Иван Грешник
Путь из бездны к свету

Пролог

Каждый человек носит в себе нечто тёмное и скрытое от других. Часто мы просто боимся в себе в этом признаться, но ведь каждый думал о смерти и о том, каково это причинить кому-то вред? Каково это лишить человека жизни? Мы желаем зла тем, кто нас мучает, истязает, рушит веру в светлые идеалы нашей души и людей. Мы не находим в себе сил противостоять мучителям, но со временем находим оправдание злу.

Так происходит не со всеми, кто-то в течении своей жизни вырабатывает в себе противовес этому злу, но в каждом из нас живёт демон, с которым мы ведём непрерывную борьбу и не всегда эта борьба заканчивается успехом. Она может прятаться в уголках сознания, скрываться за улыбками, за привычными фразами: «Всё хорошо», «Я справлюсь». Но она есть. У одних это тихий шёпот, у других – оглушающий крик.

Это тьма не имеет имени, не имеет зримого облика. Но она растет в тебе и порой поглощает тебя целиком. Мой демон пришёл ко мне незаметно, будто незваный гость, которого я не ждал, но почему-то не прогнал. Когда я оставался в тишине, он нарушал её, рассказывая мне о страшных вещах.

Сначала он шептал мне о боли, обидах и несправедливости. Потом начал управлять моей жизнью. Я следовал за ним, слепо, как ребёнок, доверяющий единственному голосу, который он слышит.

И я дошёл до предела. Предела, где свет исчез, где я утратил всё человеческое. Там, в абсолютной тьме, я осознал, что мой путь привёл меня не просто к падению, а к разрушению себя.

Я совершил страшное преступление, лишив человека жизни. За это я был осуждён, помещён в психиатрический стационар специализированного типа для душевнобольных преступников, где должен был остаться до конца своих дней, поскольку открыто говорил о том, что не сожалел ни о чём. Но вместо того, чтобы утонуть в боли и ненависти, я начал борьбу.

Эта книга – мой путь. Путь из бездны к свету. Путь заблудшей души, человека, который, упав в эту бездну, нашёл в себе силы выбраться из тьмы совершенного другим человеком.

Я пишу её не для того, чтобы оправдать себя и реабилитировать в глазах общественности. Я пишу её для тех, кто, как и я когда-то стоит на краю пропасти. Тех, кто чувствует, что тьма поглощает их всё сильнее и сильнее, и свет надежды угасает в их душах, становясь дотлевающей, еле заметной искоркой.

Я хочу показать вам, что вас ждёт, если вы перешагнёте предельную черту, за которой возврата назад уже не будет. И что искру надежды в себе можно разжечь, даже, когда вам кажется, что весь мир отвернулся от вас и вы остались в абсолютном одиночестве. Вы не одиноки, потому что есть Бог, который любит вас. И даже если вы не верите в него, он всегда будет верить в вас. Ведь слабый луч надежды есть, даже в царстве абсолютного мрака.

Глава 1. Ментальные шрамы

Во всем мире миллионы детей каждый день сталкиваются с насилием. Это не всегда громкие сцены, полные криков, унижений и ударов. Иногда насилие – это тишина, наполненная холодом и безразличием. Отравляющая атмосфера, разъедающая твою душу. Это взгляд, полный презрения. Это молчание, которое кричит громче любых слов. Казалось бы, детство – это время счастья и свободы, но для многих оно становится ареной борьбы за выживание.

Для ребёнка дом должен быть местом, где он чувствует себя в безопасности. Но что, если дом превращается в клетку, наполненную страхом?

Иногда это громкие скандалы, гневные слова, рукоприкладство. А иногда – тихий ужас, который пронизывает каждый угол. Это холодный взгляд родителя, который не видит в тебе личность. Это обесценивание твоих чувств и мыслей.

В раннем возрасте мы еще не понимаем, как такое обращение формирует нас. Насилие оставляет невидимые шрамы, которые не заживают даже спустя годы. Оно изнутри разрушает веру в мир, в других людей, а главное – в самих себя. Когда эти дети вырастают, они несут в себе этот груз. Кто-то ломается, поддаваясь деструктивным импульсам, разрушающим их во всех смыслах, кто-то пытается бороться, а кто-то, как и я когда-то, становится жертвой того демона, который был посеян насилием.

Но важно задать вопрос: можно ли это остановить? Можем ли мы научиться разорвать этот порочный круг?

Иногда насилие выглядит как ежедневная рутина, как будто это просто часть жизни. В семье это может быть тихий, удушающий страх, который наполняет каждую комнату. Ты знаешь, что стоит только сказать или сделать что-то «не то», и тебя накажут. Наказание не всегда физическое – иногда достаточно слов, которые ранят сильнее любого удара: «Ты никогда не добьешься успеха», «Ты такой же, как все неудачники», «У тебя нет мозгов». И ты со временем начинаешь в это верить. Эти слова звучат, как приговор, от которого невозможно сбежать. Они укореняются в сознании, формируют твой внутренний голос, который со временем начинает повторять их за родителем.

В школе насилие приобретает новую форму. Там дети учатся отражать то, что видят в семьях. Одни становятся жертвами, другие – агрессорами. Там никто не хочет быть «тем самым ребенком» – которого унижают, бьют и над которым издеваются каждый день. Учителя часто смотрят в другую сторону, делая вид, что ничего не происходит. Иногда они сами становятся источником унижений, высмеивая ребёнка, который не вписывается в их идеал перед всем классом. Одно случайное замечание может навсегда поселить в тебе сомнения: «Ты неспособный», «Ты не понимаешь элементарных вещей», «Из тебя ничего не выйдет». Эти слова звучат, как правда, в которую начинаешь верить.

Для ребенка такие слова или действия – это не просто обида. Это клеймо, которое начинает определять его жизнь. Ты начинаешь верить в то, что ты недостоин любви, успеха, счастья. И что самое страшное, ты учишься терпеть. Терпеть унижения, терпеть боль. А потом, став взрослым, ты либо продолжаешь терпеть, либо внезапно не выдерживаешь и выплескиваешь всю эту боль наружу – на себя или на других.

Во взрослой жизни насилие не исчезает. Оно принимает другие формы. На работе это могут быть оскорбления начальства, несправедливое отношение, давление, которое заставляет тебя чувствовать себя ничтожным.

Это может быть культура конкуренции, где слабость – это преступление. Где люди смотрят на тебя сверху вниз, если ты не справляешься. И ты учишься терпеть. Терпеть унижения, терпеть несправедливость. Потому что боишься потерять всё, что у тебя есть.

Во время службы в армии, насилие обретает новую, институциональную форму. Там оно становится частью системы, способом обучения и подчинения. Сначала ты сопротивляешься, пытаясь найти в себе силы не поддаваться. Но насилие в армии бывает не только физическим. Оно проявляется в атмосфере. В иерархии, где старший имеет право наказывать младшего. В культуре, где жестокость считается нормой.

С течением времени человек находит оправдание этому насилию. Что: "Это нужно, чтобы выжить". Но внутри остаются открываются новые раны, делая его всё более отстранённым и бесчувственным.

Насилие в семье, школе, на работе, в армии – всё это звенья одной цепи. Они оставляют ментальные раны, которые никогда не заживают. Они лишь зарубцовываются, напоминая о себе всю оставшуюся жизнь.

Иногда мы учимся подавлять их, делая вид, что ничего не произошло. Но шрамы остаются. Они формируют нас, наши страхи, наши привычки. И самое страшное – они передаются дальше. Жертвы становятся агрессорами, круг насилия замыкается.

Я не был исключением. Эти шрамы определили мою жизнь. Они стали почвой, на которой вырос демон, который жил внутри меня.

Но теперь я понимаю, что насилие – это не только личная трагедия. Это социальная проблема, которая разъедает нас изнутри. И я верю, что этот круг можно разорвать.

И именно поэтому я пишу эту книгу. Чтобы показать, что даже с самыми глубокими психологическими травмами можно справиться. Чтобы дать надежду тем, кто чувствует, что стоит на краю. Чтобы напомнить, что мы не обязаны становиться заложниками своей боли. Но сначала я хочу рассказать о том, что эту мудрость я обрёл, лишь пройдя через бездну, в которую я погрузился, где-то глубоко внутри веря, что падение в неё избавит меня от того, что меня так гложило. Но это было чудовищным заблуждением, усилившим боль тысячекратно. Я расскажу о том, что, породило демона внутри меня, поглотившем мою душу.

***

С детства меня преследовало ощущение, что внутри меня находится некая сущность, пришедшая извне, путями трансцендентными для моего понимания. Когда я был маленьким я не понимал этого в полной мере, но с каждым годом этот «некто» становился сильнее. Я представлял его как тень, которая всегда где-то рядом. Сначала она казалась просто наблюдателем, но потом начала говорить, нашептывать свои мысли. Она напоминала мне о боли, о страхе, о несправедливости, которую я испытал. Она не давала забыть того, что я пережил.

Забегая вперёд скажу, что мой диагноз параноидальная шизофрения. Но я не родился больным. Я им стал. Была ситуация, которую я считаю переломной в своей жизни. Когда я был маленьким, мы вместе с близкими, проводили лето в средней полосе у родственников. В тот день, о котором я хочу рассказать была тёплая, солнечная погода, но в моих воспоминаниях солнце будто бы для меня померкло в одночасье. Один из моих родственников очень сильно напился и в его голове произошёл какой-то сбой, хотя возможно выплеснулось наружу именно то, что он скрывал от других в своём трезвом состоянии. Я бегал по дворику, смеялся и по-детски радовался жизни. Я был одет в короткие шортики и футболку без рукавов. Видимо моя радость запустила в этом человека какие-то внутренние неосознаваемые процессы. Он одел перчатку взял куст крапивы и приблизился ко мне. Я не ощущал угрозы и поэтому просто наивно и добродушно улыбнулся ему. Он с размаху ударил меня по лицу этим орудием пыток. Я не понимал, что происходит и лишь стоял как вкопанный, шокированный тем, что это происходит в реальности, а не в кошмарном сне. Его удары становились всё интенсивнее и быстрее, он бил по всем незащищённым местам, рукам, ногам, лицу, что-то выкрикивая о необходимости воспитания. В реальность меня вернула жгучая боль. Я отскочил и начал рыдать. Я хотел закрыть глаза и открыв понять, что это было дурным сном, о котором бы я мог рассказать близким, которые бы меня поняли и утешили. Но это был не сон. И близкие были рядом и смотрели на всё это. Они смеялись. Заливались смехом. И это сложно было воспринять как абсурд, потому что тогда я даже не знал такого слова и у меня не было сформировано никаких чётких идеалов и ценностей. Но тогда я начал осознавать, что страдания должны вызывать радость. Тогда и закладывался фундамент моего будущего психоза. Отсутствия сострадания. Необъяснимой жестокости. Но тогда я был лишь маленьким, беззащитным мальчиком, который не мог постоять за себя и ему ещё не были навязаны ложные ценности. Я рванул в сторону и бежал без оглядки. Я не знал куда я бегу. Мне хотелось быть как можно дальше от этих людей. Но меня остановили гневные возгласы. Угрозы и оскорбления. Порой нас настолько пугает неизвестность, что мы не отдаём себе отчёта в том, что мы уже попали в ад и страшнее быть не может. Рыдания прекратились. Как и прочие чувства и ощущения. Я начал медленно возвращаться. Но со мной вернулось и кое-что ещё. Я больше не испытывал страха. Мне больше не было больно. В тот момент моя душа омертвела. И этот счастливый маленький мальчик перестал существовать. Его место заняло нечто иное.

Я не знал тогда, что этот демон, который поселился во мне – получал силы от всех ужасов, которые я переживал в дальнейшем. Тех слов, что я слышал, тех взглядов, что я ловил. Он рос на моей боли, становился сильнее каждый раз, когда я проглатывал обиду, боялся поднять голову, чтобы посмотреть в глаза тому, кто меня калечил духовно.

Я позволил ему демону поселиться внутри, поскольку нуждался в поддержке и понимании. Я не осознавал, что он из себя представляет на самом деле. Он был неотъемлемой частью меня, но я долгое время не понимал его мотивов. Он прятался за масками – гнева, страха, обиды, которые я не умел выражать. В детстве я думал, что это просто я: мой характер, моя слабость. Но позже я понял – это был не я. Это была тьма, которую я не выбирал, но которая росла внутри, как семя, брошенное в плодородную почву.

Иногда он приходил в ярости, разрывая меня изнутри. Иногда говорил спокойно, сдержанно, но от этого было даже хуже. Его голос был похож на голос тех, кто причинял мне боль: насмешливый, холодный, презрительный. «Ты слабый. Ты никто. Ты заслужил это». Сначала я пытался опровергать его доводы, но со временем начал верить ему.

Демон не оставляет места для света. Он питался моей болью, моей злостью, моим страхом. Я пытался избавиться от него, но чем больше я боролся, тем сильнее он становился. Я не понимал, что сам его подпитывал. Каждый раз, когда я молчал вместо того, чтобы закричать, терпел вместо того, чтобы защищаться, демон рос.

Но самое страшное – я начал думать, что этот демон и есть я. Что я никогда не смогу быть обычным человеком.

***

Я стал привыкать к нему, как привыкаешь к ночной темноте. Демон перестал быть чужим. Он стал почти другом – единственным, кто всегда был рядом. Я не мог поделиться с другими тем, что творилось внутри меня, но ему я мог доверить всё. Он слушал, не перебивая, не осуждая. Напротив, он будто понимал меня, говорил то, что я хотел услышать.

Но это была его ловушка. Он не просто жил во мне – он указывал мне, как жить. Его шепот становился всё громче, заглушая мои собственные мысли. Его гнев сливался с моим, пока я уже не мог понять, где заканчиваюсь я и начинается он.

Я помню моменты, когда он почти брал надо мной верх. Это случалось, когда боль становилась невыносимой, когда унижения и страх переполняли меня. Тогда я видел мир его глазами: враждебным, несправедливым, полным врагов. Люди, которых я знал, превращались в тени, которые нужно было оттолкнуть, а иногда и уничтожить, чтобы выжить.

Он не давал мне покоя, даже когда я пытался спрятаться от реальности. Его голос стал моим внутренним диалогом, его мысли сливались с моими собственными. Я уже не мог отличить, где заканчивается он и начинаюсь я.

Он стал той частью меня, которую я боялся и в которой одновременно нуждался. Я думал, что без него я останусь совсем один, что только он может защитить меня. Но это была ошибка. Его защита – это путь разрушения, который я еще не осознавал.

***

С каждым годом он становился сильнее. Я думал, что это просто мои эмоции, которые я не могу контролировать. Гнев, который вырывался наружу, страх, который не давал спать, обида, которая заставляла меня избегать людей. Но это был не просто гнев или страх. Это был он.

Демон находил слабые места и давил на них. Он напоминал мне обо всем, что я пытался забыть. Шептал: «Они виноваты. Они заслуживают испытывать те же страдания». Его слова казались правдой, а его сила – единственным спасением. Когда я не мог справиться с болью, он говорил: «Позволь мне. Я сделаю то, на что ты не способен». И однажды я позволил.

Этот момент сложно описать словами. Ты стоишь на грани и понимаешь, что за чертой уже нет пути назад. Демон подталкивает, убеждает: «Это необходимо. Это единственный верный путь, если ты хочешь избавиться от боли». И ты поддаешься. Это не происходит внезапно – всё внутри тебя готовилось к этому годами. Но сам поступок становится точкой невозврата.

Когда всё случилось, я не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни сожаления, ни страха. Только тишину. Он говорил, что это хорошо. Что так и должно быть. Но эта тишина была ложной. Она скрывала хаос, который происходил внутри меня.

***

Его влияние проникало во все аспекты моей жизни. Каждое унижение, каждая обида, каждый момент, когда я чувствовал себя никем, становились топливом для его силы и зарождения во мне сомнений. Он шептал мне: "Ты ничтожество. Ты никогда не станешь лучше. Зачем ты сопротивляешься тому, что для тебя естественно?"

Иногда он говорил с ненавистью: "Мир отворачивается от тебя, потому что ты недостоин любви. Тебя всегда будут использовать и предавать". И я верил ему. Эти слова становились правдой, потому что в них отражались мои собственные страхи.

Со временем я начал видеть мир через призму его голоса. Люди, которых я раньше уважал, казались мне лжецами. Те, кто пытался поддержать меня, выглядели фальшивыми. Демон убедил меня, что никому нельзя доверять.

"Они все против тебя, – говорил он. – Они хотят только использовать тебя". Я отстранялся от других, строил стены, которые становились всё выше.

Когда гнев наполнял меня, демон становился ещё сильнее. Он подталкивал меня к мыслям о возмездии, о том, что только через боль других я смогу обрести покой.

"Они заслуживают этого, – шептал он. – Каждый из них должен почувствовать то, что чувствуешь ты". Эти мысли пугали меня, но я не мог от них избавиться. Голос демона становился всё громче, его влияние – всё сильнее.

Я не понимал, куда ведёт этот путь. Но чувствовал, что чем дольше я иду по нему, тем труднее будет остановиться. Демон завладел моими мыслями, моими поступками. Я стал его заложником, его марионеткой.

Каждый день был борьбой – не с ним, а с самим собой. Я пытался сохранить в себе хоть что-то человеческое, но он говорил мне:

"Ты уже потерял всё. Из этого ада нет возврата".

В какой-то момент, оказавшись на самом краю, я начал осознавать, что не могу справиться ему один. Мне было страшно. Страшно признать, что я больше не управляю своей жизнью. И тогда я сделал то, чего никогда раньше не делал. Я начал просить о помощи. Но в форме, которая была понятна мне одному и которую можно было интерпретировать совсем иначе.

Я начал писать своим одноклассникам, учителям, даже людям, с которыми давно не общался. Я писал о страшных вещах, которые происходили в моей больной голове, но своей боли, о страхе, который разрывал меня изнутри. Это было моё первое сопротивление демону, первый шаг к тому, чтобы найти выход. Но я ещё не знал, что это было последним актом сопротивления перед ужасом, который ждал меня впереди. И который поглотил меня в полной мере.

Глава 2. Крики из Зазеркалья

Было время, когда я пытался бороться с этим внутри себя, но зло крепло день за днём. Я хотел, чтобы кто-то увидел, что со мной происходит, чтобы кто-то понял. Ведь что может вызывать большее отчаяние, чем оставаться наедине с демоном, который растёт внутри тебя как вирус, порождая ужасные мысли?

Я пытался говорить. Писал в отчаянии людям из своего прошлого: одноклассникам, тем, с кем когда-то делил уроки и перемены. Но слова выходили пугающими, бессвязными. Я не знал, как объяснить им, что происходило внутри. Это был не просто крик о помощи – это был зов из зазеркального мира.

Может, кто-то читал это с недоумением, кто-то – с испугом. Я понимал, что они не могут меня понять. Но я продолжал писать. Однажды я решился написать своей бывшей классной руководительнице. Я сказал ей правду. О том, что мне страшно, о том, что внутри меня растёт что-то тёмное, и я не знаю, как это остановить.

Её ответ… Я не помню точных слов, но это был ответ испуганной женщины, которая испытывает часть вины за то, что со мной происходит, но которая не способна мне ничем помочь. На мгновение это даже дало мне чувство, что кто-то всё-таки услышал меня. Но это была иллюзия, не способная остановить того, что назревало внутри меня. Демон не отпустил меня.

***

В ответе моей бывшей учительницы я почувствовал тёплую искру человечности, как будто меня не оставили одного в этой тьме. Но эта искра не могла растопить лёд, которым постепенно покрывалось моё сердце. Демон насмехался надо мной: «Ты надеешься, что они помогут тебя? Они боятся тебя. Никто не протянет тебе руку».

И я начинал верить ему.

Каждое написанное сообщение становилось всё более отчаянным. Я не искал понимания – я жаждал, чтобы кто-то меня остановил. Но никто не останавливал. Молчание в ответ было оглушительным. Это молчание я воспринимал как доказательство того, что я действительно один.

Демон распалял это чувство. Он шептал мне о том, что боль, которая разрывает меня, никогда не закончится. Что единственный способ заглушить её – это перестать бояться. Перестать ждать спасения извне и наконец сделать шаг.

Я чувствовал, что этот шаг приближается. Как будто всё моё существо шло по тонкой грани, и я больше не мог сдерживать себя.

***

Каждую ночь я сидел перед экраном, пытаясь найти слова, которые бы объяснили то, что творится внутри. Как описать бездну, если ты сам не видишь её дна? Слова выходили разорванными, пугающими даже меня самого. Я писал о страхе, о гневе, о том, как этот демон шепчет мне на ухо, как он затягивает меня всё глубже.

Но как можно объяснить то, что ты сам не понимаешь?

Я отправлял эти сообщения и смотрел на экран, ожидая ответа. Но чаще всего ответа не было. Люди читали – я видел, что они читали, – но молчали. Тогда это казалось мне равнодушием, презрением. Сегодня я понимаю, что они просто не знали, как реагировать. Кто-то, возможно, пугался, кто-то жалел, но никто не решился написать мне: «Стой. Что с тобой? Давай поговорим».

Я ждал, но ничего не происходило. И каждое молчание ударяло в сердце, разбивая его на части.

Иногда я писал больше, превращая сообщения в бесконечный поток мыслей. Я надеялся, что хоть одно из них зацепит, вызовет отклик. Но всё, что я получал, – это бездушный миг реакции. Или пустота.

Это пустота меня разъедала. Каждый раз, когда я не получал ответа, демон шептал мне: «Ты видишь? Никто не позаботится о тебе так же, как я. Они не спасут тебя. Но я здесь. Я помогу».

И я начал верить ему. Всё сильнее.

***

Со временем мои слова становились всё мрачнее. Я перестал просить о помощи напрямую. Я просто кричал, как мог: в сообщениях, в редких разговорах, даже в тишине своей комнаты. Но никто не слышал. Никто меня не понимал.

Этот мир, полный людей, стал похож на пустыню. Я видел, как они проходят мимо – слепые и глухие. Демон усмехался: «Ты сам по себе. Не ищи себе друзей. Для тебя их нет». И я начал верить в его правоту.

Отчаяние росло. Я стал искать выход там, где его не должно было быть. Я начал думать об убийстве. Сначала это были просто мысли. Я не мог понять, откуда они взялись – мои ли они, или это демон нашёптывал. Но чем сильнее он становился, тем чаще эти мысли возвращались.

И тогда я предпринял последнюю попытку спастись. Я начал искать тех, кто уже переступил черту. Маньяков. Убийц. Тех, кто сделал то, о чём я только думал. Я искал в интернете их истории, их слова. Я хотел найти кого-то, кто уже был по ту сторону. Кто мог бы рассказать мне, каково это – сделать то, о чём шептал демон.

В глубине души я надеялся, что услышу правду, которая меня остановит. Что кто-то скажет: «Не делай этого. Там нет ничего, кроме страданий». Но демон был лукав. Он знал, что я уже иду к краю, и шептал мне другое: «Посмотри на них. Они сделали это. Они нашли в себе бесстрашие. Почему ты не можешь?»

Я начал искать человека – настоящего, живого. Я хотел встретить того, кто убивал и жил после этого. Того, кто мог бы объяснить мне, что ждёт меня за чертой. Может быть, я искал в нём отражение себя. Может быть, я надеялся, что этот человек скажет мне: «Ты не такой. Ты можешь остановиться».

Но это был последний крик. Крик из Зазеркалья, на который никто не ответил.

***

Мои поиски ничего не дали. Я так и не нашёл того, кто мог бы объяснить мне, каково это – пересечь черту. И, наверное, это уже не имело значения. Демон знал: я больше не сопротивляюсь. Он перестал уговаривать, перестал нашёптывать. Теперь он просто был во мне, частью меня.

С каждым днём я чувствовал, как он становится сильнее. Моё лицо уже не принадлежало мне. В зеркале я видел его глаза, слышал его голос. И чем ближе я подходил к краю, тем меньше оставалось сомнений.

Я больше не задавал вопросов. Я больше не ждал ответа.

***

День совершения мной страшного и непоправимого преступления не казался особенным. Он начался так же, как и все остальные: с оглушающей пустоты внутри. Но где-то глубоко я знал – сегодня я сделаю это. Демон не кричал, не требовал. Он просто наблюдал, довольный, как хищник перед прыжком.

Когда я шёл по улице, я не видел людей. Только тени, силуэты. Лица сливались в одну размытую массу. Я искал. Не знаю кого – может быть, самую беззащитную жертву, которая напоминала мне того ребёнка, которым я когда-то был.

Но я решил найти человека, который бы был заинтересован в встрече со мной. Всё произошло быстро. Знакомство в социальных сетях. Встреча. Следование в паутину лжи. И там в обители демона моя рука сжалась в кулак, бытовой предмет стал оружием, и мир замер в одну бесконечную секунду. В эту секунду я почувствовал, как демон победно рычит внутри.

И потом… наступила тишина.

Но это была не та тишина, о которой я мечтал. Это была пустота. Поглощающая, удушающая, бездонная. Демон смеялся. Он получил своё, но вместо удовлетворения я чувствовал только страх.

***

Я стоял над телом и смотрел на свои руки. Они дрожали. В голове всё ещё звучал смех демона. Затем меня охватило странное, всепоглощающее ощущение. Но это не было проблеском совести человека, осознавшего свою вину, это было всепоглощающее желание воплощать в реальность каждую страшную, чудовищную мысль, которая рождалась в моём больном сознании. Чудовище внутри меня хотело большего.

Когда я закончил, я уже не слышал злорадного смеха внутри. Я знал, что этот демон полностью удовлетворён. И в этот момент я понял, что потерпел самое страшное поражение в своей жизни. Я не побежал. Не пытался спрятаться. Какая разница? Всё внутри меня уже было разрушено.

Я сидел в темноте, пытаясь нащупать в себе остатки здравого смысла. Казалось, что я больше не принадлежу самому себе. За мной кто-то следил. Нет, это не было просто чувство. Это были глаза. Чьи-то холодные, нечеловеческие глаза.

Они смотрели на меня, не моргая. В их взгляде не было ни жалости, ни осуждения, ни любви. Они были пустыми, как моя собственная душа. Это была сущность гораздо страшнее и на порядок выше моего демона в их иерархии.

Я пытался понять, что они видят. Проникают ли они в мои мысли? Видят ли они мою душу? Способны ли они заглядывать глубже, куда мне самому уже давно нет доступа? Могут ли они видеть то, что скрыто даже от меня самого?

Вопросы, на которые не было ответа.

"Кто ты?" – шёпотом спросил я. Ответа не было. Только тишина, обволакивающая, удушающая, словно липкая паутина. Я закрыл глаза, надеясь, что это всё лишь плод моего воображения.

Но даже в темноте эти глаза не исчезали. Они были везде – в уголках комнаты, в отблесках света, в моей голове. Они не отпускали.

"Что ты хочешь от меня?" – снова спросил я. Но внутри уже знал ответ. Эти глаза видели меня насквозь. Видели то, что я пытался спрятать даже от самого себя. Видели моё бессилие, мою растерянность, мою злость.

"Они даже не моргают, в этих глазах нет ничего человеческого", – промелькнула мысль. Но видят ли они ясно? Или их взгляд так же смутен, как и мой?

Я попытался заглянуть в свою душу, но там были только сумерки. Там не было ни света, ни надежды, ни даже тьмы. Только пустота.

Надеюсь, что этим глазам открыты души людей, поскольку, если они видят всё смутно, как и я, то все мы прокляты на веки вечные. Все мы умрём, познав лишь самую малость и даже эта крупица истины будет искажена…

***

Этот момент стал для меня точкой невозврата. Взгляд этих глаз будто открыл дверь, за которой была лишь темнота. Темнота, куда я неизбежно начал падать.

Я чувствовал, как что-то внутри меня меняется. Демон, который давно жил в моей голове, больше не шептал. Он кричал. Его голос стал громче, яснее.

"Ты – часть зла, которым родители будут пугать своих детей", – шептал он. "Твоя душа мертва и никогда не будет спасена. И теперь ты принадлежишь мне".

Я не мог сопротивляться. Эти глаза, эти мысли, этот голос – всё это переплелось воедино, превращая меня в существо, которое уже не может чувствовать ни радости, ни страха.

Я больше не знал, кто я.

***

После того как всё произошло, я стал бояться самого себя. Эта тишина, что наступила внутри, была обманчивой. Она не приносила покоя, а лишь готовила меня к тому, что придёт дальше. Демон больше не был призраком. Теперь он был голосом, который невозможно было заглушить, и я не мог избавиться от ощущения, что он управлял мной.

Я пытался оправдать себя. «Это не я, это его влияние вынудило меня воплотить в реальность весь этот ужас». Но как можно разделить то, что давно срослось воедино? Он был частью меня, моей боли, моего гнева, моих воспоминаний. Он говорил, что сделал то, что я сам не осмелился бы. Что без него я бы остался слабым и беспомощным.

Но я знал правду. Это был не он. Это было моим решением, к которому я пришёл, живя болью воспоминаний.

Каждый день я пытался забыть, но воспоминания возвращались. Они не давали спать, не давали жить. Демон больше не шептал мне слова утешения – он смеялся. Он знал, что я не могу изменить сделанное.

И всё же в этой тьме начало зарождаться что-то другое. Тихое, слабое, едва заметное. Это было нечто вроде вопроса: «А что, если я смогу найти способ снова стать собой, тем добрым, улыбчивым мальчиком, которым я был когда-то? Что, если внутри есть место для света?»

Эта мысль о том, что я мог бы снова стать собой, казалась кощунственной. Демон сразу же вставал на защиту своего существования. «Ты хочешь избавиться от меня? Но это я защищал тебя. Это я помогал тебе выживать, когда другие ломали тебя. Без меня ты никто. Ты погибнешь».

Его слова были как яд, который я пил добровольно. Они впитывались в каждую клетку моего существа, заставляя сомневаться в своих мыслях. И всё же что-то внутри не позволяло мне полностью ему верить. Я начал замечать, что его сила строится на страхе, на боли. Он никогда не говорил, что я смогу быть счастлив, что я смогу построить что-то хорошее. Только «выживи» и «отомсти».

Но разве это жизнь?

Эти вопросы стали началом долгой и упорной борьбы с этим демоном. Я не знал ответов, но они пробили трещину в темнице, которую он выстроил внутри меня. Каждый день я начал замечать крошечные моменты, где его силы ослабевали. Это мог быть луч света в тёмной комнате. Тёплый взгляд незнакомого человека. Или просто мысль: «А вдруг я всё-таки достоин чего-то другого?»

Он не сдавался. Каждый раз, когда я чувствовал эту слабую надежду, он кричал громче. Он показывал мне то, что я сделал, напоминал мне, кем я стал. «Ты думаешь, тебе простят? Ты думаешь, ты сможешь жить с этим? Ты навсегда останешься тем, кто ты есть».

И на тот момент у меня не осталось другого выбора, кроме как признать его правоту и позволить своей душе медленно и мучительно погружаться в глубины ада…

Глава 3. За предельной чертой

Меня нашли быстро. Полиция, сирены, холодные наручники. Я не сопротивлялся. Не было смысла. Они спрашивали: «Почему ты это сделал?» А я не мог ответить. Слова застревали в горле. Я не знал, как объяснить им то, что сам едва понимал.

Но зло не исчезло. Оно затаилось ненадолго, чтобы вернуться, когда я останусь один. И вернулось оно сильнее, чем когда-либо.

«Ты сделал то, что должен был, – шептал он. – Это возмездие каждому, кто над тобой издевался. Ты всего лишь освободил себя настоящего».

Его слова стали моими мыслями. Я начал верить, что я не виноват. Что это был не шаг в пропасть, а акт освобождения. Он внушал мне, что я должен не бояться последствий, а гордиться тем, что сделал.

Когда меня снова спросили, сожалею ли я о содеянном, я услышал его голос: «Скажи им правду. Скажи, что не сожалеешь. Пусть знают, что ты сильнее их всех». И я сказал.

«Я не жалею. Я хотел бы сделать это снова».

Они смотрели на меня с удивлением и отвращением, а демон смеялся. Когда приехали журналисты, я повторил то же самое. Только громче и увереннее.

«Я ни о чём не сожалею, – сказал я в камеру. – Мне понравилось то, что я совершил. И я хочу убивать ещё».

Демон наслаждался их реакцией, а я чувствовал себя словно марионетка. Тогда я и не пытался ему сопротивляться слушая его победные ноты. В тот момент я был уверен, что он прав.

***

После того как журналисты уехали, меня отвезли в СИЗО. Длинные коридоры, стук ключей, тяжёлые двери. Всё казалось каким-то нереальным, будто это происходит не со мной. Меня поместили в одиночную камеру.

Сначала я подумал, что одиночество будет спасением. Но очень скоро оно превратилось в пытку. Стены давили на меня, их холодная серость была словно отражением того, что я чувствовал внутри.

Я слышал звуки за дверью – шаги, голоса. Иногда – смех или выкрики других заключённых. Но каждый раз, когда кто-то проходил мимо моей камеры, я ощущал ненависть. Она была повсюду: в звуках, в тишине, в тех взглядах, которые я ловил через небольшое окошко в двери.

Демон больше не говорил со мной. После того как он заставил меня заявить, что я не жалею и готов убивать снова, он исчез. Он добился своего, и теперь я остался один. Но одиночество не приносило облегчения. Оно только подчёркивало мою беспомощность.

Всё вокруг будто бы было настроено против меня. В какой-то момент я по-настоящему почувствовал себя жертвой. Не того, что я сделал, а того, что меня вообще поместили сюда. Казалось, весь мир восстал против меня, а я только защищался. Демон изредка возвращался, чтобы усугубить это чувство. Он шептал: «Ты здесь потому, что они тебя боятся. Ты сильнее их. Помни об этом».

Но эти шёпоты не приносили покоя. Они только усиливали страх и боль. Иногда я думал: «А что, если он больше не вернётся? Если это всё, что осталось от меня?»

Ночи были самыми худшими. В темноте казалось, что стены сжимаются, что этот небольшой мир, ограниченный четырьмя стенами, скоро поглотит меня. Мне было страшно, но не за себя, а за то, что я никогда не смогу вернуть то, что отнял.

***

Каждый день в СИЗО начинался одинаково. Открывалась тяжёлая дверь, охранник выкрикивал мою фамилию, и я вставал. Лишние движения были лишними звуками, а звуки здесь значили больше, чем слова.

Прогулки… Их сложно было назвать отдыхом. Выход на улицу напоминал издевательство. Маленький двор, окружённый высокими бетонными стенами с железной крышей вверху. Иногда я слышал птиц, и это было почти как встреча с кем-то родным, живым. Холодный ветер, который проникал сквозь щели, обжигал кожу, но мне это нравилось – хотя бы что-то настоящее.

На прогулке я иногда видел других заключённых. Они не знали, кто я такой, но будто бы догадывались. Взгляды были короткими, подозрительными. Сначала никто не пытался заговорить, но однажды один мужчина прокричал мне из соседнего бокса:

– Эй, кто там гуляет?

Я не ответил. Как мне нужно было описать себя? Ведь я не знал кто я теперь, ведь даже в своём отражении я различал лишь взгляд незнакомца, устремлённый на меня…

Когда я возвращался в камеру, мне казалось, что этот короткий вопрос остаётся со мной дольше, чем я хотел.

Оперативники вызывали меня в кабинет несколько раз. Каждый раз одно и то же:

– Ну что, как тебе твоя новая жизнь? Может расскажешь зачем ты это сделал? О чём ты вообще думал?

Они хотели ответа, но я не мог его дать. Демон подталкивал меня к агрессии: «Скажи им, что ты бы сделал это снова. Пусть боятся». Но я молчал. В какой-то момент это начало выводить их из себя.

– Тебя что, язык отняло? На камеру ты ведёшь себя гораздо смелее.

Я только смотрел на них, и один из оперативников, молодой, раздражённый, крикнул:

– Ты думаешь, ты тут умный самый, да? Такое гнильё как ты к стенки надо ставить, вы не заслуживаете жизни!

В его голосе я слышал ненависть, которая раньше звучала во мне самом. Она будто заполняла весь кабинет.

Охранники… Они были другими. Для них я был просто ещё одним «номером». Кто-то относился равнодушно, кто-то позволял себе грубости.

– Чего оглядываешься, маньяк? Страшно? – сказал один из них однажды, когда вёл меня по коридору.

Но был один, старше других, который иногда останавливался, чтобы поговорить:

– Слушай, парень, ты ведь мог бы этого не совершать. Ты это понимаешь? Зачем ты сломал себе жизнь?

Я не знал, что ему ответить. Он не ждал ответа. Просто качал головой и уходил.

Каждое движение, каждое слово оставляли след. Казалось, что стены СИЗО были не из бетона, а из ощущений: ненависти, страха, подавленности. Это место поглощало тебя, превращая в тень самого себя.

***

Сизо было словно живое существо, которое изучает тебя, раздевает до души. Я не только слышал ненависть вокруг, я видел её в глазах. Другие заключённые начали узнавать меня.

Меня показали по телевизору. Когда принесли прессу, я увидел своё имя вместе с заголовком: «Жестокое убийство. Арест подозреваемого». Теперь все знали, кто я.

− Это он, − услышал я, когда охранник вёл меня обратно в камеру после прогулки.

Один из заключённых, стоящий у стены своей камеры, смотрел на меня так, будто хотел пробить взглядом дыру в моём теле.

− Ты тот самый маньяк? – бросил он громко, чтобы услышали все остальные.

Я ничего не ответил. Охранник подтолкнул меня вперёд, но не успели закрыть дверь, как послышались крики:

− Слышь урод! Ты думаешь, тебя здесь не достанут? – Тут и не таких ломают!

Они ненавидели меня. В их глазах я был хуже, чем любой из них. Это была странная ирония – убийцы, насильники, грабители, все они считали меня монстром. Я чувствовал их ненависть каждым нервом.

На прогулке это стало ещё очевиднее. Теперь мне редко давали возможность быть в одиночестве. Иногда охранники водили сразу несколько заключённых во двор. Один из них, крупный мужчина с бритой головой, подошёл ко мне ближе, чем следовало.

− Думаешь, ты какой-то особенный? – прошипел он. – Ты просто больной. Тебе п*****, когда тебя осудят и отправят в колонию.

Его слова кромсали меня, словно лезвия. Я ничего не ответил, а он только усмехнулся.

− Боишься? Это и есть твоя истинная сущность. Трусливая тварь.

Но больше всего мне запомнилась одна ночь. Через вентиляционную решётку в камеру донеслось:

− Эй маньяк, ты слышишь? Ты же знаешь, что с такими как ты, делают? Мы тебя достанем, как не прячься.

Демон молчал. Казалось, он бросил меня. Теперь я был один против всего этого мира, который ненавидел меня.

Иногда я думал, что лучше бы они просто исполняли свои угрозы. Ворвались в камеру и покончили со мной.. Это было бы проще, чем слушать их крики. Но вместо этого я жил с ощущением, что ненависть заполняет всё вокруг, кроме опустошённости внутри меня.

***

На психиатрическую экспертизу меня отправляли в Москву рано утром. Меня вывели из камеры, заковали в наручники и вели под строгим надзором. Следовали короткие, жёсткие команды.

Подъехал автозак – тяжёлый, серый, словно металлический саркофаг. Внутри меня ждал маленький металлический бокс. Это не была общая клетка, где могут сидеть несколько человек. Я находился в одиночной ячейке, тесной и холодной. Стены давили, словно пытались задушить.

Прибыв на специальную территорию вокзала, где происходит транспортировка заключенных и подследственных, нас под бешенный лай служебных собак загрузили в вагон для перевозки спец. контингента. Ехали транзитом, через Вологду. Дорога растянулась на бесконечные часы. Я видел только узкую щель, через которую в клетку пробивался свет. Мелькали деревья, реки, иногда редкие дома, но всё это казалось не настоящим.

На одной из остановок поезд затих. Мне показалось, что мы стояли целую вечность. Тишина была почти невыносимой, пока её не нарушили шаги и громкие голоса. Кто-то из заключённых громко ругался, требуя воды, кто-то кричал, что ему тесно и невыносимо.

В такие моменты время тянулось особенно медленно. Я пытался понять, сколько ещё осталось ехать, но никто ничего не объяснял. Конвоиры общались между собой, игнорируя меня.

Когда мы добрались до Вологды, меня вывели на свежий воздух. Это было странное ощущение – снова почувствовать ветер на лице, услышать звуки улицы. Я сделал глубокий вдох, но запах был горьким, как вся эта поездка.

Транзит через Вологду был недолгим. Лишь пара дней. После них меня пересадили в другой автозак, такой же холодный и чужой и затем в поезд, следующий в Москву. Ещё один день дороги, ещё одна ночь, которую я провёл без сна.

Когда мы приехали в Москву, я был измотан. Охранники, не церемонясь, подтолкнули меня к выходу.

– Давай, выходим! – выкрикнул один из них, но я уже не чувствовал раздражения. Всё, что происходило, будто было не со мной.

Москва встретила меня холодом. Меня провели по коридорам большого здания, где повсюду пахло стерильностью. Всё казалось чужим, даже звуки. Там не было криков, как в СИЗО, но это молчание было ещё тяжелее.

Меня привели в отделение, где уже ожидали врачи. Уставший от дороги, я почти не воспринимал их слова. Один из них, невысокий мужчина с густыми седыми волосами, внимательно рассматривал меня, будто пытался проникнуть в мысли.

– Добро пожаловать, – произнёс он сухо. – Здесь мы постараемся разобраться во всём, что произошло.

Меня усадили за стол, положив передо мной бумаги. Всё началось с формальных процедур. Спросили имя, возраст, потом заставили подписать документы. Никто ничего не объяснял.

Основное сканирование под рентгеновскими взглядами врачей произошла позже. Меня завели в просторное помещение, где усадили на стул. Передо мной сидел профессор и множество молодых врачей. Он перебирал бумаги и задавал вопросы с таким спокойствием, что это пугало больше, чем крики больных.

– Ты осознавал, что совершал? – спросил он, не отрываясь от записей.

Я замер. Этот вопрос не раз звучал в голове, но ответа не было. Демон, который раньше торопился вмешаться, молчал. Я пробормотал:

– Не знаю…

– Хорошо. Тогда объясни, как можешь.

Снова молчание. Это было самое тяжёлое – искать ответы, которых не существовало. Мои попытки объяснить звучали бредово даже для меня самого. Врач что-то записал и продолжил.

– Ты жалеешь о содеянном?

На мгновение мне показалось, что демон вернулся. Его шёпот раздался где-то в глубине разума:

– Нет. Ты ничего не сделал плохого. Ты даже помог. Они просто не понимают.

– Нет, – произнёс я, не понимая, говорю ли это от себя или за демона.

Доктор остановился и посмотрел на меня с явным интересом. В этот момент я почувствовал, как цепь его вопросов затягивается всё туже. Он не хотел понять меня – он хотел классифицировать. Разложить по полочкам то, что я даже для себя не мог объяснить.

В следующие дни меня водили на обследования, задавали вопросы, показывали картинки, просили описывать эмоции. Я был словно подопытный кролик. Врачи общались между собой короткими фразами, записывая что-то в своих блокнотах. Иногда они переговаривались прямо передо мной, не обращая внимания на моё присутствие.

– Он не осознаёт границ реальности, – сказал один из них.

– Это типичный случай, – кивнул другой.

Их равнодушие было привычным для меня явлением. Ведь всю жизнь именно так ко мне и относились. За тем исключением, что теперь я стал объектом для исследований.

Однажды меня снова привели в кабинет с бумагами. Среди них была форма согласия на лечение. Врач, высокий и худой, склонился над столом.

– Это стандартная процедура. Подпишешь, и дальше всё пойдёт легче.

– Что будет, если не подпишу? – спросил я, уже зная, что выбора у меня нет.

– Будет хуже, – сказал он, и его голос прозвучал почти как угроза.

Я взял ручку и подписал.

С этим согласием я словно подписал отказ от остатков себя. Отныне я становился частью системы, где больше не было места ни свободе, ни даже иллюзии выбора.

***

Экспертиза завершилась. Мне диагностировали параноидальную шизофрению. Я уже ожидал этого, но, когда диагноз озвучили официально, внутри что-то рухнуло. Это звучало как приговор, хотя я понимал – он был вынесен мне задолго до этого дня.

После завершения всех процедур меня поместили в специальную камеру для душевнобольных в тюрьме. Это место казалось странным даже на фоне всего остального, что я пережил. Здесь было тише, чем в СИЗО, но тишина эта казалась наэлектризованной. Соседи по камерам иногда кричали, иногда плакали или смеялись – громко, резко, словно хотели сорвать напряжение.

Дни тянулись медленно, бесконечно. Я сидел в одиночестве, теряясь в своих мыслях, словно они были лабиринтом без выхода. Демон иногда появлялся, чтобы подлить масла в огонь. Он шептал, что всё, что произошло, – это их вина, не моя. Но даже его голос становился слабее.

Однажды дверь камеры открылась, и вошёл незнакомый человек. Это был батюшка. На нём была простая чёрная ряса, в руках он держал крест. Его взгляд был спокойным, и это удивило меня. Я ожидал осуждения, даже ненависти, но увидел что-то другое – странную смесь терпения и сочувствия.

– Здравствуй, сынок, – сказал он, останавливаясь передо мной. – Я пришёл предложить тебе исповедь и причащение.

Я посмотрел на него с недоверием. Эти слова звучали пусто, как ритуал, которому я никогда не верил. Я отвернулся и сказал:

– Нет смысла. Это ничего не изменит.

Батюшка не ушёл. Он поставил крест на столе и сел напротив, сложив руки.

– Это не просто ритуал. Исповедь очищает душу. Но я не пришёл заставлять тебя.

Он замолчал, давая мне время. В тишине слышалось лишь редкое дыхание из соседних камер.

– Тебе всего хватает? – неожиданно спросил он, нарушив паузу. – Может, еды или чего-то ещё?

Я замер, не понимая, как реагировать. Этот вопрос был неожиданным. Никто из незнакомых мне людей никогда не спрашивал, что мне нужно, не предлагал помощи просто так, без выгоды.

– Нет, – выдавил я наконец.

Батюшка кивнул, но не ушёл. Он сидел ещё какое-то время, словно просто своим присутствием хотел напомнить мне, что в мире ещё есть место для доброты.

Этот человек знал, что я сделал, и всё равно проявил ко мне сострадание. Он не обвинял и не упрекал. Его доброта была бескорыстной, и это стало для меня новым опытом. Но только позже я осознал, какую огромную роль сыграл этот поступок для моей души. Он стал тем крошечным светом, который, несмотря на всю тьму внутри меня, не позволил мне окончательно сдаться.

Сейчас я понимаю, что именно такие люди – те, кто способны проявить человечность даже к тем, кто пал так низко, – могут стать лучиком света для потерянных душ. Тогда я этого не осознавал. Но этот момент остался со мной, как первая капля чего-то нового, какого-то понимания, что в мире ещё есть место для надежды.

***

Обратная дорога в Мурманск была не легче первой. Меня снова поместили в одиночную ячейку автозака, и весь путь транзитом через Вологду прошёл в тягучей тишине. Казалось, что вместе с диагнозом на меня навалилась ещё и непосильная тяжесть осознания. Ближе к концу пути я почти перестал различать дни и ночи.

Вернувшись в Мурманск, я оказался в том же СИЗО. Но теперь всё было иначе. Демон молчал, а я чувствовал себя пустым. Никто из тех, кто встречал меня, не смотрел мне в глаза. Вся тюрьма знала, кто я, и ненавидела за это.

День суда наступил быстро. Меня вывели из камеры, надев наручники, и повели по коридорам, где каждый шаг отдавался эхом. На этот раз меня ожидал не обычный процесс, а приговор судьбы, который я не мог изменить.

Когда я вошёл в зал судебного заседания, первое, что бросилось в глаза, – это клетка, в которой я должен был находиться. Меня завели внутрь, закрыли тяжёлую металлическую дверь, и я сел на скамейку. В зале уже собрались люди: судья, прокурор, адвокат и тот, кого я увидел впервые после совершённого преступления. Мой отец.

Отец сидел неподалёку, чуть склонившись вперёд, словно не верил своим глазам. Его взгляд метался между мной и остальными, как будто он пытался найти объяснение всему, что происходило. Когда всё стихло, и в зале воцарилась напряжённая тишина, он тихо спросил:

– Сынок, всё это правда?

Его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал так, словно ударил в самое сердце. Он не обвинял, не кричал, но в его словах было столько боли, что я почувствовал, как всё внутри меня дрогнуло. Словно его голос был последним мостом, связывающим меня с нормальной жизнью, и этот мост рухнул.

Я не мог сразу ответить. Словно комок застрял в горле. Опустив голову, я лишь смотрел в пол. Демон молчал, оставив меня наедине с этой реальностью.

Вспоминая слова батюшки и глядя на отца, я не мог больше держать прежнюю маску. Не мог лгать, что не сожалею. Теперь всё, что я хотел, – чтобы этот кошмар закончился.

Когда судья начал задавать вопросы, я отвечал коротко, не поднимая взгляда. Больше я не утверждал, что не сожалею, и не пытался оправдать себя. Слова отца, его неверие и отчаяние разрушили остатки прежней маски.

Суд не длился долго. Приговор был предсказуем: признание невменяемости и направление на принудительное лечение в стационар специального типа с интенсивным наблюдением.

После окончания заседания меня вывели из клетки и снова повели по коридорам, но на этот раз я чувствовал себя иначе. Груз отцовского вопроса не отпускал меня. Он стал эхом, которое будет звучать в моей голове ещё долго.

***

Ночью, лёжа на кровати и глядя в одну точку я задумался о том, что до этого я никогда не был полностью уязвим. Даже тогда, когда хотел быть таким. Я никогда не знал, что значит проснуться рядом с женщиной и почувствовать себя счастливым. Я никогда не знал, каково это – ощущать, что Бог специально для тебя послал ангела, чтобы вытащить тебя из глубин ада. Я не знаю, каково это самому быть ангелом для кого-то. Любить настолько, чтобы пройти с этим человеком через все преграды, без сомнений и страхов.

Мне неизвестно, что значит настоящая потеря. Чтобы понять это, нужно любить кого-то больше, чем себя самого. У меня никогда не было настоящих друзей. Эти слова кажутся пустыми, но они отражают мою реальность. Мне не знакомы такие понятия, как поддержка, доверие, понимание.

Я потерял всё, не успев ничего обрести. На моих глазах угасала моя юность и всё прекрасное, что могло сопутствовать ей, испарялось, а мечты, которыми я жил, превращались в пепел на углях моих желаний.

Мои признания навсегда отрезали меня от общества навсегда. Я стал чужим даже среди тех, кто когда-то пытался понять меня. Но никто никогда не узнает, насколько моя душа темна на самом деле. Никто не увидит тех глубин, куда мне самому было страшно заглядывать. Иногда я пытался. Вглядывался в себя, пытаясь понять, что скрывается за маской, которую я так долго носил.

Маской наивности. Маской лжи.

И каждый раз, когда я осмеливался заглянуть под неё, меня охватывал ужас. Потому что под этой маской не было лица. Лишь чёрная сингулярность. Я – лишь тень, обрывок чего-то, что когда-то было человеком. Я потерян навсегда.

Глава 4. Падение в бездну

После суда меня вновь поместили в одиночную камеру в СИЗО, где я провёл ещё несколько дней в ожидании этапа. Это время тянулось мучительно долго. Каждое утро начиналось с тяжёлого звука открывающихся замков, и каждый вечер заканчивался гулом охранников в коридоре. Теперь я знал, что впереди меня ждёт долгий путь в Санкт-Петербург, в Федеральную психиатрическую больницу для душевнобольных преступников¹.

Когда этап начался, меня вновь поместили в специальную одиночную ячейку автозака. Путь был долгим, и каждый час я чувствовал, как на меня давит неизвестность. В этот раз меня не волновали взгляды охранников или насмешки зэков, встречающихся на пересылках. Я замкнулся в себе, вглядываясь в стену ячейки, словно пытаясь найти ответы там, где их не было.

Добравшись до Санкт-Петербурга, я оказался в больнице, которая своей мрачной репутацией пугала даже тех, кто привык к тюремной жизни. Здесь всё было иначе. Белые стены, строгие правила, запах дезинфекции, который казался вечным. Меня встретили медицинские сотрудники и проводили в отделение, где я должен был провести своё ближайшее будущее.

В первый же день я почувствовал на себе пристальные взгляды других пациентов. Каждый из них был по-своему странен, но мне казалось, что все они видят во мне нечто, чего я сам не мог понять. Здесь было тихо, но эта тишина казалась угрожающей.

Когда меня завели в кабинет психиатра, он мне сообщил о том, что я нахожусь в строгом режимном заведении, в котором проведу своё ближайшее будущее. Эта новость прозвучала сухо, без излишних объяснений. Я помню, как он, сидя напротив, говорил о симптомах, о том, что мне предстоит лечение, о нейролептиках, которые помогут избавиться от бредовых идей. Я слушал это словно издалека, не до конца осознавая, что именно это значит для меня.

Пока шли обследования, меня поместили в маленькую камеру. Здесь я встретил людей, чьи истории были не менее страшными, чем моя. Большинство из них были погружены в себя, кто-то бормотал что-то бессвязное, кто-то просто смотрел в одну точку часами.

***

Это место будто впитало в себя крики, мысли, страхи и сожаления всех, кто когда-либо пересекал его порог. Здесь не нужно говорить – стены слушают. Кажется, что они умеют хранить каждое слово, каждый шаг, каждое колебание души.

В этом месте время утрачивает значение. Дни сливаются в единый поток, где нет ни начала, ни конца. Иногда мне казалось, что само существование – это бесконечное эхо, отголосок того, что уже случилось, но мы ещё не успели понять.

Я смотрел на других пациентов, таких же изолированных от мира. Одни бродили по коридорам с пустыми взглядами, словно давно утратили надежду. Другие тихо шептали себе что-то под нос, разговаривая с невидимыми собеседниками. Каждый был заключён в свою собственную вселенную, и эти миры редко пересекались.

Но даже среди них я чувствовал себя чужим. Никто не говорил мне прямо, но я видел в их взглядах что-то особенное, нечто, что выделяло меня среди остальных. Они знали о моём преступлении. Даже те, кто ничего не слышал, казалось, догадывались.

Одиночество здесь принимало особую форму. Оно не было холодным и отчуждённым. Оно было горячим, жгучим, как огонь, который постепенно поглощает душу изнутри.

Ночи в стационаре приносили странные ощущения. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и слышал шёпот. Были ли это настоящие звуки или плод моего разума – не важно. Этот шёпот иногда обретал форму слов, но чаще всего оставался просто фоновой какофонией, которая не давала уснуть.

Тогда я начал вести записи. Они были хаотичными, но в них я пытался зафиксировать свои мысли, страхи, догадки. Я писал о том, что чувствовал, и о том, чего боялся. Иногда мне казалось, что это помогает мне сохранить частичку рассудка.

Но стены… Они продолжали слушать. И я знал, что однажды они расскажут обо мне всё.

***

Моё поведение на первых этапах лечения только усугубило отношение ко мне врачей. Когда я отвечал на их вопросы, то делал это коротко, односложно, почти автоматически. Однако по материалам дела они знали, каким я был во время преступления: смелым, жестоким, хладнокровным. Я говорил, что хочу убить ещё, и это отпечаталось в их восприятии меня.

Врачи приняли решение применить ко мне методы лечения, которые, как они считали, могли «сломать» сопротивление. Это были сильные нейролептики, давно разработанные ещё в советское время. Их эффект был непреодолимым: они погружали моё тело и разум в состояние практически полной неподвижности и подавленности. Экстрапирамидные расстройства², вызываемые этими препаратами, приносили мучения. Я не мог двигаться без боли, каждое мышечное сокращение было похожим на пытку.

В этих состояниях я начал осознавать не только тяжесть своего нынешнего положения, но и весь ужас содеянного. Моменты ясности, словно молнии, начали прорываться сквозь густой туман безразличия. В этих вспышках я вспоминал лицо своей жертвы, те минуты, когда я позволил демону взять верх. Но теперь демон молчал. Остались лишь я боль.

Как-то днём меня вызвали на беседу. Это было неожиданно. Обычно врачи наблюдали за мной издалека, фиксируя поведение. На этот раз разговор был другим. Они хотели понять, готов ли я к изменениям. Я, измученный и уставший, впервые признал, что хочу попробовать бороться с собой. Мои ответы уже не были односложными. Я говорил медленно, но честно, открыто признавая, что внутри меня ещё осталась искра, которая желает выйти из этой тьмы.

Для меня неожиданной новостью стало то, что в больнице была часовня, в которую к больным приходил священник из местной церкви. Я помнил свою первую встречу с батюшкой, во время моего нахождения под следствием и я решил о необходимости посетить часовню. Когда это произошло меня встретил батюшка, проводивший там службу. Он посмотрел на меня с теплотой, как будто видел не чудовище, а человека. Он предложил поговорить, но я лишь тихо кивнул. Вместо вопросов он достал из кармана маленький крестик и передал мне.

– Возьми его. Это может помочь. Ты можешь не верить сейчас, но это неважно. Вера приходит постепенно. Главное – носи его и помни, что есть сила, которая сильнее любой тьмы.

Я не стал спорить. Я взял крестик и впервые за долгое время почувствовал, что что-то меняется. Не снаружи, а внутри меня. Я начал носить его. Ночами, когда одиночество становилось невыносимым, я брал его в руки, шептал что-то вроде молитвы. Пусть неуверенно, пусть без понимания, но я начинал верить.

Эти перемены не были мгновенными, но я знал, что сделал первый шаг.

Глава 5. Луч света во мраке

Надежда всегда казалась мне чем-то далёким, почти нереальным. Она была, как мираж в пустыне, заманчивым, но недосягаемым. Когда я оказался на самом дне, тьма вокруг стала казаться вечной. Но однажды я заметил первый луч света, пробившийся сквозь её толщу.

Впервые я начал задумываться: а что, если эта тьма не бесконечна? Что, если впереди действительно есть свет?

"Надежда – это слабый луч, который пробивается даже через самые плотные облака. Она не всегда видна, но она всегда есть".

Эта мысль стала для меня якорем. Даже когда всё вокруг казалось безнадёжным, я начал верить, что движение вперёд – это не просто борьба, но и путь к чему-то большему.

Когда свет начал пробиваться в моё сознание, изменился и мой взгляд на других людей. Если раньше я видел в них лишь угрозу, недоверие и холод, то теперь начал замечать что-то иное.

Я понял, что многие из них тоже несут свою боль. Они прячут её за масками, боятся показать свою уязвимость.

"Каждый человек – это свой мир, со своими тенями и своими лучами света. И даже если кто-то кажется чужим или жестоким, это не значит, что внутри него нет света".

Эти размышления начали менять моё отношение. Я стал меньше осуждать тех, кто причинил мне боль и понимать, что и они несли в себе воспоминания о пережитых когда-то страданиях.

Эта внутренняя перемена не могла не сказаться на моём поведении. Я начал больше прислушиваться к другим людям, замечать их чувства и переживания.

Я понял, что в мире слишком много боли, чтобы добавлять к ней ещё и свою. Вместо этого я могу быть тем, кто помогает её уменьшить, даже если всего лишь чуть-чуть, даже если всего, лишь самую малость.

Надежда, которая пробивалась в моём сознании, становилась не просто моим личным лучом света, но и возможностью делиться им с другими.

Свет, который я начал замечать, изменил и мой взгляд на мир. Если раньше я видел в нём только хаос и боль, то теперь начал замечать его красоту.

"Мир не идеален. Но в нём есть моменты, которые делают его удивительным. Лучи солнца на утреннем небе. Улыбка человека, который искренне рад тебя видеть. Запах весны после долгой зимы".

Эти маленькие вещи начали наполнять мою жизнь смыслом, которого раньше не было. Надежда стала для меня светом в конце тоннеля, который мотивировал меня идти навстречу ему. Она не убирала трудности, не стирала боль, но она давала мне силы продолжать.

Теперь я знал, что тьма не вечна. Что даже в самые мрачные моменты жизни есть свет, который может пробиться сквозь неё. Нужно только позволить себе раскрыть свою душу его лучам.

***

После того как я согласился на лечение, меня перевели в реабилитационное отделение. Это место сильно отличалось от того, что я видел прежде. Вместо мрачных коридоров и жестоких методов подавления здесь царила совершенно иная атмосфера. Хотя стены всё ещё были белыми, а двери закрывались с глухим щелчком, обстановка казалась более человечной.

На реабилитационном отделении главной задачей было не только медикаментозное лечение, но и возвращение нас, пациентов, к тому, что можно назвать человеческой жизнью. Здесь впервые я услышал слова «психообразовательные группы», «арт-терапия», «поведенческая терапия». Я не знал, что это значило, но чувствовал: мне предстоит непростой путь.

***

Моё состояние в начале было тяжёлым. Побочные эффекты нейролептиков всё ещё давали о себе знать. Тело оставалось словно скованным, а разум – подавленным. Первые занятия, которые я посещал, казались пыткой. Например, на арт-терапии нам предложили нарисовать свои чувства. Я взял в руки карандаш, но не смог провести ни одной линии. Всё, что я ощущал, – это пустота.

Видя эту пустоту в моих глазах врачи решили изменить моё лечение. Мне подобрали другие нейролептики, которые, в отличие от прежних, не вызывали мучительных экстрапирамидных расстройств. Первые дни я настороженно относился к этим изменениям, не веря, что что-то может стать лучше. Но постепенно я начал ощущать их действие. Непривычное отсутствие тревоги за свою судьбу и прекращение того внутреннего хаоса, к которому я привык, было поразительным.

Врачи объяснили, что медикаменты работают в комплексе с психотерапией, и теперь настала моя очередь начать работать над собой. Я был скептически настроен, но что-то внутри подсказывало: это мой шанс.

На других групповых занятиях, нас учили основам эмоционального саморегулирования, я почти не говорил. Другие пациенты делились своими переживаниями, рассказывали, как справляются с болезнью, а я лишь сидел в углу, опустив глаза.

Психообразовательные группы проводилась для понимания больным своей болезни и приобретения способности с ней жить. Психотерапевт рассказывал в частности о том, что такое шизофрения и как она влияет на мозг. Нас собирали в небольшом кабинете с деревянными стульями.

Однажды терапевт обратился ко мне лично. Он спросил, как я воспринимаю болезнь. Я долго молчал, а затем ответил:

– Болезнь подобна демону, который обитает в сердцах душевнобольных. И порой обретает, контроль над нашими желаниями.

Вместо того чтобы посмеяться или поправить меня, врач кивнул и сказал:

– Это хороший образ. Но вы должны понять: этот демон не сильнее вас. Он существует только потому, что у вас есть определённые особенности мозга. Мы будем учиться, как его контролировать.

Эти слова заставили меня задуматься. Если раньше я считал, что демон – это нечто неизбежное и всесильное, то теперь начал думать, что его можно побороть.

Я слушал эти лекции с чувством отторжения. Слова о химических дисбалансах, причинах появления голосов и необходимости долгосрочного лечения вызывали во мне сопротивление. Всё это звучало слишком механистично, а я воспринимал своё состояние как нечто метафизическое, почти мистическое.

Я продолжал посещать часовню. Батюшка приходил не часто, но верующим предоставлялась возможность собираться в ней самостоятельно и молиться. Она была скромной, но очень уютной. Там горели свечи, а пациенты либо тихо молились про себя, либо читали акафист. Я присел на лавку в углу, пытаясь осознать происходящее. Никто не принуждал меня молиться, никто не смотрел осуждающе. Это была их личная вера, их внутренний островок покоя.

***

Со временем что-то внутри меня стало менять свои привычные мрачные формы. На одном из индивидуальных занятий с лечащим врачом я впервые решился заговорить о своих чувствах. Я рассказал, как ощущаю внутреннюю пустоту, как меня преследует боль воспоминаний. Врач слушал внимательно, не перебивая. Его ответы были мягкими, но точными. Он сказал, что путь к исцелению начинается с принятия своей боли, а не с попыток её забыть.

На последующих занятиях по поведенческой терапии нас учили справляться с реальными жизненными ситуациями. Например, как реагировать на стресс, как говорить о своих чувствах и не бояться быть уязвимым. Эти занятия помогли мне осознать, что большинство моих реакций в прошлом были защитными.

Постепенно я стал чувствовать перемены. Я начал больше говорить, стал проявлять интерес к людям вокруг. Вечера в церкви стали для меня временем тишины и размышлений. Я взял крестик, который мне подарил священник, и впервые искренне помолился. Это была неуверенная, сбивчивая молитва, но она исходила из моего сердца.

Однажды я поймал себя на мысли, что смотрю в окно и вижу не просто серые стены за пределами больницы, а небо, деревья, птиц. Эти простые вещи напомнили мне, что мир не ограничивается одними только страданиями и болью.

***

Одним из самых сложных для меня занятий стали последующие посещения арт-терапии. Нам по-прежнему предлагали выражать свои чувства через рисунки. Сначала я смотрел на это как на детскую игру. Какие картины? Какие краски? Что это изменит?

Но, сидя перед чистым листом бумаги, я почувствовал невыразимую тяжесть. Всё, что я мог нарисовать, – это чёрное пятно. Оно символизировало пустоту и тьму, которые я ощущал внутри. Когда ведущий терапевт спросил, что это значит, я лишь пожал плечами, но в душе был удивлён: кто-то попытался понять меня.

С каждым занятием я начал рисовать больше. В моих работах появлялись образы: тёмные коридоры, фигуры, напоминающие людей, но искажённые. Постепенно я стал добавлять свет – тонкие линии, символизирующие надежду.

***

Я искал любые способы выразить то, что происходило внутри меня. Привычные слова казались недостаточными – они не могли передать всю глубину боли, надежды и борьбы, которые разрывали меня на части.

Однажды во время арт-терапии мне предложили попробовать масляные краски. Я никогда раньше не занимался живописью, и сама идея показалась мне странной.

– Просто попробуй, – сказала терапевт. – Не важна техника исполнения, важны твои чувства.

Передо мной был холст и палитра с красками. Я долго смотрел на них, не зная, с чего начать. Но затем, будто инстинктивно, я взял кисть и провёл первый мазок. Это было неловко, линии выходили кривыми, но сам процесс оказался завораживающим.

Цвета начали смешиваться, превращаясь в нечто новое. Красный становился тёплым, оранжевым, синий переходил в глубокий фиолетовый. Каждый мазок был как глоток воздуха после долгого погружения в тёмные воды.

Каждая картина становилась для меня диалогом с самим собой. Я не ставил задач, не старался следовать какой-либо теме. Просто позволял кисти двигаться, а краскам – ложиться на холст так, как они хотели.

Первая работа была хаотичной, полна тёмных тонов. Но я заметил, что среди них всегда пробивается свет. Это было странно, ведь я не планировал добавлять яркие цвета.

– Может, это отражение твоей надежды? – однажды заметила терапевт, глядя на мою картину.

Я задумался. Возможно, даже в самые тёмные моменты во мне оставалась маленькая искра, которая не позволяла мне полностью утонуть в отчаянии.

Масляные краски стали для меня способом выразить то, что невозможно было сказать словами. В каждой линии, в каждом оттенке я находил частичку себя.

***

Однажды я нарисовал силуэт человека, стоящего на краю пропасти. Его руки были вытянуты вперёд, будто он искал спасения. Пропасть была тёмной, но на горизонте светилась тонкая линия рассвета.

Эта картина стала для меня символом. Я не знал, выберется ли этот человек из своей бездны, но он продолжал стоять, смотреть вперёд, надеяться. Я чувствовал, что в красках и холсте я нахожу то, что было скрыто глубоко внутри.

Каждый раз, заканчивая картину, я видел перед собой нечто большее, чем просто изображение. Это был маленький шаг к пониманию себя, к осознанию того, что даже после всего пережитого я способен создавать что-то новое.

Масло стало моим способом строить мост между прошлым и будущим, находить баланс и чувствовать, что я живу.

***

Я начал задумываться о том, что могу создавать не только для себя, но и для других. Однажды я нарисовал картину, которую подарил одному из пациентов. На ней были изображены два силуэта, стоящие на берегу озера.

– Это тебе. Я надеюсь после того, как тебя выпишут, ты не останешься один и найдешь свою частичку покоя в этом мире – сказал я ему.

Он долго смотрел на неё, а потом сказал:

– Благодарю тебя. Это очень добрые слова.

Этот момент стал для меня особенным. Я понял, что мои действия, каким бы маленькими они ни казались, могут иметь значение.

***

Постепенно я начал замечать, как искусство переплетается с другими аспектами моего восстановления. Одним из новых открытий стали занятия танцевальной терапией. Идея танцевать казалась мне абсурдной. Мои движения были угловатыми, тяжёлыми, как будто тело всё ещё сопротивлялось после старого лечения. Но терапевт объяснил, что это не про танец как искусство, а про свободу самовыражения.

– Попробуй просто следовать за ритмом, – сказал он.

Музыка зазвучала, и я сначала просто стоял, ощущая её. Тело откликалось с трудом, но постепенно я начал двигаться. Это было неловко, даже смешно. Но через несколько минут я почувствовал, как напряжение, которое я носил в себе годами, начинает исчезать.

Каждое движение становилось способом выплеснуть то, что я не мог выразить словами или красками. Это была новая форма освобождения.

Я стал замечать, как разные элементы терапии складываются в единую симфонию моего восстановления. Живопись учила меня видеть красоту, даже когда казалось, что её нет. Музыка возвращала к жизни эмоции, которые я давно считал утраченными.

Эти занятия напоминали мне о том, что мир полон возможностей для самовыражения. Они позволяли мне чувствовать, что я больше не нахожусь в изоляции – от мира, от себя.

***

Каждый день на реабилитации стал для меня шагом к пониманию, что я могу жить иначе. Я всё ещё учился, всё ещё искал ответы. Но теперь у меня был инструмент – искусство, движение, музыка.

Я начал чувствовать, что моя жизнь больше не ограничена стенами. Что внутри меня всё ещё есть сила, способная создавать, выражать, вдохновлять.

И это стало для меня настоящим открытием. День за днём я открывал для себя что-то новое. Искусство и движение стали для меня языком, который помогал выразить то, что я годами не мог сказать словами. Но этот процесс являлся не только самовыражением, но и восстановлением связи с самим собой и миром вокруг.

Я начал выстраивать свой день так, чтобы в нём появилось место для осознанности. Каждое утро я посвящал простым ритуалам: медленному чтению, раздумьям, записи мыслей в тетрадь.

Эти моменты стали для меня чем-то большим, чем просто привычкой. Они напоминали мне, что даже в хаосе можно найти порядок, если попытаться его восстановить.

***

Однажды нам предложили принять участие в групповой арт-терапии. Тема занятия звучала просто: "Нарисуйте свой дом".

Я долго сидел с кистью в руках, не зная, как изобразить место, которое можно было бы назвать домом. Все мои мысли об этом слове были связаны с потерей, болью и отсутствием принадлежности.

Но когда я начал рисовать, на холсте появились не стены и крыша, а что-то совсем иное. Это был светлый круг, окружённый тёмными линиями.

– Что это значит для тебя? – спросила терапевт.

Я ответил, что это дом, который я пытаюсь построить внутри себя. Он ещё не закончен, но свет внутри говорит о том, что строительство продолжается.

Групповые занятия дали мне больше, чем я ожидал. В истории каждого участника я находил что-то, что отзывалось во мне. Мы говорили о боли, страхах, надежде.

– Иногда мне кажется, что я больше никогда не почувствую радости, – признался один из участников.

– Радость – это не то, что возвращается сразу, – сказал я. – Она приходит маленькими вспышками, когда ты уже не ждёшь её возвращения.

Эти слова я сказал ему, но понял, что они адресованы и мне самому.

***

В какой-то момент я начал замечать, что помощь другим помогает и мне. Я делился своими мыслями, своими картинами, и каждый раз это наполняло меня чувством, что я делаю что-то важное.

Это стало моим новым смыслом – быть полезным. Даже если мои усилия кажутся небольшими, они значат что-то для других.

Реабилитация не была лёгкой. Каждый день приходилось сталкиваться с собой, со своими страхами и тёмными мыслями. Но я чувствовал, что это движение – пусть и медленное – ведёт меня вперёд.

Теперь я знал, что могу создавать свой мир, шаг за шагом возвращая в него свет. Это был только первый этап на длинном пути, но он стал для меня фундаментом, на котором можно было строить что-то новое.

***

Изменение – это не мгновенная трансформация, а медленный процесс. Каждый день был новым испытанием, но с каждым маленьким шагом я чувствовал, как внутри меня пробуждается что-то давно забытое.

Я продолжал рисовать, и мои картины становились всё более откровенными. На одном из занятий я изобразил пейзаж: тёмное, бурное море и крошечный остров с единственным деревом, согнутым ветром.

– Какие чувства ты выражаешь этим рисунком? – спросила терапевт.

Я задумался.

– Чувство одиночества. Это я. Маленький остров в огромном, беспокойном мире. – ответил я.

В её взгляде я увидел понимание, и это дало мне ощущение, что я не так уж и одинок, как мне кажется и что есть люди, которые способны меня понять.

***

Индивидуальные сессии с психологом стали ещё одним важным этапом моего восстановления. Она задавала вопросы, на которые мне было трудно отвечать.

– Что ты чувствуешь, когда смотришь на свои картины? – спросила она однажды.

Я долго молчал, пытаясь найти ответ.

– Я чувствую, что во мне ещё что-то осталось, – сказал я наконец.

Эти слова звучали непривычно, но в них была правда. Я начал замечать, что даже в самых тёмных уголках моего сознания есть место для света.

Однажды вечером, сидя у окна, я смотрел на закат. Тёплый свет красил небо в золотистые оттенки, и я поймал себя на мысли, что хочу жить. Это было неожиданное, но яркое чувство, которое захватило меня целиком.

Я понял, что жизнь не закончилась, как я думал раньше. Она продолжалась, и у меня был шанс начать её заново.

Каждый день был маленьким шагом к пониманию, что я могу быть лучше. Не для кого-то, а для самого себя.

Я ещё не знал, каким будет мой путь дальше, но теперь у меня было главное – вера в то, что я могу справиться. И этого было достаточно, чтобы идти вперёд.

***

На первый взгляд психообразовательные группы это занятия, где больным рассказывают о их психическом состоянии, о природе болезни и о том, как функционируют эмоции и разум. Но чем больше я участвовал в группе, тем яснее понимал, что это не просто теория – это был ключ к пониманию себя.

На первом занятии ведущий группы объяснял, как формируются мысли и чувства. Он рисовал на доске круги и стрелки, соединяющие их, показывая, как пережитый опыт влияет на наше восприятие мира.

– Всё, что вы чувствуете, имеет причину, – сказал он. – Иногда она скрыта, но, если вы научитесь её находить, вы сможете менять своё отношение к происходящему.

Эти слова зацепили меня. Я всегда думал, что мои эмоции – это хаотичный поток, который невозможно контролировать. Но теперь я начал задумываться: а что, если это не так?

На одном из занятий нас попросили рассказать о том, какие чувства вызывают у нас определённые ситуации.

– Что вы чувствуете, когда кто-то говорит вам что-то неприятное? – спросил ведущий.

Люди в группе делились своими историями. Одни говорили о злости, другие – о разочаровании или страхе. Когда очередь дошла до меня, я сказал:

– Я чувствую опустошённость. Как будто всё, что они говорят, уже не имеет значения.

Ведущий задумался, а потом сказал:

– Может быть, это защита? Иногда пустота – это способ закрыться от боли.

Эти слова заставили меня переосмыслить, сказанное мной. Я никогда не воспринимал свои эмоции как защитный механизм. Это было откровением.

В группе были люди, которые тоже боролись с собой. Кто-то уже прошёл длинный путь, кто-то только начинал. Их истории вдохновляли меня, напоминая, что каждый шаг имеет значение.

***

На одном из занятий ведущий сказал:

– Всё, что происходит в вашей жизни, – это не только результат внешних обстоятельств. Это ещё и ваш выбор. Вы не можете изменить прошлое, но вы можете решить, каким будет ваше будущее.

Эта мысль была болезненной, но освобождающей. Я понял, что больше не могу винить только других или обстоятельства. Теперь всё зависит от меня.

С каждым занятием я начинал видеть в себе что-то новое. Я понял, что мои эмоции, мысли и поступки связаны. Это был непростой процесс, но он дал мне инструмент, с помощью которого я мог начать менять свою жизнь.

Психообразовательная группа стала для меня не просто уроком – она стала началом перемен.

***

С каждым новым занятием на психообразовательной группе я чувствовал, как будто внутри меня что-то начинает выравниваться. Те хаотичные мысли и чувства, которые раньше были для меня просто болезненным шумом, теперь начали обретать структуру.

Однажды мы обсуждали триггеры – события или слова, которые вызывают сильные эмоции. Ведущий объяснил:

– Триггер – это не враг. Это сигнал, который говорит вам о том, что внутри есть что-то, с чем нужно работать.

Эти слова заставили меня задуматься. Я всегда воспринимал свои резкие реакции как слабость, как что-то, чего надо стыдиться. Но теперь начал понимать, что за этим скрывается что-то большее.

– Подумайте о своих триггерах, – продолжил ведущий. – Что они говорят вам о вашем прошлом? О вашем настоящем?

Я долго размышлял над этим вопросом. Оказалось, что почти все мои вспышки гнева и раздражения были связаны с чувством несправедливости и отторжения.

***

Другой темой, которая вызвала у меня сильные эмоции, было прощение.

– Прощение – это не оправдание чьих-то действий, – сказал ведущий. – Это способ освободить себя.

Я никогда не думал о прощении в таком ключе. Мне казалось, что прощать – значит признавать поражение. Но теперь я начал видеть это иначе.

На занятии я поделился:

– Мне сложно даже подумать о том, чтобы простить себя, не говоря уже о других.

– Это нормально, – ответил ведущий. – Прощение – это процесс. Оно начинается с осознания того, что вы хотите освободиться от груза.

Эти слова запали мне в душу.

***

На одном из занятий нас попросили записать три вещи, за которые мы можем быть благодарны.

Это задание вызвало во мне бурю эмоций. Как можно быть благодарным, находясь в таком месте, после всего, что произошло?

Но я всё же записал:

1. Благодарен за то, что у меня есть возможность задуматься о своём будущем.

2. Благодарен за людей, которые помогли мне выжить.

3. Благодарен за то, что ещё живу.

Эти три простых пункта показались мне тогда поверхностными. Но позже я начал видеть в них истинную силу.

С каждым занятием я ощущал, что моя душа начинает двигаться. Не резко, не стремительно, но с каждым днём я чувствовал, что становлюсь ближе к самому себе.

Психиатрическая лечебница стала для меня местом, где я научился принимать свои слабости, работать с ними, а не пытаться их подавить. Это был первый шаг к восстановлению моего внутреннего мира.

***

После нескольких недель занятий в психообразовательной группе я впервые столкнулся с новой формой терапии – психодрамой. Идея разыгрывать жизненные ситуации или свои внутренние конфликты казалась мне странной.

– Мы играем роли в своей жизни каждый день, – объяснил ведущий. – Но в психодраме вы можете посмотреть на себя со стороны, понять свои реакции и даже изменить сценарий.

Сначала я хотел отказаться, но решил попробовать.

На первом занятии нас попросили выбрать ситуацию из своей жизни, которая оставила сильный след. Ведущий попросил меня описать её.

Я выбрал момент из детства, когда чувствовал себя особенно одиноким. Мы разыграли сцену, в которой я был ребёнком, а другой участник изображал взрослого, который мог бы меня поддержать.

Когда он сказал: «Я здесь, чтобы помочь», у меня подкосились ноги. Эти слова прозвучали так, как мне хотелось услышать их тогда, но я никогда не слышал их в реальности.

– Что ты чувствуешь? – спросил ведущий.

– Тепло… и боль, – ответил я.

Эта простая сцена заставила меня осознать, насколько сильно я жаждал поддержки, которую не получил.

На следующем занятии нас попросили разыграть конфликт с самим собой.

– Представь, что ты говоришь с тем, кем был в прошлом, – сказал ведущий.

Я встал напротив пустого стула и начал говорить.

– Почему ты совершил это деяние? Почему позволил демону захватить тебя?

На этих словах голос сорвался. Я не знал, как продолжить. Ведущий подошёл и сказал:

– Сядь на тот стул и ответь себе.

Сев, я почувствовал себя странно, но сказал:

– Потому что я был слаб. Потому что я не видел другого пути.

Этот диалог стал для меня важным шагом к пониманию. Я увидел, как много боли и вины я ношу внутри, и начал осознавать, что могу отпустить часть этого груза.

С каждой новой сценой я чувствовал, как меняюсь. Разыгрывая ситуации, которые казались мне невыносимыми, я начинал понимать их глубже.

Однажды мы разыграли будущее. Я представил себя через пять лет – сильным, спокойным, помогающим другим.

– Что ты скажешь своему прошлому? – спросил ведущий.

– Я отпускаю тебя, – сказал я.

Эти слова стали важной вехой в моей судьбе. Моя душа начала медленно преображаться. Я становился другим.

***

Психодрама дала мне возможность увидеть свою жизнь иначе. Она помогла мне не только осознать свои ошибки, но и понять, что я могу изменить свою дальнейшую судьбу.

Каждое занятие становилось маленьким шагом к освобождению от груза прошлого и к построению нового будущего.

Конечно, на первый взгляд, моё участие в этом казалось странным. Идея разыгрывать свои страхи, конфликты и воспоминания в формате театральных сцен выглядела для меня чем-то чуждым. Но по мере того, как я погружался в этот процесс, он становился инструментом, с помощью которого я мог столкнуться со своими внутренними демонами и начать понимать себя.

***

На одном из занятий терапевт предложил мне представить самого себя – не таким, каким я был сейчас, а каким я видел себя в прошлом, в моменты гнева и боли.

– Каким ты себя видишь? – спросил он.

– Я вижу человека с пустыми глазами, – ответил я. – Он холодный и отчуждённый.

Терапевт попросил меня сыграть эту роль.

Сначала это было странно. Я ходил по комнате, избегая взгляда других, и пытался понять, что этот "я" чувствует. Постепенно я начал осознавать, что мой гнев был не столько направлен на окружающих, сколько на самого себя.

– Что ты хочешь сказать этому человеку? – спросил терапевт.

– Почему ты не остановился? – прошептал я, едва сдерживая слёзы.

Все молча наблюдали за мной. Продолжения диалога с самим собой никто не требовал. Все понимал то, что я чувствую.

***

Одним из самых эмоциональных упражнений было взаимодействие с другими участниками. На одном из занятий мне предложили разыграть конфликт с человеком, который представлял собой мой внутренний страх.

Когда участник, играющий страх, начал говорить, я почувствовал, как всё моё тело напряглось.

– Ты никогда не выберешься отсюда, – сказал он. – Ты сломаешься и прекратишь борьбу со своей тёмной стороной.

Я пытался ответить, но слова застряли в горле. Терапевт остановил сцену и сказал:

– Это нормально. Сейчас ты видишь, насколько силён этот страх. Но помни, что ты здесь, чтобы его преодолеть.

Мы повторяли сцену снова и снова, пока я не смог произнести:

– Я не сломаюсь. Я выживу и стану гораздо лучше, чем был до этого.

Эти слова звучали как вызов самому себе.

***

Психодрама давала мне возможность переписать сценарии из прошлого. На одном из занятий я разыгрывал момент, который всегда приносил мне боль – детскую ссору, где я чувствовал себя брошенным и униженным.

Но в этот раз у меня была возможность изменить ситуацию. Я стал взрослым в этой сцене, человеком, который поддерживает и защищает того ребёнка, каким я был.

– Ты не один, – сказал я своему младшему "я".

Этот момент стал для меня символом осознанности. Я начал понимать, что, даже если в прошлом я чувствовал себя одиноким, сейчас у меня есть сила поддерживать самого себя.

Каждая сцена, разыгранная в драмтерапии, становилась шагом к осознанию. Я начал видеть, как мои внутренние конфликты отражаются в моих действиях, как страхи и боли прошлого управляют мной.

Но я также понял, что могу переписать эти сценарии. Психодрама показала мне, что моё прошлое не определяет моё будущее, и что я могу выбрать другой путь.

Эти занятия стали для меня не только способом выразить свои чувства, но и инструментом для их трансформации. И каждый раз, выходя с импровизированной сцены, я чувствовал, что становлюсь немного сильнее. Это был не просто театр – это была возможность заглянуть в самые глубокие слои своего сознания.

Однажды терапевт предложил мне сыграть не себя, а своего внутреннего демона.

– Воплоти его, – сказал он. – Дай ему голос, дай ему тело. Позволь ему говорить.

Я не хотел. Казалось, что это только усилит его влияние. Но, подчиняясь правилам группы, я встал, почувствовал, как что-то меняется в моей осанке, в выражении лица, в движениях.

– Кто ты? – спросил терапевт.

Я ответил, низким, почти шипящим голосом:

– Я твой страх. Я твоя ненависть. Я твоя боль.

Другие участники наблюдали за мной молча. В этот момент я почувствовал, что демон внутри меня стал чем-то реальным. Его голос был громким, его присутствие – ощутимым.

– Чего ты хочешь? – продолжил терапевт.

– Я хочу, чтобы он никогда не был счастлив, – ответил я.

Эти слова поразили меня самого. Я увидел, насколько сильно этот демон цеплялся за меня, питаясь моей болью.

После сцены терапевт попросил меня выйти из роли и снова стать собой. Это было нелегко.

– Что ты почувствовал? – спросил он.

– Я чувствовал, что он сильнее меня, – ответил я.

Но терапевт не согласился.

– Он силён только потому, что ты веришь в это. Ты можешь взять контроль. Попробуй сыграть сцену, где ты побеждаешь его.

Это задание казалось невозможным. Но я попробовал. В следующей сцене я встал напротив "демона" – участника, который играл его роль.

– Ты больше не управляешь мной. Я сильнее тебя, – сказал я.

Демон смеялся, пытался меня переубедить, но я продолжал:

– Ты часть меня, но ты не я. Я выбираю жизнь.

Эти слова дались мне с трудом, но произнеся их, я почувствовал, как что-то внутри меня сдвинулось.

Эта сцена стала для меня переломным моментом. Я понял, что демон, каким бы сильным он ни казался, существует только благодаря моему страху. И что, если я научусь смотреть ему в глаза, я смогу жить без его власти.

Драмтерапия дала мне то, чего я не мог достичь ни через разговоры, ни через размышления. Это был опыт, который я переживал всем своим существом, шаг за шагом двигаясь к освобождению.

И каждый новый шаг укреплял меня, напоминая, что борьба не напрасна.

***

После нескольких месяцев психодрамы я начал понимать, что каждое занятие – это шанс переписать те главы моей жизни, которые казались мне неизменными.

На одном из занятий терапевт предложил мне разыграть сцену из моего детства. Я выбрал момент, который всегда преследовал меня: чувство отверженности.

Мы создали импровизированную ситуацию, где я был ребёнком, а другие участники играли роли тех, кто игнорировал меня. Сначала я просто наблюдал, чувствуя, как внутри всё сжимается. Но затем терапевт дал мне задание:

– Скажи этому ребёнку то, что он должен был услышать тогда.

Я подошёл к своему "младшему я" – человеку, который играл меня.

– Не бойся их, они не понимают, что они творят – произнёс я. – Ты, как и любой другой человек заслуживаешь любви.

Эти слова звучали неуверенно, но они имели огромную силу. Я чувствовал, как что-то внутри меня начинает исцеляться.

На другом занятии мы исследовали гнев. Терапевт предложил мне выразить его физически: топнуть ногой, ударить по подушке, выкрикнуть свои эмоции.

Я сначала колебался, но затем позволил себе выплеснуть всё, что копилось годами.

– Почему вы это сделали?! – кричал я, обращаясь к своему воображаемому обидчику.

Гнев сменился слезами, а затем – странным облегчением. Я понял, что удерживать эти чувства внутри было тяжелее, чем освободить их.

На одном из последних занятий нас попросили изобразить своё будущее. Я долго думал, что хочу увидеть.

Я нарисовал сцену, где я разговариваю с человеком, которому помогаю. Я рассказывал ему свою историю, делился тем, что пережил, и видел, как его лицо озаряется надеждой.

– Почему именно это будущее? – спросил терапевт.

– Потому что я хочу, чтобы мой жизненный опыт мог уберечь, хоть кого-нибудь от страшных, необратимых последствий, – ответил я.

Этот образ стал для меня новой точкой опоры.

Меня научили не бояться своих эмоций, не прятаться от прошлого и, самое главное, верить в возможность изменений.

С каждым занятием я становился всё ближе к пониманию, что моя жизнь – это не только ошибки и боль. Это история, которую я могу переписать, сделать её полезной для себя и других.

Теперь я видел, что даже в самом мрачном прошлом можно найти свет, если не побояться открыть окна своей тёмной обители.

***

Прошло несколько месяцев. Я начал замечать изменения в своём состоянии. Препараты помогали мне справляться с тревогой. Психотерапия учила осознавать свои чувства, работать с ними.

Теперь я уже не чувствовал себя безнадёжным. Я видел путь, который можно пройти. Этот путь был долгим, но я начал идти по нему.

На отделении я начал вести дневник. Это стало частью терапии и одновременно способом разобраться в себе. Каждый вечер я записывал мысли, чувства, воспоминания. Поначалу эти записи были путаными, обрывочными, словно страх и вина не позволяли мне смотреть правде в глаза. Но со временем я стал анализировать свою жизнь глубже, находя связи между прошлым и настоящим.

Особенно тяжело было писать о детстве. Я избегал воспоминаний, которые приносили боль, но неотступно возвращался к ним. Словно что-то внутри требовало не просто признания своих ошибок, но и их понимания.

***

С психологом я занимался регулярно. Она была человеком с огромным опытом и каждый раз подходила ко мне с добротой и пониманием. Мы начали с обсуждения моих записей из дневника. Она внимательно слушала, а затем задавала вопросы, которые заставляли меня копать глубже.

Однажды она спросила:

– А что ты чувствуешь, когда вспоминаешь своё детство?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я молчал долго, боясь заговорить. Воспоминания были такими яркими, что мне казалось, они захлестнут меня, если я позволю им вырваться наружу.

– Боль, – наконец произнёс я. – Очень много боли.

Мы начали говорить о ней. Разговор был тяжёлым, словно я снова проходил через всё, что когда-то закрыл глубоко внутри себя. Слова прорезали меня насквозь. Я почувствовал, как где-то глубоко внутри начинает трескаться стена. И вдруг я почувствовал, как слёзы начали катиться по щекам. Сначала это были редкие капли, но затем их поток стал неудержимым.

Я плакал долго. Это были слёзы, которые копились годами, с самого детства. Я плакал за свои ошибки, за свои неудачи, за ту разрушительную силу, которая управляла мной.

Когда я наконец остановился, я поднял глаза на психолога. Она сидела напротив меня, слегка улыбаясь, но в её глазах было неподдельное изумление.

– Вы сделали огромный шаг, – сказала она. – Это не просто эмоции, это начало исцеления.

***

После этого занятия мои записи стали другими. Я больше не просто фиксировал факты, а пытался осмыслить их. Я писал о том, как обиды накапливались, как демон, живший внутри меня, находил в них силу. Я искал ответы на вопросы: когда всё пошло не так? Почему я не смог остановиться?

Эти записи стали для меня терапией. Я замечал, как с каждым днём становится легче. Воспоминания переставали быть просто болью – они становились уроками.

Слёзы, которые я выпустил, и те выводы, к которым пришёл в дневнике, изменяли меня. Впервые за долгие годы я почувствовал лёгкость. Не полное освобождение – до этого было далеко, но некую тишину внутри.

Психолог заметила эту динамику и в разговоре сказала:

– Вы начинаете видеть себя не через призму боли и ненависти, а через понимание и принятие. Это большой прогресс.

Эти слова вдохновили меня. Я продолжал писать, плакать, размышлять и говорить. Впервые я чувствовал, что двигаюсь вперёд, даже если шаги были маленькими.

***

Писать о прошлом было мучительно, но иногда сквозь боль прорывались воспоминания, которые грели душу. Эти редкие моменты были как проблески света в царстве вечного мрака.

Порой казалось, что в этой тьме отсутствую ориентиры, но я всё же ощущал слабое свечение. Оно не было ярким, не было обещанием чего-то великого, но оно было настоящим. Я вспоминал, как однажды в детстве бродил по лесу и видел свет, пробивающийся сквозь ветви деревьев. Это было простое чудо, которое я тогда не мог понять. Но сейчас я знал одно: иногда свет – это не что-то, что нас спасает, а то, что заставляет продолжать идти.

Может быть, этот свет был не в том, что я искал, а в том, что я уже пережил. И, возможно, понимание этого – начало. Начало того, чтобы жить с тем, что было, и двигаться дальше. Даже если ты не знаешь, что ждёт тебя впереди.

***

Иногда, среди тишины, я вспоминал, как однажды держал в руках книгу. Это была старая, потрёпанная книга, но она была особенной. Её страницы пахли пылью и временем, а слова на них говорили о вещах, которые я тогда не мог понять.

Но одно из предложений я запомнил: "Не важно, как глубоко ты упал, важно, что ты всегда можешь подняться." Эти слова были как маяк в темноте. Они не обещали лёгкого пути, не давали ложной надежды. Они просто говорили, что выход возможен.

Или как-то ночью я вспоминал, как однажды оказался на открытом воздухе. Это был короткий миг, но я помню его, как будто это было вчера. Воздух был свежим, а звёзды на небе казались бесконечными. Это было напоминание о том, что мир продолжает существовать, даже если ты от него отрезан.

Этот момент был таким простым, таким обыденным, но он был моим. Я держался за него, как за единственную верёвку, связывающую меня с реальностью. Это воспоминание не спасало меня от душевной болезни, но оно подсказывало мне, что я могу быть сильнее её.

Этот миг напоминал мне, что, несмотря на то, кем я был, я всё ещё мог найти способ стать другим.

***

Когда я поделился этими светлыми воспоминаниями с психологом, она сказала:

– Это очень важно. Даже в самой тёмной жизни есть островки света. Они помогают нам понять, что не всё было плохо, и дают силы двигаться дальше.

Она предложила мне каждый день в дневнике вспоминать хотя бы один момент, который приносил радость, спокойствие или удовлетворение.

– Это нужно, чтобы вы могли восстановить баланс, – пояснила она. – Если мы смотрим только на боль, то начинаем верить, что ничего хорошего никогда не было. Но это неправда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Учреждение закрытого типа, где содержатся лица, признанные невменяемыми при совершении особо тяжких преступлений, для принудительного лечения.

Вернуться

2

Тяжёлые побочные эффекты нейролептиков, проявляющиеся мучительной скованностью, дрожью, судорогами и потерей контроля над собственным телом. Эти состояния могут превращать человека в заложника своих же движений, лишая свободы и причиняя физические страдания.

Вернуться