Серёжа Пушка
Его Сиятельство

антинарциссический триллер

Часть I.
Синестезия

Я в космосе

Холодном,

Бесконечном,

Как в коридоре

Коммуналки на Цветном.

В признании тебе

Чистосердечном

Я вновь остался полным

Дураком.

Серёжа Пушка

Все совпадения закономерны,

События и персонажи скверны…

Костя Ротмистров

Глава I.
Самоубийство

Огромная темная Вселенная всей своей глубиной, которую трудно представить и осознать, начинаясь в середине черной дыры и методично пожирая всё, что попадает в орбиту ее притяжения, распахнула свою пасть над Большим Устьинским мостом. Из нее капал ледяной дождь вперемешку с плевками мокрого снега.

Освещение пирамиды Котельнической башни померкло, и на фоне вечного графитового неба она напоминала грозную тень Вавилонской попытки сравняться с Создателем. Мостовая была наполовину разобрана для проведения очередных ремонтных работ, и фонари на мосту излучали мрак вместо света. Весь город лежал, словно павший древний воин, покоясь своим великим и покалеченным телом в абсолютной тьме; город вымер.

Колющий ветер издавал насмешливый свист, натягивая тетиву проводов, и трепал порядком измотанные флаги, установленные на мосту по случаю городского праздника и по недосмотру забытые на нем после. От такого пронизывающего ветра капли дождя, падая на брусчатую мостовую, моментально превращались в тонкую корку льда, а следующая волна, накатывая, неизбежно застывала еще одним слоем, покрывая ландшафт ледяной глазурью.

На мост со стороны Яузы стремительно летел электросамокат – проклятие всех видных городов, превратившее стройное, механически выверенное движение железного транспорта в подобие осиного роя Западной Бенгалии. На нем катили двое, и скорость их перемещения в пространстве явно не соответствовала погодным условиям. Молодой человек громко кричал, а девушка, стоящая перед ним, повизгивала – то ли от страха, то ли от удовольствия. Транспортное средство передвигалось по встречной полосе с нарушением всех мыслимых правил дорожного движения, но ночной город иногда позволяет маленьким и дерзким щекотать себе нервы.

На подъеме в горку самокат потерял управление, и на скользком повороте наездники неуклюже полетели в одну сторону, а желтый стреноженный мустанг – в другую. Поднявшись, долговязый молодой человек со смехом подошел к девушке и что-то спросил.

– Лёш, ну ты совсем дурак, – ответила она, сидя на асфальте и потирая колено через разорванные джинсы цвета индиго. – Ну я же просила не гнать так, псих какой-то, как я рилс снимать буду с такой коленкой?

– Кис, это, наоборот, просмотры поднимет, – сконфуженно ответил легкомысленный гонщик. – Считай, что повезло.

– Да-да, больно же, хотя ты прав, надо заснять, что я терплю тут от тебя! – И Киса довольно замурлыкала, медленно прогибая свою тончайшую спинку.

– Самокат не разбился, отлично, поехали в «Сюр», там заждались уже, всё пропустим, – начал раздражаться шпалерного вида Лёша.

– С тобой? С психом таким? Да вот еще, ты меня угробишь, закажи такси лучше!

– Ну какое такси, ехать осталось два квартала, мы тут окостенеем, пока дождемся, холодрыга жуткая, давай вставай, а то останешься здесь одна, а ночью, сама знаешь, полно психов шатается, настоящих, а не таких красавчиков, как я, поймают тебя и затащат под мост! – Звенящий холод недопонимания сгущался над молодой парой, намекая на то, что падение самоката было маленькой репетицией большого крушения их еще не так далеко отплывшей семейной посудины.

– Лёш, ты дурак? Не пугай меня, а.

– Всё, я уезжаааююю, – пропел юный вымогатель. – Смотри, вон один псих уже ждет тебя, – и он показал рукой на середину моста.

Там, в этом мертвом, безжалостном холоде, виднелась черная тень, она прижималась к краю тротуара и, согнувшись, монотонно качалась, словно дерево. Ветер то отпускал, то снова начинал трепать ее нечеткий контур. Тень, перевалившись через старое чугунное ограждение, тихо соскользнула вниз и растворилась в гнетущей, промозглой темноте.

Глава II.
Сон разума рождает надежду

Костя лежал на чем-то твердом и очень плотном, он ощущал свой вес так, будто испытывал перегрузку, как космонавт, которого экстренно спускают с орбиты. Сравнение с капсулой приземления Косте пришлось по душе, вокруг его тела рассыпались искры, а воздух, который он вдыхал, имел огненный оттенок. Он лежал в огромном подземном зале со сводчатым закопченным потолком на постаменте под огромной статуей, собранной из разных деталей, стянутых стальными обручами: арматуры, решеток, листов запаянного металла, и вся эта железная свалка дышала отблесками всепоглощающего огня. Края изваяния были раскалены до красноты, и из прорех этого блестящего кафтана излучался жар.

Костя не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но это его совсем не пугало, ему было хорошо от этого внезапного паралича, обзора ему хватало, чтобы рассмотреть статую в подробностях. На самом верху у нее была «голова», которая отдаленно напоминала голову быка, вентиляционные трубы, что уходили в потолок, были рогами, и в них свистел дым и пар. Рот головы был открыт и втягивал черный дым, его клубы обильно заполняли грязные своды и были настолько густые, что напоминали нефтяную жижу. Эта липкость стекалась в чашу потолка из множества маленьких отдушин по периметру стен и, заполняя желоба, попадала в бычий рот. Глаза статуи были пустыми, и через эту пустоту был виден плавящий всё огонь. На животе была решетчатая дверца, напоминающая улыбчивый зубастый рот, внутри которого горело такое яркое солнце, что Косте стало больно смотреть.

– Вот это печка, крематорий, это Молох, точно он. Как там Дима говорил – царь древности, повелитель слез, демон с бычьей головой, которому жертвовали людей? Судя по всему, меня тоже сейчас ждет аутодафе, странно, что я такой спокойный, почему я не могу двигаться? Мрачное место. По своей воле я бы здесь не лежал, правда, я не помню, как сюда попал. И сюда – это куда? Где я?

Мимо прошла Костина мама, но лица ее он не видел.

– Ты опять куртку порвал? Новая куртка совсем. Да что же это такое-то!

Костя поморщился, но оправдываться не стал. Правда, куртку стало жаль, он купил ее с большой скидкой, сделана она была на совесть. «На совесть! – Да, большинство вещей теперь устроены так, что не имеют собственной совести, и взывать к ней с витрины бесполезно».

Внезапно живот статуи зевнул, зубастая дверца распахнулась, как ковш экскаватора, и Костю медленно потащило в жерло солнечного вулкана. Сотни раскаленных ножей вонзились в его кожу, заставляя тело гореть изнутри, по его венам, обжигая, двигалась вязкая жидкость, словно змея, направляясь в свое гнездо где-то в груди.

Это распаренный Молох окончательно проглотил Костю, и его тело горело, переливаясь всеми оттенками оранжевого цвета. Змея поднималась по венам всё выше и выше, пока он не почувствовал страшную боль; боль была такой нестерпимой, что он открыл рот, чтобы закричать, но тот остался беззвучным. Тогда он невероятным усилием воли поднял руку и ударил себя кулаком в грудь, но, не рассчитав силы, нанес себе такой удар, что его грудина проломилась и оттуда пошел сжатый воздух с противным писком, даже не писком, а пищанием, которое вдруг стало прерывистым, напоминая звук телефонных гудков.

– Давай адреналин!

– Реакция на атропин пошла!

– Завелся летчик!

– Куда его?

– В Боткинскую давай!

Толстый мужской голос был нагловатым и немыто-сальным, в нем была слышна острая неприязнь, которую Толстый испытывает к Косте. Очнувшись, тот пытался понять: что случилось? Судя по тому, что он лежал в машине скорой помощи, с ним произошла беда, но воспоминания путались в голове, и собрать картину происшедшего он не мог. Левый глаз не открывался, а правый хоть и видел, но мутно и пятнисто. Он чувствовал руки и ноги, однако жжение в теле было таким сильным, что оно билось в очень быстрых и неуправляемых конвульсиях. Он был укутан в металлическую фольгу золотистого цвета, никакого тепла это космическое одеяло не давало, и обжигающий холод был сокрушительным.

– А что, на нормальное теплое одеялко у нас в государстве денег нет? – промычал Костя и с удивлением услышал свой хриплый голос, речь была трудноразличима, лицо распухло, словно его покусали пчелы.

– О, сбитый летчик голос подал, – сказал тонкий голос. Он был приятным, но звучал с такой интонацией, как будто человека подняли из теплой постели и выгнали на мороз февральским утром.

– И что нам поведал падший Карлсон? – съязвил Толстый.

– Он говорит, ему домашнее одеяло подавай, наше Его Сиятельству не подходит, – поддержала атмосферу издевательства Тонкая.

– Что случилось? – Костя никак не мог вспомнить, как он попал в скорую помощь и почему он в таком состоянии.

– А я думал, это вы нам, князь, расскажете, – был безжалостен Толстый.

– Вы упали с моста, какие-то подростки вызвали спасателей, то, что вы не утонули, – это чудо, скажите спасибо вашей куртке, она надулась и как спасательный жилет не дала вам утонуть, вам оказали первую помощь и провели первичные реанимационные мероприятия. Сейчас мы везём вас в больницу, – сжалилась Тонкая, и ее голос стал чуть более теплым, в нем появилась капля сочувствия, которое редко не выгорает у врачей скорой помощи, и Костя начал внутренне тянуться к этой Тонкой.

– Что с моим глазом? – Костя с трудом шевелил бровью, и ощущения были непривычными, как будто чего-то не хватало.

– А всё, нет у тебя больше глазика, будешь теперь одноглазый, как пират, – откровенно добивал Толстый. – Пить надо меньше, но пираты пьют много, так что можно ничего не менять.

– При падении вы ударились головой, состояние вашего глаза оценить сейчас сложно, вы провели в ледяной воде минут двадцать, сейчас приедем в больницу, и там уже диагнозы ставить будут. Постарайтесь не нервничать. Мы скоро приедем. – Тонкая наклонилась над Костей, поправляя резиновую трубку у него в носу, и ему показалось, что она немного улыбается. Ее длинное тонкое лицо в прямоугольных очках было синевато-бледное, но вместе с тем немного ангельское и светлое. Оставшийся пиратский глаз продолжал заплывать, и Костю повело в сторону, он начал проваливаться сквозь каталку все глубже и глубже.

– Надь, у тебя когда дежурство следующее? – очень далеко прочмокал Толстый.

– Надежда, – мысленно проговорил Костя и окончательно сдался, отправляясь в царство Морфея.

Глава III.
Козлиный мужик

Козьма Терентьевич Солдатёнков – успешный предприниматель и крупный русский книгоиздатель – никогда не видел свое детище. Он скончался в 1901 году, за десять лет до постройки своей бесплатной больницы для бедных, и это было бы не такой большой несправедливостью, если бы в 1920-м его больницу не переименовали.

В самом факте замены посвящения нет ничего сверхъестественного для постреволюционной Москвы, однако заместитель вызывает у непосвященного амбулаторного больного начала советской эры некоторое замешательство. Больницу назвали в честь крупного русского врача Сергея Петровича Боткина, сын которого по собственному желанию остался с низложенным императором Всероссийским Николаем Вторым и был расстрелян вместе со всей императорской семьей в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге летом 1918 года, – то есть переименовали всего через пару лет после расстрела.

Конечно, Костя не мог, сравнивая масштаб личностей, не понимать, почему был сделан именно такой выбор, но все-таки неожиданное понижение Солдатёнкова с больничной вывески до мемориальной доски пятого корпуса казалось ему не очень этичным. Но кто он такой, чтобы решать, кто из них достойнее этой чести? Эта мысль никак не оставляла Костю в покое, пока его перегружали с одних носилок на другие под пристальным, укоряющим взглядом Козьмы Терентьевича.

Его самочувствие улучшилось: прошел ли шок или это действовал коктейль из разных внутривенных препаратов, он понять не мог, но сам факт некоторого физического облегчения был налицо, короткий сон пошел ему на пользу.

Костя отлично понимал, что если версия самоубийства прозвучит, то от психиатрического отделения ему не отвертеться, да, он не видел смысла жить, но прозябать в отделении для душевнобольных, самоубийц и психопатов было выше его сил. У него выстроилась вполне приемлемая версия, которую он собирался озвучить – для окружающих, но в первую очередь для врачей: сегодня он крепко пил с друзьями в баре, где его видели без малого полсотни человек, которые его знают не первый день и могут подтвердить это; с ним пили его коллеги, им тоже можно рассказать про «слишком большую дозу егермайстера, смешанного с лагером номер 8»; затем он отправился домой, ему стало плохо, и он остановился подышать ночным воздухом, у него закружилась голова, и он упал, очнулся в «скорой» и своего чудесного спасения не помнит.

Версия выглядела довольно правдоподобно, и Костя успокоился. Сейчас всё происходящее казалось ему дурным сном с банальным до пошлости сюжетом, но открыть всем свои истинные мотивы попытки самоубийства он был не готов и гнал от себя любую мысль, которая возвращала его на тот злополучный мост.

Приемный покой медицинской обители был густонаселен, больничный лабиринт Минотавра заполняли прямоходящие и прямолежащие пациенты с некоторым количеством прямосидящих, ожидающих свою Ариадну в синей медицинской форме, с красным клубком шерстяных ниток судьбы в руках. Огромные двери кабинетов работали от нажатия крупной кнопки и, раздвигаясь по небольшим рельсам, открывали портал в мир «здоровья и доброжелательности». Это выглядело довольно футуристично и намекало, «какого прогресса добился город в финансировании медицины», но смысла этого Костя понять не мог: все равно для открытия двери нужно нажимать на кнопку, а значит, о «бесконтактности, что в эпоху пандемий и эпидемий является краеугольным камнем здравоохранения», речи идти не может.

Его каталку поставили у стены, и, пока Тонкая подписывала необходимые документы, он мог спокойно рассматривать картину над собой. На ней радостно струились молочные речушки и блестели кисельные берега в пастельных, нераздражающе-бежевых тонах. Идиллия была обрамлена грубой деревянной крашеной рамой, спиленной и состыкованной как попало. Беспощадный русский дизайн, подумал Костя.

Примерно через полчаса к нему подошла его временная Ариадна и, положив на него сверху, как на полочку, контейнер с едой, покатила его вглубь лабиринта навстречу с неизбежным. Костя с забинтованным глазом почувствовал себя Кутузовым, пытаясь рассмотреть содержимое пластиковой коробочки, но это было непросто в его состоянии.

– Как он там, под Бородино, что-то видел? – спросил он сам у себя, пытаясь пошутить, но сопровождающая не обратила на него никакого внимания, его остановили перед кабинетом, футуристичная дверь не спеша раскатилась, и он переместился в яркое помещение, в котором стойко пахло нашатырем.

– Так, кто тут у нас Константин Сергеевич? Сейчас будет не очень приятная процедура, придется потерпеть.

Здоровый детина пристегнул Костю ремнем к креслу, а сверху на голову ему надели фиксатор, так, чтобы он не мог пошевелить ею. Он не понимал, зачем такие сложности, не будут же его пилить здесь на части, но пилить его всё-таки стали, точнее – колоть; безжалостная помощница Суини Тодда, невзирая на умоляющий взгляд, поставила ему укол под глаз. Костя был парнем непугливым, но вид приближающейся к зрачку иглы вызвал в нем патологический ужас.

В ожидании операционной он сидел в кресле-каталке в коридоре и ждал, когда за ним придет «синяя униформа» и утащит его в другую часть лабиринта на очередные экзекуции. Справа от него на скамейке сидел дед, Костя не видел его, но по запаху совершенно точно понял, что это дед, так как у больничной старости совершенно четкий запах. С другой стороны от него сидела женщина, это он тоже понял по запаху: тяжелый аромат вечерних духов выжигал всю нуклеотидную жизнь обширным радиусом поражения.

– Вы посмотрите, ходят они и ходят, и хоть бы что им, а ты тут сидишь и сидишь, какие, а? – пробасила соседка, ерзая в своем кресле-каталке.

– Я не могу, я не вижу, – безразлично ответил Костя.

– Слепой, – утвердительно, но с отеческой жалостью сообщил дед.

– Как Фанни Каплан, – победительно поддержала его женщина.

– Как же она в Ленина стреляла, если слепая была? – удивившись сам себе, Костя неожиданно продолжил совершенно неуместный разговор.

– Как, как, от сердца, знаете, молодой человек, то, что от сердца, в сердце попадает сразу, – вздохнула Душная. Он даже удивился лаконичности объяснения: и правда, в этой логике есть доля справедливости.

– Его, кстати, на этом же этаже оперировали. Кого-кого, – видимо, отвечая сам себе, продолжил дед: – Ленина.

– А оперировал его врач Розанов, с которого Булгаков своего профессора Преображенского срисовал, – заговорщицким тоном сообщила соседка. Она приблизилась к самому Костиному уху и, не уменьшая громкости голоса, сообщила:

– При больнице был дворник, как звали, уже никто не помнит, болел сильно, и вот Розанов пришил ему козлиную железу, и он, совершенно выздоровев, так здесь дворничать и продолжил.

– Железу чего? – переспросил теряющий нить повествования Костя.

– Чего, чего… Ясно как день! Предстательную, конечно, и поэтому вся Москва называла его «козлиный мужик», – припечатала Душная.

– Ну какую предстательную, что вы? Козлиному мужику поджелудочную вставили! Не знаете, так молчите! – вдруг вспыхнул праведным гневом дед.

– Это вам бы лучше что-нибудь вставили, молчали бы, если не знаете, мне его жена рассказала, – соседка приняла брошенную ядовитую перчатку, и дуэлянты разошлись к барьеру.

– Какая жена, ну какая еще жена!

– Что вы кричите, граждане больные, – из кабинета высунулась атлетическая фигура молодого и ужасно холеного врача.

– Крапивина, вы анализы сдали?

– Доктор, я боюсь: а если они плохие?

Костю вкатили в операционную и переложили под огромный белый фонарь, воткнув холодную иглу в руку. И Константин Сергеевич поплыл по молочной реке, обрамленной кисельными берегами, на излучине которой стоял старый, ветхий, полуразрушенный храм и светился белым светом, а со всех сторон в него стекались светящиеся перламутровые ручьи. На другом берегу стояла слепая Фанни Каплан в черно-откровенном платье-футляре, в одной тончайшей руке у нее был новенький, пахнущий мазутом револьвер, а в другой тонкий кожаный поводок, на котором она вела мужика с козлиной бородкой и в застиранном фартуке, какие носили дворники до эпохи коммунальной миграции. Фанни навела на Костю оружие и приказала:

– Прыгай!

Глава IV.
Синестезия

На десятые сутки Костиного послеоперационного заточения ему сняли крайне неудобную лицевую повязку. Все эти дни он провел с обмотанным, словно мумия, лицом. Он не видел даже света сквозь свою маску фараона, но всё это время он не был в абсолютном мраке.

Когда он начал приходить в себя, в первые часы после операции на него обрушилась целая лавина неоновых квадратов и треугольников, ему казалось, он летит на огромной скорости через вьющийся, словно лапша, тоннель из геометрических светящихся фигур, как на американских горках. На каждом повороте он сжимался под действием центробежной силы, начинал светиться, вызывая ответное сияние пространства. Эти видения были настолько длительными, что Костя сильно вымотался, переживая их, и уснул, как только горки стали не такими крутыми.

Когда он в следующий раз пришел в себя, аттракцион невиданных скоростей закончился, но теперь он чувствовал себя парящим в открытом космосе: долгое пребывание в темноте не давало возможности сориентироваться – где низ, где верх. Он медленно плыл во мраке в полной невесомости, и лишь иногда внешние звуки отзывались короткими цветными далекими вспышками.

Костя читал про такие состояния, он всегда хотел посетить «камеру депривации». Когда в большой резервуар наливают воду ровно 36,6 градуса, смешивая с большим количеством соли, вода набирает такую плотность, что в ней невозможно утонуть, затем человек ложится в резервуар, и его закрывают большой светонепроницаемой крышкой. В камере становится абсолютно темно, и испытуемый, лежа в жидкости, не касаясь ни краев резервуара, ни дна, испытывает состояние, близкое к невесомости.

Тот, кто проходил через эту процедуру, говорил, что ощущение парения, имитирующее материнскую утробу, производит настолько сильный сакральный эффект, что люди перерождаются, и теперь Костя испытывал нечто подобное, у него случилась своя «камера депривации» – депривация Ротмистрова, так он ее назвал, добавив свою фамилию, представляя себя первооткрывателем нового метода.

В моменты своей невесомости Костя вспомнил стихи одного знакомого поэта:

Я в космосе
Холодном,
Бесконечном,
Как в коридоре
Коммуналки на Цветном,
В признании тебе
Чистосердечном
Я вновь остался полным
Дураком…

«Как точно он сказал: в холодном, в бесконечном, как будто про меня написано, надо будет ему рассказать о моих депривациях». Костя продолжал проплывать сквозь тьму в направлении газовых столбов Альфы Центавра.

Он рассказал о своих видениях лечащему врачу, поделившись опасением о состоянии своего здоровья, но тот его успокоил:

– Во-первых, ваше зрение еще не восстановилось после операции, во-вторых, у вас очень богатое воображение, поэтому больше спите и не волнуйтесь, всё находится в пределах нормы.

Когда с его глаз сняли повязку, он обнаружил, что мир вокруг полностью расплылся, будто Костя смотрит на него сквозь запотевшую стеклянную перегородку в душе, но цветные вспышки только усилились, каждый звук отзывался своим цветом. Когда с ним заговаривал врач – точнее, пятно, которое он по звуку опознавал как своего врача, – он видел светло-салатовый цвет, а когда медсестра, которая помогала ему с перевязкой, – оранжевый.

– У вас перелом орбит обоих глаз, зрение со временем восстановится, но, конечно, снайпером больше вам, Ротмистров, не быть, – врач неуместно блеснул остроумием, а пациент вдруг осознал, что теперь ему придется жить по-другому, осваивая роль инвалида.

Шли дни, и Костя изучал свой обновленный орган чувств; открытий он сделал немало. Первое: пятна стали менее размытыми, но они всё равно продолжали излучать определенный цвет, когда кто-то начинал говорить, цвет не менялся ни от интонации, ни от настроения говорящего, каждый человек был совершенно конкретным цветовым пятном, спектр цветов был огромным, от светлых и желтых до темных и синих, пятна были красными и лиловыми, пурпурными и лимонными, палитра была разнообразной. Второе: мониторы не излучают цвета, даже если они звучат; экран смартфона или телевизора он видел абсолютно четко, когда он смотрел на них, резкость его зрения становилась сильнее, чем была до травмы. Это его немного успокоило: он не беспомощен и дееспособен, работать он сможет, хотя, конечно, привыкать к новому агрегатному состоянию своего зрения придется долго.

Врач, который записывал Костины показания, собрал врачебный консилиум с приглашенными профессорами и светилами нейрохирургии; заслушав Костин анамнез, после нескольких часов довольно бурных дискуссий они вынесли приговор: синестезия.

– Константин Сергеевич, – объявил о решении консилиума главный бородатый светило, – синестезия, или синдром Шерешевского, это хоть и редкий, но довольно хорошо изученный нейрологический феномен, при котором раздражение одного органа чувств ведет к отклику в другой сенсорной системе. Это не является психическим расстройством, иногда люди видят буквы и цифры в цвете или представляют их расположенными в определенном месте пространства, в вашем случае – это визуальная кинестетико-слуховая синестезия, то есть источник звука, который вы услышите, ваш глаз видит в определенном спектре. Со временем ваш мозг адаптируется к новому виду восприятия, и зрение нормализуется. И не переживайте вы так, у поэта Андрея Белого была синестезия, ему это совершенно не мешало творить.

Костя сидел на подоконнике в своей палате и рассматривал в открытое окно цветные пятна гуляющих внизу пациентов и их посетителей; он ощущал тянущую детскую тревогу, как будто открывал мир заново, его интуиция подсказывала: он вскочил на подножку случайного поезда, который везет его в неизвестном направлении, и жизнь его изменилась раз и навсегда!

Глава V.
Никита с Покровских ворот

Костя, при рождении получивший метрику на имя Константина Сергеевича Ротмистрова, был мальчиком увлекающимся; однажды, будучи совсем дошкольником, он увидел в витрине красочное «Бородино» Лермонтова. Удивительная элегантная военная форма того времени на обложке произвела на маленького Ротмистрова такое впечатление, что он неделю экономил на всем, на чем мог, копил сдачу из гастронома, чтобы купить себе вожделенный фолиант. Он часами напролет воображал, как летит на вороном взмыленном коне, оголив блестящую на пороховом солнце изогнутую саблю, в решающую смертельную атаку на драгунский полк второго корпуса маршала Нея.

В его семье мужчины служили военными уже в нескольких поколениях и участвовали во всех известных ему войнах за последние сто двадцать лет как минимум, что делало Костину судьбу практически предрешенной, выбор состоял лишь в том, какую военную специальность ему осваивать, и в семье шутили: «Брось монетку и не мучайся», но иногда подброшенная монета встает на ребро, совершая удивительные повороты в жизни бросавшего: подруга его матери работала библиотекарем в маленькой и жутко непосещаемой пыльной библиотеке, а так как Константина не с кем было оставить, он был прикомандирован к этой интеллигентной женщине и проводил по несколько часов после школы в совершенном одиночестве среди огромных, многометровых стеллажей с книгами. От скуки, от тоски по компании своих взъерошенных друзей, которые сейчас гоняли в футбол на улице, узник литературы был вынужден читать.

Сначала это давалось ему с огромным трудом, но с каждой новой прочитанной книгой фантастические и яркие миры затягивали юного первооткрывателя всё глубже и глубже, он залезал на длинную пустующую полку и читал запоем.

Отдел детской литературы был быстро оставлен в прошлом, и неуёмный читатель погрузился в мир взрослых переживаний. В результате к моменту, когда нужно было делать «выбор» и отправляться строить военную карьеру, Константин Ротмистров наотрез отказался выбрать путь военного и решил стать дизайнером интерьера и художником, тем самым поставив в ступор всю свою династию. В его семье еще много лет считалось, что Костя немного неправильный Ротмистров, поскольку призвание и талант к военной службе в нём довольно ярко проявлялись всю жизнь; считалось, он совершил ошибку в выборе профессии; конечно, меньше его от этого любить не стали, но относились как к большому чудаку, человеку не очень серьёзному.

Костя ворвался в богемную творческую жизнь, и у него закружилась голова от количества художественных вечеринок и сочувствующих искусству дев; Константину Сергеевичу не хватало дней в неделе, чтобы уделить внимание каждой из них в отдельности; за таким праздником жизни, как и подобает, приходит пресыщение, и герой-любовник, разочаровавшись в мимолетных увлечениях, решил для себя: когда он встретит ту самую, он будет верным другом и мужем.

Высшие силы как будто только и ждали его решения, послав ему судьбоносную встречу. Костя нашел себе избранницу, и они, не очень долго размышляя, что им делать с упавшими на голову чувствами, отправились в ЗАГС; поначалу жизнь была прекрасна и удивительна, но отношения с супругой складывались не лучшим образом, видимо, сказывались молодость и творческая натура новобрачных; так или иначе, но в отношениях наступил кризис, и, как в любом кризисе, на запах крови слетелись падальщики. За Костиной супругой совершенно бесстыдно начал ухлестывать напыщенный и мелкий подхалим, настойчиво предлагая себя в компанию, а так как опыта грамотно скрывать адюльтер у супруги не было, забытое и не удаленное любовное сообщение соперника однажды было прочитано Костей.

Разрыв был тяжёлый, несколько дней он пытался утопить обиду в вине, а «осознавшая ошибку» супруга через старшую сестру вела переговоры о дальнейшей судьбе семейной лодки.

В результате дипломатических усилий было принято решение: брак сохранить. Случился «только флирт», измены не произошло, а вот Костина вина в том, что «супруга чувствовала себя одиноко» и пошла на это, – «большая». Он интуитивно не был согласен с результатами, но понимал: брак – это труд и прощать – это тоже работа, а доводы убеждавших казались очень логичными и приводились методично и аргументированно. Резюме гласило: у них нет детей, а если бы они были, времени на «всякую дурь» не оставалось бы. Лодка, пройдя бурные речные пороги, избежала затопления.

У Кости родился сын.

Он назвал его Никита, по-гречески – победитель, мальчик был его лучшей копией, и оба Ротмистрова растворились друг в друге; Костя решил, что должен дать ему всё то, чего не хватало ему самому, и занялся его воспитанием и образованием: живопись, литература, спорт, иностранный язык. Он придерживался теории гармоничного развития личности, посвятив всё время воспитанию сына, совершенно позабыв о самом себе, что рано или поздно не могло не сказаться как на его судьбе, так и на судьбе сына.

Дырявая лодка спасенного брака продолжала давать течь, адюльтеры супружницы прятались с особой тщательностью, но Костя чувствовал это, еще дальше эмоционально отдаляясь от нее. Он успокаивал себя тем, что у него есть прекрасный сын, а развод неминуемо лишит его столь важной для ребенка полноценной семьи, но убежденность, что ничем хорошим брак закончиться не может, крепла в нем.

В один прекрасный день ему объявили: брак длиной в тринадцать лет окончен, жена уходит от него, забирая сына.

Поступили они как интеллигентные люди и договорились о содержании ребенка, о встречах и совместном воспитании, но договор, который торжественно составлялся на века, продержался неделю. Чтобы Костя побыстрее согласился на него и быстро пошел на все условия, бывшая жена перестала разрешать видеть сына, а потом запретила говорить с ним даже по телефону; столь глупое решение Костя не смог себе объяснить, вероятно, это был просто злобный, идиотский поступок, но он открыл ящик Пандоры в бракоразводном процессе.

Эффект получился противоположный; понимая, что, взяв его и сына в заложники, бывшая жена всю оставшуюся жизнь будет манипулировать ими, он решил «оторвать пластырь резко» и через адвоката потребовал соблюдения своих прав на встречи. Начался суд, превратившийся в сплошной кошмар, в котором ничего чистого и святого не осталось.

В итоге бывшая жена вышла замуж и уехала в другой город, и Костя очень долго через службу судебных приставов искал ее. Найдя их через год, он выслушал позорный, хитрый, юридический запрет на свидания с сыном по причине нежелания самого ребенка. Ему на мгновение показали Никиту, который сквозь слезы процедил, что не хочет его видеть, и больше Костя сына не видел.

Понимая всю бессмысленность дальнейшей борьбы, Костя отпустил ситуацию в надежде, что когда-нибудь справедливость будет восстановлена, но это решение далось ему нелегко. У Кости появилась привычка каждый четверг, в тот день недели, когда родился Никита, приходить к родильному дому, пить вино на скамейке и вспоминать свою прошлую жизнь.

Изменять своей традиции он не стал и после того, как его выписали. Из больницы он первым делом отправился в тот сквер, к выцарапанной ключом надписи «Никита» и дате рождения на скамье у входа.

Глава VI.
Безгрешные кулёчки

Сквер был небольшим, ровной прямоугольной формы. Его центральной точкой являлся памятник Николаю Чернышевскому. Создатель утопического социализма, по какому-то странному совпадению, родился в Саратове, и именно туда отбыл в «новую жизнь» Костин сын; совпадение казалось ему мистическим, и он видел в этом особый знак судьбы, сидя на лавочке и наливая себе вина в картонный стаканчик.

Бутылку он прятал в бумажный пакет, который стоял рядом и в котором, кроме вина, был небольшой сверток сыра косичкой; Костя обожал это сочетание, в лучшие времена он держал про запас сразу несколько сортов такой косички и, даже войдя во времена грозные, продолжал брать к красному этот сыр.

Сквер совсем недавно отремонтировали и урбанизировали, вместо классических изогнутых лавок с деревянными спинками появились прямые лавки-нары неубиваемого красно-коричневого цвета. Сидеть на них стало заметно хуже, однако прежние лавочки имели сиденья анатомической формы, на них было трудно поставить пакет с открытой бутылкой, теперь же лавка была прямая, как плац, и скорее выполняла функционал стола, нежели стула; «зато бутылка не упадет», подумал Костя, пытаясь найти в оголтелой урбанизации хоть какие-то плюсы.

Одной стороной сквер выходил на величественный дом Апраксиных – Трубецких. Он был построен в редком для Москвы стиле зодчего Растрелли, сюда учиться танцевать приезжал Пушкин, а на балы собирался весь пышный свет блистательной московской аристократии: Волконские, Трубецкие, Толстые. Костя представлял себе этакие благочестивые времена, кареты, дуэли, балы, и фантазии уносили его очень далеко. Он снова чувствовал себя маленьким мальчиком, который лежит на полке в пыльной глухой библиотеке, в те времена, когда вера в справедливость в нем еще не дрогнула.

Дорога от родильного дома проходила прямо под стенами этих парадных залов, и он наблюдал, как счастливые молодые отцы выносили своих новорожденных чад, а их бледные, пережившие катарсис жены плелись следом. С каждым глотком «терпкого» картина становилась более расплывчатой, цветные пятна суетились, злились, плакали, нервничали или просто были изрядно подвыпившие, спектр людских переживаний был драматично широк, а цветные вариации бесконечны.

Вот синий, крупный тащит сверточек молочного цвета, а за ним еле плетется на ватных, полуживых ногах желтая и тощая; а тут, пытаясь «решить вопрос» с парковкой, мелкий, но очень малиновый, вцепился в белый сверток так, что чуть не раздавил его, а болотная крупная женщина пытается отобрать его, но другая, длинная и оранжевая, по какой-то причине не дает этого сделать.

Цель своего сидения Костя сформулировать не мог; по возможности каждый четверг он заходил в этот сквер, садился именно на эту скамью. Иногда ему казалось, что в этом есть юношеский мазохизм, но после проведенного на этом месте времени он чувствовал близость со своим сыном, и со временем это превратилось в его персональное место силы, в котором он напитывался терпением для следующей недели его непростой жизни; правда, после «Моста» сегодняшний визит показался ему настолько невыносимым, что он решил: больше сюда не придет, с него довольно!

Его взгляд привлек обычный для дня выписки случай, когда на одном маленьком гранитном пятачке сгрудились сразу несколько счастливых семей, причем у одной из них, судя по сверткам, пополнение было двойным. И тут Костя обратил внимание на одну деталь: все посылки от аистов, которых выносили из родильного дома, были почти идеально белого или же молочного цвета, хотя люди, которые были с ними и развозили их по персональным бетонным гнездам, переливались всеми цветами и оттенками.

Костя отплел себе немного сырной косички, в нем включилась природная военная наблюдательность, и он стал отслеживать цвета конвертов, которые выносят их родителям: все они были молочными; он продолжал сидеть в надежде и ожидании, что вот-вот закономерность, которую он наблюдает, разрушится, но этого не происходило.

И тут у него появилась мысль: а что, если цвет, который принадлежит пятну, не случайный?

Одинаковых взрослых и детских пятен практически не бывает, и только новорожденные имеют один цвет!

От этой мысли у Кости волосы на коже встали дыбом, а вены на шее наполнились кровью; ему на мгновение показалось: если он вдохнет, они лопнут; вывод был настолько ошеломляющим, что синестет никак не мог сформулировать его спокойно и четко:

– Эти младенцы чистые, пока еще чистые, такие безгрешные кулечки, еще не успели нагрешить, поэтому и молочные!

Костя нервно встал, поднял острый воротник и молча пошел вниз в густые сумерки, по бульвару, который светился неоновыми огнями.

– А все остальные что? Уже где-то испачкались? А что, если цвет – это степень падения человека? А значит, должна быть градация, давай, ты же художник, ты знаешь теорию образования цвета, но там много теорий, от смешения трех цветов до хроматической, какую можно применить к людям?

Открытие требовало немедленного доказательства. Экспериментатор не придумал ничего лучше, как приставать к случайным прохожим с дурацкими вопросами, смотря на их реакцию с лицом рассеянного гражданина с Бассейной улицы.

Для начала он подошел к группе подростков, в которой преобладали светлые оттенки; к темной компании он подходить не решился, начинать нужно издалека и осторожной пластунской вылазкой.

– Как проехать к Красным воротам? – спросил Костя, но никто из ответчиков ответа не знал, и он сконфужено двинулся дальше.

Следующим был модный бордовый мужчина средних лет, в приличном пиджаке и брюках.

– Не подскажете, где остановка 39-го трамвая?

– Не пользуюсь, – оборвал его бордовый.

Затем был бездомный, зеленого цвета, с таким запахом спирта, что можно было опьянеть, просто постояв с ним рядом несколько минут.

– Что пьете?

После часа приставания к разноцветным гражданам Костя сделал вывод, что цветность не зависит от вежливости или грубости, интуиция подсказывала, люди делятся на светлые оттенки и темные по другим критериям; оранжевые и бордовые были более агрессивными, а зеленые и светло-голубые – более спокойными; ему остро, как свежего воздуха, а точнее, как специалиста по цвету, не хватало нужной информации, и он знал, кто ему нужен – его друг, художник Дима Кулибин. Костя написал ему несколько сообщений и, когда убедился, что тот дома, немедленно отправился в его коммуналку на Тверской.

Глава VII.
Три богатыря одиночества

Судьба свела Костю с Кулибиным случайно: они ее волей участвовали в создании одного ответственного, но крайне нудного архитектурного проекта. Работа шла тяжело, представители заказчика толком не знали, что им нужно, и пытались вместить в интерьер свои собственные детские комплексы. Люди, оплатившие курсы психотерапии, продающиеся в промышленных масштабах за три копейки и поэтому считающие себя осознанными, рассуждали о предметах, в которых ничего не смыслили, с таким видом, будто они имеют ученую степень по архитектуре. Навязывание своего представления о гармонии и прекрасном людьми, лишенными тяги к ним, всегда заканчивается появлением кургузых стеклобетонных Франкенштейнов, достойных попадания в кунсткамеру.

Костя никак не мог смириться с мнением высоких чинов в казенных кабинетах, которое мгновенно высекалось в металле. Профессионалы, получившие специализированное образование и имевшие огромный опыт работы, повиновались, получая прямое указание, как им работать. Интересно, они хирургу дают советы, как лучше оперировать, или космонавтам, как им лучше производить стыковку кораблей? Все эти вопросы были риторическими, и Костя с Димой, немного погрустив о судьбах русского дизайна и пользуясь заветом бессмертного Микеланджело, продолжали отсекать лишнее от комплекса неполноценности представителей заказчика.

Кулибин был сыном известного советского художника-монументалиста, и в их доме бывал весь свет художественной интеллигенции столицы. Маленький Дима буквально с каждым комочком липкой, как клейстер, манной каши познавал секреты и приемы живописи, разнообразные находчивые техники и революционные, до жарких споров, теории, поэтому его судьба была предрешена подобно Костиной, однако, в отличие от выбора Ротмистрова, Дима пошел по династическим стопам.

Презрев любой формализм, он много лет разрабатывал новый художественный язык и после долгих поисков его нашел. Костя впервые увидел его картины на дежурном дне рождения, когда вся расслабленная компания была изрядно навеселе и распадалась на мелкие стайки для разговоров «на чистоту». Костя был поражен глубиной страдания и боли, которую художник заключил в тонкий, драматичный портрет незнакомки, выполненный в необычной абстрактной технике, и незамедлительно высказал автору всё, что он думает по этому поводу. Они скрепили впечатления бутылкой обжигающего испанского хереса, и их дружба приняла характер сверхпрочного сплава.

Кулибин проживал на пересечении Тверской улицы и Страстного бульвара, его многокомнатная коммуналка конца девятнадцатого века была как будто списана с произведений Михаила Афанасьевича Булгакова: высокие потолки, покрытые шелухой старой побелки, огромные, тяжелые парадные двери комнат, затертые столетием перекрашивания разными цветами. Если краска от времени облупливалась, следующий слой наносился сразу поверх старых культурных пластов. Величественная задумка зодчих была столько раз перекрашена, переклеена, перестроена и перекроена, что создавала впечатление королевской креветки, которую поместили в толстый слой ледяной глазури для сохранности. У нее появилась своя пыльная история, однако пропали прозрачность и легкость, вес глазури делал ее тяжелой и замыленной.

Дима мог позволить себе жить на более комфортных и изолированных площадях – его картины продавались на аукционах, и в целом он жил хоть и небогато, но достойно, – однако само расположение и атмосфера креветки была для него намного важнее комфорта; Кулибин был аскетом, и в этом они с Костей совпадали полностью.

Просто так, с пустыми руками, Ротмистров ввалиться к другу, естественно, не мог, тем более что сила совершенного открытия требовала железных нервов, а его сейчас были крайне расшатаны, поэтому Костя решил закупить пару бутылок успокоительного в ближайшем гастрономе.

Дима жил один, после того как одна особа ушла от него, самым отвратительным образом изменив ему с заслуженным скульптором и предложив остаться друзьями и изредка любовниками. Пережив многомесячный катарсис, Дима окончательно выпестовал в себе философа, у которого выковались строгие критерии характера женщин, которых он не подпускал к себе. Он решил больше не разменивать себя на декаденствующих особ, потому как последние отношения чуть не убили его. Чистое сознание и стоицизм друга сейчас были очень нужны Косте.

– Привет, как ты? Как самочувствие? – спросил Дима, и Костя сбивчиво, но подробно, пытаясь не упустить ни одной детали, начал свой рассказ. Исповедь время от времени прерывалась распитием успокоительного, и к моменту, когда она закончилась, друзья были уже довольно выпившие.

– Пойдем, покажу кое-что, – Дима таинственно улыбнулся. Он взял с собой сигареты; хотя они оба бросили курить уже очень давно, иногда, при распитии определенных напитков, искушение сделать пару затяжек было слишком сильным, и они разрешали себе их.

На выцветшей коммунальной кухне располагалась большая дверь, Дима с трудом отодвинул массивную покрашенную задвижку, и из распахнувшейся темноты потянуло плесенью ушедшего серебряного столетия. Квартира находилась на высоченном для времени его постройки этаже – седьмом, и черная тревожная лестница из кухни вела еще выше своими стертыми забежными ступенями, а окна на стене напоминали бойницы стены Белого города. Несколько коротких пролетов лестницы привели их к другой двери, запертой на ключ, который торчал из замочной скважины. Ключ, будто сошедший с герба Ватикана, с трудом поворачивался в таком же тяжелом замке дореволюционной выделки.

Перед ними была равноугольная плоскость крыши с небольшой уютной террасой. Вид, открывающийся с нее, завораживал: внизу лежал старый город, переулки, которые изрезали круглую сырную голову Первопрестольной, фотоны блестящих автомобилей, пролетающих по государственным и личным нуждам, триумфальная подсветка древней твердыни Кремля – всё это было как будто фоном для огромной, яркой, красочной феерии. Тысячи цветных пятен перемещались по тротуарам, всех оттенков радуги, они прогуливались, торопились, пели, дрались, обнимались, темнели и светлели. Костя был настолько потрясен увиденной картиной, что курил молча, боясь проронить лишнее слово.

– Костик, я не знаю, правда, ты упал случайно или сознательно спрыгнул, но, слушай, постарайся так больше не делать, ты нас всех очень напугал, Эд вообще считает, что тебя надо на время к нему отправить.

– В Армению?

– Да, а что? Ты там не был, там хорошо, восстановишь свое зрение и психику, и нервишки, кстати, тоже.

– Спасибо, Дим, но ты же знаешь – у меня работа, я люблю свою работу, у меня очень хорошая интересная работа, и проекты интересные, и руководство доверяет, я не могу всё бросить и уехать.

– Ладно, но ты запомни, мы без тебя не можем, мы же три богатыря русского одиночества, нам врозь никак нельзя.

Костя улыбнулся, затягиваясь, и спросил:

– Так как насчет того, что я тебе рассказал?

– Слушай, я думаю, в этом случае ни одна академическая теория цвета не подойдет, тут должно быть что-то мистическое и инфернальное, поэтому вот, это тебе, – и он протянул Косте небольшую истрепанную книжку, на форзаце которой было написано: «Теория цвета Гете».

Глава VIII.
«Штука посильнее Фауста Гёте»

Костя начал читать книгу сразу, как вышел от Кулибина, прямо на ходу. Он, увлекшись чтением, несколько раз запнулся о бордюр и выскочил на красный свет светофора. Двигаясь вверх по бульвару, он шел, не замечая, как приближается к своей квартире, его внутренний компас в любом состоянии безошибочно вел его в ту точку на карте, которую он считал домом.

Он квартировал в районе Чистопрудного бульвара, на углу Харитоньевского и Большого Козловского переулков, узкие улочки с невысокими зданиями конца девятнадцатого века, дворы-колодцы, ему всегда нравился этот маленький спокойный заповедник старого города в центре бесконечного кутежа Чистых прудов. Компании подростков, туристов и праздношатающихся, как правило, так глубоко в историческую застройку не проникали, что позволяло спать с открытыми окнами, не слушая ночные «концерты».

Костя любил свой дом, который носил звание самого узкого дома столицы, что было абсолютной правдой: когда-то, во времена радикального решения квартирного вопроса, между двумя домами, расстояние между которыми было от силы метра три, решили достроить еще один, стена к стене с существующими. В результате получился одноподъездный дом высотой в пять дореволюционных этажей, с одним вертикальным рядом окон по строгому кирпичному фасаду.

Он проживал на пятом этаже. В единственной небольшой комнате с высоким потолком стояли диван-кровать, раскатной шкаф и тумба, на которой размещались аудиосистема и компьютер, стола в комнате не было, зато был большой широкий подоконник, который и выполнял его функцию. Кроме расположения, которое Ротмистров не променял бы ни на что, еще одной достопримечательностью комнаты было окно – большое и старое; когда он лежал по утрам в постели, ему казалось, что он лежит прямо под открытым ватным небом и никакого города вокруг нет. Ничто его так не успокаивало, как личный кусочек нетронутого неба в густонаселенном городе.

Одно из его первых – детских и таких щемящих – воспоминаний было связано именно с окном: он стоит, а над ним гигантский белый стол; он смотрит в сторону колоссального по размеру окна, из которого льется перламутровый свет такой силы, будто Бог заглянул в него своим огромным, бесконечно добрым лицом и улыбается ему.

Костина мама утверждала, что помнить он этого не мог, судя по описанию комнаты, ему тогда было максимум полгода от роду. Но он помнил, воспоминания и ощущения были настолько отчетливыми и такими волнительными, что руки покрывались гусиной кожей, ощетиниваясь. Взрослый Ротмистров был буквально влюблен в огромные окна.

Поднявшись к себе и завалившись на постель не раздеваясь, Костя дочитал книгу и погрузился в скрупулезное, дедуктивное обобщение того, что ему удалось узнать. Первым делом он нарисовал на бумаге круг и разбил его на сегменты. Сегменты по часовой стрелке поделились на три крупных оттенка: желтый, зеленый и синий; против часовой – оранжевый, красный и фиолетовый. В верхней точке он мысленно поместил все хорошие качества людей, которые мог припомнить, а в нижней – все плохие.

– Человек при рождении безгрешен, не считая первородного греха, но в этой формуле его можно опустить, это константа, все появляются на свет в равных условиях, – начал рассуждать Костя вслух. – Далее, в течение жизни, плохие поступки копятся, и живущий опускается по цветовой шкале либо через красный спектр, либо через зеленый. Вероятно, цвет этого падения зависит от первоначального характера человека, который условно можно поделить на две части. Экстраверты опускаются через красную часть круга, интроверты – через зеленую. Если есть механизм падения, то должен быть механизм взлета; возможно, смысл существования – пройдя все испытания, попасть в конечную точку, которая будет светлая, как у ребенка, либо темная. Эта сумма плохих и хороших поступков и влияет на цвет человека.

И тут у Кости пробежали мурашки по телу:

– Какого же цвета я?

Он немедленно подскочил и в один шаг оказался у зеркальной двери шкафа, но в отражении стоял он, Константин Ротмистров, без цвета и без своего пятна; ему стало немного обидно оттого, что сеанс саморазоблачения сорвался, но подсознательно он почувствовал: механизм его цветности, вероятно, отличается ото всех.

Костя сел на подоконник и задумался: для чего ему этот дар? А то, что это именно дар, он не сомневался ни секунды, правда, как его использовать, было не очень понятно.

Он может сразу, на глаз, определить, хороший человек перед ним или нет, это вполне послужит защитой. Еще он может, поняв тип характера человека, найти правильный подход к нему; это оказалось бы полезным, если бы он был мошенником или дознавателем в прокуратуре, но Костя не был ни тем, ни другим, так что ценность этого дара не виделась ему особенно большой, хотя открытие, что добро и зло имеют какие-то логичные формы и законы, это вполне себе физические величины, было потрясающим. Он решил подольше понаблюдать за людьми, чтобы понять, как и куда движется тот или иной человек и нельзя ли ему как-то помочь.

Костя посмотрел на часы на стене, они были старыми и пыльными, как в детстве – с кукушкой; дверка птичьего домика открылась, но вместо пернатой там виднелся глаз Гете, он настойчиво и даже несколько навязчиво подмигивал ему и лукаво улыбался. К часам были привязаны разноцветные воздушные шары, у каждого внизу была маленькая пуповина, по которой текла светящаяся и мерцающая жидкость, точно в центр циферблата. Вдруг часы ударили, но вместо боя раздался голос: «Вставай!»

Костя проснулся и перелег с подоконника на кровать: нужно было выспаться, на завтра у него запланирована «культурная программа».

Глава IX.
Слияние и поглощение

Он стоял у центрального входа в Театр Станиславского и Немировича-Данченко, его и Диму пригласил их друг Эд. Эдуард Магакян был профессиональным композитором и, по мнению друзей, лучшим из представителей армянского народа; правда, сам этот народ, по обидной и явно нелепой случайности, не был широко знаком с творчеством композитора, что того нисколько не смущало. К своим неполным тридцати годам он написал несколько саундтреков к голливудским картинам, правда, картины были малобюджетными и ощутимых капиталов автору не принесли; Эд, будучи человеком, погруженным в музыку до самоотречения, не придавал этому значения.

Они познакомились в легендарном пабе «Сомнительные лица» в тот момент, когда Эдова пассия променяла композитора на местечкового бизнесмена исключительно по меркантильным соображениям, что невероятно его задело. Кроме разбитого сердца, он получил тяжелое, гнетущее ущемление мужской гордости, считая, что над ним прилюдно посмеялись, и никак не мог примириться с этим унижением.

Ничто так не скрепляет мужскую дружбу, как коварство женщин. Костя и Дима пытались поддержать композитора как могли, удерживая его от аффективных поступков, а он метался между желанием получить немедленную сатисфакцию путем убийства обоих обидчиков и отъездом на гору Арарат для уединения, разорвав все отношения с женским полом. После долгих разговоров Костя сформулировал мысль, которая крепко впечаталась в его память, и впоследствии он многое этим объяснял.

– Понимаешь, Эд, если отбросить денежный вопрос, то остается полное несовпадение ваших взглядов на отношения; когда ты был с ней, тебе казалось, что она тебя нежит и гладит, а на самом деле это ты об нее нежился и гладился, как кот трется о хозяина, и ему кажется, что его холят и лелеют, а хозяин даже не замечает бедного кота. Она говорила о чувствах искренне, но от нее не было эмоциональной отдачи, и со временем ты понял, что она тебя разлюбила, но это твое заблуждение, она никак не изменилась и правда не понимает, что не так: она и раньше не гладила тебя, ну, я имею в виду, морально, для нее любовь – это пользоваться человеком как ресурсом, она не умеет по-другому, поэтому, когда появился более ресурсный человек, тебя поменяли.

– Да уж, тебя тянет к нарциссам, – забетонировал Дима, – а они все эндорфиновые наркоманы, и мы им нужны только как доза, если найдется кто-то, дающий больше, они уходят сразу, искренне не понимая, почему так делать нельзя.

Сегодня давали балет, в котором участвовал знакомый Эда, поэтому билеты достались всей компании бесплатно, они разместились в правой ложе, что было не самым удачным местом в зрительном зале, однако проводить «осмотр зубов дареного коня» в виде трех прямоугольных, красиво напечатанных билетов компания не собиралась. Занавес поднялся, и полилась прекрасная, обволакивающая, волшебная музыка. Симфонический оркестр захватил Костино измененное восприятие, каждый инструмент звучал своим цветом, и вместе они превращались в огромное здание из света, формы были настолько причудливые, что им позавидовали бы фантазии Босха. Пассажи и акценты выстраивались в ажурные стены стройного храма, в котором шла праздничная служба. Он смотрел в зал и немного жалел зрителей: они не могут видеть того, что видит он, музыка была мостом между повседневностью и такой недосягаемой, полифонической вечностью.

Неожиданно в партере он увидел темно-фиолетовое, почти черное пятно. Оно было острым, и его утолщающиеся к основанию иглы становились то больше, то меньше, как у морского ежа, который застрял в расщелине прибрежного рифа, дыша и пульсируя. Рядом с ним сидела голубая девушка. Иглы черного протыкали ее небесный ореол, и в местах проколов происходило слияние, цвет будто пузырился, перетекая из нее в ежа; пока цвет проходил по его капиллярам, он становился грязным, вливаясь в липкую черноту пьющего. Костя перестал видеть музыку, он наблюдал только за поглощением.

В антракте он спустился и проследовал за парой. Черный – достаточно молодой мужчина, ухоженный, немного лакированный, с тонкими губами – имел надменное лицо, а девушка рядом с ним была хороша собой, но ее лицо выдавало страдание и бессонные ночи. Макияж не скрывал темнеющих пятен под глазами. Пара проследовала в буфет, где лакированный употребил коньяк и бутерброд с красной рыбой, а она всё это время стояла рядом, обхватив себя за худенькие плечи. Костя обратил внимание, она заметно нервничает, а мужчина выглядел крайне недовольным; в паре явно происходило что-то нехорошее. Он боролся: подойти и рассказать, что он увидел, или нет, – но продолжал смотреть, так ни на что и не решившись. Антракт был закончен, и пара двинулась обратно в зал, а он бесповоротно решил, что обязательно подойдет к жертве после второго действия.

Пара тихо переругивалась, не отвлекаясь на зрелище, и иглы черного становились всё больше, удивительно, они не вредили остальным зрителям.

– Он же пьет ее, – тихо вслух сказал Костя.

Аппетит ежа увеличивался, и он беззастенчиво поглощал голубую; Костя заметил, что цвет голубой меняется и становится более темным; черный окончательно пришел в исступление и воткнул в свою жертву все иглы, девушка закашлялась, тяжело встала и, слегка шатаясь, вышла из зала. Еж с явным неудовольствием медленно встал и пошел за ней, чеканя шаги по мягкому ковру на полу. Костя испугался, что сейчас он потеряет их и выпитая голубая кровь останется на его и без того израненной совести.

– Я сейчас вернусь, – коротко бросил он Кулибину и аккуратно, стараясь никому не мешать, протиснулся к выходу из ложи. Закрыв за собой дверь, буквально бросился в погоню. Пары нигде не было, он спустился к дамским комнатам, но не встретил их. Тут через стеклянную, начищенную до блеска витрину фойе он увидел, как голубая садится в черную машину, а еж, с другой стороны, садится за руль. Вылетев на улицу, он крикнул: «Девушка, подождите, вы перчатки оставили!» – но машина, ускорившись, укатила по Дмитровке, оставив благородного спасителя не у дел.

Возвращаться в зрительный зал Костя не мог и не хотел, он отправился в буфет и, взяв себе коньяка, сказал сам себе: «Он пытался ее высосать всю, поглощал, понимал, что делает; кто он?» Внутренний голос отвечал: «Кто, кто, кровосос, чего ты не понял!» – «Но кровь-то он не пил». – «Ну, значит, он энергетический вампир, и потом, ты же не знаешь, что он с ней там в машине делает, может, и правда кровь пьет».

Косте стало страшно, и он поднял взгляд; за ним вытаращенными глазами наблюдала пожилая сотрудница буфета, она слышала весь монолог, который был машинально произнесен им вслух. Он опрокинул в себя рюмку, поставил ее на темный дубовый стол, неторопливо встал и вышел из театра прочь, в маслянистую и опасную, как нефть, ночь, в которой, как оказалось, существуют не только благородные синестеты, но и голодные воплощения тьмы.

Глава X.
Сомнительные лица

Паб «Сомнительные лица», где Костя договорился встретиться с Димой и Эдом, находился в самом начале старейшей улицы, на которой столетиями шла гульба, – на Пятницкой, прямо напротив знаменитого дома купца Смирнова, где в закопченном подвале изготавливалось легендарное «Столовое вино № 21», приводившее в восторг императора-миротворца Александра III.

Питейное заведение довольно быстро превращалось в классический трактир, в нем было шумно, весело и пьяно. Случайных посетителей практически не бывало, все завсегдатаи были хотя бы шапочно знакомы друг с другом, и в этом заключалось самое интересное: оно вдруг стало привлекать совершенно разную состоявшуюся публику. Здесь были архитекторы и художники, композиторы и историки, поэты и литераторы, музыканты и издатели; в общей атмосфере дурмана ранги и различия стирались, и публика с упоением задумывала новые проекты или отдыхала от текущих, выпивая галлоны лагера или эля, запивая и закусывая всем, что предлагала крохотная нехитрая кухня.

Кулибин прибыл вовремя и был бодр и розовощек, а Эд задерживался, впрочем, такой график прибытия гостей был привычным.

– Что там наш композитор, опять опаздывает? – спросил Ротмистров.

– Да, что-то наш носитель культуры потерялся опять, такие они, эти носители.

– Слушай, Дим, я вчера такую сценку наблюдал, прям инфернальную, один ежик-мужичок буквально пил свою подружку, он сосал ее цвет всё время, пока я их видел, а она страдала, но ничего не делала.

– Ты про свои синестетские опыты сейчас? Слушай, ну, вполне может быть, я уже ничему не удивляюсь, наши сенсорные органы не видят мир даже на десять процентов. История с любителями попить кровушки обычная и, к сожалению, частая, у нас в Союзе художников половина состава такая, ничего с этим не сделать, но ты всегда можешь не давать им ее пить, в конце концов всегда можно встать и уйти.

– Согласен, но она терпела и не уходила.

– Ну, может, ее время еще не пришло, ты знаешь, что такое вселенский контракт?

– Что ты имеешь в виду?

– А вот слушай: любые отношения между мужчиной и женщиной, я имею в виду те, которые принято называть близкими или семейными, – и Дима руками показал, что взял эту формулировку в кавычки, – это контракт со Вселенной!

– Так, пояснительную бригаду давай.

– Легко! У каждого человека есть своя степень производства любви, кто-то ее перепроизводит, и у него ее избыток, а кто-то недопроизводит, и у него недостаток. А любовь – это материя, из которой строится всё во Вселенной, вот вообще всё, кварки, бозоны, фотоны, и рождается она в результате механизмов работы живой души. Поэтому, когда две души пересекаются во времени и пространстве и судьба влечет их друг к другу, они подписывают воображаемый, но вполне при этом реальный контракт: Вселенная дает им возможность производить любовь, становую материю мироздания, и за эту работу она платит тем, что человек, напитываясь ею, испытывает счастье, самое главное, чтобы ее производилось больше, чем потреблялось.

– Ну подожди, хорошо-то тебе сразу, когда ты влюблен, – парировал Костя.

– В том-то и дело, это не как у Ильфа и Петрова «вечером деньги – утром стулья», душа может напиться любовью сразу, авансом, обычно так все и делают, по неопытности нарушая баланс и оставаясь должными Вселенной. В большинстве случаев, когда начальная эйфория от любви заканчивается и люди понимают, что для дальнейших отношений нужен труд, они не хотят трудиться и в нарушение контракта уходят искать новую любовь, создавая задолженность.

– Вечная история про карму и долги, – ухмыльнулся Ротмистров.

– Не совсем так, но, как говорится, верной дорогой идете, товарищ художник. – Дима отхлебнул своего светлого лагера. – С каждым следующим разом количество любви, которое должник получает авансом, становится всё меньше и меньше, пока долг не вырастает до предела, и тогда Вселенная убирает лентяя подальше от источника, иногда на время, пусть сидит и думает о своем поведении, а может, и навсегда. То, что это контракт, нет никаких сомнений. Например, когда человек расписывается в ЗАГСе, ему прямо задают вопрос: «Готова ты, дорогая гражданка Неугомонная, и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит вас?» И гражданка, находясь не под принуждением, а в здравом уме и светлой памяти, дает ответ, согласна она или нет. А если контракт подписан, выход из него без последствий невозможен. В прошлые эпохи расплата могла долго не настигать виновника, и возмездие наступало через годы и десятилетия, но сейчас наш мир ускорился, и кара наступает очень быстро, очень.

– То есть, возвращаясь к поеданию одним другого, ты хочешь сказать, что это ее расплата?

– Нет, я думаю, что данная форма каннибализма – результат голода, то есть твой Еж – это просто нарцисс, которому для выживания требуется поедать свою жертву.

– Тогда это замкнутый круг. Если, допустим, они муж и жена и между ними и Вселенной есть контракт, то жертва не может выйти из этого брака? – Костя пытался зацепиться за спасательный круг простодушия, слишком уж стройная теория выходила у Кулибина.

– Ну, во-первых, существует форс-мажор, как и в любом договоре, а во-вторых, пойми, это не договор между людьми, это договор между человеком и Вселенной, и если так получилось, что по какой-то причине тебя свели с нарциссом, то для начала нужно понять: скорее всего, этот опыт был тебе нужен, например, чтобы ты научился определять таких и не связывался бы с ними впоследствии; или по другой причине, их может быть много; а уже после того, как ты вернул всё взятое авансом, можешь с чистой совестью выходить из таких отношений как можно дальше и никогда больше не допускать их.

– М-да, я немного удивлен, но сейчас абсолютно с тобой согласен, даже несмотря на то, что тут практически все утверждения недоказуемы, – отметил Костя.

– Это вопрос веры и логики, мне стало понятнее «про жизнь» после того, как я это сформулировал для себя.

– Ну хорошо, – выдохнул Костя, – вот я прошел через всю эту мясорубку, я имею в виду с Бертой, и я даже согласен: скорее всего, такой опыт был мне нужен, но больше я его не хочу, я отработал все авансы и не хочу новых долгов. Ужас в том, что нарушить этот контракт со Вселенной так просто, а мясорубки возмездия такие быстрые и неизбежные, что я просто парализован, нет никакой инструкции, что делать, чтобы больше не попадаться в эту ловушку.

– Да, Кость, это так, к сожалению, нормально работающего правила – делай так, и будет вот так – в реальности нет; да, есть заповеди, но они скорее как недосягаемый свет маяка, к которому всем нам надо стремиться, достичь же его невероятно сложно, это святым надо быть. Как там писали, почему произошло пришествие Христа? Потому что взмолились люди: не можем, мол, мы больше соблюдать все эти заповеди, – и тогда Бог Его прислал, и Он показал, что всё искупает любовь, она есть начало и конец. Так что все свои действия, если ты не хочешь бумеранга, надо соотносить с ней.

– Это всё равно очень расплывчато, чтобы быть рабочей инструкцией, Дим.

– Ну, например, ты встретил девушку, а она замужем, не лезь к ней, отойди, даже если она сто раз несчастлива, она в браке, у нее контракт, она сама сначала должна закрыть свою задолженность, если ты полезешь ломать этот договор, ты гарантированно получишь на орехи, и очень быстро. Или если ты видишь, что человеку по-настоящему плохо – не добивай его, не топи, просто попробуй хотя бы не сделать ему хуже, за это тоже сразу прилетает. В общем, правила интуитивные. Но они как минимум страхуют от многих ошибок. Если быть проще, то не ищи темноты, она так или иначе найдет тебя, не ищи греха, хотя бы не ищи его сам, его и так много, он сам тебя найдет, не ищи всё это осознанно, я не предлагаю тебе толстовцем стать, но всё-таки. За всё, понимаешь, прилетает практически сразу.

Костя пил свой лагер, задумавшись о словах Димы, железобетонность его теории была труднооспорима и выглядела как лестница духовного роста или путь к просветлению, в котором даже если и есть боль, то это боль роста, а то, что весь рост происходит через боль, он понял уже из своего опыта, совершенно четко.

Эдуард ввалился в заведение с милой девушкой, у которой вместо глаз были два больших голубых блюдца, и тема разговора потекла совсем по другому руслу, легкому и звонкому, как смех незнакомки.

Глава XI.
Легенда о Молохе

И жил-был царь давным-давно, в те времена, от которых не осталось даже книг.

Имя его утратилось в пыльных тысячелетиях, но старожилы говорили, что сам он хотел, чтобы его называли царь.

И на его, уже не существующем, языке царь звучало как Молох.

И был он Молохом сильным и требовал, чтобы народы называли его единственным и справедливым.

И жил он в долине Еннома, и звали ее с трепетом и почитанием Геенной.

И выковали ему рабы его символ власти: доспехи и шлем в виде головы бычьей с огромными рогами.

И, выйдя в долину свою, объявил Молох, что наступил мир справедливый и каждую несправедливость он искоренит.

И судил он рабов своих по справедливости.

И каждому в душу заглядывал и находил в ней пороки, а пороки дóлжно истреблять огнем.

И развел он костры по всей долине, чтобы карать порочных, и горели они бесконечно.

И понял Молох, что порочны все и в долине гореть всему миру.

И решил он, что только ужас сделает возможным царство справедливости.

И приказал он отдавать из каждой семьи первенца на его огненный суд.

И криками и гарью переполнилась долина.

И не было спасения никому.

И разверзлись небеса, и Могучий Яхве лишил тела Молоха и запретил детей жечь в Геенне огненной.

И тысячи лет никто из живых не подходил к царству Молоха, так как смрад справедливости преодолеть было нельзя.

И есть до сих пор те, кто хотят царства Молоха на земле.

И отдают они ему всё так же детей своих.

И до конца времен так и будет.

Костя почему-то запомнил этот рассказ Кулибина во всех деталях; они сидели там же, в мутном трактире; когда же это было? Год назад? А кажется, прошла целая жизнь. Дима рассказал эту легенду, подтверждая какую-то байку про первенцев.

– Берта? Откуда такое имя? – внезапно спросил Дима.

– Альберта, – ответил Костя.

– Довольно редкое, – не унимался Кулибин.

– Она Альберта Альбертовна, у них в роду всех первенцев называют Альбертом или Альбертой, если появляется девочка. Поэтому она Альберта Альбертовна Белкина, – объяснил Ротмистров. – Берта Белкина…

Глава XII.
Берта

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский.

Они встретились на его свадьбе.

Это был морозный январский день. Розовое сморщенное солнце боязливо выглянуло из-за горизонта с единственной целью – напомнить о себе, о том, что оно обязательно, напитавшись жаром, вернет нам зимний должок сполна. Приготовления к бракосочетанию всегда выматывают. Еще утром начался нервный и сложный процесс, смысл которого юный Костя не очень понимал, и он ему не особо нравился: ну встретились два человека, решили жить вместе долго и счастливо, зачем устраивать такое гулянье, на пятьдесят человек? Мало того, что это удар по благосостоянию молодых в самом начале их долгого плавания по океану жизни, это еще и хлопотно: нервов невеста потратила много, все должно было быть идеально, на меньшее она не соглашалась, иногда казалось, что свадьба может плавно перерасти в развод. Костя объяснял себе это тем, что надеть белое платье для девушки – важная веха в жизни, что-то вроде обязательного достижения, и такое волнение неизбежно.

Тамада, конкурсы, «тёща – голубь мира», выкуп невесты – всё это напоминало театральную постановку с плохой режиссурой, но он решил, что будет относиться к этому стоически, в конце концов, если так нужно его избраннице и всем этим людям, то ничего страшного, он потерпит и сделает как они хотят. Всё шло по сценарию, кроме одного: свадебный фотограф не смог приехать на «выкуп невесты» и прибудет только во Дворец бракосочетания. Свадьба погрузилась в несколько «фаэтонов» с белыми ленточками и маленькими страшноватыми куклами на капотах (для дальних родственников был заказан большой автобус) и кавалькадой отправилась в ЗАГС.

Богородский отдел записи актов гражданского состояния не отличался особой помпезностью или шиком, но в нагромождении бесконечных штор и ковров была своя патриархальная прелесть, обещающая долгую и счастливую семейную жизнь тем, кто, стоя перед строгой сотрудницей и продираясь через канцелярский язык, давал клятву вечной верности друг другу. Процессия прибыла раньше назначенного срока, и нужно было немного подождать. Гости и свидетели начали согреваться шампанским, а Костя пошел на «разведку».

Внутри центрального мраморного фойе он увидел большой черный фотоаппарат на двух худеньких женских ножках; из-за фотографического устройства иногда выглядывало слегка вытянутое лицо с азиатскими скулами и невероятно хитрой улыбкой, прямые темные, почти черные волосы еще сильнее удлиняли его, что превращало миниатюрную фотопортретистку в элегантную сплошную линию. Она понравилась Косте.

– Привет, я фотограф, меня зовут Берта, – сказала элегантная, – постарайтесь быть собой и не замечать меня, я буду с вами весь день.

– Какое интересное имя, – отметил Костя.

– Обычное, Берта Белкина, можешь звать меня Бе-Бе.

– Бе-Бе? А что, это красиво, мне нравится…

Официальный ритуал был завершен, и свадьба поехала отмечать рождение новой ячейки общества в отель «Мариотт» на Тверской улице; молодые же отправились на фотосессию, местом проведения которой по предварительной договоренности был выбран Васильевский спуск. Несмотря на то, что было шесть часов вечера, уже стемнело, и на небе светила огромная белая морозная луна, стены Кремля в праздничной новогодней подсветке служили сказочным фоном, чтобы на всю жизнь зафиксировать момент единения двух душ на вечной скрижали любви. В длинном, скругленном, пахнущем дорогой кожей салоне автомобиля сидели трое: Костя с молодой женой и Берта.

– Нужно выпить немного шампанского, чтобы не быть такими зажатыми, – сказала фотограф.

– Я боюсь, что мы поплывем, на нас была часть организации, и мы не спим толком уже два дня, – устало ответил Костя.

– Ну и плывите на здоровье, это ваш день, постарайтесь получить удовольствие.

Она сидела напротив, на самом краю дивана, выгнув свою тугую спину и слегка сдвинув худые колени, так что ноги напоминали икс, а ее тонкие пальцы с длинными и узкими ногтями нажимали на круглые миниатюрные кнопки и триггеры фотоаппарата. Косте показалось, что Берта смотрит на невесту острыми, тревожными глазами. В общей атмосфере ночного таинства менялись позы и положения тел, руки перекладывались этажами с одной на другую, иногда переходя грань приличия, отчего у всех троих сбивалось дыхание, а кровь приливала к лицам; результат сразу отсматривался на экране аппарата, фотосессия удавалась, композиция кадра, пропорции – всё было идеально, настроение внутри фаэтона улучшалось.

И тут Берта посмотрела на Костю пронзающим, особенным взглядом, как смотрит художник на свою модель – будто он влюблен в нее – через объектив, на холсте, в скульптуре; ему показалось, у него тяжело стучит в ушах, он на мгновение отчетливо услышал тяжелую поступь самой судьбы, которая идет за ним, грозя землетрясением его хрупкому миру.

Костя пришел в такой ужас от того, что он почувствовал, что немедленно прервал фотосессию, сообщив, что их настойчиво просят вернуться на банкет.

Остаток вечера он совсем не смотрел в сторону Берты и скоро, погруженный в легкую атмосферу праздника, забыл те опасные ощущения.

Молодые отправились в свою первую брачную ночь.

Берта, вернувшись домой к своему жениху, в эту ночь понесла ребенка.

Стремительный водоворот жизни уносил их друг от друга, готовя страшные испытания на прочность и человечность каждому по отдельности и обоим вместе.

Следующие тринадцать лет они не виделись.

Глава XIII.
Сияющая бабочка

Костя сидел в мастерской и откровенно скучал, кончался жаркий июнь, его день рождения прошел штатно и без происшествий, солнце беспощадно заливало помещение ленью, а за окном на изумрудных листьях деревьев поблескивали высыхающие брызги грибного дождя. Никита придет к нему только завтра, и он уже приготовил для них программу развлечений, только для мальчиков. Уже месяц, как Костя жил в новом состоянии: кровавый развод окончен, ему присуждено равное время присутствия в жизни сына, и он был уверен, что самая черная и мрачная страница его жизни перевернута, а звонкие летние капли подтверждали начало новой, счастливой главы.

Он лениво просматривал ленту фотографий друзей и малознакомых в социальной сети в ожидании, когда ему можно будет покинуть старинный двухэтажный особняк на Таганке, в котором, судя по мемориальной табличке на стене, гостил Лев Николаевич Толстой. Костя сидел на старом отреставрированном диване в углу зала и гадал: на этом диване возлёживал великий писатель или нет; минуты тянулись мучительно долго, и единственное, чего сейчас ему хотелось по-настоящему, это поскорее выйти и отправиться на бульвары.

И тут он увидел ее.

Берта изменилась лицом, от болезненной худобы не осталось и следа, ее благородные черты были даже излишне кругловаты, но хитрая, интригующая улыбка стала еще более притягательной; теперь она была выкрашена в оттенок блонд, и легкие крупные завитушки подчеркивали форму эффектного лица. Ее белое кружевное платье, вероятно, было на один или два размера меньше ее тела, это выглядело настолько томительно, что у Кости даже пульс слегка подскочил. Фотография была сделана на строгой набережной в лучах заходящего оранжевого солнца; он, не самый большой знаток архитектуры европейских столиц, не сомневался, что это Петербург.

«Классно выглядишь, и Питер волшебный! Давно ты там?» – написал Костя в сообщении под фотографией. «Ты развелся?» – довольно быстро последовал ответ. «Да, так получилось, развелся, а ты замужем?» Костя, повинуясь общей логике разговора, немного забыл о такте. «Нет, я в разводе, пять лет. Я не в Питере, я в Москве», – ответила Берта. «Ну, в каком-то смысле это хорошо, хочешь, сходим куда-нибудь? – спросил он. – Поужинаем, пообщаемся, столько лет не виделись». «Хорошо, идем», – согласилась она.

Косте захотелось произвести на Берту впечатление – он видел рекламу одного модного в то лето арт-ресторана под странным названием «Сороки»; он купил небольшой букет ирисов и появился в условленное время в условленном месте, но тут же понял, что совершил ошибку, не забронировав столик. В ресторане было так тесно, что люди сидели, буквально прижимая локти к собственному телу, а если бы неуклюжий официант случайно уронил яблоко, оно бы любезно вернулось ему в руки, так как падать было решительно некуда; кроме того, чтобы услышать собеседника, приходилось значительно повышать голос, шумом обеденный зал напоминал скорее пятничный паб, чем ресторан.

Немного приуныв, но смирившись с обстоятельствами, Костя ожидал ее, и она возникла.

На ней была голубая свободная блуза, опоясанная тончайшим кожаным ремешком, а в открытом, немного неряшливом декольте блестела серебряная бабочка на цепочке. Он, засмущавшись немного сильнее, чем это было уместно, начал извиняться за ошибку с выбором места встречи, а она с интересом смотрела на его смущение, теребя указательным пальцем серебряное украшение на груди, солнечный свет, попадая на него, делал сияние бабочки невыносимо ярким. Немного пообщавшись на дежурные темы и перекусив неожиданно простыми по вкусу арт-блюдами, они решили выйти и продолжить разговор на улице, тем более что погода стояла лучше не придумаешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.