодеваться, сапёры и артиллеристы стали спускать вниз с холма пушки, а телеги выводились из-под деревьев на дорогу. Потом генерал сам пошёл к ручью, присел на берегу и, зачерпывая воду, стал обмывать себе лицо; он делал вид, что с ним всё в порядке, хотя в ушах у него стоял шум. Дорфус и сержант следовали за ним неотступно, обсуждая всякие мелочи; они тоже умылись у ручья. И тут барон понял, что не хочет ехать в одной карете с маркграфиней, он всё ещё боялся, что с ним что-то приключится, что-то мерзкое, навалится темнота или слабость какая… В ушах-то всё ещё шумело, и лёгкая боль сменялась в руке покалыванием. Он не хотел, если что-то вдруг случится, выглядеть немощным перед нею. Уж что хуже – потерять силы перед нею или перед подчинёнными, он и не знал. Он даже подумал о том, чтобы выгрузить из второй кареты серебряную посуду и всякие ценные вещи, захваченные в замке Тельвис, и поехать в ней, но как бы он тогда объяснил это своё решение Оливии? А тут Волкова нашёл полковник Брюнхвальд и сообщил, что он ещё раз посылал разъезд по округе и никого из горожан кавалеристы не обнаружили. Значит, можно было выдвигаться. А потом, неприлично разглядывая своего командира, полковник и говорит:

– Люди вам благодарны, друг мой.

– Что? – не понял барон. – Благодарны? С чего бы?

– Да, говорят, что не стали их гробить из-за денег, радуются, что разошлись без крови, – объясняет полковник, – старики говорят, что бюргеры не отстали бы, пока всех бы не перебили. А тут все живы. Говорят, что вы людей своих всегда берегли.

– Да… – Волков кивает. Но слова эти, пусть и хорошие, не могут загасить той горечи, что оставил ему сегодняшний день. И он лишь повторил: – Да.

И потом пошёл всё-таки в ту карету, в которой его ждала принцесса.

– Что с вами? – она всполошилась, увидав его. – Что с вами, барон?

– Я просто омыл себя водой из ручья, – ответил Волков, садясь не рядом с нею, а напротив.

– Вы стали бледны необыкновенно, – она пересаживается к нему и берёт его руку.

Он всё ещё чувствовал в руке остатки боли, которая теперь напоминала скорее слабость. В его ушах всё ещё стоял шум, вот и бледность она заметила; генерал вдыхает воздух на всю полноту лёгких, думая, что от этого ему станет полегче, и потом говорит:

– Всё это проклятая жара, мне нужно отдохнуть.

– Так всё, день к концу пошёл, сейчас полегче станет уже, потерпите, барон, – обещала ему принцесса, и в её голосе было столько участия, что в любом другом случае он бы порадовался, но сейчас ему было не до того: в карете было душно, а в ушах своих он всё ещё слышал стук своего сердца.

Глава 3

– Давайте, ребята, ещё немного, и будет привал, – зычно подгонял солдат Дорфус, но, чуть отлетев подальше, его голос теряется в душном мареве и звоне цикад.

Пыль, сумерки, усталость от жары и тяжёлого дня – всё сложилось в одно. Люди и лошади еле тащатся. И, конечно же, засветло до Цирля они не успели. Подходили к городу уже в темноте. Посады и пригородные деревеньки ещё не спали, люди выходили смотреть на отряд, что идёт к городу.

Волков успел поспать в карете, в жаре… Впрочем, к ночи жара отступила, и стало хорошо, и ему полегчало. Под ключицей ещё покалывало, но шума в ушах уже не было, сердце не колотилось. Принцесса была с ним рядом, сидела в темноте кареты и, когда он проснулся, держала его за руку. От жары её рука стала влажной. И тут генерал подумал с некоторым сожалением, что уж больно она ласкова.

«Кажется, она привязалась. Не на шутку. Видно, при прощании рыдать будет».

А маркграфиня и говорит ему:

– Цирль, подъезжаем уже.

Волков, чуть сжав её пальцы, выглядывает в окно кареты и тут же различает фигуру на коне рядом.

– Кто это? Фон Готт, вы?

– Кляйбер, господин генерал, – отвечает новоиспечённый сержант, – фон Готт уморился, пошёл спать в телегу, к сапёрам.

– Подъезжаем, кажется?

– Точно так, господин генерал, Мильке уже уехал вперёд искать место под лагерь, полковник Брюнхвальд хочет возле города где-нибудь встать.

Вот только ждать до утра, чтобы найти лекаря для Хенрика, он не мог, да и принцессе снова спать в карете было бы глупо, имей они под боком целый город, который, кажется, принадлежал ей. И когда они подъехали к Цирлю, он вышел и потребовал к себе начальника стражи. А тот со сна, что ли, никак не мог понять – или не хотел верить, – что в темноте у ворот ждёт, пока ей их откроют, сама маркграфиня Винцлау. В общем, ничего он сам не решил и послал за наместником Генкелем. Тот явился весьма споро, хоть был уже не так и молод, оказался боек и смышлён, выйдя сам из малых ворот в башне, узнал принцессу и сразу велел впустить её. Её, Волкова, раненого Хенрика и небольшой отряд с ними; сам же при этом проявлял рвение и, так же, как и консул Туллингена, говорил ей: «Конечно, инхаберин. Разумеется, инхаберин».

Сам Генкель дал провожатого к лучшему местному доктору. Волков, почувствовав себя ночью получше, решил лично проводить своего оруженосца к врачу, тем более что после сна вечером в карете спать он вообще не хотел. И правильно сделал, что поехал.

Врач Голеб был крупным пожилым человеком лет сорока пяти, вышел он к больному со своим ассистентом, который, судя по всему, был его сыном. Они внимательно осмотрели руку оруженосца, и старший сказал:

– Некроз. Мертвечина тронула руку вашего человека. Ничего тут уже не сделать. Надобно резать до локтя.

– До локтя? Не слишком ли? – не согласился с ним генерал. Нет, он не претендовал на знание медицины, но повидал за свою жизнь немало всяких ран и на своих товарищах, да и на себе тоже. – Может, сохраните побольше? Заплачу столько, сколько скажете.

Он увидал благодарность в глазах оруженосца. Ну, хоть что-то, до этого молодой человек почти не проявлял никаких эмоций.

– Дело не в деньгах и не в моих или ваших желаниях, господин барон, – качал головой врач. – Некрозы. Они могут и дальше пойти по жилам и мускулам. Их нужно отсечь все, – он провёл железной палочкой черту на руке Хенрика. – Боюсь я, – сомневался доктор и качал головой. Но потом всё-таки согласился. – Попробую, но хочу вас предупредить: лучше всё-таки резать больше, так надёжнее.

Они договорились, что Хенрик останется у врача до утра. Волков оставил там же и Кляйбера с пятью талерами для врача, дал ему наставления, а сам вернулся в дом наместника.

Когда слезал с коня, то увидал во дворе дома молодую женщину с лампой и корзиной грязного белья. Она была высока и хорошо сложена.

– Подожди, – остановил её генерал. – Ты кто такая?

– Я Магдалена Кублингер, – отвечала девица, немного перепугавшись. – Меня срочно позвали в дом господина наместника, велели постирать бельё для какой-то дамы, – она показала ему корзину. – Вот. Чтобы до утра всё было выстирано.

– Ты замужем? – спрашивает Волков.

Тут девица испугалась ещё больше, она переводила взгляд с этого мрачного господина на его опасных спутников в доспехе и наконец стала отвечать.

– Нет, добрый господин, я не замужем, но я из приличной семьи, мой папаша человек строгих правил, и мы ходим к причастию каждую неделю, – зачем-то сообщила девица.

– Не замужем, это хорошо, – говорит барон. – Ты мне будешь нужна, пойдём со мной.

– Ох, господин… – Магдалена едва не начала плакать. – Я не по этому делу, я могу постирать вам что-нибудь.

– Глупая, – строго произнес генерал. – Ты нужна знатной даме, у неё нет служанки, а ты получишь талер за ночь и утро.

– Талер? Я нужна даме? – чуть растерянно переспросила молодая женщина.

До этого сегодняшнего недомогания генерала в принципе не тяготила роль прислужника и провожатого маркграфини. Прислуживать первым персонам не стеснялись и самые знатные люди земель, как, например, графы считали за честь быть стременными у курфюрстов и придерживать тем стремя, когда их сеньоры садились в седло, или постельничими и прислуживать в опочивальне, или конюшенными, или виночерпиями. Но всё-таки отводить принцессу к кустам по нужде в пути или помогать ей одеваться или раздеваться должна женщина. Так самой принцессе Оливии было бы удобнее.

– Иди за мной, – говорит генерал и идёт в дом, а так как сама девица не решилась исполнить его волю сразу, так Кляйбер взял её под руку и настойчиво повёл, забрав у неё при этом лампу.

Дом наместника был невелик, и комната для гостей тоже была невелика; маркграфиня сидела в нижней рубахе, и генерал сделал вид, что это для него непривычно и отвернулся, а Кляйбер втолкнул в комнату Магдалену.

– Ваше Высочество, вот набожная дева, что готова вам помогать, пока вы не покинете Цирль.

– О, как это кстати, – обрадовалась принцесса. – И как звать тебя, набожная дева?

– Меня звать Магдалена Кублингер, – отвечала та чуть растерянно.

– Кланяйся, кланяйся, глупая, – сказал ей генерал, – перед тобой маркграфиня Винцлау.

И только тогда девица, едва не роняя корзину с одеждой, присела в низком книксене.

Волков не мог остаться в покоях принцессы; в чужом доме, доме наместника это было не очень прилично, да и не очень осмотрительно. На людях ему нужно было соблюдать полагающуюся дистанцию, и он это делал подчёркнуто и показательно. И теперь он довольствовался простой твёрдой кроватью в каморке, где ещё и Гюнтеру пришлось расположиться. Было ему и душно, и неуютно на досках, и чувствовал он себя нехорошо, а от того, что поспал он вечером, ночью барон спал плохо и мало. А впрочем, и хорошо было, что легли они не вместе. Он подумал о том, что если бы он лёг с Оливией, та непременно захотела бы ласки. И только Господь знал, как бы те ласки сказались на этой его старой-новой хвори.

***

Ещё до зари стали собираться в дорогу; повар наместника Генкеля работал с ночи, и к рассвету им подали завтрак. К хорошим булкам подавали неплохие ветчины и паштеты, жареного, очень жирного гуся со сливами и яблоками. В общем, завтрак был весьма неплох. И этой хорошей еды было много, им в дорогу дали корзину, такую большую, что её потом хватило на обед принцессе и всем офицерам, что были с Волковым. А потом, когда они уже собирались садиться в карету, появилась та самая девица Магдалена; она встала невдалеке, не лезла к господам и не напоминала о себе, просто стояла и ждала, что генерал обратит на неё внимание. И тот её заметил и подозвал жестом, а когда девица подошла, генерал спросил у принцессы:

– Ваше Высочество, эта дева была вам полезна?

И маркграфиня благосклонно кивнула:

– Да, одежду мою постирала и высушила за ночь, она не очень умела, но старательна и расторопна.

Магдалена покраснела от похвалы, а Волков достал один талер и протянул его девушке. Та с радостью хотела принять монету, но генерал не положил деньги в её ладонь, а произнёс:

– Ты нужна Её Высочеству, пока маркграфиня не доберётся до Швацца, до своего дворца. Можешь ли ты послужить Её Высочеству ещё пару дней?

– Ещё пару дней? – растерянно переспросила девица. – А это мне с вами придётся ехать?

– Да, придётся с нами ехать, но за эти два дня… – Волков мгновение подумал. – Ты получишь ещё по талеру за каждый.

– По талеру за каждый день? – это очень хорошие деньги. На стирке такого и за месяц не заработать. Магдалена смотрит на него, а потом и на принцессу. И та говорит ей ласково:

– Ты будешь мне надобна в дороге.

Это и решило дело.

– Мне нужно папашу предупредить, – говорит девица. – А то как же я уеду… Матушка же волноваться будет.

И тогда Волков кладёт монету ей в ладошку и успокаивает её.

– Садись в телегу, твоих родителей предупредят, – он оборачивается к наместнику Генкелю: – Любезный друг мой, прошу вас, оповестите родителей этой честной девы, что она поступила в услужение Её Высочеству маркграфине Винцлау.

– Непременно, господин барон. И ты, Магдалена, не волнуйся, сейчас же отправлю нарочного твоим родителям. Уверен, они будут счастливы.

Как всё было решено, так и тронулись из города, и ещё до того, как солнце вышло из-за горизонта полностью, они выехали.

Солдаты уже строились, телеги растянулись на дороге, а пушкари уже вытягивали туда же пушки, и пока не выдвинулись, генерал пошёл проведать Хенрика. Его как раз привезли, и Кляйбер доложил генералу, что оруженосец после ампутации спит и спит, и что врач сказал, что всё прошло хорошо, а ещё сказал, что Хенрик не кричал, и держался даже когда ему натягивали и сшивали кожу.

Волков не стал будить оруженосца и приказал наконец двигаться. По приезду в ночи он не разглядел городка, а теперь поглядел и подивился. Добрый городок. Улицы мощёные, чистые, и не такие уж и узкие. Да и жители были тут пригожи. А главное, удивился он тому, в каком хорошем состоянии были стены, рвы и башни города. Как легко работали подъёмные мосты. Наместник, этот господин Генкель, был хорош, что тут говорить, или это всё было следствием многие годы бушевавших совсем неподалёку южных войн. В общем, городок ему понравился.

Глава 4

Нанятая девица оказалась очень кстати, она сразу сблизилась с принцессой Оливией. Старательная и расторопная – правильно про неё сказала маркграфиня. Магдалена теперь, едва принцесса покидала карету, от неё и на шаг не отходила. И они при том находили темы для разговоров.

Казалось бы, пожилая маркграфиня, которой уже давно перевалило за тридцать, и молодая прачка, что может быть общего? А общего у них было то, что обе они были женщинами, и других женщин в отряде не было. И, конечно же, дорога, тяжесть её, трудности очень сближают. Теперь генералу не было надобности водить маркграфиню по нужде, да и всякие другие бытовые неудобства Магдалена взяла на себя.

На привале он пошёл проведать Хенрика и посмотреть его руку. Сам оруженосец был просто бел, как полотно, а кожа на руке была ещё белее. Сшита она была грубой ниткой, но, сразу видно, со знанием дела.

«Ладно, зашил неплохо, этот лекарь Голеб и вправду знал, что делал».

Он немного поговорил со своим оруженосцем, так как тому было всё ещё тяжело и, конечно же, больно. Но Волков знал, что в этой ситуации человеку нужно хоть немного участия. И он спрашивал Хенрика о боли: болит – не болит? Потом говорил, что в течение двух дней, как кожа схватится, так боль начнёт утихать. Это он тоже знал не понаслышке. А потом советовал то, что советовали когда-то ему: если болит – пей вино. Да, от боли он советовал молодому человеку пить вино, а от дурных мыслей – молиться.

– Пейте вино, Рудольф, пейте допьяна, – он очень редко звал своих оруженосцев по имени – ну, кроме Максимилиана, – но в этот раз это нужно было сделать. – Пейте, Рудольф, а как кончится, я велю прислать вам ещё.

***

Полдень, даже в тени тяжко было, Волков ужасно боялся, что у него снова застучит в ушах, снова станет нехорошо, поэтому сразу после обеда в душную карету садиться не хотел, но делать-то было нечего, принцесса торопилась. Она хотела видеть своих дочерей. Впрочем, торопилась не только она, все хотели побыстрее вернуться домой. И он, велев Гюнтеру принести кувшин с водой, облил себя немного. Рубаху, голову. Лишь после этого решился ехать дальше. А вот Карл Брюнхвальд был поистине двужильный. Стёганку и кирасу полковник не снимал даже после полудня. К его мятой и видавшей виды кирасе прикоснуться было нельзя – обожжёшься, так она раскалилась на солнце, а Карл словно и не замечал этого. Мало того, он и на молодых офицеров, что позволяли себе разоблачиться, смотрел взглядом нехорошим: это что это? Жарко вам? А людям вашим не жарко? Они ножками идут. А вы вон как: считай, в одном исподнем едете. Дорфус и Вилли, фон Готт тоже ехали в кирасах, но они-то молодые. А полковник по годам старше генерала был, и ничего. От жары не помирал. Ехал, ещё и покрикивал на нерадивых и отстающих. Он ещё и при первой их встрече показался Волкову очень сильным, знающим и требовательным командиром, а уж с тех пор ещё больше заматерел. О, как набрался Карл умений за последние годы. Удивительно крепкий был человек. А стал так и вовсе железным, и посему необыкновенно ценным.

Железный. Он держал всех подчинённых в кулаке, да так, что многие офицеры, даже заслуженные, за провинности или оплошности предпочитали иметь дело с самим генералом, нежели с ним. Даже наглого и зачастую, по пьяной лавочке фамильярного полковника Игнасио Роху мог на место поставить. Нет, не криком и не руганью. Обычными словами о стыде, об офицерском достоинстве или о том, как на Роху смотрят молодые офицеры. В общем, он и для этого одноногого смутьяна, который при всех спьяну мог лезть к Волкову обниматься, находил надобные слова.

В общем, под суровым оком полковника Брюнхвальда отряд тащился по жаре, а разъезды, высылаемые во все стороны от отряда, сообщали, что поблизости никаких добрых людей нет. Можно идти дальше.

***

Ещё задолго до вечера увидали они и Фейбен. Этот город был побольше Цирля, посады его утопали в садах, по дороге с холмов он выглядел очень живописно, зелено. А стены его и башни были тоже в хорошем состоянии. Всё-таки это войны так влияли на местные города. Всякий город озаботится стенами, коли три десятилетия подряд где-то рядом слоняются толпы опасных людей при железе, от которых лучше отгородиться хорошей стеной с глубокими рвами.

Наместник, полный человек по имени Эльберт, узнав о приезде маркграфини, вышел к ней навстречу и пригласил принцессу Оливию, Волкова и всех офицеров к себе на обед в дом. А на обеде он был высокопарен, много говорил всяких речей, в том числе о своей преданности дому Винцлау и лично Её Высочеству. И Волков умер бы на этом обеде от жары и скуки, если бы стол не был накрыт на террасе, которая продувалась хорошим сквозняком, и господам не подавался бы лёд и холодное вино из погребов.

А вот ночью ему снова было жарко, и снова спал он плохо. И был рад, что завтракать долго не пришлось, так как маркграфиня торопилась домой. На рассвете отряд пошёл дальше на восток, к Шваццу, и после полудня добрался до Пертизау. Через неширокую, но многоводную реку был построен великолепный мост. И назывался он почему-то Чёрным.

На том мосту легко разъезжались две самые большие подводы. Он был каменный, опоры под ним были мощны, посему мост легко выдержал бы любые пушки. Оба въезда на мост закрывали приворотные башни, которые в любой момент могли бы закрыть проезд через реку. Правда, гарнизонов в этих башнях не было. А были лишь упитанные чиновники с парой стражников, что собирали мостовый сбор с телег и прочих проезжих. Волков, глядя на нескончаемый поток подвод больших и малых, даже и представлять не брался, сколько за день эти чиновники собирали тут денег. Уж если у Тельвисов при их не очень богатой дороге были сундуки полны серебра, то у маркграфов Винцлау сундуки должны ломиться от золота. Он был в этом уверен.

– Скорей бы уже, – одними губами говорила принцесса Оливия, выглядывая в окно кареты. И потом, поворачиваясь к генералу, добавляла: – Как я хочу увидеть своих девочек!

Он понимающе кивал ей и мокрым платком вытирал себе грудь и лицо. А потом клал его на левую ключицу. Ему казалось, что от влаги платка ему легче. Мильке с кавалеристами остановил движение подвод и телег через мост и дал возможность пройти по нему отряду, каретам, пушкам и обозу. Чиновники, узнав, что через мост едет сама маркграфиня, – видно, Мильке им сказал, – выбежали из тени навесов ей кланяться. А за ними стали кланяться все возницы, что ждали своей очереди проезда по мосту. И когда карета с Её Высочеством перебралась через мост, её и там люди встречали поклонами. Любимая сеньора возвращалась домой. И маркграфиня, помахивая рукой из кареты людям, улыбалась.

Швацц.

Сразу после моста, едва карета въехала на небольшую возвышенность, так он и появился. Даже издали было понятно, что город не мал. И стены его впечатляли и высотой, и строгостью углов. Башни высокие и крепкие, такие ставят не просто так, такие башни ставят под артиллерию. И весь он был окутан зелёными облаками садов. И пока к нему ехали, так вокруг не было и клочка земли, что не был бы засажен виноградом или фруктовым каким деревом, и даже небольшие рощицы оливы, и те тут встречались, хотя казалось, что для них это слишком серверный край. А ещё были здесь мельницы повсеместно, и ветряные, и на водном колесе у ручьёв и заводей виднелись. Край был богат, несомненно.

«Винцлау побогаче Ланна будет, – замечает себе генерал. – А уж про Ребенрее и говорить нечего». А ещё он увидел тут дороги. Кладка на них старая. Но генерал знал, что эти дороги, хоть и делались они тысячу лет назад, одинаково хороши и зимой, и летом.

Он не отрывал глаз от всего, мимо чего проезжал, думая, что бы у себя, в своей земле из увиденного использовать, а маркграфиня ему и говорит:

– Барон, дорогой, нет уже мочи терпеть, теперь давайте поедем вперёд с малым отрядом, ваши люди с этими пушками ещё до вечера шагать будут. А мы можем в карете с кавалеристами вашими уже через час у меня дома быть.

И сказала она это с просьбой в голосе, едва ли не с мольбой. Он знал, что хочет мать быстрее увидеть своих детей, да и самому ему, признаться, надоело сидеть в деревянном коробе в полуденной духоте да в дорожной пыли. Ему уже который день хотелось принять ванну. И он, подумав, что тут-то, почитай в её столице, принцессе точно ничего угрожать не может, оставил отряд на попечение Карла Брюнхвальда и согласился поехать вперёд.

И как въехали в город, генерал стал удивляться.

Швацц оказался город старый, стоящий на холмах, узкие улицы вели то вверх, то вниз, часто были извилисты. Во многих местах брусчатка просела, а иной раз из неё и камни побрали для каких-то нужд. Карету трясло. И много было в нем ручьёв, и устья ручьёв были забросаны хламом и камнями. Через те ручьи стояли плохие мостки. И дома не были белены. Уж разве бургомистр Вильбурга допустил бы такое? Хотя вывески… О, какие тут были красивые вывески. Произведения искусства истинные. Даже над кривой дверью затрапезной пивной, и над той висел отлично прорисованный большой и толстый монах, держащий в руке кружку пива, а под ним была надпись «Пивных дел мастер Шульц». Хороши были также кованные ограды, ковали их мастера. Розы выковывали, лилии. Хороши были и храмы, тут он ничего сказать не мог, красиво так красиво. Ратуша его впечатлила, была она сотворена большими зодчими. А ещё женщины были очень хорошо одеты, платья у них как раз под жару были – лёгкие, из тонких материй, а вовсе не из того толстого сукна, что делали платья на севере, эти платья даже вид имели какой-то легкомысленный, призывный, что ли, но вот сам город… Нет, Швацц ему не показался.

«Ланн роскошен, хоть и порой небрежен. Вильбург вычищен и вылизан, но без показного богатства». Швацц же напомнил барону богатого неряху или, может, господина, у которого нерадивые слуги не следят за его внешностью и чистотой платья.

Зато как светились глаза маркграфини, когда они въехали в городские ворота! А когда въезжали на большую площадь, на которой возвышался дворец, украшенный синими и алыми флагами, цветами дома Винцлау, так она и прослезилась даже, стала вытирать глаза платком; и когда он спросил, что с нею, принцесса лишь покачала головой: ничего. И отвернулась от него. Когда карета остановилась во дворе замка, встречали её всего несколько человек. В основном слуги, но был тут и важный господин. Был он полнокровен, весом, чревом велик и имел одышку; этот господин не постеснялся подать маркграфине руку, когда слуги открыли ей дверцу кареты и откинули ступеньку. И маркграфиня первым делом, выйдя из кареты, представила его Волкову.

– Граф Вергель, – она назвала его на старый манер. – Майордом дома Винцлау.

– Инхаберин, – вельможа низко кланяется ей.

– Граф, – тут принцесса указала на Волкова, – это мой избавитель, человек, спасший меня от колдунов Тельвисов, барон фон Рабенбург.

– О, от колдунов? – удивляется майордом. – Фон Тельвис оказался колдуном? Ну да, я что-то слышал… Про них ходили такие слухи. Но я считал, что это лишь дурные наговоры. Но нам рассказывали, что вы, после паломничества и молебнов, приняли приглашение графа Тельвиса и пребываете в его доме по собственной воле.

Он делает большие глаза, прикладывает руку к груди, выражая удивление.

Вот только генералу кажется, что это… не очень искреннее удивление.

– И кто же вам такое сказал? – сразу вспыхивает принцесса. И так как граф не торопится с ответом, она настаивает: – Ну же, граф, извольте ответить, кто сказал вам, что я гощу у Тельвисов по собственной воле?

– Это рассказывала нам ваша подруга госпожа ди Армачи, – отвечал ей майордом. – Она вернулась с кавалером Гейбницем и сказала, что у неё дела, а вы остались погостить в горах.

– Ах вот как! Погостить в горах? В горах, которые завалены трупами, – улыбается нехорошей улыбкой принцесса. – И, конечно же, это была моя дражайшая подруга, почти сестра, Бьянка Кастелло ди Армачи, кто же ещё? – и тут она словно вспомнила. – Так она вернулась с Гейбницем?

– Да, так и было, она вернулась с ним сюда и рассказала, что вы остались гостить у Тельвисов.

– Странно, – удивилась принцесса и взглянула на Волкова. – Я почему-то думала, что кавалер Гейбниц погиб.

– Нет, я видел его так же, как и вас, Ваше Высочество, неделю назад живым и невредимым. Были они тут, при дворе, – отвечал ей граф фон Вергель. – И он, как и госпожа ди Армачи, убеждал нас, что вы у добрых господ Тельвисов гостите.

– И граф, и графиня оказалась подлейшими колдунами и душегубами, – продолжала маркграфиня, и тут в её голосе послышался упрёк. Как будто она выговаривала графу. – И никто не справился обо мне, никто не пришёл мне на помощь, лишь по велению герцога Ребенрее один барон прибыл высвобождать меня из плена. Он лично дрался за меня с людьми колдунов.

– Жаль, что мне не выпала честь стоять с вами плечом к плечу, барон, – важно произнёс граф и поклонился.

– Граф, уверен, что будь у меня такой товарищ, мне было бы намного легче одолеть ту мерзкую банду, – в свою очередь отвечал ему с поклоном Волков, а сам при том думал: «А что же ты, толстяк, даже письма своей сеньоре не отправил? Не справился: может, ей надобно что?».

После этого короткого разговора принцесса, которая в дороге, кажется, повеселела, вдруг опять стала сурова. И произнесла:

– Пойдёмте в дом, господа. Граф, что с моими дочерьми?

– К сожалению, у госпожи Ирмы Амалии всё без изменений, Ваше Высочество, – отвечает майордом. – А госпожа Мария Оливия всё так же умна и подвижна. Всё вспоминала свою маменьку.

Маркграфиня начинает быстро подниматься по ступенькам дворца, а граф жестом пропускает Волкова вперёд: прошу вас, господин барон.

Глава 5

Он ещё не решил, стоит ли ему тут задерживаться надолго, но маркграфиня сразу просила майордома выделить генералу лучшие апартаменты, сказав, что барон для неё гость наижеланнейший; и граф сразу решил проводить Волкова в левую часть замка, на третий этаж, где находились действительно хорошие покои из трёх комнат со спальней, столовой и комнаткой для прислуги.

– Надеюсь, эти покои придутся вам по душе, господин барон, – говорил весьма радушно граф. – Я пришлю вам горничную и прачку, два лакея уже тут, ждут ваших распоряжений, а от повара придёт человек, справиться о ваших предпочтениях.

Огромная кровать генералу понравилась, а майордом говорит, как бы оправдываясь:

– Покои нежилые. На кровати простыни будут перестелены, пыль вытерта; если бы знали, что к нам явятся гости, уже было бы всё подготовлено.

На том и откланялся, сославшись, что теперь ему нужно услужить и маркграфине. Гюнтер стал осваиваться, позвал двух лакеев, что пришли с майордомом, стал носить вещи снизу, а вот фон Готт сразу сказал то, чего не успел сказать генерал:

– Ох и духота тут; вам, сеньор, ночью опять не уснуть будет.

И то было абсолютной правдой, в покоях было невыносимо душно, и ночью большое каменное здание вряд ли быстро остыло бы.

– Гюнтер, – позвал генерал, подходя к окну и разглядывая небольшие немытые стёкла.

– Да, господин, – отозвался слуга.

– Ванну мне, и скажи лакеям, чтобы воду сильно не грели, – сказал Волков и пошёл смотреть постель на предмет клопов.

Фон Готт, гремя доспехом, плюхнулся на стул, стал отдуваться; конечно, ему было жарко. А генерал, подняв пыльную и нехорошо пахнувшую перину, нашёл на ней маленькие чёрные точки. Клопы тут безусловно были, может, и немного, но были. А помимо признаков клопов он заметил, что кровать сломана. Может и немного, и на покойный сон эта поломка не повлияет, но факт оставался фактом. А ещё он заметил, что гобелены, висевшие за кроватью на стене, не новые. И ладно бы это были какие-то древние и ценные гобелены – нет, то гобелены были не из дорогих, совсем простой работы, да ещё и старые. Он хлопнул по одному из них перчаткой и сразу выбил хорошую порцию пыли.

Волков вздохнул. «Нет, это точно не дворец принца Ребенрее». После ванны ему стало полегче, он надел чистую одежду и выпил вина. Он уже думал об ужине, но тут от маркграфини пришёл посыльный и принёс ему записку, в которой говорилось, что уже сейчас высшие сановники земли Винцлау, так называемый малый совет, собираются для важного разговора о последних событиях, и принцесса приглашает его присутствовать. Посыльный сообщил, что совет состоится немедля, господа советники уже сходятся.

Он также добавил, что если генерал готов быть на совете, то за ним пришлют. Конечно, Волков согласился присутствовать и, одевшись, как полагается для такого случая, сел ждать гонца, который проведёт его на совет. Мало того, он потребовал, чтобы фон Готт, Кляйбер и даже Гюнтер привели себя в порядок, так как они могут ему понадобиться на совете – если вдруг ему нужны будут свидетели или какие-то напоминания о том, что происходило в графстве Тельвис. И они стали приводить себя в порядок. Сам же генерал сел за стол и стал рассматривать скатерть на нём. Она тоже была не нова. Но когда-то, несомненно, была украшением стола. Его люди уже приготовились к совету и теперь вместе с ним ждали, маялись, когда же их позовут. Но прошло полчаса примерно, а никто за ним не явился. И тогда Гюнтер и говорит:

– Господин, чего мне высиживать, может, я постираю пока?

– Стирай, – холодно согласился генерал. Он стал уже думать, что зря вырядился. И решил снять колет. Остался в одной рубахе и продолжил разглядывать скатерть. А ещё через полчаса понял, что его уже никуда не позовут. Но на Оливию он не злился. Нет, генерал знал, что позвать его на совет была её идея, а вот не позвать…

«Вряд ли принцесса передумала сама, видно, кто-то из сановников её отговорил. Не захотели местные господа слушать чужака на совете. Тем более того самого чужака, что вместо них вызволял принцессу из плена. Им тут чужие рыцари-герои не нужны».

– Гюнтер, – позвал он слугу, решив послать того на кухню за едой.

– Да, господин, – тот появился в дверях с мокрой рубахой.

Но Волков вдруг подумал, что уже не хочет ужин с кухни Её Высочества. И сказал слуге:

– Как закончишь, перетряхни перину как следует, затхлая она, потом на кухню сходи, поешь.

– Конечно, господин, – отозвался Гюнтер.

– Господа, – теперь он обратился к фон Готту и Кляйберу, – давайте проедемся, поглядим, где Брюнхвальд разбил лагерь. Карету, видно, уже распрягли, так верхом поедем. Фон Готт, кони не осёдланы?

– Сейчас всё сделаем, сеньор, – обещал ему оруженосец. Волков заметил, что эта обычная работа оруженосцу нравилась больше, чем охрана Её Высочества.

***

Они ненадолго выехали за город, узнали, где отряд встал лагерем, и нашли его. Волков поговорил с Брюнхвальдом, и того интересовал лишь один вопрос:

– Сколько здесь стоять будем, лагерь надолго ставить?

– Не знаю… – отвечал генерал, размышляя. – Отдохнём немного, дальше дорога всё в гору будет до самого перевала; недельку постоим, купите хорошего овса, лошадей откормим, а я сам подлечусь немного. Что-то последние дни чувствую себя нехорошо, от жары, видно.

Да, людям нужен был небольшой отдых, и лошадей надобно было откормить перед тяжёлой дорогой, вот только была ещё одна причина этой недельной задержки. Честно говоря, генерал хотел… ещё побыть с принцессой хоть несколько дней. Он это скрывал, не хотел признаваться даже себе, но эта женщина ему и вправду нравилась.

Вот только тут, в Швацце, он уже не был уверен в её благосклонности. Одно дело найти расположение женщины в сложном и опасном пути, после пережитых ею ужасов, когда она просто по естеству женскому будет искать силу и защиту, и совсем другое дело здесь, в её замке. Может, тут у неё и фаворит имеется. Отчего же нет? Она ещё полна сил, да и хороша собой, такой женщине ещё надобно внимание мужчин. Отчего же тогда ей не иметь фаворита? Вот и приглашение на совет сначала было дано, а потом как бы и отозвано, причём в невежливой форме. Кто-то не пожелал его видеть на совете. В общем, он и сам не знал, насколько тут задержится, и поэтому повторил:

– Да, может, недельку постоим, – и добавил, вспомнив про дело с приглашением на совет: – А погонят, так уйдём.

– Друг мой, вам действительно нужно отдохнуть, – вдруг говорит Брюнхвальд, – и неделя – то мало. Нужно? Так отдыхайте месяц, уж сильно вы потрепались за последние недели. Если надо будет, я и без вас отряд домой отведу. А вы отлежитесь здесь, на вине, фазанах и фруктах. Вам нужен отдых. Я же вижу.

– Видите? – Волков косится на товарища и спрашивает саркастически: – А вы случайно не лекарь, господин полковник?

– Да тут и лекарем быть не нужно, чтобы видеть, как вы устали, – говорит Брюнхвальд. – И не только я вижу, младшие чины тоже вашу бледность замечали. Уже разговоры пошли, что колдуны на вас хворь наслали. Многие не думали, что вы до Швацца дойдёте.

– Не думали? – а вот это действительно ему было неприятно слышать. И он добавляет: – Карл, это всё из-за тех оскорблений, что нанесли мне горожане. Вот отчего меня хворь стала одолевать. И из-за денег ещё… Я же на то серебро, что у Тельвисов отняли, думал замок достроить.

– Я это знал, господин барон, я знал, что тело ваши всякие трудности переживёт, вы очень крепки телом, а вот обиды… Я давно заметил, что обиды наносят вам раны, которые вы переживаете труднее, чем раны от железа, – замечает полковник. – И то, что бюргеры обидели людей наших, вас ранило не меньше, чем утеря серебра.

Волков снова вспоминает пережитые ощущения и снова чувствует прилив черной досады в душе, которая… которая его и убить когда-то может. Он начинает растирать горло, и Карл это, конечно, замечает, и вдруг говорит:

– Думаю, купчишки городские ещё про вас не слыхали, – тут полковник вдруг смеётся. – Иначе живыми бы нас не отпустили, – и он продолжает, но уже потише, чем до этого: – Я, пока лагерь ставил, видел несколько мерзавцев из Туллингена. Проезжали по дороге. Все в бархате, в золоте, слуги у них… Ведут себя, как истинные сеньоры. И подумал: а что же они так ездят… беззаботно? Сами заезжим в Туллинген людям зубы выбивают, а сами катаются без охраны.

Странное дело, но от этих слов генералу вдруг полегчало… Да, да… Так и должно быть… На оскорбление всегда нужно отвечать, всегда, ибо ещё пращуры говорили: «Nemo mi impune lacessit» (никто не оскорбит меня безнаказанно). Так тому и быть. И тут воспрявший духом генерал и говорит своему товарищу:

– Только не спешите, Карл, не спешите. Сначала присмотримся. Пусть Мильке или Дорфус походят по городу, пусть всё поглядят, всё узнают… Где купчишки из Туллингена обживаются, может, у них тут дома есть.

– Конечно, конечно, – понимающе кивает Карл. – Всё, как вы любите, господин генерал: разведка, рекогносцировка, сосредоточение сил и никаких сумасбродных, неподготовленных атак.

– Да, именно так, – согласился Волков и почувствовал, как на смену чёрным тонам обид в душе приходит к нему радостное возбуждение ожидания… чего-то хорошего. – Да, Карл, разведка и рекогносцировка.

Этот разговор с товарищем они продолжили уже в городе, в неплохой таверне, где им буквально за гроши приносили целые кувшины очень неплохого вина, и при том разговоре присутствовали, кроме фон Бокка и Кляйбера, также капитаны Нейман и Мильке и ротмистр Хаазе. Дорфус остался в лагере за коменданта. Ещё им подавали отличные печёное баранье седло и бока, ребра. Все это было приправлено чесноком и травами, про которые Волков уже и забывать стал, так как на их севере они не росли.

– Чёрт, а мне нравится такая еда! Баран жирный и не старый. Сразу видно, кругом горы, есть где их пасти, – восклицал удивлённый Нейман. – Я-то баранину не очень… Но в этом Швацце, клянусь непорочностью святой Девы, отличные повара. Не то что наши кашевары от дьявола.

И все смеялись и соглашались с ним.

Ужин был мало того, что неплох, он ещё и обошёлся генералу недорого. И у него улучшилось и настроение, видно, от вина, и самочувствие, наверное, от разговоров с товарищами; в общем, возвращался во дворец принцессы барон в добром расположении духа, и под ключицей у него почти не кололо.

***

Едва он вступил под кров замка, как к нему поспешил лакей с лампой в руке и, поклонившись, уточнил:

– Господин барон фон Рабенбург?

– Да, чего тебе? – поинтересовался Волков. Признаться, он ждал, что ему хотя бы объяснят, почему его так и не позвали на совет, хотя до этого приглашали.

– Её Высочество просит вас быть у неё к ужину, – лакей снова поклонился.

– Сейчас? – снова спрашивает генерал. Уж есть-то он точно не хотел. Но отказываться от встречи с маркграфиней не собирался.

– Да, сейчас, – говорит слуга, – Её Высочество давно ждёт вас, она уже дважды справлялась, не пришли ли вы.

– Веди, – говорит Волков и идёт за лакеем, но фон Готта и Кляйбера не отпускает, они тоже идут за ним.

Так, вчетвером, прошли по пустынным лестницам и коридорам замка, причём не по самым парадным, то были ходы для слуг, и это поначалу немного настораживало генерала, но лакей довёл их до коридора, что вёл в большую залу. Перед дверьми стояли столики и комоды с посудой, едой, соусники, большие блюда с фруктами и удивительно красивым виноградом, а ещё тонкие, но вместительные графины из цветного стекла с разными винами и подсвечники с незажжёнными свечами. Лакей попросил Волкова и его спутников остановиться и сказал:

– Доложу Её Высочеству, что вы прибыли.

И дверь не успела за ним закрыться, как он уже появился и пригласил его:

– Господин барон, Её Высочество ждут вас.

Генерал зашёл и увидел её. За окном уже было темно, но на столе стояли три подсвечника, они-то и освещали её. Маркграфиня стояла у стола в прекрасном платье из синего атласа, её грудь была открыта. На голове её был красивый кружевной каль. Хоть и небольшой, но всё-таки чепец, не девица же. А ещё даже при свечах было видно, что она подрумянила щёки и подвела глаза, а её пальцы и уши богато украшало золото. Те простые платья, простая одежда, в которой он видел её, те простые причёски, что делала она себе сама в дороге, всё осталось в прошлом. Теперь перед ним стояла настоящая принцесса, наследница одного из первых титулов империи Клара Кристина Оливия графиня фон Эден маркграфиня Винцлау. И барону, хотел он того или нет, пришлось низко кланяться ей.

Глава 6

Она сделала шаг навстречу и протянула генералу обе руки, и Волков, приблизившись, ещё раз склонился и поцеловал их, одну за другой, чувствуя при этом дурманящий запах, исходящий от женщины. И принцесса, улыбаясь немного виновато и не выпуская его рук из своих, сказала негромко:

– Это всё так нехорошо получилось… Я должна перед вами извиниться, дорогой барон.

– Извиниться? – после выпитого за ужином он был благодушен, пожал плечами и сделал вид, что ничего она ему не должна. – Это вы про то, что меня не допустили на совет?

– Я хотела, чтобы вы были на совете, но господа… – продолжала принцесса; кажется, женщина немного волновалась, она по-прежнему не выпускала его рук, – господа сказали… – она не договорила.

– Что чужакам не место на совете, – догадался Волков. Это как раз он мог понять.

– Я хотела, чтобы вы подтвердили мои слова, мой рассказ про Тельвисов, – продолжила маркграфиня.

– Подтвердил ваши слова? – а вот тут Волков уже немного удивился. – Вот как? Кто-то из господ советников осмелился сомневаться в ваших словах? В словах своей сеньоры?

И по её лицу, по той очаровательной гримаске, что она изобразила, генерал понял, что не всё просто в этом дворце. Впрочем, как и во всех остальных дворцах, в которых ему довелось побывать. Он и вспомнить не мог, в каком из дворцов не было интриг, соперничества или даже ненависти.

А Оливия украдкой взглянула на дверь в столовую, не ту, через которую входил генерал, а на парадную, и потом произнесла негромко:

– Давайте уже сядем за стол.

Генерал, подходя к столу, заметил, что посуда на нём дорогая, красивая, серебро и золото, дорогое стекло, вот только… это ему показалось странным, что она вся как будто собрана из разных сервизов – у маркграфини тарелка из серебра была побольше, его тарелка была меньше и от иного мастера.

И тут дом Маленов выигрывал в порядке и организации. Если уж герцог Ребенрее устраивал званые ужины, то посуда у всех была одинаковая. А потом он заметил, что и высокие бокалы для вина были разные. И подсвечники тоже.

Волков согласился и вместо лакея придвинул ей стул, а уже потом уселся и сам. И тогда она, постучав вилкой по графину, вызвала прислугу. Двери распахнулись, вошли четыре лакея – один из них был тот самый, который приглашал генерала, – и начали они подавать блюда, наливать вино. И маркграфиня сразу заметила, что гость её выбирает самые маленькие кусочки. Только попробовать, не более… Женщина внимательно следила за ним. А Волков взял одно жаренное с перцем крылышко цыплёнка, маленький кусочек говяжьей вырезки с розмарином и совсем немного хлеба отломил…

– Вы, конечно, уже поужинали? – догадалась она с заметным огорчением.

– Да, поужинал с товарищами. Вы дома, просьба Его Высочества курфюрста Оттона исполнена. Тяжкое дело завершено, нужно было отпраздновать это.

– Я заметила… – она взяла бокал с вином. – Вы очень дружны со своими офицерами, – произнесла принцесса.

– Боевые товарищи, – он тоже взял свой стакан, – люди, проверенные войнами – это лучшие друзья. Мне с ними спокойно. Я сам из их числа, – отвечает ей генерал.

– Вы их всех хорошо знаете?

Тут Волков усмехнулся:

– На войне всех видно насквозь, Ваше Высочество.

И тут она жестам дала понять лакеям, что они свободны, и дождалась, пока слуги уйдут и закроют дверь, а потом вдруг сказала серьёзно, а может быть, даже и печально:

– А вот у меня нет товарищей; товарок двух моих ближних и двух близких служанок убили Тельвисы, моя подруга оказалась предательницей, единственный истинный рыцарь, господин Альбрехт, тоже убит, – она, держа бокал и глядя на Волкова, произнесла с настоящей тоской в голосе: – Барон, я здесь абсолютно одна. У меня тут никого нет… Кроме дочерей. Никого.

И что тут мог сказать ей генерал? Он собирался уйти отсюда через неделю. Волков молчит и делает глоток отличного вина и ставит бокал на стол. Генерал выпил немало за ужином, и теперь ему лучше быть умеренным. А Оливия продолжает:

– Когда был жив муж, всё было иначе, а теперь… Теперь они делают, что хотят, я знаю… – тут она снова взглянула на дверь и стала говорить ещё тише, – что слуги за мною подслушивают и всё доносят им. Это… Это так неприятно…

Волков не всё понимал, но голос понизил тоже:

– Они? И кто же эти «они»?

И опять женщина смотрит на большую дверь и лишь после этого произносит:

– Канцлер Брудервальд, казначей Амциллер, майордом Вергель, – она помолчала и добавила: – Это Амциллер и Вергель настояли, чтобы вы не были допущены на совет. И я не смогла убедить других советников, – она вздыхает. – Они… Никто не слушает меня. Только Кримль, но он один ничего не может сделать.

– А кто этот Кримль? – интересуется Волков.

– Наш бургомистр, он хороший человек. Он мой родственник, – говорит принцесса и добавляет невесело: – Как, впрочем, и Брудервальд, – тут она поднимает на него глаза. – На совете решено наградить вас и ваших людей, барон. Людям вашим будет подарена тысяча талеров, и вы тоже будете вознаграждены.

– Уверен, что это ваша заслуга, – говорит генерал и добавляет негромко, но многозначительно: – Но я больше надеюсь на награду лично от вас, Ваше Высочество.

После выпитого за ужином невозможно просто сидеть и смотреть на эту красивую женщину и не говорить ей комплименты. Кто, интересно, смог бы?

Но женщине не до того, она пропускает мимо ушей его намёки и остаётся серьёзной, видно, ей сейчас не до игривых настроений генерала. Маркграфиня опять бросает взгляд на дверь, словно та не даёт ей покоя, а потом говорит уже тихо, едва не переходя на шёпот:

– Кримль сказал мне, а ему сказал наш маршал фон Хойслинг, что до совета – до того, как я пришла на совет, – господа советники обсуждали созыв ландтага.

«Созыв ландтага?».

Тут и у генерала испарились игривые настроения. Сразу серьёзные мысли появились в голове. И он так же тихо, как и она, спросил:

– И для чего же господа советники хотят созвать местных сеньоров?

– Канцлер хочет собрать сеньоров, святых отцов и представителей горожан по поводу… – она обдумывает следующие слова, глубоко вздыхает всей грудью, кажется, пытается не заплакать и наконец отвечает: – По поводу моего будущего замужества.

– А что же… – генерал немного растерялся; он наваливается на стол, чтобы быть к Её Высочеству поближе. – Я не понимаю. Чего же хочет канцлер? Зачем им ландтаг? Ведь вопрос с вашим вторичным замужеством уже решился и отражён в каком-то там договоре между домом императора и домом Маленов.

– Местные господа считают, что им нужно тоже участвовать в выборе моего супруга. – говорит она.

– Они недовольны кандидатом от дома Ребенрее? – теперь у него и хмель начал пропадать. – Ваш жених молод, это образованный и богобоязненный человек из знатного дома. Он будет отличным сеньором и прекрасным мужем… Что же им нужно, вашим советникам?

Тут она смотрит на него сердито. Да, именно сердито! То первый раз за всё их знакомство. То ли ей не понравилось, что он расхваливал ей будущего супруга, то ли то, что он ничего не понимает во внутренних делах Винцлау, в общем, принцесса решила всё ему разъяснить и сказала:

– Кажется, у наших сеньоров есть свой претендент на мою руку.

Волков тут ухмыльнулся: «Ах, как это мило, ну да, конечно, конечно, свой претендент, видите ли, у них есть. Да уж, у многих важных людей есть хорошие родственники, которым очень бы пошёл титул маркграфа, со всеми причитающимися богатствами». А после он спросил у неё всё так же легкомысленно:

– И что же? Кандидат от местных сеньоров осмелится перечить курфюрсту Ребенрее и императору?

И тогда она, посмотрев на него загадочно и переходя на шёпот, произнесла:

– А может, он и не будет перечить императору, может, император ещё и руки потирать будет, глядя, как ваш прекрасный богобоязненный юноша вздумает тягаться за меня со всеми сеньорами и горожанами Винцлау.

Как рукой сняли с него всю его игривость эти слова. Волкова как водой ледяной окатили. Он и есть не хотел, но тут взял с тарелки крылышко куриное и начал его обгладывать. Делал он это машинально, думая о том, что…

«Принцесса-то, может быть, и права».

А ещё ему вдруг показалось, что ищет она в нём, в бароне Рабенбурге, как и в герцоге Ребенрее… неужели защиту? Что скорее принцесса пойдёт замуж за мальчишку из фамилии Маленов, чем… «Неужто она догадывается, кого ей прочат в мужья местные сеньоры? – и тут он понимает, что так и есть. – Она знает, кто из местных соискателем её руки будет. И, видно, тот человек ей не мил». И он решает уточнить:

– И вы знаете, кого вам прочат в мужья местные сеньоры?

– Наверное не знаю, – отвечает она, и из этого её ответа Волков делает вывод, что женщина говорить о том не желает. А окончание фразы его убеждает в правоте этой мысли – она продолжает: – А гадать не хочу.

Генерал смотрит на неё пристально, а принцесса глаз не отводит.

Во взгляде твёрдость и… решимость. Истинная принцесса. Истинная.

«Всё она знает, говорить не хочет почему-то».

И тут одна мысль, простая по природе своей догадка, приходит ему в голову, и он вдруг радуется и спрашивает у неё – кстати, теперь и сам шепчет, без усмешек:

– И что же, вы полагаете, что ваше пленение… – Волков не договаривает, этого делать и не нужно. Женщина всё поняла и отвечает ему:

– Да откуда же мне про то знать.

Он бросает курицу в тарелку, вытирает салфеткой пальцы, потом и губы.

– Хорошая курица.

– Это горная куропатка, – отвечает она ему. И берёт в руки бокал.

Да… Он и раньше думал, что она неглупа. Волков тоже берёт свой бокал и спрашивает:

– А кто может собрать ландтаг? Кто имеет на созыв право?

– Не знаю… – отвечает принцесса и качает головой. – Батюшка мой собирал, помню… По каким-то торговым и таможенным делам собирал. А вот мужу того не надобно было. Ему и так всё нравилось, лишь бы охота была хорошей. С соколами в горах или с собаками в долинах. Зверь есть для добычи, и то хорошо, – и она заканчивает: – А про созыв ландтага я не знаю, тут законы наши читать нужно.

«Вряд ли канцлеру такое право дано. Это право сеньоров, – думает генерал. – Тем не менее…».

Он снова наваливается на стол и почти шепчет ей:

– И кто же главный проводник этой идеи созыва ландтага? Ваш канцлер?

– Кажется, он, – говорит маркграфиня, – Кримль сказывал, что уже слыхал эту мысль от канцлера. Он сказал, что ещё до моего паломничества Брудервальд уже говорил о том, что моё замужество для всех в Винцлау важно и на всех отразится, и что сеньоры имеют право на участие в собственной судьбе.

– Брудервальд… Он и канцлер, и ваш родственник?

– Он мой двоюродный дядюшка, двоюродный брат моего покойного батюшки, – рассказывает принцесса Оливия. – Но он всегда был своевольный, батюшка его бранил за строптивость, и мой муж им доволен был не всегда.

– Если так, то вам надо вашего канцлера отставить, – предлагает генерал, и так, как будто это простое дело.

– Отставить его? – она перестала есть, держит кусочек куропатки в пальчиках и смотрит на генерала с удивлением. – Он на месте канцлера сидит уже со времён моего батюшки. У него все нити в руках. Он его двоюродный брат. Как его отставить?

– Да так и отставить, как нерадивого слугу, – объясняет Волков. – И ничего, что он вам дядей приходится. Вот принц Ребенрее взял и отставил своего канцлера, когда решил.

– Боюсь, это невозможно, – отвечает маркграфиня. – Он ещё во дворянском собрании заседатель, и судья там же. За него все сеньоры будут. Мой муж не стал его отставлять, хотя и злился на него не раз, – и тут она вдруг опускает голову и говорит едва ли не с отчаянием: – Я здесь никого отставить не могу, даже прислугу.

– То есть это как…? Почему же вы слуг выгнать не можете? – удивляется генерал.

– Одна горничная у меня воровала одежду, – начала принцесса. – Это было ещё до того, как я уехала в паломничество. Я её уличила, поймала в моей нижней рубашке. При том она была ещё и дерзкой. Отпиралась, хотя я видела, я знала, что это моя одежда. Тогда я потребовала у кастеляна, чтобы её выгнали, так он сказал мне, что других сейчас на то жалование, что я им плачу… других не найти. Но я настояла. И он её убрал из моих покоев, но я… я потом встретила её во дворце, она теперь прибирается в залах. Никуда воровка не делась, – да, женщину тот случай задел, это было видно, так как она продолжила свои рассказы, более походившие на жалобы: – Сегодня я просила мне платье принести, что мне нравится, и горничная говорит мне: нет такого. Я говорю: да как же нет, оно нарядное, я не стала брать его на богомолье. А она твердит своё: нет, и всё тут. Я говорю: сама буду смотреть, пошла, все платья перебрала – и вправду нет его, а ещё нет двух нижних рубах батистовых, шитых шёлком, мне купцы их дарили, и всяких других мелочей… Чулок алых атласных… Ещё чего-то… Я прекрасно помню эти рубахи, и муж мой сказал тогда, что они изысканны. А теперь их попросту нет.

И тут генералу стало ясно, отчего посуда на столе вся разная, словно собирали её из непохожих сервизов.

«Хозяина не стало, а хозяйку челядь ни во что не ставит. А отчего так? Да потому, что высшие сановники земли свою сеньору сами не уважают, не считаются с ней. А дворня всё видит, дворня всё чувствует. У дворни на это нюх особый, каждый раб знает, когда хозяин бессилен, когда у него можно красть безнаказанно. И кастелян её ворует впереди всех слуг. Опять же, почему? Потому что майордом – вор. И никак иначе. Разве при хорошем смотрителе дома важному, дорогому гостю и хозяину поставили бы разные тарелки и бокалы? Вот и на совет она меня позвала… Она, она, конечно, так её её же вассалы и осадили. Дескать, ни к чему нам здесь какой-то чужак. И ничего с тем принцесса поделать не смогла, – теперь картина становилась для него всё яснее. – Хозяин помер – слуги распустились. И что же то был ещё за хозяин, раз набрал подобных слуг. Хотя теперь Бог ему судья. Ну что же, будет о чём рассказать герцогу. Пусть он о том голову ломает».

Глава 7

Генерал даже не стал спрашивать женщину про казну, с этим всё было ясно: если дела с её гардеробом обстояли именно так, то к казне, к докладам о состоянии финансов принцессу и близко не подпускали. Волков дождался, пока она сделает паузу в своих стенаниях, и спросил у неё:

– А что же с вашими драгоценностями? Дорогими подарками? Вы их посмотрели?

И тут она замерла, уставилась на него и прижала руку к груди.

– Господи, да я и не подумала о том. Я ведь в монастырь на моления ничего ценного не брала, а сейчас так взяла, что первое приглянулось. Теперь ещё и драгоценности нужно посмотреть. Тем и займусь. Хотя я всего и не упомню… – она смотрит отстранённо, как будто уже вспоминает и мысленно перебирает свои украшения.

– Так этого и не нужно, – говорит ей генерал. – Пусть ваш кастелян подаст вам опись ваших сокровищ. И вы с ним, согласно описи, проверите, всё ли в наличии.

– Опись? – теперь она удивилась, а потом и вспомнила. – Конечно же! Должна быть опись! Должна! Первые драгоценности дарены мне были на свадьбу, как в приданое, с ними были описи. И потом они, кажется, велись. Нужно на них будет взглянуть.

А Волков ещё подливает масла в огонь и, обводя рукой стол перед собой, и вспоминает:

– Кстати, у серебряной и золотой утвари также должна быть опись; например, в доме Ребенрее она есть, да и в доме де Приньи, при котором я служил, ничего нельзя было украсть незаметно. Там драгоценная посуда перед пирами выдавалась по описи и принималась по описи. И слуги это знали, и если кто и крал столовое серебро, так то исключительно гости, – говорит он и добавляет: – Неплохо бы, чтобы ваш кастелян проверил и описи посуды.

И здесь маркграфиня даже не ответила ему; видно, никогда в жизни она не занималась подобными делами. Она просто смотрела на генерала, а потом вздохнула и взяла в руки свой бокал.

«Сюда бы госпожу Ланге. О, уж она бы здесь всё пересчитала, все описи затребовала, все документы от казначея попросила бы. А эта… Нет, не приучена принцесса к делам. Романы зато читала во множестве. И муж, видно, у неё такой же был, только романов не читал. Ни во что не вмешивался, ничем не интересовался, кроме собак да соколов своих. И вот итог. А теперь ей в мужья мальчишку дадут. А что юноша сможет сделать? Как он пойдёт против местного сеньората и, главное, с кем? Я один пошёл, но я калач, войнами тёртый, и то который год с одной семейкой, с негодяями Маленами, мучаюсь, сладить не могу. И то в одном графстве, а тут целая земля, тут таких графов полдюжины будет, если не больше. Надо герцогу обязательно сказать, чтобы с женихом сюда прислали людей опытных. Чтобы они тут хоть видимость порядка устроили».

А Её Высочество говорит ему:

– Вы сыты, я вижу, съели по малому кусочку и больше ничего не просите. Тогда я велю подавать пироги и сыры с ликёрами.

Он берёт себе на тарелку кусок говяжьей вырезки впрок и соглашается: давайте пироги. И она снова зовёт слуг, и те меняют блюда, принося новые кушанья и новые вина. И пока они не ушли, барон и маркграфиня молчали. А как закрылась за слугами дверь, так она сразу заговорила, всё так же тихо, как и прежде:

– В моём доме нет людей, на которых я могла бы положиться, все мои служанки подлы, все лакеи тоже. Один лишь спальный лакей Николас, это он вас звал к ужину, да ещё, возможно, мальчик-посыльный, ну и доктор Бизетти, лекарь моей дочери, – она подумала. – Бургомистр… Но и ему я не до конца доверяю. Он лицо политическое. Зависимое. Понимаете, барон, в этом огромном доме я почти одна.

– Это скоро закончится, Ваше Высочество, – уверенно заявляет Волков. – Скоро сюда приедет ваш будущий супруг. Возможно, уже до Рождества. Он, несомненно, влюбится в вас, и тогда вас будет двое, и с ним вы сможете перестроить свой дом под ваше удобство. И если какой-то канцлер вздумает перечить вам и вашему супругу, вы сможете указать ему на дверь.

– Вы думаете? – с какой-то детской надеждой спросила женщина.

– И ему, и кастеляну, и майордому, и казначею, и даже бургомистру, если вы ему не доверяете. И на их места назначить людей, вам угодных.

– Но всё это… – маркграфиня всё ещё сомневалась в его словах. – Всё это влиятельные люди. За которыми стоят старые фамилии земли Винцлау.

– В земле Ребенрее есть первое влиятельное лицо, это курфюрст Оттон Четвёртый. Все остальные влиятельные лица герцогства влиятельны ровно настолько, насколько это угодно первому влиятельному лицу. И вашей земле я бы порекомендовал подобную политическую систему, так как при своей, казалось бы, относительной бедности, земля Ребенрее – одна из наиболее сильных земель в империи.

– Это потому, что ваш герцог задирист, – неуверенно отвечает принцесса. И поправляется: – Ну, так мне о нём говорили. Говорили: чуть что – так войну собирает. Вот и вас меня вызволять прислал, другой какой, может, и не прислал бы.

– Это не потому, что он задирист, а потому, что в герцогстве единая воля, хотя мнений бывает и несколько. А канцлер, или маршал, или министр какой, – все эти советники знают своё место и служат общему делу. Делу Его Высочества. И свои дела никогда выше дел сюзерена не ставят, – отвечает генерал назидательно. – Честно говоря, я даже и представить не могу, где окажется канцлер Ребенрее, пожелай он, только волей своей, объявить о собрании ландтага герцогства. Да только заикнись он про то, так его сразу отстранят… И предметом отстранения будет… – тут он добавляет в слова многозначительности и кивает головой, – измена. Да, измена. А может, и мятеж. В кандалах окажется тот канцлер немедля, под судом, а впоследствии не удивлюсь, если и на плахе.

Измена? Мятеж? Кажется, такой расклад маркграфине приходился по нраву. Слушала она генерала очень внимательно. И когда он закончил, она сразу задала правильный вопрос:

– А как же так ваш герцог правит, как он в руках всё держит, как не позволяет своим вассалам возвышаться?

– Во-первых у всех Маленов есть дух. Природное их упрямство… Их непреклонность.

– А что же во-вторых?

– Они не боятся применять силу, брать на себя ответственность. И главное – находить людей, что их волю будут проводить неуклонно, – объясняет ей генерал. А женщина в свою очередь говорит ему, почти возражает:

– Это потому, что у них есть эта сила, есть люди, а вот у меня их нет. Нет людей вокруг, что взялись бы смело мою волю отстаивать. Были немногие, такие как кавалер Альбрехт, так они все сгинули на мосту, и всё… И то те были люди отца моего да их сыновья… А других у меня не появилось.

– И не появятся, – вдруг произносит генерал. Причём говорит это с беспощадной суровостью.

– Не появятся? – удивляется и, кажется, обижается на его слова принцесса.

Но вместо ответа Волков сам спрашивает у неё:

– Семьи погибших рыцарей вознаграждены? Сыновья погибших или их дочери приближены ко двору, к вам?

– Нет, – отвечает она, и её глаза выдают её удивление, казалось бы, такой простой вещи.

– Если есть деньги, наградите семьи погибших, – продолжает генерал, – а окружая себя детьми павших за вас рыцарей, людьми, как правило, преданными, вы и себя укрепляете.

– Я никогда и не думала о том, – всё ещё удивляясь, говорит принцесса.

– И это понятно, за то вас упрекать нельзя, – соглашается с её праздностью Волков, – о том матери и жене думать не нужно, о том надобно думать её супругу, – и тут он понял, что юный муж этой женщины, тоже, скорее всего, не будет сведущ в подобных делах, и стал надеяться, что герцог найдёт достойных людей жениху в свиту. – Но теперь супруга у вас нет, и вам придётся это делать самой. И начинать нужно немедленно.

– Да, да… – соглашается она, – вы правы, барон, хорошо, что на то вы раскрыли мне глаза.

– У вас есть деньги, Ваше Высочество? – честно говоря, генерал не был уверен, что она сможет осуществить какие-то изменения в своём доме, пока не прибудет муж со свитой.

– Деньги? – принцесса, кажется, уже думала о первых шагах, которые собиралась произвести. – Деньги у меня есть.

– Я имею в виду настоящие, большие деньги, золото, а не ту мелочь, что лежит у вас в личном кошелёчке, – всё ещё продолжает сомневаться барон.

– У меня есть накопления, – отвечает маркграфиня уверенно.

– Они находятся у казначея Винцлау? – уточняет генерал. Если так, то это вовсе не значит, что принцесса получит доступ к своим деньгам.

– Нет, – отвечает женщина, – я графиня Эдена, и весь доход… В общем, я никогда не пользовалась своими деньгами от личного домена. Они мне были не нужны. Деньги должны быть там, в Эдденбурге, у моего доверенного человека, у управляющего Гальберта. Он ежегодно привозит мне отчёт о делах в графстве. Там, кажется, скопилось уже изрядное количество серебра. Я не помню сколько.

Волков, услыхав это, только вздыхает. Принцесса даже не знает, сколько у неё денег. А вот он знает, всё до крейцера, мало того, он знает свои доходы наперёд и уже знает, в чьи жадные лапы они пойдут. Всё уже расписано. А ещё ему надобно серебро, чтобы закончить свою бесконечную стройку, нужно изыскать всего-то двадцать семь тысяч в серебре.

«Счастливы те, кто даже и не ведает, сколько у них денег».

Впрочем, принцесса не очень походила на счастливую женщину, скорее она напоминала женщину испуганную. А Волков ещё добавляет ей страха, когда произносит:

– Не говорите о том никому и никогда.

– Не говорить? – удивляется маркграфиня. – О чём не говорить?

– О том, что у вас есть деньги, и тем более – сколько их. Об этих деньгах должны знать только вы и ваш самый доверенный человек, – объясняет принцессе Оливии барон. – Даже будущему мужу не говорите. Это ваши деньги и деньги ваших первых дочерей.

И она кивает: да, да. Кажется, она хочет запомнить все слова, что он ей говорит, но и этого маркграфине мало.

– А что же мне делать? Ну, что мне делать вообще?

– Что делать? – генерал не сразу нашёлся, что ответить.

– Да, что мне делать? Просто ждать этого мальчика, что прочит мне в супруги ваш сеньор? Но я могу и не дождаться… – в её голосе он разбирает нотки отчаяния или паники, – ведь канцлер… Если он надумает собрать ландтаг, и там сеньоры, отцы церкви и горожане решат, что… ну, что мне нужен другой муж. Что мне тогда делать? Мне нужно как-то… сопротивляться тому…

«Она точно знает, кого изберут ей в мужья местные сеньоры, случись им собраться вместе».

Теперь-то генерал в этом не сомневался, как и в том, что замуж за этого неизвестного она идти категорически не хочет. Даже предпочтёт юношу, что ей годится в сыновья, лишь бы не выходить за кандидата от канцлера. И так как он не отвечал, взволнованная женщина снова спросила:

– Так что же мне делать, пока жених не приедет? Барон, ну скажите же? С чего начать? Вот прямо завтра? С чего?

Прежде чем ответить, он на мгновение задумался, подумал о том, что бы он предпринял на её месте, и потом начал…

Глава 8

– Во-первых, как встанете и позавтракаете, так пошлите за казначеем.

– За казначеем? – переспросила Оливия. – Денег просить, что ли?

– Именно, – отвечает генерал. – И просить нужно немало. Не много, но и не мало. Попросите у него… ну, тысяч пять серебром.

– Тысяч пять? – тут уже маркграфиня не сдержалась и усмехнулась невесело. – Да он откажет. Он вечно жалуется, что денег в казне нет, – и она исправляется: – Мужу жаловался.

– Нет денег? – Волков улыбается. – Может, Винцлау ведёт долгую войну, про которую я ничего не знаю?

– Господи, помилуй Бог, – крестится женщина. – Нет, никаких войн мы не ведём. С тех пор как я замуж вышла, ни одной войны не было.

– Земля богатейшая; я пока от гор по Цильской долине ехал, полсотни мельниц видел, поля, кругом поля, виноградники, хмель, стада на каждом склоне и каждом пригорке. А какие деревни богатые! Людишки, простое мужичьё, дети их – все упитанные, для таких-то жарких мест. Почему же у вас в казне денег нет? Может, ваш покойный супруг замки строил во множестве по границам от буйных соседей?

– Замки? – принцесса качает головой. – Нет, во множестве мой супруг ставил охотничьи парки, это да… Псарни! На псарни и на конюшни денег не жалел, но замки… Нет… Ни одного не построил.

– Ну, на псарни да на охотничьи парки он весь доход Винцлау никак потратить не мог, – уверен Волков. – Так что завтра первым делом просите казначея к себе и потребуйте пять тысяч талеров, вам они надобны на приготовления к свадьбе, и это ещё не много будет. Так что пусть сыщет. А не сыщет… – тут он делает паузу, – скажет, что денег нет, так вы просите у него отчёт по расходам. С балансом.

– С балансом? Отчёт по расходам? – удивляется принцесса. – Так я в нём ничего не пойму.

– А вы и понимать в нём не будете. Вам его, скорее всего, никогда и не дадут в руки, не покажут даже. Сошлются на женское скудоумие. Дескать, не женское это дело – цифры считать.

– Вот и я про то вам говорю, – продолжает маркграфиня. – Не смыслят женщины в цифрах.

– Как правило, – соглашается с ней генерал; он отщипывает себе кусочек хлеба от красивого каравая и опять вспоминает госпожу Ланге, – но у меня есть знакомая дама, которой епископ Малена хочет доверить казну на строительство нового храма, потому что она казну не разворует и считает не хуже вашего казначея, – и пока маркграфиня удивляется, он продолжает: – И жених ваш по молодости лет тоже не сможет понять в казначейских бумагах ничего, но с ним люди приедут опытные, они-то разберутся. Хотя и не сразу. Но разберутся, разберутся во всём. Может, поэтому ваш канцлер и хочет выдать вас замуж за местного. Местный ничего ворошить не будет. С ним они договорятся.

– Им и договариваться не придётся, – уверенно заявляет принцесса, подтверждая догадки генерала о местном женихе. И с вздохом продолжает: – Значит, завтра с утра надобно звать к себе казначея Амциллера и просить у него пять тысяч талеров.

– На новый гардероб для вас и ваших… ну, к примеру… на новые одежды для лакеев в цветах дома Винцлау, для вашего выезда. Вам самой нужно бы иметь новые платья к торжеству. Платья, рубахи, шляпки, чулки, шубы… Всё, что нужно женщине. И на это нужны деньги, а может быть, ещё и карету новую придётся прикупить, шестёрку лошадей отменных…. Не на меринах же вам ехать к алтарю. В общем, денег нужно много, но скажите ему, что для начала пусть приготовит пять тысяч.

– Хорошо, – она снова вздыхает, как будто уже готовится к нелёгкому разговору. – Потребую из казны денег.

– Но это ещё не всё, – вдруг говорит ей генерал и смеётся, видя, как меняется лицо женщины от такой вести: не всё? Это ещё не всё? А что же ещё надобно мне сделать?

– Не забудьте завтра же вызвать кастеляна, пусть принесёт вам опись ваших драгоценностей, и потом – обязательно потребуйте, чтобы он начал розыск вашего платья и что там ещё у вас пропало, пусть учинит розыск обязательно.

– Приказать разыскать платье? – чуть растерянно переспросила маркграфиня.

– Конечно! – воскликнул генерал. – У вас в доме воры, берут ваше, да потом ещё отпираться смеют, в глаза вам глядя. То уже не просто воровство, а неуважение. Хамство! А допускать от холопа открытое хамство – глупость, верная погибель.

– Хорошо, я попрошу кастеляна учинить розыск, – соглашается Её Высочество.

– Нет, не просите, а требуйте. Настаивайте на том твёрдо. Не ругайтесь, не кричите, а просто требуйте найти либо платье, либо вора. А иначе… – он был на сей раз серьёзен. – Иначе пообещайте ему отставки неминуемой.

– Отставки? – она снова сомневалась. – Уж не знаю, граф его нанимал, это какой-то родственник его, что ли, решит ли он его выгнать… Уж не знаю.

– Обещайте ему отставку непременно. А уж будет ли за него ваш граф Вергель хлопотать, ещё посмотрим.

– Да? – она снова собирается с духом. И кивает потом головой.

– Да, да, – подбадривает её генерал. Берёт с блюда сам, без лакея, еще кусок вырезки, кладёт его себе в тарелку. Добавляет соуса. Признаться, проголодался опять: ужин-то длится всё и длится. Отламывает кусок от целого каравая, и вдруг снова ввергает её в изумление и в испуг следующей фразой: – А ещё, позовите к себе и прокурора вашего.

– Ещё и прокурора? – кажется, она, даже не приступив к делам, уже сдаётся, и генерал тут думает, что в замке колдунов, когда ей действительно угрожала опасность, духу в ней было поболее.

– Кавалер Альбрехт и другие достойные господа погибли вам в услужении, – напоминает ей генерал. – И одно дело погибнуть с честью на поле боя, и совсем дело другое – погибнуть от подлой измены, – он видит, что принцесса его не понимает и продолжает: – Требуйте от прокурора учинить розыск этой вашей товарки, как её там звали… Ди Армичи, кажется?

– Ди Армачи, – поправляет его маркграфиня.

– Да, её; и того кавалера из вашей свиты, что с нею из паломничества вернулся живой, тоже разыскать… Как его там граф называл? – продолжал вспоминать барон.

– Она вернулась сюда с Гейбницем, – напомнила ему принцесса. И вот теперь в её голосе он услыхал как раз то, что и хотел услышать. А именно злость, а может, и ненависть.

– Именно, вот и его пусть найдут; и помните, Ваше Высочество, измена ни прощению, ни забвению не подлежит. Требуйте от прокурора найти обоих и устроить дознание. Я не удивлюсь, если многое интересное вы из того дознания выясните про дом свой и про людей своих. Помните, павшие за вас люди требуют отмщения. А другие люди, что вам служат, будут знать, что находятся под вашей защитой. Это укрепит их преданность.

– Как много я узнала за один только вечер с вами, – удивлялась принцесса, – как много, и мне всё это кажется делом вовсе не простым. Господь всемилостивейший, какой же завтра нелёгкий день у меня будет, – она опять смотрит на генерала. – И вы думаете, что всё это нужно мне начинать?

– Ну, только если вы хотите в доме своём быть хозяйкой, – объясняет женщине барон.

– Хочу, чтобы платья мои не воровали, – вдруг говорит она. – Хочу, чтобы челядь не огрызалась, – и, видя, как генерал кивает после каждой её фразы, спрашивает: – Думаете, господа канцлер и казначей, майордом опять же, будут противиться моей воле?

Тут Волков помолчал, немного подбирая понятные для женщины слова, но не нашёл таких и стал говорить, как умел:

– В воинском ремесле то называется выявлением позиции противника и набора его сил, – он опять видит, что она не понимает. – В общем, начиная все эти дела, завтра вы уже точно выясните, кто вам служить готов, а кто будет противиться. Отстаивать свои интересы. Или делать вид, что вам служит, а сам исподволь проявлять свою волю.

– И как же я о том узнаю? – не понимает маркграфиня.

– Кто будет расторопно выполнять ваши просьбы, стараться вам услужить, тот, хотя бы внешне, – за вас; а кто будет затягивать дела, отказывать вам, искать причины всякие для отсрочки исполнения ваших велений, – тот уже противник открытый. Выясните, кто в доме вашем ваш слуга, а кто приживалец лишний. И от кого надобно избавляться.

– Ах вот как? – теперь она начинала понимать.

Но генерал убеждал маркграфиню начать интриги против собственного двора не только в её интересах. Он знал, что по приезду будет вызван своим сеньором для долгого и обстоятельного разговора. И герцог, его министр, возможно, новый канцлер и прокурор будут задавать ему десятки вопросов обо всём, что он видел за своё пребывание в Винцлау. И их, конечно, – и скорее всего даже в первую очередь – будет интересовать внутренний расклад двора Её Высочества. Интересовать, как настроены сеньоры, какой вес имеют города и горожане в той земле, богата ли сама земля, богат ли дом. И чтобы на все эти вопросы не повторять, как дурак, «Мне про то неведомо», он хотел выяснить, так сказать, диспозицию перед схваткой. Чтобы, явившись сюда со своей свитой, жених принцессы или, возможно, уже её юный муж Сигизмунд Ханс фон Кунн граф фон Нахтенбель знал, что его тут ожидает. Имелся у Волкова, конечно, и главный вопрос, на который он хотел знать ответ: кто тот человек, которого местные сеньоры и нобили прочат в женихи маркграфини, но барон видел, что женщине не хочется о том говорить по каким-то причинам, и пока решил про это у неё не выспрашивать. Будет ещё время – спросит.

Наконец все наставления были даны, мужчина и женщина были сыты и немного пьяны. Она встала.

– Уже не знаю, засну ли я теперь? Столько мыслей у меня… Отродясь столько не думала.

И при всём при том была она так хороша собой: и платье её открытое, и открытая грудь, всё это при свечах, и причёска, из которой за весь вечер не выбилось ни волоска. Волков встаёт и идёт к ней, и в поведении его нет и намёка на какую-то робость; он подходит к женщине и, одной рукой обхватив её за талию, начинает целовать принцессу в щёку, под ухо и в шею, а она вовсе не противится, единственное, что озирается на парадную дверь. А он уже пятернёй, по-хозяйски, лезет ей за корсет, и тут она не противится и даже как-то подтягивается, чтобы ему было легче просунуть руку под корсет, взять в ладонь её грудь, а когда он намеревается целовать её в губы, так она сама его целует, целует страстно и заканчивать с поцелуем не спешит. И тут, конечно же, у генерала от её ласковости и от вина начинает играть кровь, он, уже не довольствуясь её грудью, начинает комкать и собирать подол её платья, и вдруг принцесса прихватывает его руку: постойте-ка, дорогой барон. Он удивляется, чуть отстраняется от неё, а потом понимает: женщина боится отдаться ему тут, в малой столовой. Надобно её в спальни вести. Но она говорит ему:

– Нынче никак.

– Что? – он-то уже разгорячился и не понимает её. – Может, вам тут боязно? Думаете, слуги увидят?

– Нет, – шепчет ему принцесса, – сегодня никак, и ещё три дня двери мои для вас закрыты будут.

– Ах вот оно что! – Волков наконец всё понимает и, конечно же, огорчается. – Вот какая досада, а вы так удивительно хороши, так соблазнительны в этом платье.

И, видя это его огорчение, Оливия целует его раз, ещё раз, ещё, гладит его по щеке и говорит:

– А потом мои двери для вас откроются.

Ну что ж тут поделаешь… Он выпускает её, и они прощаются.

Фон Готт и Кляйбер заждались его в коридоре, оруженосец так и вовсе заснул на стуле, сидя с куском пирога в руке. И они возвращаются в отведённые для него покои. В комнате его духота, но Гюнтер так встряхнул перину, а барон так за день вымотался, что лёг тут же и уснул, и до рассвета даже и не просыпался ни разу.

Глава 9

На рассвете он мылся с удовольствием, хотя… Да, под ключицей всё ещё покалывало, и от ключицы боль неприятно отдавала в руку. Нет, конечно, это были не те ощущения, что терзали его в живописной долине Цирля, но всё равно. Неприятное напоминание. А пока Гюнтер подавал ему чистое исподнее, вошёл фон Готт и сказал:

– Сеньор, к вам канцлер местный просится. Пришёл спозаранку. Не спится ему чего-то.

Как всегда, в манере этого молодого человека, впрочем, уже сложившегося воина, слышалась какая-то небрежность. Та самая солдатская небрежность, которую он не стесняется употреблять на счёт всяких людей мирных. У Волкова под ключицей покалывало, а тут ещё этот балбес со своей солдафонской спесью. Но сейчас генералу было не до манер своего оруженосца; признаться, этот ранний визит канцлера застал его врасплох. Он даже удивился на мгновение и переспросил:

– Канцлер? – Волков не мог поверить, что такой вельможа может вот так запросто заявиться к нему в такую рань, презрев всякие условности, даже без предварительного согласования визита. – Неужели самолично?

– Канцлер Её Высочества Брудервальд, он так представился, а кто уж он там на самом деле, почём мне знать, – всё с тем же пренебрежением продолжал молодой человек. – Может, и мошенник какой, что выдаёт себя за канцлера.

– Придержите свой язык, фон Готт, – тут уже генерал не выдерживает и замечает ему строго, но без злости, – последнее время стали позволять себе лишнее. Идите и скажите канцлеру, что я приму его примерно через минуту. Да убавьте свою спесь, вежливо говорите с ним, он важный сановник. Он из фамилии Винцлау, между прочим, – генерал заканчивает с бельём и говорит Гюнтеру: – Одежду подавай. Побыстрее. Что там чистое есть?

А одежды-то у него осталось немного, выбирать особо не из чего. Ехал-то на войну, много платья брать не стал. А то, что взял, так мошенник и убийца трактирщик со своей семейкой украл, попачкал или попортил. Больше было у генерала одежды военной, а кроме плотных стёганок да тонких гамбезонов всего одно приличное, невоенное платье, костюм синего шёлка с расшитым серебром колетом. Хоть не новый уже, но всё ещё сохранивший надобный для случая вид.

– Неси его и чёрные чулки к нему, – распорядился барон.

Господин Брудервальд видом своим генерала не удивил, это был видный, коротко стриженный, уже седой мужчина. Одежда его, как и положено одежде южан, была из хорошего шёлка, но не яркая, на пальцах были два золотых перстня, один с каким-то гербом, его Волков разобрать не смог, а второй перстень был с хорошим гранатом. Обувь его была не новой и мягкой, но бросалась в глаза его походка. У него было что-то с ногами. По виду канцлера нельзя было сказать, что этот человек богат и принадлежит к высшей аристократии такой земли, как Винцлау. А вот пришёл он не один, с ним был какой-то чиновник с ларцом.

«Вот так встретишь его на улице и уж не подумаешь, что он дядюшка принцессы и что может волею своею созвать ландтаг; скорее горожанин какой-то, не банкир, конечно, но из нобилей первых».

– Барон Рабенбург, – господин канцлер кланяется Волкову весьма учтиво и улыбается. – Уж извините, что вот так спозаранку, по-стариковски, нагрянул к вам.

А генерал кланяется ему низко и галантно, как принято при дворе Ребенрее.

– Господин канцлер. Рад, что зашли, рад знакомству и, признаться, удивлён вашему радушию и простоте, – Волков разводит руками. – Канцлера Ребенрее увидать – так в приёмной ещё постоять часок придётся.

– Ну, как же не прийти к такому герою, – отвечает ему господин Брудервальд весьма благодушно, – к истинному рыцарю, коих сейчас и не осталось уже. Инхаберин обещала представить меня вам, так она спит ещё. А я давно не сплю, всё дела. Вот и решил к вам зайти, узнать, не спите ли, если нет, то и познакомиться.

Нет, не верил генерал такой вот человеческой простоте канцлера. Канцлеры великих домов добродушием и прямотой не отличаются. По природе своей канцлеры должны быть хитры и в интригах искусны. А уж ежели какой канцлер пережил уже двух своих сеньоров и берётся решать судьбу третьей, тот и вовсе царедворец первостатейный. Иначе и быть не может. Тем не менее Волков виду не показывает. Он улыбается гостю:

– И я очень рад, что вы так решили. Чем больше таких знакомств, тем крепче союз между домами Винцлау и Ребенрее.

– Разумеется, разумеется, – сразу и с жаром соглашается господин Брудервальд. А Волков же про себя думает: «Разумеется? Что разумеется? Крепить союз между домами или собирать ландтаг для выдвижения своего кандидата?». Но так как канцлер мысли барона не слышит, он и продолжает: – И вот посему я решил зайти и самолично вас отблагодарить, дорогой барон, за поистине героическое спасение нашей принцессы Оливии, – канцлер жестом подзывает к себе чиновника с ларцом, что пришёл с ним, и когда тот подходит, он раскрывает ларец.

– Истинный рыцарский подвиг должен быть вознаграждён.

Теперь генерал видит, что лежит в ларце, а там на красном бархате лежит золотая цепь. Цепь хоть на вид и не тяжёлая, но работы наипревосходнейшей. Она красиво разложена на бархате, а в центре цепи находится медаль с выбитым на ней голубем, символом дома Винцлау. Ну да… Ну да… Цепь однозначно хороша.

Может, он предпочёл бы тысячу полновесных цехинов или тяжёлых папских флоринов, которые помогли бы ему наконец завершить строительство замка, но такая цепь… Она тоже дорогого стоила. Прижимистый его сеньор одаривал его лишь серебряными цепями. Двумя. Видно, по забывчивости. Что ж… Теперь у него есть и золотая. И генералу нужно было сказать полагающиеся слова, слова скромности:

– Уж и не знаю, что сказать вам, господин канцлер. Вознаграждение королевское. Цепь великолепна.

– Спасённая вами наша инхаберин говорит о вас как о непревзойдённом герое, – он тут делает паузу и, как показалось генералу, едва удерживается, чтобы не усмехнуться, но, может, Волкову это лишь показалось; а после канцлер продолжает: – Принцесса выражается о вас в тонах восхищённых, рассказывает, что вы лично своим мечом прокладывали ей путь к свободе, уверен, что вы заслужили награду, которой удостоены самые заслуженные господа земли Винцлау.

– Благодарю вас, господин канцлер, то великая честь, – отвечает ему Волков и снова низко кланяется.

«Ничего, спина, как говорится, не переломится».

После он принял наконец ларец от чиновника и пригласил канцлера за стол, дескать, говорить сидя удобнее, но тот, сославшись на множество важных дел, стал отнекиваться. Хотя при том сразу не ушёл, а начал задавать генералу разные вопросы, среди которых первыми были самые простые. Спрашивал Брудервальд о том, когда ждать из Вильбурга делегацию дипломатов и юристов, которые будут договариваться об устройстве и оплате свадебных торжеств, а также будут готовить к подписанию договоры и контракты о владении всяким имуществом: что кому будет принадлежать, кто что будет наследовать в случаях непредвиденных. На всё это генерал отвечал, что о таком ничего особо и не знает, что его ремесло иное, и простое, что его в тонкости не посвящали и о делегациях говорить не уполномочивали, и что канцлеру лучше справляться об этом в Вильбурге посредством писем. Канцлер кивал: разумеется, разумеется, это я так спросил, вдруг знаете. А потом стал вопросы задавать и неприятные: а как же у вас в Вильбурге прознали, что принцесса находится у Тельвисов в заточении, когда мы в Швацце о том не ведали? На что генерал пожимал плечами и снова напоминал, что его ремесло простое – мечом махать да солдат водить, а куда их водить, так о том ему сеньор всё расскажет. А самому генералу про тайные дела никто не рассказывает. Хотя тут Волкова так и подмывало спросить у канцлера: а отчего же вы здесь, в Швацце, сидя, ничего не знали про пленение принцессы… Или, может, вы знали, но вас всё устраивало? И тут канцлер не унялся, а стал расспрашивать генерала о том, как он так ловко отряд свой провёл через половину земель Винцлау, что никто его отряда и не заметил; и намекал ещё канцлер, мол, как так ты по нашей земле добрых людей при пушках водишь, а разрешения у нас не спросил. Разве так можно? Но Волков намёков не понимал, лишь пожимал плечами: как дошёл, как дошёл? Дорогу спрашивал да шёл, вот так и дошёл. Дошёл, принцессу вызволил да вернулся.

– И слава Богу, что всё разрешилось с благополучием, – наконец произнёс господин Брудервальд, понимая, что ничего он у этого солдафона не вызнает и извинений за проход солдат через земли Винцлау не дождётся. Вернее, кое-что канцлер узнал, для того и приходил, видимо. Хотел он понять, что за человека принцесса притащила во дворец. И, кажется, всю поддельную солдатскую простоту генерала старый царедворец видел насквозь. И понял, что человек перед ним неглупый и опасный. Впрочем, другого бы хитроумный Оттон фон Мален, курфюрст Ребенрее, не прислал бы для этого дела. Да и Волков понял, что за визитёр к нему приходил.

Наконец царедворец откланялся, оставив после себя неприятное ощущение лёгкой тревоги. А ещё пищу для размышлений. Взял генерал превосходную цепь из ларца, стал её разглядывать, прикидывать в руках вес. Но мысли его ни на минуту не останавливали бег свой:

«Погляди-ка… Сам пришёл. С утра. Да с подарком. Не поленился. Нет-нет… Такие люди так не поступают. И что же могло заинтересовать канцлера? Что насторожить? – и о том генерал, кажется, догадывался. – Вчера с принцессой два часа шептались мы. Он хотел бы знать о чём, да говорили мы тихо. Никто подслушать не мог. Вот и распирает канцлера любопытство. Вот и прибежал на заре, хотел узнать, что я за человек. И узнал. И я ему, видно, по душе не пришёлся. Не понравился».

Нет, скорее всего то, что Волков забрался к принцессе за корсет, целовал в губы и пытался задрать юбки прямо в столовой, то канцлера не волновало, пусть даже кто-то и видел это. А вот то, что до этого они два часа шептались без умолку, – да… это волновало. Ведь любовь дело быстрое, о любви столько не шепчутся. Даже самый пылкий кавалер два часа даму уговаривать устанет. Нет, тут ясно, что разговор шёл о делах. Вот и прибежал канцлер посмотреть на того, кто нашёптывает его племяннице что-то два часа без перерыва. Посмотрел и, судя по всему, остался недоволен увиденным. Кстати, как и Волков визитёром.

«Уж об этом человеке обязательно скажу курфюрсту. Хотя о нём ему по должности обязан всё рассказать барон фон Виттернауф, на то он его тайный министр, – и тут генерал вспомнил: – Ну да, конечно же, нужно сесть да написать герцогу. Расписать свой подвиг. Зря, что ли, удары получал да в жаре тут изнывал?».

А так как отправить письмо он собирался обычной почтой, а не с нарочным, то писать надобно было просто – правду, но без секретов и потаённых мыслей. Уселся за стол, положил лист бумаги, осмотрел перо, но прежде чем начать, снова взял в руки цепь и снова её взвешивал, прикидывал:

«Сорок цехинов чистого веса. Не меньше. Тысяча сто талеров, плюс ещё десять-пятнадцать. Всего-то. И близко на достройку замка не набирается, – Волков вздыхает. – А в телегах, что горожане отняли, сколько было?».

Зря вспомнил, настроение после визита канцлера и так было не очень хорошее, а тут ещё хуже стало. Волков кладёт цепь и берётся за перо. Но письмо давалось ему на этот раз тяжело, он с трудом подбирал нужные фразы и слова, кроме хорошо получившегося начала:

«Волею Господа и волею Вашего Высочества принцесса Винцлау из окровавленных когтей колдунов Тельвисов мною вырвана и препровождена в дом её в полном здравии. Откуда я вам и пишу».

Если бы он знал, что до этого письма ничьи глаза хитрые не доберутся, уж он бы написал. Была у барона куча всякого, что сеньору его непременно знать должно. И множество наблюдений об этой богатой земле, и замечания к устройству дома, были и опасения, и предложения, но будучи уверенным, что сие письмо на почте прочтут внимательно, всё это, конечно, излагать на бумагу было никак нельзя.

Так что дело это он забросил, не исписав и половины листа. Вернее, отложил на вечер или на утро следующее. Сам же, предавшись созерцанию и примерке подарка, отправил своих людей седлать лошадей, чтобы ехать завтракать, а потом и в лагерь.

Как позавтракали, так выехали за городскую стену. А там, в лагере, обычная солдатская жизнь: какие-то солдаты, молодёжь из Эшбахта, – старикам и дневных маршей хватало, – устав от переходов по жаре, ночью ходили промочить горло в трактир, что стоял прямо у городских ворот и всю ночь призывно светил из тьмы огнями над входом. Корпоралы и сержанты куда только смотрели. И теперь, естественно, полковник Брюнхвальд уже принимал делегацию из местных приличных людей. Те пришли жаловаться на солдат, что побили местных и то ли изнасиловали, то ли пытались изнасиловать какую-то девицу. Но Брюнхвальд разумно интересовался, а что это за честная девица такая, что таскается ночами по трактирам, а потом поинтересовался, кто из местных проткнул ножом ляжку одному из его людей. И не найдя ответа на два этих вопроса, делегация ушла, не сыскав справедливости, но делегаты грозились жаловаться бургомистру на буйных временных соседей. В общем, ничего нового в лагере не было, и полковник, когда приехал генерал, как раз собрал корпоралов, сообщал им, что раз по-хорошему их подопечные не понимают, то теперь будут окапывать лагерь и обводить его рогатками, как положено, чтобы по ночам было у добрых людей желание спать, а не таскаться по кабакам и встревать в поножовщины с местными.

Когда младшие чины покинули навес возле палатки полковника и там стали собираться офицеры обсудить дела, слово взял артиллерист ротмистр Хаазе. Он сказал, что лошади у него в состоянии хорошем, бодром, денёк ещё отдохнут, и можно выступать. Он даже предложил выйти на день раньше людей, чтобы не задерживать весь отряд. И Мильке согласился с артиллеристом, напомнив, что дорога от Швацца хоть и идёт в хороших землях вдоль реки, но тянется всё время вверх до самого перевала, и пушки будут задерживать отряд, сколько раз в день ни меняй упряжки. И если территория не враждебная, то лучше, конечно, отправить пушки вперёд.

От генерала ждали решения, но он всё не мог определиться, дружественна ли вокруг территория или нет, а ещё его так разморил зной и поданное к столу вино, что он лишь сказал:

– Покормите лошадок лишний денёк, пусть отдохнут, а завтра уже и придумаем, как быть.

Глава 10

Зной уже стоял полуденный, когда он возвращался в замок. Люди попряталась в тень, крестьян ни в полях, ни в садах не было, ушли.

Коровы заходили в ручей, что протекал ниже лагеря, и ложились в воду от жары и оводов.

Не то чтобы барон хотел побыстрее покинуть лагерь и своих товарищей, нет, ему с его офицерами было очень хорошо, просто генерала тянуло к принцессе. Вчера он дал ей множество советов и сегодня хотел знать, какими она воспользовалась, а какими нет. И когда подъезжал ко дворцу маркграфини, уже у самых ворот услышал женский крик, и крик тот был не очень настойчив.

– Господин, господин!

Волков бы не придал тому значения, мало ли кто зовет своего господина, да вот Кляйбер, что ехал за ним, ему и говорит:

– Господин, то вам кричат.

Лишь тогда генерал остановил коня и поворотился на крик, и сразу признал кричавшую: то была та самая Магдалена, которую он взял с собой в услужение принцессе в городе Фейбене. Девушка бежала к нему, подбирая юбки, – торопилась. Подбежала и, сделав книксен, заговорила:

– Господин… – тут она немного застеснялась. – А я вас жду, во дворец меня больше не пускают. Вот тут у ворот и жду.

– И зачем же ты меня ждёшь? – улыбнулся ей генерал. Он мог бы и не спрашивать, и так знал, зачем девица его искала. Но всё-таки уточнил: – Уж не влюбилась ли?

– Да нет, что вы… – засмущалась девица. И, собравшись с духом, говорит: – Вы просто мне обещали… Ну, что когда госпожу до Швацца сопровожу, то вы мне денег дадите.

– Ладно, дам, дам, – соглашается Волков и лезет в кошель. – Сколько там я тебе обещал? Полталера?

– Господин! – возмущается девушка. – Да как же так… Вы же обещали две монеты.

– Ладно, шучу, шучу. Только, ради Бога, не кричи ты так, – усмехается генерал. – Орёшь на всю улицу, накличешь ещё воров каких. Отберут у тебя деньги потом.

Он достаёт два талера и протягивает их девице, и когда та уже подставляет ладошку, барон вдруг вспоминает, что Оливия об этой девице говорила, что расторопна она и усердна; и, вспомнив это, Волков денег ей не даёт, а говорит:

– Дорогая моя, а может, послужишь ещё госпоже? Ей нужны горничные хорошие. И она к тебе добра, кажется, была.

– Да, госпожа очень добра была, – соглашается Магдалена.

– Ну так пошли, послужишь ей ещё.

– Ой, нет, я домой, к родителям, – сразу отказывается Магдалена и руку не убирает: деньги-то давайте, господин. – Они у меня уже немолодые, а братьев и сестёр малых у меня три рта, родителям помогать надобно, пока замуж не выйду.

– Так и будешь помогать, – не отступает генерал, – жалование тут у тебя будет хорошее, думаю, пять монет в месяц получать сможешь. Крыша над головой, прокорм и жалование, сможешь родителям каждый месяц по монете посылать, считай, вот и помощь им.

– Пять талеров? – переспрашивает девица. Но видно, что она хочет всё-таки вернуться домой.

Но тут Кляйбер вмешался в их разговор:

– Дурой-то не будь, слыхано ли это дело: бабе – и пять монет платить будут! Столько же пехотному человеку за месяц службы выдают, и его служба тяжела, не в пример твоей, это тебе не на госпоже юбки менять. Я справлялся насчёт здешних цен, за такие деньги тут двух тёлок молочных купить можно, и ещё деньжата останутся.

И так как девица стала сомневаться, генерал, кладя ей в руку два талера, и говорит:

– А родителям письмо напишешь, спросишь у них благословения, вдруг благословят тебя при принцессе состоять, а пока ответа от них ждать будешь, так и заработаешь немного.

Кажется, все эти доводы сломили её, и, пряча монеты куда-то в юбки, она и согласилась:

– Ой, ну не знаю, господин, шибко вы уговаривать можете. Соглашусь, пойду с вами. Но родителям всё равно письмо писать нужно, иначе волноваться будут.

– Конечно, конечно, – соглашается Волков. – Напиши, если грамотна, да на почту отнеси или с каким человеком, что едет к вам в Фейбен, передай.

Кляйбер повёл лошадей в конюшни, а генерал с девицей и фон Готтом стал подниматься на третий этаж замка и от большой лестницы повернул в правое крыло, туда, где располагались покои маркграфини и её дочерей. И приятная дама в летах, с вышивкой в руках, в приёмной маркграфини сообщила ему, как бы по секрету, что принцесса Оливия уже посылала за ним и расстроилась, узнав, что он уехал куда-то; потом тут же скрылась за дверями покоев и, выйдя, сообщила ему, что Её Высочество примет его через пару минут.

Принцесса даже не бросила взгляда на Магдалену, которую Волков привёл с собой; она сразу начала с яростной тирады, едва ответив кивком головы на его поклон:

– Господи, они же все тут против меня! А ещё вы!

На ней было лёгкое платье из серого шёлка и белых кружев по вороту и манжетам, на голове самый обычный женский накрахмаленный каль. Но даже в таком простом наряде маркграфиня была необыкновенно хороша. И её возбуждение, кажется, придавало ей особой пикантности. Волков, не будь тут Магдалины, рискнул бы поцеловать эту женщину, несмотря на её грозность.

– Тише, – генерал сделал ей знак рукой. – Прошу вас, говорите тише, Ваше Высочество, – он берёт женщину под локоть и ведёт к окну, оставив озадаченную служанку у двери. – А в чём же провинился я?

– Куда же вы ушли с самого утра!? – теперь она уже шепчет, но всё ещё сердита, и в её голосе слышится упрёк.

– Ваше Высочество, – Волкову приходится оправдываться, – я был в лагере, решал с офицерами вопросы. При мне сотни людей, они в чуждой земле, вдалеке от дома, я должен о них заботиться.

– Я за вами посылала. Где вы были? Вы мне нужны, – женщина и не думает успокаиваться, кажется, в ней всё клокочет, и, не давая ему ответить, она продолжает: – Кастелян не нашёл мне описи моих драгоценностей. Сказал, что затерялись где-то у казначея, а казначей был утром в замке, я это знаю наверно, а как я послала за ним, так он не явился, уехал куда-то, на дела сославшись. А кастелян платье моё… сказал, что его украли прачки, видно, он проведёт с ними розыск, но моя товарка, госпожа Кольбитц, вы её видели в приёмной, она сказала, что ничего он не сыщет, ни платья, ни рубах, потому что у нас в замке прачки всё время меняются, так как им недоплачивают.

Рубахи? Прачки? В общем-то, не это он надеялся от неё услышать, когда шептался с нею вчера вечером за поздним ужином. То, что казначей убрался из дворца, – так это нормально, думает, подлец, пересидеть сегодняшнюю бурю. То, что опись драгоценностей не нашлась, – и это обычное дело в доме, где нет порядка. Он был уверен, что часть её украшений безвозвратно украдена горничными, а может, её товарками, самим кастеляном или, может даже, и самим майордомом; удручало его немного другое. Волков думал, предполагал, что женщина воспримет утрату всех этих её тряпок, этих золотых безделиц как повод для начала переустройства собственного дома. Но, как выяснилось, одежда и драгоценности были для неё самоцелью.

– Вы вызывали к себе майордома? – наконец спрашивает он. – Говорили ему, что желаете убрать от себя кастеляна?

– Я его не вызывала, он сам приходил, – и тут он в её голосе вдруг слышит слёзы, – они здесь все заодно… Он пришёл и стал покрывать кастеляна, дескать, тот не виноват, что прислуга ворует… Говорю же, они тут все друг за друга горой. Все.

И тогда генерал повторяет:

– Вы настояли на том, что хотите отставить кастеляна, так как он не справляется со своими обязанностями?

Но вместо ответа на вопрос маркграфиня говорит ему неожиданно:

– Желаю обедать. С утра голодна, – и почти приказывает ему: – Побудьте со мной, барон.

– Разумеется, Ваше Высочество, – соглашается генерал с поклоном. И потом продолжает почти шёпотом: – Только вот… – он кивает на девицу, что так и стоит у дверей, – Магдалена, она вам показалась расторопной, возьмите её на службу, я обещал ей пять талеров в месяц, и я уверен, что некоторое время, если вы с нею будете добры, она будет вам верна.

И вот что нравилось ему в маркграфине, так это быстрота её. Принцесса Оливия повернулась и взглянула на девицу.

– Уж воровать платья у меня не будет точно, не по росту они ей придутся, – и обратилась уже к девушке: – Магдалена, ступай найди кастеляна, скажи ему, что горничной теперь у меня будешь ты, с Анитой и Марией, а Гертруду пусть больше мне не присылает, дерзка больно стала. Нахальна.

***

Обед подали почти сразу, и он оказался очень прост, не то что вчерашний ужин. К столу им несли лёгкий риндзуппе, который за перевалом, в краях генерала, редко кто готовил. Уж больно он был не сытен. Но здесь, в южных, закрытых горами от северных ветров долинах, где летом стояла жара, этот незамысловатый суп ел даже император. К крепкому бульону подавали разную зелень, крестьянский чёрный хлеб жареный с чесноком, варёные вкрутую яйца в отдельной тарелочке, если вдруг кому-то захочется, и резанную тонко ветчину, почти без жира, чтобы не было тяжко после обеда. К супу шли обычно два вина на выбор: белый и крепкий токай или лёгкое белое рейнское.

Волков попробовал бульон: кажется, в него при варке добавляли жареный лук и какие-то коренья.

Яйца, зелень, ветчина, хрустящий хлеб, чуть сладковатый токай… Да, это было неплохо, неплохо… Не зря император просит себе к обеду такой суп едва ли не каждый день.

«Ну, хоть повара здесь не всё разворовали».

Он увлёкся вкусным супом и вином, пока не услышал, как принцесса бросила ложку в свою миску. Генерал поднимает глаза… Впрочем, он, даже не взглянув на неё, уже по звону миски понял, что женщина немножко раздражена. Хотя правильнее сказать, зла. Её глаза пылают, и она снова довольно громко говорит Волкову:

– Это я просила совет наградить вас и ваших людей!

– Мои люди и я очень признательны…

Он не договорил, так как принцесса перебила его:

– Я просила их о награде! Я! Я сама хотела вас наградить! – она высказывает ему это так, как будто это Волков в чём-то виноват. И продолжает с укором: – А этот негодяй…

Она почти кричала, и снова в её голосе обида граничила со слезами, и эти слёзы могли прорваться наружу, посему генерал в молитвенном жесте сложил руки: умоляю вас, а потом, опять же жестом, показал ей, приговаривая:

– Принцесса, я умоляю вас: потише, потише…

Она сверкнула в его сторону глазами: ах, как вы мне надоели с этим «потише», но тон всё-таки сбавила и продолжила:

– А этот негодяй отнёс подарок вам сам, как будто это подарок от него, как будто это он устроил ваше награждение, – и лишь закончив, взяла ложку из тарелки и без видимого аппетита стала есть суп.

Барон видел, что маркграфиня не на шутку расстроена из-за такой, казалось бы, безделицы, и чтобы как-то успокоить её, он ей и говорит:

– Скрывать не стану, подарок пришёлся мне по вкусу… Но той наградой, которую я жду больше всего, никакой канцлер одарить меня не может, – она поднимает на него глаза, кажется, начиная понимать, куда он клонит. – Это лишь вам по силам, моя принцесса.

Кажется, его слова достигают нужного результата, но она всё ещё немного раздражена и поэтому говорит:

– Я мечтала, что награжу вас, ещё тогда, когда мы были в башне, прятались от врагов, уже тогда я думала, что бы подарить такому герою. Думала и выбирала, думала про коня, у моего мужа были племенные кони стоимостью по триста талеров, и даже, кажется, по пятьсот… Ещё я слышала, что есть доспехи по тысяче цехинов… На ваших доспехах узор уже изрядно побит… Но их оказалось долго делать. Я всё придумать не могла… А этот человек взял и забрал у меня такие приятные минуты, как это глупо… Как скверно всё вышло…

– Бросьте, Оливия, – без всякой куртуазности, без всякой галантности, очень просто говорит генерал. – Самый ценный для меня подарок у вас под юбками. Настолько ценный, что я уже и не знаю, как после вас поеду к жене. Что мне с нею после вас делать?

Она застывает с ложкой, полной супа, смотрит на него, и Волков видит, как у этой по-настоящему соблазнительной женщины краснеют ушки под чепцом. А потом маркграфиня всё-таки находит слова; сделав глубокий вздох и положив ложку в миску, она произносит:

– Прикажу подавать вторую смену блюд.

– Нет, – он качает головой, – я перекусил в отряде с офицерами, вот ещё и с вами, хватит с меня, а то и без этого тяжело в жару. Пусть фрукты со льдом несут и вина молодого и холодного.

– Хорошо, – сразу соглашается она, – я тоже не люблю в жару наедаться.

А Волков видит, что настроение у маркграфини улучшилось, поутихла буря, молнии во взоре не мелькают, и тогда произносит он немного задумчиво:

– Есть ещё три человека, что достойны отдельной награды.

– Вот как? – сначала она не понимала, о ком он говорит, а потом стала догадываться. – А, так вы про тех молодых людей, что были с нами в башне. Да, наверное. Они достойны отдельной награды. У моего мужа, прими Господь его душу, есть хорошие кони. Может, подарить им коней?

Волков качает головой:

– Нет, коней они и сами могут купить; вы можете одарить их так, что они будут помнить о вас до конца жизни.

Тут она снова недоумевает:

– И что же я такого могу им дать удивительного?

– Уж не знаю, – он о чём-то думал, что-то вспоминал. – Кажется, всё-таки можете. Да. Нужно будет узнать. Может ли не сеньор, а сеньора жаловать человеку рыцарское достоинство.

– Рыцарское достоинство? – удивляется принцесса.

– Ну да… – Волков всё ещё размышляет. – Вот уж был бы дар так дар, и главное, вам то ничего не стоило бы. Феодов им не надобно, они будут кавалеры безземельные.

– Так узнайте всё наверняка, можно ли жене приводить юношей в рыцарское достоинство, – говорит маркграфиня, кажется, воодушевляясь этой мыслью. – А что, буду и для ваших людей сеньорой, будут звать меня инхаберин. Мне же то не сложно будет, я как-то ещё при батюшке присутствовала на акколаде, помню, как шпоры батюшка юноше сам вязал, думаю, справлюсь, сделаю их рыцарями, если воинам вашим будет от того большая радость, – тут принцесса встала: всё – обед закончен. – А пока пойдёмте со мною, барон, покажу вам наши псарни и конюшни, гордость моего супруга покойного. Сказала нашему обер-егермейстеру, чтобы ждал нас, обещала, что приведу вас ещё до обеда, видно, заждался уже, – она взглянула на барона ласково. – Ну, ежели, конечно, у вас нет иных дел.

– Никаких дел. Я весь в вашем распоряжении, Ваше Высочество. Посмотрю псарни, потом в Вильбурге расскажу, как всё устроено, – Волков тоже встал из-за стола.

Глава 11

Когда они проходили по коридорам, за ними, кроме фон Готта, пошла и товарка маркграфини госпожа Кольбитц, а встретившуюся по дороге Магдалену генерал жестом позвал с собой: ступай за нами.

В итоге Волков с фон Готтом и тремя женщинами спустился во внутренний двор и, пройдя через арку в следующее пространство, сразу услышал собачий лай. Мальчишка лет двенадцати, лениво валявшийся в теньке на ступенях перед большим павильоном, заметил их, вскочил и забежал в помещение через широко распахнутые двери; и уже через мгновение на пороге появился и стал спускаться к ним крепкий и складный, как истинный турнирный боец, не старый ещё человек с небольшой и аккуратно стриженой бородкой. Он был хорошо одет, правда, в этакой жаре его высокие, до бёдер, мягкие сапоги для кавалерийской езды смотрелись несколько странно, а ещё он был в берете, который при приближении принцессы и барона тут же снял с головы, после чего отвесил им поклон с грацией и, как показалось Волкову, нарочитой театральностью.

Принцесса и барон кивали ему в ответ, и она представила мужчин друг другу:

– Барон фон Рабенбург, рыцарь курфюрста Ребенрее, – и добавила со значением: – мой спаситель, – после она указала рукой на встречавшего их человека, – а это наш обер-егермейстер, господин Гуаско ди Сальвези. Покойный маркграф звал его просто Виторио. Как верного друга.

– Гуаско? – переспросил генерал после поклона, замечая на лице егермейстера веснушки. – Я знавал одного Гуаско, он лет семнадцать или восемнадцать назад собирал отряд в Комини. Предлагал хорошие деньги, но я тогда уже нанялся к другому капитану. Звали его, кажется, Чезаре.

– Если Гуаско из Комини, – сразу отозвался егермейстер, – то непременно Чезаре. Они все там «чезаре» (Цезари), – он засмеялся.

– Ваши родственники? – Волков тоже улыбнулся.

– Дальние, – отвечал ему господин Гуаско. И добавил: – И богатые. Не то что Гуаско Сальвези. А вы, значит, бывали в тех краях?

И тут генерал отвечает ему на ламбрийском диалекте:

– Да, всю молодость провёл в тех краях, многие, многие годы, славное было время. От самого Комини, почитай, от Святого Престола и до озера Комо прошёл туда и обратно десяток раз.

– Видно, немало пришлось вам пройти, господин барон! – восклицает егермейстер также на ламбрийском.

– Господа, – прерывает их принцесса, – я тоже знаю язык юга, но стоять тут на солнце жарко; господин Гуаско, покажите уже барону наши конюшни, наших собачек, соколов.

– Конечно, инхаберин, конечно, – кивает Гуаско и жестом предлагает пройти, судя по звукам, ко псарням.

Ну, что же тут можно было сказать. И почивший уже маркграф, и его обер-егермейстер были не просто любителями собак, они собак обожали.

Оказалось, что на псарне живёт почти сотня собак четырёх пород. Крупные и мощные для травли медведя, сильные для загона кабана, выносливые для загона лося и оленя, и быстрые борзые для мелкой дичи. Обо всех собаках и их особенностях обер-егермейстер рассказывал коротко и по делу, но генерал был просто уверен, что это по-настоящему увлечённый человек, который о своих собаках может говорить без умолку часами, но природный ум заставляет его сдерживаться, полагая, что излишняя информация может утомить высокородных слушателей и лишь нагнать на них скуки.

Все собаки были в великолепном состоянии: бодрые, ухоженные, и, как показалось генералу, весёлые, а ещё изнывающие от безделия и готовые в любой момент броситься за добычей: только дайте нам указание. Только дайте…

А ещё на псарне было чисто. И это нравилось Волкову. И, просмотрев псов и даже с улыбкой погладив некоторых, особенно симпатичных, барон был уже готов перейти к осмотру конюшен, когда Гуаско и говорит ему:

– Господин барон, у меня есть хорошие щенки некоторых пород, щенки отменные, уверяю вас, такие станут знатными отцами и матерями, законодателями пород, что украсят любую псарню. Её Высочество могли бы преподнести вам их в дар, только скажите, какую охоту вы предпочитаете.

Этот вопрос заставил генерала задуматься. Он не знал, что ответить.

Собаки ему всегда нравились, ещё с тех времён, когда в его имение привёз собак заядлый охотник и собачатник, его боевой товарищ Бертье. Вот только охоту Волков как не любил и раньше, так не любил и сейчас. В общем, лукавить он не захотел и потому сказал просто:

– Я никакую охоту не люблю.

И Гуаско, и маркграфиня посмотрели на него с удивлением. Причём обер-егермейстер ещё и изумлялся и словно пытался понять: что это он только что сказал? Я не ослышался? А вот Оливия взглянула на него как-то странно, взгляд её был генералу непонятен. Удивление – да, но в её глазах мелькнуло и ещё что-то. Сожаление? Разочарование? Нет, Волков не мог разгадать её взгляда.

«Надо было сказать, что у меня нет времени на охоту. Теперь вот думай, что там у неё в голове. Решит, к примеру, что непременно я низкого происхождения, раз не люблю охоту».

– То есть… Никакой вид охоты вам не мил? – наконец прервал паузу после его фразы обер-егермейстер.

Конечно, генерал мог сказать, что ему вообще не нравится смерть в любых её проявлениях, что ему не нравится вид и запах крови, ощущение чужой крови на руках, её липкость. Мог рассказать, что вид засохшей крови на доспехах давно уже вызывает у него не желание гордиться собой, как в молодости, а желание побыстрее смыть её. Мог сказать, что крови и смертей, при его-то ремесле, он насмотрелся за свою жизнь предостаточно, а ещё мог сказать, что ему не нравится убивать беззащитных тварей божьих ради забавы и показной удали, но он отлично понимал, что подобные речи будут знатными людьми восприниматься как чудачества или вовсе как глупость, и посему произнёс:

– Последние десять лет я мечтаю жить возле тихой конефермы, среди лугов, чтобы читать книги и разводить хороших коней. И чтобы вокруг не было суеты, никакой спешки, никаких труб и горнов, никаких погонь и скачек.

– Разводить коней? – оживился господин Гуаско. – Тогда в конюшне моей сеньоры маркграфини мы найдём, чем вас удивить. Прошу вас, господин барон, – он указал на выход из псарни.

– Стоп, – Волков улыбнулся. – Давайте конюшни оставим мне на десерт, а сначала посмотрим ваших соколов.

– А, ну да… – обер-егермейстер сразу соглашается. – Конечно, прошу вас, сеньора, барон.

Ну… Это был целый дом для птиц, в котором проживало восемнадцать соколов, много ястребов и даже два больших орла. Так как Волкова заинтересовали в первую очередь они, то егермейстер сразу стал пояснять ему:

– Это орлы, маркграф любил охоту в горах, он был сам из горных районов родом, там с такими птицами охотятся на горных баранов.

– Неужели орёл может убить горного барана? – удивлялся генерал, вспоминая, что горные бараны – те, которых он видал на пиршественных столах, – и сами не малы, сильны, а ещё бывают отнюдь не пугливы.

– Да, но орёл неглуп, он выжидает, когда те взберутся на отвесные кручи, и лишь тогда атакует их, одним движением попросту сбрасывая барана с обрыва вниз. Это потрясающее зрелище. А уже потом орёл спокойно спускается с небес и начинает клевать добычу.

– Ах, неужели?! Как умны эти птицы! – воскликнула маркграфиня.

– И умны, – замечает её товарка госпожа Кольбитц, – и благородны. Не иначе это птицы маркграфского достоинства.

А вот барон опять подумал, что эти птицы, с их грозными профилями и пронзительными взглядами, конечно, роскошны, величественны и горды, но только вот лично он не хотел бы видеть летящего с кручи и разбивающегося об скалы барана. Вывалившиеся внутренности, торчащие из туши кости, мёртвые глаза, чёрная кровь на горячих камнях… В общем, смерть во всей её мерзкой неприглядности.

«Нет уж, увольте. На войне того хватает. Дострою замок, так вылезать из него не буду. Может, герцог от меня отстанет наконец. Буду смотреть сверху на реку да книжки читать, – да, эта мысль ему понравилась. Ведь бывший монах брат Ипполит, с тех пор как стал богатеть на своей врачебной практике, стал заказывать много книг. Волков, в последний раз заехав к нему, удивился тому, сколько шкафов он у себя соорудил для книг и сколько книг уже в них расставил, хотя дом был еще не достроен. – Буду брать у него книги, там куча всего интересного, может, даже и лошадей разводить не захочу. А заведу себе пару умных псов, и то не для охоты, а для прогулок с ними по берегу».

И даже на снисходительного ко всему, что не касается воинского искусства, фон Готта, даже на него орлы произвели впечатление. И он с уважением произнёс вслед за дамами, хоть и негромко:

– Поистине курфюрсты неба.

А горничная Магдалена, стоявшая чуть поодаль от всех господ… Ну, та просто онемела от всего происходящего, ей, юной девице из небольшого городка, был в диковинку даже дом с огромными окнами, что покойный маркграф выстроил для своих птиц. Что уж об остальном говорить.

Ну а когда обер-егермейстер обещал барона удивить конюшнями – так не врал. Конюшни были рассчитаны на полсотни лошадей, а ещё к ним примыкал огромный крытый манеж с жёлтым песком и крепкими ограждениями.

– Дьявол! – восхитился Волков. – Да тут у вас места в два раза больше, чем в бальном зале Вильбурга.

Он пошёл дальше по конюшням, останавливаясь и заглядывая в стойла.

– Ишь, какова! – восхищался он пятилетней вороной кобылкой. И шёл дальше.

– А это кто? – он задерживался возле семилетнего каурого. – Боже, что за красота! Вот так конь! Императору впору.

Генерал качал головой и снова шёл дальше, желая посмотреть всех лошадок. И уже у следующего стойла снова останавливался:

– А это… Жеребёнок… Года нет, а уже вся фактура видна. Вон грудь какая, ох, лёгкие у него будут, кузнечные меха, а не лёгкие… Знатный будет жеребчик через пару лет. Выносливый.

– Именно так, его отец как раз тот каурый, которого вы только что заметили, – тут уже Гуаско улыбался, видя, что встретил знатока и большого любителя лошадей, не меньшего, чем он сам. – Поставим ему ход, так он под седоком будет тридцать верст за день проходить, и даже мыло на нём не выступит. Для турниров не пойдёт, но для езды, для охоты… Оленя в горах загоняет.

– Ни секунды не сомневаюсь, – соглашался с ним барон. – Чудо как будет хорош.

– А ещё я покажу вам, какие чудные создания в конце конюшни, в деннике, – егермейстер буквально горд своим детищем. – Сейчас там шесть жеребят весенних. И двух ещё ждём, – он улыбается. – Вы знаете, господин барон, я говорил маркграфу этой весной, что на нашу конюшню мы не тратим ни единого крейцера из казны. За весь последний год казна ни единой монеты нам не дала, только за счёт жеребят живём.

– И меня это не удивляет! – говорит генерал и идёт дальше.

У следующего стойла он замирает снова:

– Господи, и тут у вас прекрасная кобылка. Хоть и немолодая уже. Не боитесь, что жеребцы будут яриться от её близости?

Он уже хочет идти дальше, но, бросив случайный взгляд на маркграфиню, останавливается и говорит обер-егермейстеру:

– Друг мой, у меня куча вопросов к вам, но боюсь, что наша болтовня затянется на часы и наскучит дамам; может, мы потом досмотрим конюшни? Я приду один, у меня есть к тому интерес. Там уже и поговорим.

Гуаско вздыхает, но всё понимает и соглашается с Волковым:

– Вы правы, вы, конечно, правы, господин барон, – но тут же он оживает. – Ваше Высочество, барон… Тогда подождите тут минутку. У меня есть ещё кое-что для вас.

– Вот как? – принцесса заинтересовалась. – И что же это?

– Вы узнаете, Ваше Высочество, через минуту я вернусь за вами, и вы всё увидите сами.

Глава 12

Господин обер-егермейстер едва не бегом кинулся из конюшни на улицу, а Волков сразу взял Оливию под руку и повёл её вдоль конюшни, а сам стал почти на ухо шептать ей:

– Кажется, ваш егермейстер дело своё знает. Порядок у него во всём.

– Они часто ужинали вместе, где-то прямо здесь, на манеже, глядя, как «выводят» жеребцов, или при соколах, если, конечно, не были на охоте, – сообщает ему принцесса в свою очередь. – Мой муж называл его своим истинным другом.

– Вот как? – немного удивляется барон.

– Да, маркграф даже согласился стать крёстным отцом первенца обер-егермейстера, – также сообщает Её Высочество. – Муж говорил, что Гуаско – единственный человек, кто был ему предан в этом доме, – и она добавила, кажется, с горечью: – Говорил, что это оттого, что Гуаско, как и муж, был здесь чужим.

– Так это прекрасный повод приблизить этого человека к вам.

– Приблизить?

– Конечно, – продолжает генерал. – Он потерял друга в чужом доме, так станьте ему новым другом, и вам будет на кого опереться. А с его женой вы знакомы хорошо?

– Знакомы… – отвечает принцесса, – но не хорошо, она бывала на всех балах и праздниках нашего дома, была мне представлена, но я с нею почти не говорила, она казалась мне… высокомерной. Или замкнутой.

– Прекрасно, – продолжает генерал, ведя даму вперёд, – пригласите обер-егермейстера сегодня на ужин, и меня тоже.

– И жену его? – принцесса немного обескуражена.

– Нет, жену его… – он на секунду задумывается, – а его жене вы передадите приглашение через него на ужине. Пригласите её на обед. Пригласите без церемоний, как подругу.

– Как подругу? Даже не знаю, о чём с нею говорить буду, – чуть озадаченно отвечает ему Её Высочество.

– А о чём обычно говорят женщины? – он усмехается. – Ну, о том, что без мужа жизнь тяжела, поговорите о детях, о крестнике Его Высочества, о нарядах наконец.

– Ну хорошо… – соглашается она, но неуверенно. – Я попробую.

– И чтобы было легче с нею сойтись, подарите ей какую-нибудь недорогую безделицу при встрече… Не знаю, что там дамы дарят друг другу… Платок, чулки… Перчатки, может быть…

– Я подумаю, что ей подарить, – говорит она, уже, кажется, размышляя о том подарке.

А тут как раз в дверях появился и сам виновник их разговора, обер-егермейстер Гуаско, он покрылся испариной и дышал так, как будто бегал всё это время, а ещё было заметно, что он немного волновался. И, переведя дух и улыбаясь смущённо, обер-егермейстер наконец предложил им выйти из конюшен:

– Инхаберин, барон, всё готово, прошу вас!

И они, переглядываясь и посмеиваясь над волнением господина Гуаско, пошли за ним на улицу и снова прошли на главный двор замка, где и увидели…

Генералу одного быстрого взгляда было достаточно, чтобы определить численность людей, конных и пеших, выстроенных на площади перед ступенями парадной лестницы…

«Едва ли не две сотни. Почти рота».

Три десятка человек было верхом, и у первых десяти были на руках перчатки из толстенной кожи с большими крагами.

– Это сокольничие, лучшие люди со всех окрестных земель, – проводя маркграфиню и барона перед выстроившимися людьми, рассказывал обер-егермейстер. И продолжал: – А это загонщики, мастера, им хоть волка, хоть оленя загнать, всё по силам. Это окладники…

– Окладники? – не понял генерал.

– Лучшие следопыты, – пояснял Гуаско. – Такие что в лесу, что в горах любого зверя найдут, если он летать не научится.

Дальше шли крепкие парни с рогатинами, с копьями, больше похожими на протазаны, уж больно широки были у них лезвия.

– Это для медведей, – догадался генерал, разглядывая их оружие.

– Именно так, господин барон, для медведя и для кабана, в лесах на склонах гор секачи бывают на редкость сильны и велики, они там и по двадцать пудов встречаются, свирепы, быстры, таких кинжалом не пронять. Их только на рогатину брать.

И дальше шли егеря с аркебузами, Волков, по привычке человека военного, сразу посчитал их: двадцать два человека. А ещё два человека, оба уже немолодые, имели аркебузы изысканные, и стволы у них были длиннее, чем у обычных, и серебряный узор по цевью и прикладу, но, главное, были у этих двух аркебуз удобные колесцовые замки, получше даже, чем на его пистолетах.

«Это личное оружие маркграфа, никак иначе», – сразу определил генерал и пошёл дальше, как раз мимо трёх десятков арбалетчиков. И арбалеты у тех были неплохие. Нет, этому оружию с боевым по мощности тягаться не было смысла, ну, не стёганки с кольчугами, в самом деле, на оленях пробивать. То было оружие работы тонкой, от ложа до дуги делалось оно под калиброванный болт для точного и дальнего выстрела. А значит, и стрелки это были отличные. Дорогие арбалеты бесталанному неумехе не доверят. И обер- егермейстер продолжал, идя дальше вдоль строя:

– А это наши доезжие, они распределяют своры, это выжлятники, это своровые, всё народ пеший, загонный. Они же все и при конюшнях у меня состоят, и жеребят-однолеток выводят на шаг, и за кобылками смотрят, тут лишних людей нет. Опять же и на простой конюшне, за меринами для работ, тоже они же…

– Да, – соглашался генерал, разглядывая егерей и конюхов; даже на вид то были люди отменные, – кривоногих да кособоких среди ваших молодцов не видно, да и стариков, кажется, нет. Все как на подбор.

– Именно что на подбор. Маркграф сам людей отбирал. Дурных и хлипких не брал. Да и как же старикам и увечным каким при наших молодцах быть, если маркграф на коне вверх по горе едет, а простому выжлятнику или, к примеру, сворному, за кабаном со сворой нужно впереди него пешему бежать, кабана догонять, не допускать к нему свору, чтобы вепрь собак не подрал, да ещё успевать в рог трубить, чтобы господин маркграф знал, в какую сторону ехать. Нет, на должности такой старым и хилым не место, тут люди на редкость проворные, все как один с горных деревень. Охотники, мастера. Тут есть и такие, что по скалам карабкаться могут, сами из орлиных гнёзд птенцов добывали.

Волков понимающе кивал, и принцесса кивала, хотя скорее за компанию, чем от понимания или восхищения; но похвальба обер-егермейстера вдруг сошла на нет, он как-то сразу стал кисл и поугас лицом и голосом, и говорит, глядя на принцессу:

– Ваше Высочество, как вас не было, так звал меня к себе господин Амциллер и в разговоре как бы между прочим и сказывает: дескать, егерский департамент более не надобен, мол, маркграфа нет, охотиться некому, а народу больно много там, денег надобно на него много. Я тогда сказал ему, что не нам с ним то решать, намекнул, что есть первые лица на то, сказал, что вернётесь вы, так и решите, как с моими егерями быть. А вам я хочу сказать, что не так уж и много из казны я денег на людей своих и на прокорм собственный беру… – он уже было хотел начать озвучивать цифры, но Волков его опередил:

– И правильно вы сказали, дорогой друг, о таком деле не казначею рассуждать, и даже не канцлеру, – он видел, как эти ободряющие слова действуют на господина Гуаско, и продолжал. – Решение о том может принимать только сюзерен, то есть в данную минуту Её Высочество. А вскоре сюда прибудет и её будущий супруг, и что же, господин казначей и его дождаться не хочет?

И всё-таки Оливия была умна, сразу уловив тон генерала, она произнесла с видимым неудовольствием:

– Пусть господин Амциллер ко мне явится для начала и о моих с ним делах поговорит, а уже потом займётся рассуждением про егерей, – и дальше развивать тему она не стала и добавила: – А вы, обер-егермейстер… Прошу вас быть у меня на ужине сегодня, и вы, барон, тоже будьте, там и поговорим, а сейчас извините, нет сил больше – духота, пойду в замок сквозняк искать.

И пошла, а Волков панибратски хлопнул господина Гуаско по плечу:

– Думаю, вам не стоит беспокоиться в ближайшее время, друг мой; пока Её Высочество не выйдет замуж, ваших молодцев никто не тронет, а там уже… как будет угодно Господу.

И Гуаско крепко жал ему руку.

***

Теперь у него было время заняться письмом, и он написал герцогу, что двор Винцлау такого порядка, как двор Ребенрее, не имеет, но вот что касается конюшен, псарен, а также дома для соколов, так надобно у дома Винцлау поучиться. И местный егермейстер Гуаско, редкий знаток всех дел, что касаются охоты и конюшен, мог бы и поучить людей из Вильбурга. Тем не менее письмо он опять не дописал, ещё были у него для написания мысли. Но отложил дело:

«Ладно, завтра закончу».

Время уже шло к вечеру, а жара ещё и не отступила. Он велел принести себе несколько вёдер воды, думая освежиться перед ужином. И тут пришёл фон Готт и сообщил ему, что два господина из местных просят его о встрече.

– Что за господа? – сразу уточнил Волков.

– Фрейснер и Пилерон, кажется… Из военных оба, – коротко ответил оруженосец.

А в кадку Гюнтер и Кляйбер уже наносили воды, чистой и прохладной, он думал, как станет мыться сейчас, как после наденет чистое бельё, чистую одежду… Может быть, выпьет немного вина со льдом и отправится на ужин к красивой женщине.

Конечно, ему хотелось послать к чёрту этих визитёров, но генерал понимал, что сейчас он здесь не только гость маркграфини, он ещё и представитель дома Ребенрее, по сути, дипломат, которому надобно соблюдать этикет и быть вежливым, и посему он сказал Гюнтеру:

– Подай колет.

«Интересно, с чем пожаловали?».

Как сказал фон Готт: «…из военных оба». Фрейснер оказался генералом земли Винцлау, а господин Пилерон – капитаном городской стражи.

«Знакомиться, что ли, пришли? Может, на ужин хотят пригласить меня и моих офицеров? Мои товарищи были бы рады! Вот только не сегодня».

Волков, как и предполагает галантность, предложил им сесть, предложил вина, но визитёры, хоть и вежливо, но отказались: нет, спасибо, мы по делу. И вид их был строг при этом.

«По делу? Впрочем, по серьёзности лиц теперь понятно, что не для приглашения на пир вы заявились». Генерал пока что недоумевал, но стал думать, что, может, эти господа обеспокоены тем, что возле их города стоит военный лагерь, который теперь ещё и укрепляется. Но и эта его догадка оказалась неверной, и господин капитан городской стражи Пилерон пояснил ему:

– Мы вынуждены отрывать вас от важных дел, дорогой генерал, из-за прискорбнейшего инцидента, что случился нынче ночью.

– Инцидент? – не сразу понял барон, о чём говорит капитан.

– Да, о той досаде, что произошла нынче ночью меж вашими людьми и горожанами, – пояснил Пилерон.

«Ах вот оно что!».

И тут Волкову стало ясно, для чего господа эти явились к нему. А явились они, чтобы потихонечку начать беседу о том, что господину генералу и его храбрым людям, как говорится… пора и честь знать. Что господин генерал, конечно, герой, и у принцессы он в любимцах ходит… Но подарок получен, благодарности ему высказаны, может, уже и в дорогу собираться время.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.