Григорий Шаргородский
Слишком смышленый дурачок

Пролог

На первый взгляд это помещение могло показаться больничной палатой из-за большого количества специфической аппаратуры, да и постель продвинутой модели точно предназначалась для больного. Но в остальном весь интерьер говорил о богатстве и даже наличии определённого вкуса у хозяина, ну или об удачном выборе дизайнера. На самом деле ввиду определённых печальных обстоятельств комната стала гибридом рабочего кабинета и больничной палаты. Впрочем, то, что здесь происходило, огорчало далеко не всех. Множество людей с надеждой ждали, когда лежащий в постели, опутанный проводами и трубками человек наконец-то сдохнет.

Воронцов Юрий Сергеевич, в определённых кругах известный как Ворон, успел испортить жизнь большому количеству людей. Многие не пережили знакомства с этим опасным человеком, что не могло не иметь последствий. В этот раз карма показала себя любительницей индийского кино. Сын одного из ныне покойных партнёров Ворона долго копил в себе ненависть и всё же сумел добраться до убийцы отца. Увы, эта история имела совсем не болливудский финал – семнадцатилетнего парня буквально изрешетили охранники олигарха.

Пять пуль выковыряли врачи из Ворона и буквально чудом сумели удержать его на кромке бытия. Но чудес в этом мире не бывает. Счёт шёл даже не на дни, а на часы. Несмотря на это, хозяин огромной империи, некогда преступной, а теперь вполне законной, точнее плотно аффилированной как с властными, так и с правоохранительными структурами, не собирался отчаиваться и тем более каяться перед встречей с Господом. Он был занят разбором дел, принимая отчёт от финансового директора его корпорации.

– Лёша, что там с пропавшей партией золота? – тихо прошептал Ворон, чуть дрожавшей рукой убрав от лица кислородную маску.

– Ищут, Юрий Сергеевич, – практически по-японски поклонился субтильный, явно даже не заглядывавший в тренажёрный зал мужчина средних лет. – И наши ищут, и полиция, но пока ничего толкового сказать не могут.

– Ждут, пока сдохну, – криво ухмыльнулся Ворон и хрипло закашлялся, снова прижав маску к лицу.

Медицинские приборы отреагировали на его состояние тревожным писком. В комнату заглянул человек в белом халате. На его появление Ворон лишь махнул рукой, и доктор покладисто закрыл дверь. Ни у самого хирурга, ни у двоих его коллег не было ни малейшего желания находиться здесь, несмотря на бешеные деньги, которые им причитались за хлопоты. Какие бы клятвы они ни давали, вторя древнему целителю, их вряд ли опечалит смерть старого бандита. Но Ворон, похоже, был готов пойти на любые ухищрения, чтобы задержаться на этом свете. Сидевшие в приёмной врачи ошарашенно смотрели на то, как в кабинет прошла целая делегация.

Удивления не вызывали лишь двое одетых в дорогие костюмы телохранителей, а вот остальные пятеро смотрелись в этой обстановке диковато. Трое на вид были классическими наёмниками – полный обвес, включая автоматы, при этом некая небрежность и разносортица в тактической одежде. Так что это точно не спецназ какой-то государственной структуры. Впрочем, сейчас время такое, что наёмники с автоматическим оружием уже никого не удивляли. Практически каждый, у кого имелась хоть толика власти, стремился создать свою пусть крошечную, но вполне зубастую ЧВК.

Но больше всего врачей удивила совершенно непохожая друг на друга парочка мужчин, которых плотно опекали наёмники. Один был совсем молодым, бедновато одетым парнем. Судя по его походке и тому, как наёмник поддерживал бедолагу под локоть, юноша был либо пьян, либо под наркотой. Последний представитель этой странной компании совсем уж выпадал из всех разумных норм. И колоритная одежда, и явно подкрашенные до радикально-чёрного цвета волосы и борода – всё кричало, что в кабинет прошёл самый настоящий колдун, ну или рядившийся под него шарлатан.

Когда дверь кабинета снова закрылась, хирург повернулся к реаниматологу и явно хотел что-то спросить, но так и не произнёс ни слова, наткнувшись на жёсткий взгляд старого врача. Опытный доктор ещё в девяностые латал как бандитов, так и их жертв, поэтому научился не только ничему не удивляться, но и держать рот на замке. Реаниматолог лишь едва заметно качнул головой. Выражение его лица заставило молодых коллег замереть в недобром предчувствии. А в это время в кабинете шёл очень странный разговор.

– Итак, господин Кощеев, он же Синичкин, – Ворон заговорил чуть громче, но всё ещё с натугой. – У вас есть шанс провести ритуал, которым вы так бахвалились. Если, конечно, это не разводка.

– Что вы, – тут же вскинулся изрядно пропотевший в своём неудобном костюме то ли настоящий колдун, то ли ловкий мошенник. – Я нашёл точное описание ритуала в личном дневнике цюрихского магистра тёмной ложи, так же как и подтверждение успешного перехода души. Я до сих пор не повторил его исключительно потому, что не имел доступа к определённым ингредиентам.

– Ну что же, теперь… – Ворон не смог договорить, снова закашлявшись.

Приборы, как и прежде, отреагировали на ухудшение состояния пациента, но врачи даже не стали подниматься со своих мест. Стоявший перед дверью охранник мрачно посмотрел на них и угрюмо покачал головой. Тревожные сигналы вскоре стихли. В кабинете вместо временно потерявшего возможность говорить хозяина беседу с колдуном продолжил его ближайший помощник по прозвищу Секач:

– Хорошо, что ты так уверен. Значит, поживёшь ещё. Начинай. У нас мало времени.

Справившийся с кашлем Ворон укоризненно посмотрел на своего старого друга и соратника, которому не хватило актёрского таланта, чтобы раньше времени не пугать колдуна. Впрочем, нужно отдать должное Кощееву: он сумел собраться и перейти к делу. Наёмники притащили с собой два чемодана со всем необходимым. Из одного колдун достал большой кусок красного мела и начал чертить непонятные фигуры прямо по паркету вокруг кровати больного. Кощеев дураком не был и понимал всю степень риска, но при этом истово верил в свои силы. Да, вот этот вот звероподобный мужик, со шрамом от уха до брови, явно намерен его убить, но, если всё пройдёт так, как задумано, специалист по переселению душ в молодые тела станет очень ценным ресурсом. После этого они будут пылинки с него сдувать! Он станет первым! У него всё получится!

Раньше, разводя старых богатеев на перспективу получить ещё одну жизнь в молодом теле, Кощеев действительно не переходил к практике исключительно по причине дороговизны одних ингредиентов и полной незаконности других. К примеру, как он мог заполучить такой важный атрибут ритуала, как вот этот юноша, являвшийся дальним родственником Ворона?

Без малейших угрызений совести колдун выводил второй пентаграммный контур вокруг отключившегося и теперь лежавшего прямо на полу парня. Две нарисованные фигуры он соединил третьей. В центре объединяющего рисунка было оставлено место. Для чего именно – стало понятно, когда колдун достал из чемодана большую чашу из какого-то желтоватого металла со странными знаками.

И тут случился небольшой затык. Кощеев выразительно посмотрел на больного, который всё это время внимательно следил за происходящим. Ворон перевёл взгляд на Секача и кивнул. Это эстафетное переглядывание закончилось на одном из охранников, стоявших позади финансиста Алексея. Бедолага не успел даже вскрикнуть, лишь крякнул и выронил папку, когда два здоровяка в костюмах вывернули ему руки, заставив нагнуться вперёд. Директор попытался задрать голову, чтобы посмотреть на своего босса:

– Юрий Сергеевич?!

– А как ты хотел, Лёшенька? – Даже пребывая в крайне плачевном состоянии, Волков словно превратился в хищного зверя. Казалось, будто черты его лица вытянулись и вот-вот начнётся превращение как у настоящего оборотня. Взгляд стал жёстким, а глаза поблёскивали лёгким безумием. – Думал, я не узнаю, что это ты навёл крестовских на золото? Надеялся, что я загнусь раньше, чем мы во всём разберёмся? Зря, крыса ты поганая! Не знаю, сколько проживу я, но ты по-любому сдохнешь раньше.

Закончив свою пламенную речь, Ворон перевёл взгляд почему-то не на Кощеева, а на одного из наёмников. Тот лишь дёрнул углом рта и шагнул к раскоряченному финансисту. Мужчина обладал загаром на зависть любой моднице, но явно получил его не на дорогом курорте. Двигался боец плавно и стремительно, как матёрый хищник. Одной рукой наёмник достал из ножен на поясе изогнутый восточный кинжал, а другой прихватил из рук колдуна чашу. Затем словно перетёк ближе к финансисту и одним плавным движением вскрыл ему глотку. Поросячий визг обречённой жертвы прервался жутким клокотанием. В чашу ударила алая струя, но часть крови всё же пролилась на паркет. Впрочем, это никого не волновало.

– Достаточно, – подал голос бледный от волнения, но решительно настроенный колдун, когда в чаше оказалось больше литра крови.

Он перехватил ёмкость из рук наёмника и, сделав пару быстрых шагов, водрузил её на оставленный в пентаграмме пятачок. Читать заклинания на не понятном никому, кроме него самого, языке Кощеев начал, как только чаша оказалась у него, и продолжил, когда она заняла ключевое место в сложном рисунке. Практически для всех присутствующих это выглядело сущим фарсом, но их скепсис уменьшился, когда тени в комнате сгустились и удлинились, а зловещий речитатив колдуна начал эхом отражаться от стен кабинета, будто эти слова звучали в большой пещере. Кровь в чаше забурлила и вспухла алой пеной, словно её мгновенно довели до кипения.

Если бы в комнате находился кто-то отстранённый и внимательный, он бы заметил, что это кипение вызвало у колдуна удивление, граничащее с шоком. А затем события резко ускорились. Всё ещё висевшее в руках побледневших и явно испытывающих тошноту охранников тело финансиста вдруг вздрогнуло, распрямилось и раскидало здоровяков, как детей малых. Превратившийся в умертвие человек прыгнул к чаше с собственной кровью, словно она могла вернуть его к жизни.

Это был самый эпический и последний просчёт в непростой жизни колдуна. Кощееву нужно было настоять на проверке жертвы. В венах невзрачного человека, который всегда находился в тени сильных мира сего, нашлась пара капель древней колдовской крови. Она и проснулась в момент наивысшей опасности, породив овеянного тысячами книг и фильмов зомби. Правда, устроить зомби-апокалипсис ему не дали. Загорелый наёмник мгновенно оказался рядом с замершей над опрокинувшейся чашей нежитью и дважды выстрелил бывшему финансисту в затылок.

И всё же дважды убиенный Лёша таки сумел навредить именно тому, кого в момент смерти ненавидел больше всего. Когда ситуация наконец-то пришла в равновесие, в воцарившейся тишине прозвучал заунывный и ровный писк кардиомонитора, а затем послышался растерянный голос паренька, всё это время пролежавшего на полу без сознания:

– Где я? Кто вы такие? Что вам нужно?

В обычной жизни Секач был тугодумом, но в стрессовых ситуациях умел принимать решения очень быстро.

– Всех зачистить, – приказал он смуглому наёмнику, и тут же троица профессионалов пришла в движение.

Автоматы глухо закашляли, и через три секунды в комнате, кроме наёмников, из живых остался лишь сам Секач. Не пожалели даже увидевших слишком многое охранников.

– Что делаем с врачами? – абсолютно спокойно спросил смуглый.

Секач на секунду задумался и мотнул головой:

– Дай лепилам денег и выпроводи. Не будем брать грех на душу. Пугни хорошенько, чтобы не болтали лишнего.

Наёмник равнодушно кивнул и, прихватив с собой напарников, вышел в приёмную, где его ждали бледные от ужаса врачи. А как тут не испугаешься, если из кабинета даже через закрытую дверь веяло запредельной жутью.

Секач обречённо вздохнул и посмотрел на теперь уже окончательно мёртвого босса. Он изначально не верил в эту тупую затею, но въевшаяся за долгие годы привычка не позволила возразить. Он всегда был ведомым и не стыдился этого – следовать за таким боссом не обидно. Ворон был уникальным человеком. Обширные знания, высокий интеллект и стальная воля позволяли ему на одном языке общаться как с интеллигентами, так и с самыми отмороженными урками. Теперь без такого хозяина Секачу будет очень тяжко.

Вывод старого бандита о том, что Ворон навсегда покинул этот мир, вообще-то, был верен, но кое в чём Секач ошибался. Ритуал сработал, но из-за сбоя и слишком мощной жертвы покинувшая тело душа получила чрезмерный импульс и пробила грань между мирами, отправившись в скитание по иной реальности. Там она либо найдёт себе новое тело, либо уйдёт туда, куда её распределит высший суд. Тот самый суд, который не подкупить и не запугать.

Глава 1

Мне очень хотелось проснуться, но было боязно. Совсем как тогда, когда Варька Заноза с подружками подкараулила меня у пруда. Стоят, нехорошие такие, хохочут. В пруду холодно, а показываться голышом срамно, чай не малец какой. Вот и сейчас просыпаться совершенно не хотелось, там ведь жуткое творится – нечистая сила напала на наш кораблик, но и дремать тоже не хочется, вдруг опять утащит в тот жуткий сон. А снилось мне, будто я испуганным зайчишкой бегу по полю от страшного волка. Забился в норку. Закрылся скорлупкой, чтобы не достали. Но то был не волк, а кто-то куда страшнее. Дьявольская тварь со множеством рук. Она рвалась ко мне и жутко рычала:

– Всё равно сожру тебя, огрызок, и заберу твоё тело!

Тварь прогрызла скорлупку и схватила зубами моё заячье тельце. Больно не было, но оцепенел так, что даже Боженьке помолиться не смог. Чудище почти сожрало меня, но тут послышался рёв куда страшнее прежнего. Теперь уже завыла вцепившаяся в меня тварь. Задёргалась. Её потащило обратно, тварь старалась не выпустить меня из своих похожих на плети рук, уволакивая за собой. Тот, неведомый, дёрнул этого страшного сильнее и вырвал из него какую-то светящуюся искорку. Чудище обмякло, как тряпка, а затем начало растекаться чёрной жижей, облеплявшей меня, словно грязь. Стало очень страшно, а опосля всё завертелось, как на карусели, куда меня водила тётушка вместе со своими сынками. Мне на той дьявольской крутилке стало худо, а сейчас и подавно. Хорошо, что проснулся, пусть и не до конца, вот теперича и думай, что делать. А думать я не люблю. Лучше полежу тихонько. Может, всё как-то обойдётся само собой.

Не обошлось. Меня тут же начали тормошить и о чём-то спрашивать:

– Стёпка, Стёпка! Ты живой?! Вот же взял на свою голову дурачка. Стёпка!

Обычно, когда меня называли дурачком, я даже не обижался. Ну а что такого? Дурачок и есть. Все, кого знаю, куда умнее меня, так чего ж тогда пыжиться и доказывать, что не глупый? Но сейчас почему-то задело. Почему-то захотелось сказать дядьке, что сам он дурак, но с капитаном так нельзя. Да и хороший он, хоть и строгий. А ещё жуть какой крикливый.

– Живой я, дядька Захар, живой. – Ответ явно устроил капитана, и он перестал меня тормошить.

Я попытался пошевелиться и почувствовал, что живым быть не так сладко, как хотелось бы. Понял, что лежу, уткнувшись лицом в палубу, а голова болит, словно по ней веслом шарахнули.

– Вот дурень, прости господи, – ругнулся капитан, но было видно, как сильно он обрадовался тому, что его непутёвый матрос таки не издох. И тут же у дядьки Захара появились другие заботы.

– А где Осип? Кто видел Осипку?! – заорал капитан и добавил чуть тише, но я его услышал: – Вот бедовая семейка. Зачем только связался?

На корабле начали перекликаться, и через минуту стало понятно, что Осипки нигде нету. Опечалиться бы такой вести, родич всё-таки, но почему-то не печалилось. И вообще я чувствовал себя очень странно. Мыслей в голову набилось, как пчёл в улей, и все они так же тревожно гудели. Никогда там столько не водилось. Частенько я застывал, глядючи на тучки. Благостно было и легко, а сейчас тяжко и суетно. В голове постоянно появлялись какие-то незнакомые слова и новая информация. Вот опять! Сроду не слыхивал такого заковыристого словца. Хотя, может, и слышал, но пропускал мимо ушей и знать не знал, что оно означает. Сейчас же знаю, а ещё уверен, что смогу вставить к месту и не насмешить никого.

Этой самой информации было неожиданно много. Мысли, словно репей, цеплялись ко всему непонятному. Раньше ежели не понимал чего, то и бес с ним. Зачем морочить головушку? А сейчас всё странное манит, как свечка мушку. Например, почему я лежу лицом вниз, а шишка у меня на затылке?

Только подумал о ней, как рука сама потянулась. Ещё с минуту пялился на запачканные кровью пальцы. Как это я умудрился так удариться? И обо что? Или меня кто-то стукнул? Причём сзади! Там ведь как раз Осипка и стоял!

Да, братец не сильно меня жаловал, но чтобы попытаться живота лишить… Мысли забегали ещё шустрее, но при этом легко, а не как раньше – лениво и нехотя. Память вообще превратилась из мутного пруда, в котором оброненную вещь не сразу и нашаришь, в чистый ручей, где каждый камешек виден и взять можно именно то, что нужно. Начали вспоминаться странные взгляды Осипки, бросаемые на меня в последние дни. Да и вообще зачем он согласился просить за меня дядьку Захара? Раньше ведь говорил, что такого дурня не то что на ушкуй не возьмут, даже в гнилую лодку не пустят, сорную речную траву тягать. А потом вдруг и капитана уговорил в ватажку принять, и обидно обзываться перестал.

Я чувствовал, что вот-вот нащупаю верную мысль и пойму причину непонятного поведения двоюродного братца, но тут дядька Захар встряхнул меня сильнее, вызвав вспышку боли в голове, и куда-то убежал. Вставать по-прежнему не хотелось, но отлежаться не получилось, потому что тут же меня грубо пнули под рёбра.

– Чего расселси, дурак? Все корячатся, а он дрыхнуть удумал!

Подняв голову, я увидел нависшего надо мной Чухоню. Умом старый, но всё ещё крепкий ушкуйник тоже не особо блистал, так что дураками были мы оба. Непонятно откуда взявшийся гнев, одновременно и напугавший меня, и придавший сил, заставил вскочить. Теперь уже я нависал над невысоким матросом. Кулаки невольно сжались, но тут же разжались обратно.

Что это? Может, в меня вселился демон и толкает на то, чтобы ударить Чухоню? Впрочем, ушкуйника, прошедшего через такие приключения, что даже подумать страшно, испугать не так-то просто. Ума в нём не то что палаты, и чуланчика не наберётся, но отваги старик имел с избытком. Я ещё раз испугался, потому что следом за гневом накатила гордыня оттого, что мыслей у меня теперича поболе, чем у него дури. А ведь отец Никодим предупреждал, что гнев и гордыня – два наипервейших греха.

Чухоня как-то странно хмыкнул и заорал:

– Чего пялишься?! Хватай багор и помогай колесо чистить, лягуха ты речная!

Смотри ты, раньше он меня береговой крысой называл, а теперь повысил до лягухи, как обзывал Осипку.

Осипка! Я уже и забыл о пропавшем невесть куда кузене… Кузене? А, понятно, так у французов называют двоюродных братьев. Только где та Франция, а где Стёпка-дурачок? Или уже не дурачок? Вона чего теперь знаю!

Мысли опять заскакали, как кузнечики в банке, которых мы с Петрухой ловили прошлым летом. Понять бы ещё, зачем это делали.

Голова кружиться уже перестала, да и вообще я чувствовал себя вполне сносно, поэтому подхватил валявшийся на палубе картуз и побежал к специальным зажимам, где рядами были выставлены острые багры. Остальная команда уже вовсю шуровала этими штуками, освобождая правое гребное колесо от навязших на нём водорослей.

Справились быстро, и остававшийся за штурвалом кормчий дал полный ход. Радость от уже нечаянного спасения он выразил громким гудком, заглушившим даже первые хлопки лопастей по воде.

– Ты чего дудишь, бестолочь?! – вызверился дядька Захар, как только стих звон в ушах от громкого сигнала. – Мало тебе водяного, хочешь ещё какую нечисть приманить?

Пока работали, все лишние мысли вылетели из головы и не докучали мне, но едва остался не у дел, тут же назойливые думы полезли обратно. С гудка и кормчего они перескочили на паровую машину, которая раньше казалась почти живым чудищем с таинственно-волшебным нутром. Теперь же я непонятно откуда знал, что это всего лишь сложный механизм. Да и не такой уж сложный.

И тут я испугался по-настоящему. Не было раньше этого знания в моей голове и быть там не могло. Ещё и память, зараза шустрая, подбросила тревожные слова батюшки Никодима о том, что за пределами охраняемого церковью и верой людской города в слабого духом человека может вселиться нечистый бес. Может, и в меня такой вселился?! Господи, спаси и сохрани!

Я вцепился руками в железный борт и начал по привычке шептать молитвы, которые отец Никодим вбивал в нерадивых учеников отмоченными розгами. «Отче наш», а за ним «Верую» ни облегчения, ни корчей засевшего во мне беса не вызвали. Мысли продолжали роиться в голове, выматывая похлеще полной загрузки трюма «Селезня», а наш паровой ушкуй хоть сильно меньше селивановского «Тура», но брюхо имеет изрядное. Я уже отчаялся хоть как-то определить свой нынешний статус… Тьфу ты, опять новое словечко залетело, как муха в удивлённо открытый рот! В общем, не зная, что делать, я спросил напрямую, хорошо хоть мысленно, а не ляпнул вслух: «Дядька бес, ты там есть?» Тупо? А что взять с дурачка?

Конечно же, никто мне не ответил. Батюшка Никодим говорил, что бесы бывают коварны и не сразу подчиняют оступившегося, а исподволь совращают, нашёптывая и толкая на грех. Но я не слышу никаких голосов и шепотков, только незнамо откуда выскакивают странные слова, да та самая информация, будь она неладна! Вот такая чехарда окаянная! Нужно на что-то отвлечься, иначе башка треснет.

Отвлекающая тема нашлась сразу, словно поджидала где-то в уголке сознания. А что случилось с Осипкой? Не желая никому докучать, я побежал на корму потихоньку набирающего ход ушкуя и посмотрел на поверхность неширокой речки, но никаких следов своего кузена не заметил, лишь лёгкие водовороты. Ни русалок, ни Осипки. Не стал долго пялиться на воду, быстро метнулся в рубку, где капитан по-прежнему костерил штурмана, который также являлся его же племянником:

– Полон ушкуй дураков! Повёлся на посулы родни и взял вас, молодых лоботрясов. Вы ж меня угробите вместе с кораблём!

– А кто вам, дядя, виноват? – вдруг огрызнулся Данилка, который ростом и шириной плеч родственнику почти не уступал. – Хотели сэкономить, вот на других и не пеняйте.

– Да я тебя! – аж побледнел от ярости капитан.

Пришлось вмешаться, потому что эта свара явно надолго.

– Дядька Захар! – закричал я почти в ухо капитану, дёргая его за рукав куртки.

– Чего тебе, дурында? – вызверился он на меня.

Ничего, стерплю. Не впервой.

– А как же Осипка? – быстро спросил я, чтобы успеть перед очередной порцией капитанской ругани.

Весь гнев вытек из хозяина ушкуя, словно вода из дырявого горшка. Он мгновенно посмурнел и тяжело вздохнул:

– Нету боле тваво Осипки, забудь.

– Как «нету»?! А может, ещё можно его спасти? – невольно вырвалось из меня.

– Ты дурак, что ли? Хотя да, дурак. Его русалка утащила. Видишь где над водой Осипку? Нет? Значит, он уже на дне. Я за ним нырять не буду. А ты? – Последнее капитан произнёс почему-то с угрозой, и я сразу же представил, как он выбрасывает меня за борт.

Знакомиться с русалками так близко у меня не было ни малейшего желания. Да и вообще гибель кузена почему-то не вызывала особой печали. Казалось, будто какая-то мысль, затёртая более наглыми и сильными товарками, пыталась пробиться наверх, но у неё никак не получалось. Зато было предчувствие, что именно она может объяснить моё странное отношение к гибели Осипки.

Не знаю, что там прочитал на моём лице дядька Захар, но положил руку мне на плечо и легонько сжал.

– Соболезную, Степан. – Потом, явно тяготясь этим разговором, повернулся к племяннику и продолжил пенять ему, но уже намного спокойнее.

Тут и дураку ясно, что в тесной рубке ушкуя я лишний, так что вышел на палубу. Капитан не любит, когда кто-то торчит на носу, мозоля ему глаза, но мне не хотелось идти на корму и тем более спускаться в тесный, пропитанный не всегда приятными запахами трюм. Так что решил, что капитан немножко потерпит.

Хотелось подумать, отрешившись от всего и всё-таки выловить ту странную мысль, не дававшую мне покоя. Впрочем, сейчас для меня любая мысль странная. Не особо заморачиваясь, я уселся на станину якорной катапульты. Ещё вчера это словосочетание для меня ничего не значило, теперь же, отвлекая от важного, в голову полезли мысли о Древней Греции и каком-то Архимеде, но понять, кто это такой и к чему вспомнился, так и не удалось.

Пробравшись сквозь путаницу мыслей, я всё же сумел ухватить скользкую догадку и понять, почему гибель Осипки меня совершенно не взволновала. Конечно, это всё домыслы, но штука со странным именем логика не давала отмахнуться от очевидных фактов. Чудные слова уже перестали удивлять, поэтому лишь отмечал их необычность, а порой и красоту. Тут же подумалось о том, что факты – вещь упрямая. Как тут отмахнёшься от уверенности, что именно Осипка стукнул меня по голове чем-то тяжёлым?!

Зачем он это сделал, совершенно непонятно. Да, оба кузена явно не любили меня – постоянно шпыняли и оскорбляли, но убийство – это уже перебор. Или нет? Теперь, переосмыслив своё прошлое, я на многое посмотрел иначе. Воспоминания оказались тяжелее, чем даже странные, какие-то чужие мысли. Они давили угрюмостью и своей неправильностью. Откуда-то возникла уверенность, что нельзя кормить близкого родственника из отдельной посуды и в уголке на лавке, а не за общим столом. Нельзя стирать его вещи намного реже, чем одёжку остальных. И спать сын родного, пусть и покойного, брата должен не на чердаке. Да, кузены жили в тесной комнате на двоих, но там не было столько пыли, а зимой намного теплее, чем на продуваемом чердаке, где нельзя нормально встать в полный рост.

В голову полезли совсем уж какие-то непонятные вещи. Вот кто такой Гарри Поттер и почему я о нём сейчас подумал? Как ни силился, так и не смог уразуметь, что за непонятный немчура.

Несмотря на ясность в голове и шустрость мыслей, к которым я уже начал привыкать, понять, почему Осип хотел меня убить, так и не получилось. Лишь появилась догадка, что и на ушкуй он меня устроил лишь для того, чтобы при случае спихнуть за борт, на поживу тем же русалкам. Кстати, а жрут ли эти твари человеческое мясо, или питаются как-то по-другому? Вёрткие мысли опять увели куда-то в сторону. Ни о чём подобном я раньше не задумывался. Нежить, и нежить страшная, губит люд православный, а ест ли она свои жертвы, или как-то по-другому пользует, совершенно непонятно.

Не знаю, долго бы я думал о странностях мироздания, но тут палуба подо мной легонько вздрогнула.

– Всё, сели! – как-то даже весело и задорно заявил Данила, но его оптимизм был тут же разрушен ворчливым приказом капитана.

– Иди помогай, а то без Осипки им тяжко будет. Чухоня! – ещё громче заорал дядька Захар, но без особой надобности.

Старый матрос уже спешил на нос корабля, чтобы помочь ему слезть с мели, на которую мы только что взгромоздились. Вообще-то «Селезень» мог протиснуться там, где другим ушкуям и делать нечего, но в таких маленьких реках и ему было тяжко. Впрочем, тяготы эти вот-вот закончатся, потому что мы уже преодолели широкий, заросший водорослями затон. Сейчас перевалим через песчаную банку и выйдем на вольные просторы Погост-озера.

Возникшая в голове информация в этот раз пришла не из непонятного ниоткуда, а из моей внезапно просветлевшей памяти. Всё это вчера пояснил словоохотливый Данила, когда ему стало скучно, а других свободных ушей рядом не нашлось. Подолгу он молчать неспособен, но это не такой уж большой недостаток. Тогда я пропустил всё сказанное мимо ушей, а сейчас вот вспомнилось. Как и то, что идём мы в деревню язычников под настораживающим названием Крачай.

В памяти я копался, одновременно вскакивая со станины, на которой до времени покоился наш якорь. Скоро ему придётся немножко полетать, но для этого нам нужно постараться. Без Осипки это действительно будет сложновато. Чухоня хоть и шустрый да цепкий, как репей, но силушки у него в руках не так уж много, так что помощь Данилы точно не помешает. Считавший себя выше по чину всех остальных на ушкуе, конечно, кроме дяди, парень не любил работать, но приказ есть приказ, и придётся подчиниться.

Не дожидаясь понукания, я выдвинул из станины железную загогулину и ухватился за её рукоять. Опять в голове возник странный термин «кривой стартер».

За такую же загогулину с другой стороны станины ухватился Данила, и мы начали вращать набор шестерёнок, натягивая четыре мощные пружины. Пришлось попотеть, и, когда послышался щелчок стопора, у меня вырвался облегчённый вздох. Данила посмотрел в сторону рубки и, дождавшись кивка дяди, дёрнул за спусковой рычаг. Пружины тут же распрямились, запуская тяжеленный якорь в полёт. Улетел он, конечно, недалеко – саженей на семь, которые я зачем-то тут же пересчитал в без малого пятнадцать метров. Оказывается, сейчас считать получается куда лучше, чем прежде. Вот батюшка Никодим обрадуется… а может, вызовет бесогонов, и придёт конец болтливому Стёпке-дурачку.

И опять я застыл соляным столбом, пытаясь разобраться в себе. Хорошо хоть, дальше моя помощь не требовалась. Якорь утащил за собой свёрнутый кольцами стальной трос, и сейчас Чухоня заправлял его в барабан.

Через минуту зарокотал шестернями передач паровик, начав наматывать трос на барабан. Благодаря его усилиям и цепкости вгрызшегося в дно озера якоря плоскодонный ушкуй без особых проблем перевалил через мель и закачался на глубокой воде. Дальше работы стало ещё больше – якорь нужно достать из воды и вернуть на станину, а также аккуратно уложить трос в специальный короб. Пока мы всё это делали, дядька Захар уверенно вёл ушкуй по радовавшему глаз простору озера. Я на секунду замешкался, уставившись на водную гладь, местами украшенную зарослями камышей.

– Чего застыл, дармоед? Работай давай, – пихнул меня кулаком под ребро Чухоня.

Работы осталось всего ничего, мог бы и сам закончить. Всё равно ему пришлось делать это в одиночку, потому что я на тычки никак не отреагировал. В голове словно колокольчиком прозвенело слово «дармоед», оно разбудило в памяти случайно подслушанный и давно забытый разговор тётушки с батюшкой Никодимом. Тётушка тогда обозвала меня этим самым дармоедом, обжорой и ленивым неряхой. Пожаловалась, что моё содержание скоро разорит её. Высказала она это, потому что батюшка упрекнул мою родственницу в плохом отношении к племяннику, находящемуся на её попечении. На вопли тётушки священник никак не отреагировал, лишь сказал, что на моё содержание банк выделяет не так уж мало денег, да и терпеть осталось недолго – всего-то год, до моего совершеннолетия. А ведь разговор этот состоялся как раз почти год назад.

Это что же получается, мне скоро стукнет семнадцать? И что тогда будет? Банк перестанет выделять деньги тётушке, а она выпнет меня под зад из своего дома? Где же я буду жить и что есть?! Сознание затопила паника ребёнка, от которого вот-вот откажутся единственные родственники, но затем снова завертелись непрошено-назойливые мысли, вырисовывая совсем иную картину.

Очень сомневаюсь, что банк занимается благотворительностью, значит, кто-то оставил там деньги на моё содержание до совершеннолетия. Скорее всего, этот кто-то – мой отец. Значит, голодранцем он, как любила поговаривать тётушка, не был и вполне возможно, что в этом самом банке до срока ждёт некая сумма, которую я получу после своего семнадцатого дня рождения. А если не дождётся? Если сгину в этом походе? Кому всё достанется? Скорее всего, деньги получит тётушка как единственная родственница.

Вот теперь поведение кузена совсем не кажется странным. Верить в это очень не хотелось, но факты вырисовывались действительно крайне упрямые. Ох, как же легко мне жилось раньше, когда я всего такого попросту не замечал, а внимание привлекали лишь яркие птички, по праздникам достававшиеся конфеты и игры с малышнёй на улице. Сейчас-то я понимаю, как нелепо смотрелся в компании десятилетних пацанов. Мне вдруг захотелось вернуться в то благостное состояние и спрятаться от реальности под одеялом глупости, но в то же время новый я себе очень нравился. Особенно радовала просто волшебная способность видеть то, что не всякий заметит, и решать ранее неподъёмные умственные задачи. Но при этом пугала причина этих изменений. Неужели в меня действительно что-то вселилось и исподволь подстёгивает… как там это называется? Во, мозговую активность!

Опять стало страшно, правда куда меньше, чем раньше, да и вообще, немного подумав, я решил, что коль уж с этим ничего не поделаешь, то чего дёргаться? Если почую что-то неладное, сам подойду к батюшке Никодиму. Он умный и добрый – разберётся.

– Ты что, оглох, дуралей? Не слышишь, что тебе сказано? – закончив с укладкой троса самостоятельно, Чухоня не удержался от того, чтобы не высказать своё недовольство.

Тут же захотелось огрызнуться. Ведь теперь я точно не дурнее его, но понял, что если сделаю это, то действительно окажусь дурнем. На тесном ушкуе скрыть что-либо очень трудно, и, если не буду острожен, ушкуйники точно заподозрят неладное, и к бесогонам я отправлюсь уже не по собственной воле. А может, вообще не станут заморачиваться и решат дело простым отрезанием головы. Так что поменьше слов и побольше глупости во взгляде. Уподоблюсь-ка я хитрому Кусаке. Эта псина на базаре порой умудрялась получать даже пирожки, когда подползала к залётным торговцам, жалобно скуля и волоча за собой якобы перебитые задние лапы. Старожилы его закидоны знали, и поэтому от них он удирал на всех четырёх конечностях, да с такой скоростью, что не всякий догонит.

Вспомнив хитрого пса, я улыбнулся, чуть подумал и добавил в улыбку придурковатости, а затем посмотрел в глаза Чухони.

– Тьфу ты, – изобразил он плевок, но, как настоящий ушкуйник, не посмел осквернить палубу, тем более плюнуть за борт. – Одно слово – убогий. И как только атаман взял тебя на ушкуй?

Продолжая ворчать, недовольный и мной, и собой, мужик ушёл куда-то на корму. Я же остался стоять на носу, глядя на просторы большого озера. Похоже, у меня появилось новое хобби… не, слово получается какое-то неуклюжее и явно нерусское. Во! Увлечение, страсть! Да, так правильнее будет назвать то, что теперь мне нравится больше всего. Думать и смотреть, смотреть и думать. Говорить тоже очень хочется, чтобы поделиться новыми словами со всем миром, но тут лучше знать меру, а то и вовсе уподобиться тому же Гордею. Немой механик даже во время нападения водяного не удосужился выбраться из железного брюха «Селезня». Он вообще оттуда редко вылезал, потому что свою паровую машину любит куда больше людей, а духота металлической утробы ему милее открытых просторов и свежего воздуха.

Вот уж в чём уподобляться ему я точно не собираюсь. Так что просто стоял на носу ушкуя, который резво двигался вперёд под быстрые хлопки лопастей водяных колёс, и смотрел на окружающее великолепие. И так до самого обеда, благо капитан то ли из жалости, то ли по какой другой причине не погнал меня на корму. Стоял, думал и смотрел. Смотрел и думал обо всём на свете – о Солнце, звёздах и Земле, в смысле планете. Впервые поверил в то, что говорил нам на уроках в церковной школе батюшка Никодим. Раньше как-то не верилось, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Да и как она могла быть круглой? Мы же попадали бы с неё! Более правдивым казалось то, что говорил блаженный Никитка о тверди земной, трёх слонах и ките. Теперь же с необычайной ясностью представил не только Солнечную систему, но и галактику Млечный Путь, о которой нам батюшка, кстати, никогда не рассказывал.

Всё было настолько необъятно-пугающим, что даже закружилась голова. Помог перезвон обеденного колокола, да и желудок так заурчал, что распугал все досужие размышления.

Чухоня хоть и не был семи пядей во лбу, но на ушкуе заменить его было бы очень сложно. За штурвал не становился и в машинное отделение не совался, но всё, что нужно делать на палубе, делал очень быстро и качественно. И, что самое главное, неплохо кашеварил. Места под палубой и так было очень мало, поэтому кухня с железной печкой находилась на корме. Уже на подходе я почувствовал очень приятные запахи. Обычно первым туда прибегал Осип, а сейчас, получается, я. Чухоня, всё ещё недовольный моим странным поведением, шмякнул в глубокую жестяную миску изрядное количество каши с салом и протянул мне. От залётной и совершенно непонятной мысли, что это, конечно, не мишленовский уровень, я отмахнулся даже с каким-то раздражением.

Не едали мы ваших мышиленов, мне и чухонская кашка очень даже в радость. Дома кормили куда хуже и в основном остывшими да подсохшими остатками того, что подавали в тётушкином трактире. Впрочем, кузены ели то же самое. А учитывая, что тётушкин трактир – ещё тот клоповник, переход на ушкуй в плане питания был оценён мною по достоинству.

Я взял протянутую тарелку и тут словно получил первое реальное подтверждение, что в меня действительно кто-то вселился. Прямо бешеный бес какой-то! А всё потому, что я начал заглатывать кашу с невероятной скоростью, практически не пережёвывая. Словно боров какой. Видел однажды, как они жрут. И только замерев с не донесённой до цели ложкой и полным ртом каши, осознал, что я всегда так ел, точнее жрал. Почему же теперь мне это кажется странным и неестественным? Возможно, потому, что вспомнил, как чинно и не спеша едят те же дядька Захар и Данила?

С трудом проглотив кашу, я почувствовал на себя насторожённый взгляд Чухони, так что пришлось продолжить в прежнем духе. Впрочем, это было не так уж сложно – едва расслабился, как снова проснулся прожорливый зверь, причём не вселившийся, а тот, который жил во мне с рождения. Тарелка быстро опустела. К этому времени как раз подошёл капитан и, получив свою порцию, уселся за столиком у борта. Он как-то странно посмотрел на меня, и я осознал, что моя компания явно не улучшает ему и без того не очень хороший аппетит. Проблему решил Чухоня. Он заполнил ещё одну миску, воткнул в кашу ложку и протянул мне. Обрадоваться я не успел, потому что старый ушкуйник строго сказал:

– Отнеси Гордею и не вздумай приложиться к чужому. Вернёшься, и я отдам тебе порцию Осипки.

В первый момент я хотел возмутиться, затем понял, что не поймут. Даже простое «хорошо» показалось мне лишним, поэтому просто кивнул.

В тёмное Гордеево царство спускался с некоей опаской, при этом костеря себя за необоснованные опасения. Раньше я здесь не бывал. Гордею, который на палубу выбирался крайне редко, еду относил Осипка. Да и вообще, кузен являлся эдаким поводырём для туповатого родственника. Практически все приказы от капитана ко мне приходили через двоюродного братца, который чуть ли не на пальцах объяснял, что нужно брать и куда тащить. Теперь понятно, почему так напряглись ушкуйники. Они просто не знали, как теперь вести себя со мной. Надеюсь, успешный эксперимент с переносом тарелки каши немного их успокоит. Обдумывая это, я ещё больше уверился в том, что не нужно показывать, насколько поумнел. Ничем хорошим это не закончится.

Несмотря на все мои опасения, внизу оказалось не только не страшно, но даже не очень темно. Правда, тесновато для меня, а вот невысокий и кряжистый Гордей, казалось, сидел тут как влитой. Сидел в прямом смысле, потому что он как раз плюхнулся на низенький табурет, перед этим закрыв массивную дверку топки.

Привыкнув к искусственному освещению тускловатых лампочек, я понял, что был не прав в ещё одном предположении, причём ошибались и старый я, и новый. В машинном отделении, которое, если прикинуть, вместе с дровяным бункером занимало как минимум треть корпуса ушкуя, было необычайно чисто. Нигде ни копоти, ни потёков мазута, лишь лёгкий и не такой уж неприятный запах. Иногда прорывались тоненькие струйки пара да натужно ухали какие-то механизмы за тонкой переборкой.

Гордей с удивлением уставился на меня и вдруг поднял руку к груди. Чуть провернув кисть, он изобразил какой-то знак большим и указательным пальцем. Затем сделал ещё пару жестов, но тут же прервал себя и обречённо махнул рукой. Удивительно, но первый знак я понял. Его можно было перевести как вопрос «где?». Остальное разобрать не получилось, но и так всё ясно. Гордей спрашивал, где Осипка.

Как ответить глухонемому, я понятия не имел, поэтому показательно ухватил себя левой рукой за горло, затем махнул в сторону борта и, старательно открывая рот как можно шире, сказал чуть ли не по буквам:

– Утащили. Русалки.

Гордей поражённо охнул и перекрестился. Я тут же последовал его примеру, едва успев переложить тарелку в левую руку, при этом чуть её не выронив. Закончив крестное знамение, тут же от греха подальше сунул подношение механику.

Гордей принял тарелку, а я ещё раз осмотрелся вокруг. Всё здесь мне было очень интересно, и хотелось поглядеть поближе, особенно на то, что творится за тонкой переборкой. Взгляд, переходящий с одного механизма на другой, вдруг наткнулся на недовольное лицо Гордея, который так и не начал есть свою кашу. Похоже, мне здесь не рады. Ну что же, вернусь на корму, хотя и там моему появлению никто обрадуется.

Внезапно интересная мысль заставила меня замереть, едва я выбрался на палубу. А ведь Гордей раньше со мной почти не общался, и некоторые изменения не покажутся ему странными. По крайней мере, удивится он меньше остальных. К тому же, после того как я узнал один из жестов языка глухонемых, во мне возникло жгучее желание выучить его полностью. Судя по тому, что помню, даже капитан общался с механиком в основном с помощью надписей на специальной дощечке.

Что же, это похоже на простенький план, имея который даже как-то дышать стало легче. Нужно вплотную заняться построением новых планов. Они явно облегчают жизнь и придают уверенности. То, что я довольно быстро справился с заданием, явно приободрило и капитана, и Чухоню. Когда я доел вторую тарелку каши, они снова отправили меня в машинный отсек, но теперь уже с большой кружкой чая и печатным медовым пряником. Вот тут, чтобы сдержаться и не откусить половину, пришлось приложить изрядное усилие воли. Похоже, даже когда то, что могло вселиться в меня, проявит себя по полной, бороться с ним будет легче, чем с собственной прожорливостью.

Ускорившись, я чуть не расплескал чай, но донёс всё в целости и сохранности. А ещё через минуту понял, что если бы позарился на чужое, то последствия были бы печальными. Гордей аккуратно взял в руки кружку, снял с неё пряник и с наслаждением вдохнул его запах. Затем, в предвкушении прикрыв глаза, откусил кусок. Похоже, наш механик ещё тот сладкоежка. У меня тут же зародился ещё один план, и в этот раз всё моё нутро чуть не взбунтовалось. Пойти на такие жертвы внутренний проглот был не готов.

Поздно, дружок, это раньше ты мог мной управлять, а сейчас я думаю не желудком, а головой. Десерт мне выдали только в одном экземпляре. Очень хотелось потребовать ещё один пряник, но по угрюмой физиономии Чухони понял – не даст. Печально, учитывая то, что я запланировал сделать через пару минут.

Я не стал пить чай на корме и отправился к Гордею. Механик, когда увидел, что спускаюсь к нему в третий раз, наградил меня раздражённым взглядом, который тут же сменился на удивлённый, потому что я без лишних затей протянул ему свой печатный, медовый и очень вкусный… да успокойся ты уже!

Свой десерт Гордей уже доел. Знак, который он мне показал, я не понял, но догадался, что немого интересуют причины, по которым я пошёл на такие жертвы. Старательно… как же это называется? Во! Старательно артикулируя губами, я произнёс:

– Научи.

Для убедительности начал показывать кистями рук всякие кракозябры, чем вызвал недовольную гримасу на лице Гордея. Он с минуту думал, затем неожиданно для своей вечной суровости улыбнулся, взял пряник и, разломив его, половину протянул мне.

После того как мы молча закончили обедать, он достал кусок чёрной фанеры и особый, похожий на карандаш мелок. Повесив эту штуку на переборку, за которой продолжали ухать работающие механизмы, механик написал мелком «я». Затем ткнул пальцем себе в грудь.

Первые знаки оказались предельно простыми, но сложность стремительно нарастала. Через десять минут встала проблема даже не в запоминании, а в недостаточной ловкости моих пальцев.

– Стёпка! – вдруг заорал над головой Чухоня, заглянувший в люк моторного отсека.

Я даже подумал, что на нас опять кто-то напал, и пулей выскочил на палубу, но всё оказалось не так страшно.

– Ищу тебя, дурака, ищу. Думал уже, что ты обожрался и за борт упал. Ты чего это к Гордею полез? – непонятно почему ярился старый ушкуйник. – Раньше боялся его как чёрта, а теперь словно мёдом намазано. Что, нашёл себе новую няньку? А работать за тебя, дармоеда, кто будет? Хватай Машку за ляжку и смывай грязюку, что нанесли русалки.

Это изречение я слышал не первый раз, но раньше пояснений Осипа так толком и не понял. Теперь дошло окончательно. Так что быстро нашёл ведро вместе с названной женским именем шваброй и принялся драить палубу. При этом пытался задавить в себе разгорающуюся злобу на Чухоню. После недавнего копания в памяти слово «дармоед» мне очень не нравилось. Но злость – это не непонятно откуда взявшиеся новые слова и знания. Её в себе нужно гасить всеми силами и даже бояться, так как это верный признак того, что в меня всё же кто-то вселился.

То, что я всё ещё продолжаю меняться, было понятно по тому, что тяжёлая работа теперь совершенно не отвлекала от роящихся мыслей. Это приносило настоящее наслаждение. Я специально выстраивал мысленные фразы в как можно более длинные предложения, используя максимально сложные слова. Когда сильно увлекался, даже начинала болеть голова, но эта боль была приятной. Чудно! Словно мазохист какой-то. О, ещё одно диковинное слово, но почему-то с каким-то неприятным привкусом. Почему так, пока непонятно.

А ещё я заметил, что за отвлечёнными размышлениями нудная работа протекала плавно и как-то даже незаметно. Поэтому даже удивился, когда понял, что вымыл всю палубу. Больше наблюдавший за мной, чем работавший, Чухоня явно надумал выдать ещё какое-нибудь совершенно бесполезное задание, но, наткнувшись на мой угрюмый взгляд, решил, что не стоит.

Эта его робость точно ненадолго, так что лучше куда-то спрятаться. Наш «Селезень», конечно, слишком маленький для игры в прятки, но я уже нашёл место, где можно отсидеться, так что вернулся к Гордею, и мы продолжили наши уроки.

Глава 2

Где-то через час занятия снова прервали. Лампочка над головой вдруг мигнула, и я даже испугался, что произошла какая-то поломка, но, как оказалось, это всего лишь сигнал, которым капитан привлекал внимание глухого механика. После двойного мигания стрелка на странной половинке часов с надписями, указывавшая на «полный ход», перескочила на «средний ход».

Гордей засуетился, прокручивая какие-то вентили и переводя здоровенные рычаги из одного положения в другое. Мне было безумно интересно наблюдать за происходящим, но я понимал, что снаружи точно творится нечто более увлекательное. Разобраться в работе этой чудесной машины я всегда успею. Так что тут же выскочил на палубу и не прогадал. Поражавшие своей дикой красотой просторы озера не особо изменились, но как-то очеловечились, что ли. Я заметил две маленькие лодки, тянувшие за собой сеть. На берегу из кустов выглядывала любопытная детвора, а прямо по курсу движения нашего ушкуя виднелась расположившаяся у самой воды деревня. Рассмотреть можно было лишь часть её, остальное скрывал густой лес. Так что непонятно, насколько она большая.

Бревенчатой конструкции, расположенной на берегу озера, в плане надёжности было очень далеко до каменных пирсов речного порта Пинска, но под уверенной рукой капитана «Селезень» встал как влитой. Мне вообще показалось, что строилось всё это специально под наш ушкуй.

Вид раскинувшейся на берегу деревушки вызывал у меня двоякие эмоции. С одной стороны, для меня, как городского жителя, всё было в диковинку, особенно обилие дерева. У нас весь город был построен в лучшем случае из кирпича, а в худшем вообще из самана. Здесь же кирпичными были только печные трубы. При этом деревня казалась вполне обычной, будто я уже видел множество таких же, разве что жители одеты слегка несовременно. Даже я на их фоне смотрелся настоящим модником. Мои картуз и куртка хоть и были сильно потрёпанными, и донашивал я их после того же Осипки, но пошиты на фабрике, а у местных большая часть нарядов явно смётана своими руками. Взрослые смотрели в сторону корабля насторожённо, а вот вездесущая детвора стесняться не собиралась, хоть и подходить слишком близко не спешила.

– Проклятые язычники, – прошипел стоящий неподалёку Чухоня.

Я с удивлением повернулся и увидел, что вышедший из двери рубки Данила тоже смотрел на берег как-то слушком уж враждебно. Честно говоря, их реакция меня слегка удивила. С чего такая злоба? Но затем где-то из глубин моей души поднялась какая-то мутная волна, а в памяти всплыло всё то, что о язычниках рассказывали в тётушкином кабаке. А ещё страшные сказки, гулявшие среди детворы. Удивительно, но, когда я снова посмотрел на деревню, она словно изменилась. Будто кто-то то ли стёр с неё радужный флёр, то ли накрыл омрачающим покрывалом. Казавшиеся минуту назад светло-серыми бока бревенчатых изб стали угрюмо-грязными, а стоящие там люди из любопытных и чуточку недоверчивых превратились в откровенно озлобленных и явно желающих зла чужакам.

От удивления я даже закрыл глаза и потряс головой, пытаясь настроиться на то, первое впечатление и абстрагироваться… во какое красивое слово… от своих суеверий. Открыв глаза, понял, что помогло. Обычная деревня, обычные люди, за исключением того, что под рубахами носят не кресты, а свои языческие знаки. Если отбросить всё наносное и подумать о том, что они сами лишают себя защиты и благодати Господа, то деревенских можно даже пожалеть.

От этих явно лишних в данный момент размышлений меня отвлёк крик капитана, после которого Данила с Чухоней спрыгнули на бревенчатый причал и начали наматывать стянутые с корабля канаты на торчащие над настилом верхушки опорных свай. Я почему-то подумал, что нужно запомнить, как именно закрепляются эти самые канаты. Раньше Чухоня делал всё на пару с Осипкой. В следующий раз лучше самому проявить инициативу, а то вон как Данилка зыркает на меня.

Закончив с работой, племянник капитана так шустро запрыгнул обратно на борт судна, словно на причале его мог кто-то укусить. А вот капитан не проявил ни малейшего беспокойства и, сохраняя солидный вид, перебрался на пристань. Затем он перешёл на берег и уверенно зашагал по ведущей в центр селения дороге. Причём я подметил, что оружия у него с собой не было. Не прихватил даже револьвер, который дядька Захар не снимал и во сне. Мне дико захотелось пойти вместе с ним, но, так как никто не звал, пришлось умерить свои желания.

Как ни пытался сохранить объективную оценку, но воцарившееся на «Селезне» напряжение потихоньку захватывало и меня. Стало даже жаль, что под рукой нет хоть какого-то оружия. Это тоже странно, потому что раньше я ничем опаснее кухонного ножа не пользовался, да и то после того, как порезался, пытаясь чистить картошку, на кухню трактира меня больше не пускали. Напряжённое ожидание угнетало, и даже захотелось спрятаться в машинном отделении Гордея, но я пересилил себя и остался на палубе.

Минут через пятнадцать на дороге наконец-то появился наш капитан. Шёл он достаточно быстро, но при этом сохраняя достоинство и стараясь не показывать поспешности. А ещё, когда дядька Захар подошёл ближе, я увидел на его лице крайнюю озабоченность.

– Ох, чую, недобро всё пошло. Что-то атаман смурной совсем. Как бы не пришлось удирать отсюда несолоно хлебавши, – проворчал Чухоня, на что оставшийся как бы за старшего Данилка злобно зашипел:

– Хватит каркать, ворона старая.

Опытный ушкуйник не показал свою обиду, ведь понимал, что имеет дело с племянником капитана, да и парень был куда крупнее его. Впрочем, случись драка на ножах, я бы поставил как раз на Чухоню. Поговаривали, что в этом деле он мастер.

Наконец-то капитан забрался на борт и почему-то тут же уставился на меня. Даже стало как-то неуютно.

– Что? – не выдержал я этих странных гляделок, и мой голос словно вырвал капитана из какого-то транса.

– Пойдёшь со мной, – буркнул он и вновь вернулся на пристань.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Мой так и невысказанный вопрос произнёс Данилка:

– Дядь, а куда ты его тащишь?

– Рот закрой, – почему-то вызверился на племянника капитан и нарочито уверенным шагом двинулся по дороге.

Я какое-то время плёлся сзади, потом догнал и пошёл рядом, за что получил угрюмый взгляд капитана. Очень хотелось всё-таки узнать, куда он меня ведёт, но что-то подсказывало, что ответа я не получу. Максимум такой же рык, которым капитан наградил Данилку. Оставалось лишь идти вперёд и насторожённо осматриваться по сторонам. Настроение стремительно ухудшалось, и мрачно-суеверное впечатление от деревни начинало заполнять меня без остатка. Язычники больше не казались такими уж безобидными. Такое впечатление, что мы идём не по деревне, где живут обычные люди, а попали в логово оборотней и вурдалаков.

В центре деревни возвышалась парочка бревенчатых домов, которые так и хотелось назвать теремами. Могло показаться странным, что чужаки, к тому же православные, вот так свободно гуляют по поселению язычников без сопровождения, но вид словно случайно отиравшихся то тут, то там угрюмых мужиков с ружьями и даже револьверами на поясах намекал на то, что пара шагов не туда может закончиться для нас крайне плачевно.

Капитан смотрел не по сторонам, а только вперёд. Наконец-то мои нервы не выдержали, и я тихонько позвал:

– Дядька Захар…

– Заткнись, – ожидаемо зашипел на меня мой работодатель, но тут же добавил: – Говори, только когда спросят. Старайся отвечать только «да» или «нет». Первым рот не открывай, а если будет невмоготу, лучше откуси себе язык.

Говорил он всё это, не глядя на меня, и точно не шутил.

Наконец-то стало понятно, что мы направляемся к большому дому, стоявшему практически на окраине деревни у самой кромки дремучего леса. Он был не таким, как терема в центре, и тем более не походил на более скромные приземистые избы. Это строение поражало своей приземистой мощью. Сруб был собран из брёвен чуть ли не в два обхвата и покрыт не черепицей или соломой, а потемневшим от времени дубовым тёсом.

Внутрь здания можно было попасть через невысокое крыльцо под массивным навесом с тяжёлой, обитой металлом дверью, но мы почему-то двинулись к боковому спуску в полуподвал.

Все эти архитектурные изыски я отметил краем сознания, а основное внимание привлёк сидящий на завалинке персонаж. На первый взгляд это был обычный, хоть и крупный, мужик в расшитой красными узорами тускло-зелёной домотканой рубахе и серых портках. На этом всё – больше из одежды он ничего не носил. Обуви тоже не было. Имелось ли бельё, я не знаю и знать не хочу. Впрочем, даже не босые ноги и нарочито скромная одежда настораживали больше всего. Было в его чертах что-то звериное, причём настолько явно выраженное, что делало лицо незнакомца не совсем человеческим, а может, и совсем не человеческим.

Я никогда не видел даже рисунков оборотней в их человеческой ипостаси, но расшалившаяся чуйка вопила, что это он и есть. Зато страшных сказок про этих ребят я наслушался чуть ли не с пелёнок. И все сводились к одному – оборотни очень сильные, быстрые, жестокие и крайне непредсказуемые ребята. Даже просто находиться в поле их зрения смертельно опасно.

Не знаю, насколько эти сказки правдивы, но капитан явно напрягся, подходя ближе. Причём я был уверен, что они друг друга неплохо знают.

– Вот, привёл, – чуть хриплым от волнения голосом сказал дядька Захар, и от этого заявления у меня по спине пробежалась волна противного холода. Как и от показного равнодушия, казалось бы, полностью расслабленного оборотня. Пугающий меня до чёртиков мужик ничего так и не сказал, лишь едва заметно кивнул в сторону двери, явно дозволяя капитану пройти дальше.

Мне очень не хотелось входить в этот дико пугающий полуподвал, но оставаться наедине с оборотнем было ещё страшнее. Вот бы сорваться с места испуганным зайцем, промчаться обратно через деревню, заскочить в трюм ушкуя и вцепиться в металлическую стойку так сильно, чтобы не оторвали всем экипажем. Не рванул только благодаря тому, что память тут же подсунула образы мужиков с ружьями и револьверами. Единственным маяком нормальности в этом кошмаре оставался лишь наш капитан. Я постарался быть к нему поближе и, почти наступая на пятки, спустился следом в полуподвал.

Оценив обстановку, в которую попал, я понял, что ещё пара секунд – и окончательно рехнусь. Лишь какое-то совсем уж нездоровое любопытство не давало впасть в панику. Взгляд цеплялся за интересные детали, а жужжащие в голове мысли принимались обгладывать новую информацию, как выводок подросших щенят бычью кость – не очень умело, но с большим задором. А посмотреть в этом месте было на что. Солнечный свет проникал в этот мрачный полуподвал лишь через маленькие окошки под потолком. Почти всё пространство вокруг занимали предметы, ни один из которых нельзя было назвать обычным. Множество пучков трав на потолочных балках удивляло своей диковинной расцветкой, яркой даже в высушенном состоянии. Змеиные шкурки свисали, скалясь высушенными, но от этого не менее пугающими головами. А ещё на полках у стен рядами выстроились бутыли с мутным содержимым и плавающим в этой мути чем-то таинственно-кошмарным. Добил смотрящий на меня прямо из литровой банки глаз. Мне даже показалось, что он немного шевельнулся. Было ещё много чего интересного, и я долго стоял бы истуканом, пялясь на эти диковинки, но дядька Захар явно хотел убраться отсюда как можно быстрее, так что торопливо заговорил:

– Я привёл его, как ты и просила, Виринея Гораздовна.

– Вижу, не слепая, – донёсся до меня каркающий голос. Та, кого капитан назвал Виринеей, тихонько рассмеялась, и от этого смеха у меня волосы на голове чуть картуз не подняли. – Молоденький какой, мягонький.

А затем я увидел шевельнувшуюся тень, и стало совсем плохо. Это точно Баба-яга – главный персонаж всех самых страшных сказок! Страшнее неё только Кощей.

Не знаю, что со мной случилось бы через пару секунд такой жути, возможно даже испачкал бы портки, но тут зловещий смех превратился во вполне нормальный. Причём смеялась явно ещё нестарая женщина. Непоседливые мысли тут же вцепились в это изменение, вытащив мою трусливую душонку из пучины отчаяния. Отсмеявшись, женщина вышла на тусклый свет, попадавший сюда через узкие окна.

И никакая это не Баба-яга, да вообще не баба, а женщина, пусть в возрасте, но живая и с озорным взглядом. Похоже, любит пошутить, правда, от её шуток я чуть не сомлел.

– Ну, здравствуй, добрый молодец. Вот какой ты, оказывается… – одетая хоть и в явно традиционный для язычников наряд, но точно фабричного пошива женщина осеклась и посмотрела на капитана. Задор и даже теплота ушли из её взгляда, и он стал колючим. – Можешь идти, Захар. Староста займётся тобой и проведёт торг. Всё как обычно.

– А как же… – капитан покосился на меня, но, когда вновь посмотрел в глаза женщины, тут же замолчал.

– Иди, Захар. Вечер уже недалече, и я не думаю, что ты захочешь ночевать на нашем озере, даже в своей железной лодке.

Её голос похолодел и погрубел. Казавшаяся вполне нормальной женщина словно превратилась в зловещее существо из сказок. Нет, Баба-ягой не стала, но жутью от неё повеяло. Но нашего капитана, пусть и ведущего себя сейчас непривычно угодливо и даже робко, испугать оказалось не так-то просто.

– А что насчёт водяного? – чуть отступив к выходу, но всё же упрямо набычившись, спросил опытный ушкуйник.

– Всё после, – уже не зловеще, а раздражённо отмахнулась от него женщина. – Приду провожать, тогда и расскажу. Не бойся, водяной теперь не твоя забота.

Бросив на меня какой-то даже виноватый взгляд, словно прощаясь, капитан вздохнул и вышел наружу. Я же растерянно посмотрел на явно изучавшую меня ведьму, ведь никем другим она быть не могла.

– Ну что, добрый молодец, расскажи мне, как ты умудрился отбиться от залётной души?

– Ась? – растерянно переспросил я. Шустро бегающие мысли тут же позволили быстро оценить обстановку, перебив страх и растерянность. Так что дальше пришлось подпускать в голос придурковатости. – О чём это вы, тётенька?

– Не скоморошничай, – всё ещё доброжелательно, но уже с лёгким нетерпением сказала ведьма. – После той схватки твой дух усилился и окреп, так что жить дальше блаженным дурачком не получится. Придётся корячиться как всем нормальным людям.

Что же, она права. Так что я перестал изображать из себя недоумка и ответил внимательным взглядом. С одной стороны, было всё ещё страшно и непонятно, а с другой – ведьма, похоже, что-то знает о том, что со мной произошло.

– Вы ведь знаете, что именно там случилось?

– Знаю, – спокойно ответила ведьма и ехидно улыбнулась, – но захочу ли делиться этой информацией с тобой?

Внимательный взгляд ведьмы с лёгкостью считывал мои реакции, а может, и мысли, потому что она тут же расплылась в довольной улыбке:

– Вижу, заковыристыми словечками тебя не удивить. Что ещё ты знаешь из того, чего знать не должен?

Я тоже внимательно следил за её реакциями, и прорезавшееся любопытство не укрылось от моего ставшего цепким взгляда. Возможно, есть смысл поторговаться.

– А давайте меняться, – набравшись храбрости, предложил я. – Вы мне то, что знаете, а в ответ я расскажу всё, что спросите.

– Смотри как быстро научился слова складывать. Хапнул не только силу духа, но и чуток памяти. Надеюсь, понимаешь, что нужно скрывать свою соображалку, особенно от попов? Ведь и на костёр могут потащить как бесноватого.

Я уже как-то пригасил свои страхи и сомнения по поводу возможного присутствия внутри меня кого-то чужого, но от слов ведьмы опасения тут же всплыли на поверхность, и всего обдало холодом страха.

– Не дёргайся, нет в тебе ничего лишнего, – облегчила мои страдания ведьма.

Теперь вспыхнувшая надежда бросила в другую крайность. И похоже, в глазах отразилась такая мольба, что женщина не выдержала:

– Хорошо, расскажу всё, что видела, и в ответ потребую такую же откровенность. Был у меня ночью сон, что водяной зачем-то попрётся из своего глубокого логова в речной затон. Пусть он и невеликий дух, но и немалый, посему бед наворотить мог изрядно. Пришлось посылать сороку, чтобы посмотреть, с чего этот мокрыш надумал путешествовать. Ты ведь знаешь, что сороки – птицы непростые и могут видеть духов? – Не дожидаясь ответа на вопрос, ведьма продолжила: – Вот через неё всё и наблюдала. Водяного выманила незнамо откуда провалившаяся к нам чужая душа, а значит, запрета на её пожирание нет. Вот водяной и позарился. И всё же не успел бы он схарчить чужака, потому что тот лихо полез в тебя. Получись у чужака задуманное, то спрятался бы в твоём теле, оставив водяного с носом. А твою душонку запихнул бы так глубоко, что света белого ты не увидел бы до самой кончины. Но у тебя как-то получилось отбиться, да ещё и втянуть в себя часть духа чужака, когда водяной пожрал его душу.

Похоже, поумнел я не так сильно, как мне казалось, потому что от рассказов ведьмы начал заходить ум за разум. А попытки неугомонных мыслей тут же приступить к анализу услышанного лишь усугубили неразбериху. Я даже по старой привычке два раза стукнул себя кулаком по голове. Мысли не особо угомонились, но чуток полегче всё же стало. Ладно, обдумаем всё позже, благо новая память ничего не упустит. К тому же ведьма уже замолчала, явно ожидая ответной откровенности.

Ну а что, мне не жалко. Так что я выложил всё как есть, начиная с той странной заварухи, в которой чувствовал себя загнанным зайцем, и заканчивая последующей трансформацией с обновлением. Честно рассказал, что воспоминания залётной души не сохранились, лишь выскакивающая как чёрт из табакерки информация и пугающие своей необычностью слова.

Откровенничал я не потому, что доверял этой ведьме, но так уж сложилось, что она является единственным человеком, с которым можно поговорить о моём новом состоянии. А поговорить очень хотелось. Слова буквально пёрли из меня, и, освободившись от них, я почувствовал необычайное облегчение.

Мой рассказ явно заставил ведьму задуматься. Продолжая размышлять, она жестом предложила мне присесть за тяжёлый дубовый стол. На нём стоял кувшин, из которого хозяйка и налила мне чего-то в большую глиняную кружку.

Я тут же напомнил себе, что не в гостях у родственницы сижу, а за одним столом с ведьмой, поэтому для начала заглянул в кружку, затем понюхал содержимое. Судя по всему, мои действия вывели Виринею из задумчивости и даже немного рассмешили:

– Не бойся, нет там приворотного зелья. Молод ты ещё для меня.

Кровь прилила мне к лицу, и наверняка я сделался похожим на помидор, который пробовал всего пару раз в жизни. Это ещё больше развеселило мою собеседницу.

– Пей уж. Это укрепляющий отвар. Ты мне не соврал, и это хорошо, потому что с вруном я точно не стала бы работать.

Я тут же вычленил ключевое слово, причём сделал это с такой лёгкостью, словно всю жизнь занимался анализом чужих речей. И опять собственные возможности изрядно меня напугали, несмотря на уверения ведьмы. В общем, не удержался и уточнил:

– Виринея Гораздовна, а вы точно знаете, что мной сейчас никто не управляет?

Ведьма на удивление мило и даже как-то по-матерински улыбнулась:

– Точно. Нет в тебе чужой души. – Тут где-то от окна, словно подтверждая слова женщины, прострекотала сорока. – Вот, слышишь, Воруха не даст соврать. В тебе сейчас от чужака лишь остатки духа, которые ты уже успел срастить со своим. А дух человеческий, он всего лишь прокладка между бренным телом и вечной душой. В нём многое хранится. Он сильно влияет на ум и решительность человека, но собственного разумения у него нет. Всё зависит от души. У чужака она была чёрной, а твоя светлая и уже почти отбелила чужой мутный дух. Скоро даже бесогоны не почуют в тебе ничего чуждого.

– Тогда зачем скрывать свой ум? – чуть успокоившись, спросил я.

– Затем, что грамотного бесогона ещё найти нужно. В Пинске такие только проездом бывают. Вот посчитают тебя простые попы одержимым и утопят в реке без всяких проверок, как говорится, от греха подальше.

От подобных перспектив меня всего передёрнуло, и на всякий случай спросил:

– А если бы он всё же вселился, вы смогли бы выгнать чужака из меня? Рассмотреть же его у вас получилось.

– Не у меня. Всё видела Воруха, я смотрела её глазами, – с непонятной для меня печалью покачала головой ведьма. – Случись худшее, ничем помочь бы не смогла. Это вашим христианским бесогонам дозволено изгонять духов из одержимых людей. Наши боги дали своим слугам право занимать понравившиеся им тела, конечно, если силёнок хватит. Так что экзорцизм верующим в старых богов запрещён, и тот, кто нарушит сей запрет, будет жестоко покаран. Да и не умею я такого. Так что считай, тебе очень повезло.

Я снова вычленил из речи Виринеи главное:

– Что значит «право занимать понравившиеся тела»? – Похоже, я снова побледнел от осознания того, что недавняя ситуация может повториться, причём уже не так удачно для меня, но мои страхи лишь рассмешили ведьму:

– Вот как раз тебе бояться уже нечего. Твой дух настолько усилился, что сквозь него младшим свободным духам не пробиться, а старшие в тебя не поместятся, да и запрещено это им.

– Свободные духи? – ошарашенно переспросил я.

Виринея лишь обречённо вздохнула и сказала:

– У меня нет ни времени, ни желания читать тебе лекции. Когда вернёшься в Пинск, найди книгу Гжегожа Корчака «Одержимый мир». Там всё описано почти верно и очень доходчиво. – Сказав это, ведьма всем своим видом показала, что терзать её вопросами о духах не стоит. Так что я вернулся к зацепившему меня ранее слову:

– А что вы там говорили о делах?

– Вот хочу помочь тебе встать на ноги, – демонстративно осмотрев меня, она добавила: – Вижу, что ты точно не богатей.

Я посмотрел в чуть прищуренные глаза некогда очень красивой женщины, которая от явно приятного для неё разговора даже немного помолодела. Но ни приятная улыбка, ни мягкий взгляд не остановили движение моих мыслей, которые быстро пришли к однозначному выводу. Я вообще начал подозревать, что доверие – это всего лишь результат недостаточно вдумчивого анализа ситуации, даже касаемо самых близких людей.

Крамольные мысли тут же поползли с подобными выводами к вере в Господа, но я их решительно отогнал, причём вполне логичным доводом – невозможно проанализировать то, о чём знаешь меньше, чем воробей, севший на носовую катапульту, об устройстве корабельной паровой машины. Я и о мотивах ведьмы ничего не знаю, но тут можно спросить напрямую:

– А вам оно зачем?

– С умным и светлым человеком всегда приятнее и надёжнее вести дела, чем с таким, как Захар. Он хоть и не дурак, но жаден без меры и тёмен душой, а ты…

Похоже, неприятные выводы, которые тут же были подсунуты мне шустрыми мыслями, отразились в моём взгляде, и ведьма прекратила юлить.

– Хорошо, давай играть в открытую. Ваши танцы с чужаком и водяным я до конца так и не досмотрела, потому что меня из транса связи с сорокой сразу утащило в видение будущего. Без перерыва это очень неприятно, и сама я бы на такое не пошла. Да и вообще, я травница, а не прорицательница. Но если получается заглянуть в грядущее, то всё сбывается. В том видении я просила тебя о помощи.

– И чем же я смогу помочь вам? – На словах «я» и «вам» сделал выразительный нажим, чтобы подчеркнуть пропасть между нашими возможностями.

И ведьма с этим была согласна.

– Не знаю, но я ощутила безмерное отчаяние, значит, беда придёт великая. А ещё верила в то, что ты справишься. Да и в моём видении ты был совсем другим – уверенным и сильным. Так что ты мне нужен больше, чем я тебе. Достаточно откровенно?

– Достаточно, – с серьёзным видом кивнул я, хотя внутренне чувствовал себя нелепо. Словно маленький мальчик, который уселся за стол переговоров со взрослой тётей и пытается строить из себя невесть что.

Такие приступы неуверенности накатывали на меня в течение всего нашего разговора. Но мыслям, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, это совершенно не мешало. Так что они быстро свернули в деловое русло.

– Ну и как вы видите наше сотрудничество?

– Ничего сложного, но и просто тоже не будет, – не очень понятно выразилась ведьма, затем поднялась со своего стула и ушла куда-то вглубь помещения.

Пошуршав то ли травами, то ли какими-то бумагами, она вернулась к столу с небольшим кошелём, листком бумаги и карандашом. Кошель она сразу перебросила на мою сторону стола, а на листке начала что-то писать, одновременно давая мне пояснения:

– Тут орехи голубой лещины. Растёт она лишь в особых местах, а плоды даёт редко и понемногу, так что цены они немалой. Отнесёшь их аптекарю в дом на Сенной под номером 35. Зовут его Артемий Фёдорович. Скажешь, что тебя прислала Лиса. У него же купишь всё по этому списку и привезёшь мне. – Виринея закончила писать и передвинула бумагу ко мне. – Если нормально сторгуешься, на закупку хватит половины полученных денег. Остальное тебе. А если не станешь ушами хлопать, на месяц нормальной жизни тебе хватит. За каждый орех проси не меньше червонца.

Я взял записку, где, помимо названий на латыни, был написан адрес аптеки. Затем посмотрел на таинственный кошель, в котором вполне может оказаться какое-то жутко богопротивное колдунство.

– А меня не потащат на костёр за связь с ведьмой и колдуном, который рядится под аптекаря?

Через секунду я забыл о своих прежних опасениях, потому что Виринея напугала меня куда сильнее. Она вновь стала жуткой и зашипела как змея:

– Никогда не называй ведунью ведьмой! И уж тем более ведуна колдуном. Заруби это себе на носу. Нам пора возвращаться к Захару, пока он не надумал чего лишнего.

Похоже, что жуть она нагоняла специально, так сказать, для закрепления внушения. Получалось неплохо, но вопросы у меня остались, причём один из них зудел, как укус пчелы. Задать его я решился уже на ходу.

– Виринея Гораздовна, – спросил я, спрятав кошель во внутренний карман пиджака вместе с запиской, благо карман был большим и застёгивался на пуговицу. – А как вы познакомились с пинским аптекарем, да и некоторые ваши слова… Откуда их беру я, мы уже выяснили, а откуда их знает ведунья, живущая в глухой языческой деревне?

Виринея замерла на месте и посмотрела мне в глаза с таким выражением на лице, что мне стало не по себе.

– А может, в тебе всё-таки сидит кто-то чужой? Слишком любопытный и не очень умный.

В этот раз не испугался, потому что видел, что она шутит.

– Думаешь, я родилась в этой глуши? Нет, Степан, родом я из Новгорода, где и училась в медицинской академии. Сокурсники называли меня Лисой. Остальное тебе знать незачем. Может, когда-нибудь, когда мы станем друзьями, а бывший дурачок Стёпка научится держать язык за зубами, ты узнаешь мою историю полностью.

Мне стало стыдно за свою назойливость, и я опять покраснел, чем снова рассмешил ведунью. И это не так уж и плохо.

Полуподвал, который мы покинули, уже не казался мне зловещим, но под ярким солнышком было намного лучше. Правда, радовался я недолго – ровно до того момента, как вспомнил, что совсем недалеко, на завалинке, сидит всамделишный оборотень. А взгляд на него окончательно разогнал всю благость.

Увидев ведунью, оборотень вскочил на ноги, точнее перетёк из сидячего положения в стоячее, да так плавно и незаметно, что это показалось мне волшебством – красивым, но зловещим. На этом чудеса не закончились. Виринея посмотрела сначала на оборотня, а затем на меня и сказала:

– Познакомься, Степан, это Здебор.

Оборотень мягкой звериной походкой приблизился, посмотрел на ведунью и, дождавшись её кивка, протянул мне руку. И тут на его лице расцвела улыбка. Смотрелось это абсолютно дико, с его-то почти звериной мордой, но при этом получилось настолько искренне, что веявшая от оборотня жуть куда-то подевалась.

И вот что теперь делать? Понятия не имею, как у язычников, а у нас рукопожатие являлось знаком доверия. Обычно обходились поклонами. И вообще, можно ли мне как православному ручкаться с оборотнем? Хотя чего мудрить? Выбора-то всё равно нет.

Моя нерешительная пауза явно не понравилась оборотню, и его лицо снова стало угрюмым. Будто кто-то стёр весёлые краски с демонического идола. Я поспешно протянул руку, и цепкие пальцы с какими-то странными наростами вместо ногтей схватили меня чуть вышел запястья. Хватка была сильной, но не болезненной.

Оборотень подступил ещё ближе и заглянул мне в глаза, заставив застыть испуганным котёнком, которого вздумала обнюхать здоровенная псина. Через мгновение наваждение ушло, а оборотень отпустил мою руку и отступил назад.

Виринея наблюдала за всем этим с весёлыми искорками в глазах, но без ехидства.

– Пошли, а то Захар уже заждался и может нафантазировать себе много чего нехорошего. Оно тебе точно не нужно.

И снова, словно подтверждая слова хозяйки, над нами застрекотала сорока, а затем и вовсе села Виринее на плечо.

Мы пошли по улице, не особо спеша, но и не задерживаясь. Здебор двигался следом, выдерживая почтительную дистанцию. А мне в голову опять полезли непрошеные мысли, порождая кучу вопросов. Пришлось сортировать их, чтобы успеть задать самые важные:

– А почему вы не продадите орехи через дядьку Захара?

– Говорила же, что он жадный, а ещё трусливый, и рассказывать ему о моей связи с Арсением опасно.

– А я, значит, надёжный и мне можно доверить безопасность вашего друга? – мой голос был пропитан сомнениями.

– Не такой уж он мне друг, но да, ты куда надёжнее. Опыта у тебя очень мало, да что уж там, его вообще нет, но душа светлая, и ум развивается быстро. К тому же другого варианта всё равно нет. Мне нужны реактивы, которых здесь не найти, так что скоро пришлось бы довериться Захару. У того парня, которого я просила о помощи в своём видении, точно всё получится.

– Ну, мне до него ещё далеко, – с непритворным сожалением вздохнул я, действительно не понимая, как смогу стать тем, на кого надеется ведунья.

На это она ничего не сказала, лишь загадочно улыбнулась, одновременно кивая людям, мимо которых мы проходили. В ответ они отвешивали практически земные поклоны. Ведунью здесь явно уважали. А ведь в историях, ходивших среди детворы и посетителей тётушкиного трактира, ведьм в деревнях не любили и жили они всегда на отшибе, да ещё и, так сказать, в чёрном теле. То ли разница между ведуньями и ведьмами действительно огромна, то ли все те россказни очень далеки от реальности.

Мы наконец-то дошли до пристани, где уже вовсю шёл торг. Местные по-прежнему не приближались к берегу, а наши старались не высовываться из ушкуя. Лишь дядька Захар и какой-то бородатый мужик в костюме городского кроя, правда, с домотканой рубахой под пиджаком, вели переговоры на нейтральной территории, которой стал бревенчатый причал.

А нет, вон ещё два крупных парня взбежали на пристань и, подхватив по ящику, умчались обратно к росшей на берегу горке товара. Рядом крутилась какая-то то ли слишком смелая, то ли чересчур наглая девчонка. Нашим было чуть проще. Всё необходимое из трюма поднималось и переносилось на пристань с помощью крана, которым управлял Данилка, хотя это работа Чухони, а он сейчас наверняка впахивал в трюме, загружая подъёмные поддоны.

Тут же заскакавшие от одного факта к другому мысли принесли понимание, что если задержусь возле ведуньи и буду наблюдать за разгрузкой со стороны, то работавший буквально за троих Чухоня возненавидит меня навсегда. Поэтому я повернулся к Виринее и сказал:

– Мне нужно идти. Не стоит злить ушкуйников.

– Хорошо, беги. Всё, что тебе нужно знать, я вроде сказала. Остальное обсужу с Захаром. Ты с ним не особо откровенничай и уж точно не доверяй ему. Старайся жить своим умом, теперь его у тебя хватает, но будет очень непросто.

Поняв, что на этом напутственная речь ведуньи закончилась, я почтительно поклонился, пусть и не так глубоко, как делали это деревенские, и помчался к пристани. На бегу мельком глянул на наглую девчонку, которая с любопытством уставилась на меня, но, похоже, не увидела ничего интересного и снова вернулась к копанию в куче товара. Одета она была намного лучше других деревенских детей и подростков, но кем является, мне узнать вряд ли удастся. По крайней мере, до следующего визита в это селение.

Миновав недовольно зыркнувшего на меня капитана, я запрыгнул на борт. Быстро снял пиджак и замер, не решаясь оставлять его, а точнее то, что находится в кармане, в ненадёжном месте. Так что в трюм сиганул вместе с пиджаком, сунув ценную ношу в канатный ящик.

Обстановка в трюме была даже хуже предполагаемой, потому что капитан привлёк к работе Гордея. Вот уж с кем мне не хотелось бы ссориться.

– Где тебя носит?! – тут же вызверился на меня Чухоня.

Очень хотелось в ответ сказать, чтобы спросил у капитана, но предпочёл промолчать. Да и вообще, за последние пару минут сумел переосмыслить поговорку о том, что молчание – золото. За работу взялся с небывалым энтузиазмом, причём старался оттереть от дел именно Гордея. Чухоне это не понравилось, но вот уж на чьё мнение мне наплевать с самой высокой колокольни Пинска. Немой механик, оставшись не у дел, довольно оскалился и покинул трюм.

Разгрузку закончили где-то через полчаса, но не успели толком передохнуть, как сверху опустился поддон уже с деревенскими товарами. Тут были и кипы шкур, и мешки с орехами, наверняка вполне себе обычными, а не голубыми. Особенно тяжко было с бочонками, в которых плескалась медовуха.

Наконец-то и загрузка осталась позади. Едва вниз спустился последний поддон, как загудели механизмы машины и захлопали по воде лопасти колёс. Похоже, дядька Захар действительно не имел ни малейшего желания задерживаться в деревне. Понять бы ещё, по какой причине, но почему-то была уверенность, что пояснять что-либо, да и вообще разговаривать со мной, капитан захочет нескоро.

Как только раскидали последний поддон, я вытащил из ящика пиджак и по лесенке выбрался на палубу. Мы уже отошли от пристани, на которой, кроме старосты, стояла ведунья и прижимавшаяся к ней нахальная девчонка. Казалось, что сейчас Виринея помашет мне рукой, но я тут же понял, что это было бы с её стороны крайне неразумно. А разумения у ведуньи хватит на десяток таких, как я.

Кстати, насчёт предположений о настроении капитана я ошибся. Заметив моё появление на палубе, он вышел из рубки и уставился на меня тяжёлым взглядом:

– Чего от тебя хотела ведьма?

Было желание поправить его насчёт неправильного термина, но я опять сдержался, радуюсь, что это получается у меня всё лучше и лучше. Ответил, старательно выбирая слова попроще:

– Не знаю. Спрашивала, кто такой, откуда.

Капитан явно не поверил и, зло прищурив глаза, уточнил:

– А не врёшь ли ты мне, Стёпка?

– Я? – для достоверности сделал большие глаза и, мотнув головой, добавил: – Не.

– Что «не»?

– Не вру, дядька Захар.

Опять не поверил. В голове возникла идея, но не факт, что разумная, хотя скормить ему хоть что-то всё же нужно, иначе своими сомнениями он действительно может дойти до крайностей. Изобразив мучительный мыслительный процесс, я вдруг весь просиял и сказал:

– Она сказала, что видела меня в этом, как его…

– В видении? – проявил прозорливость капитан, и я тут же всем своим видом выразил восторг:

– Да, точно! В увидении.

– Ага, вот оно как, – задумчиво произнёс капитан.

Кажется, получилось. Я дал ему пищу для размышлений, которые меня касаются лишь опосредованно.

О, ещё одно красивое слово! После пояснений ведуньи новые знания не настораживали, а поднимали настроение, которое особо-то можно и не скрывать – что с дурачка возьмёшь, радуется каждой мелочи.

Да, ведунья права, и мне придётся старательно изображать из себя недоумка. Тяжко придётся, зато на ушкуе есть отдушина в виде общения с Гордеем. Будь он менее нелюдим, то даже с помощью дощечки мог бы поделиться сомнениями с капитаном, но будем надеяться, что мизантропия механика окажется сильнее подозрительности. Улыбнувшись ещё одному диковинному слову, я побежал на корму, умылся под рукомойником, а затем нырнул в машинный отсек, чтобы продолжить обучение языку жестов.

Одним из недостатков моего нового состояния было то, что всегда хочется свежих впечатлений. Красоты озера уже немного приелись, и бездумно пялиться за борт больше не хотелось, разве что решая какую-то задачку. Зато пока ещё не освоенный язык манил, а его сложность лишь раззадоривала.

Похоже, Гордей не сильно обиделся за то, что пришлось на время покинуть свою уютную норку, да и моё желание научиться общаться с ним напрямую тоже смягчало механика. Обучение шло почти до самого вечера. Временами я отвлекался, чтобы подкинуть дров в топку, это и было моей платой за науку.

Нас снова прервал Чухоня, который сунул голову в люк и недовольно заявил:

– Пошли готовить катапульту. Опять Данилка у штурвала. Как пить дать сядем на мель.

Спорить я, конечно же, не стал и побежал на подмогу ушкуйнику. Мы замерли у катапульты, внимательно наблюдая за тем местом, где из озера вытекала река. Я так и не понял, почему капитан не хочет заночевать на просторах Погоста, где можно отойти подальше от берега. Терпеть любопытство становилось всё сложнее, поэтому рискнул задать вопрос Чухоне и сделал это почти шёпотом, чтобы не услышали в рубке:

– А почему не ночуем на озере?

– Вот ты дурачок, прости господи, – пусть и с недовольной рожей, но ушкуйник всё же ответил. – Нечисть ведь какую воду не любит?

– Какую? – поддержал я игру старика.

– Текучую. А в озере вода стоит. Там и мокриц полно, и всяких других тварей. На Бобрике тоже не сахар: берега близко и кто угодно может запрыгнуть, но вода там текучая, и капитану так спокойнее.

Пока я слушал пояснения ушкуйника, «Селезень», пыхтя и виляя задом, как дородная торговка, всё же протиснулся в реку Бобрик. Даже не сели на мель, что вызвало уважительное хмыканье старого ушкуйника. Впрочем, пока не доберёмся до Припяти, нам ещё не раз придётся поработать с катапультой, потому что некоторые мели не сможем преодолеть, даже если у штурвала встанет опытный дядька Захар. Впрочем, и сейчас не стоило расслабляться, ведь ещё предстоит пересечь затон, в котором на нас напал водяной.

«Селезень» прошёл между обширными зарослями камыша, и, когда выбрался на открытую воду, мы увидели посреди большого разлива одинокую лодочку и сидевшего в ней мужика. Чего от него ожидать, было непонятно, но капитан не всполошился, так что и мне не стоит нервничать. Когда подошли ближе, в потускневшем свете уже ушедшего за верхушку леса солнца стало видно, как незнакомец поднёс к губам какую-то дудку, и над водой разлилась плавная, даже какая-то тягучая мелодия.

Не скажу, что меня вот прямо начало клонить в сон, но захотелось присесть на станину катапульты, подпереть голову кулаком и, закрыв глаза, просто слушать завораживающие звуки. Пыхтение паровой машины и шлепки лопастей немножко мешали, но мелодия спокойно проходила сквозь лишние звуки, давая возможность всем желающим насладиться её красотой. Больше отвлекали неугомонные мысли, тут же подсунувшие идею, что дудочник тут старается не ради любви к искусству. Он явно пытается как-то повлиять на водяного.

И ведь у него получилось! Затон мы прошли на малом ходу и без каких-либо проблем.

Чего только капитан напрягался? Да и Чухоня весь бледный вцепился в дробовик, на который я почему-то не обратил внимания, и смотрит в сторону кормы. Дядька Захар сквозь зарешеченное стекло окна рубки тоже выглядит довольно болезненно. Что-то они сильно переполошились. Да, ещё сегодня утром на нас напали, но, если не считать гибель Осипки, вроде ничего страшного там не случилось.

И тут меня словно кто-то опять стукнул по голове. Вот оно, оказывается, как бывает. Память способна не только быстро извлекать из своих глубин то, что нужно, но и прятать там то, что может свести с ума. Моя спрятала, а вот у остальных ушкуйников воспоминания чёткие и очень свежие, что явно не добавляло им оптимизма. Через секунду поплохело и мне, потому что вспомнил, как всё было.

Словно пойманный в паутину жук, стальной ушкуй натужно застонал паровой машиной, не в силах провернуть вдруг завившиеся в водорослях колёса. Я в это время помогал Чухоне мыть посуду после завтрака, так что хорошо видел, как за кормой вздыбился водяной горб и из него прямо на палубу выпрыгнуло нечто уродливое и совсем не похожее на русалку. Сам-то я их, конечно же, никогда не видел, но много слышал от подвыпивших посетителей тётушкиного трактира. В их рассказах всё начиналось с того, что пьяный мужик, зачем-то сунувшийся ночью к реке, встречал там прекрасных купальщиц. А потом, когда было слишком поздно, всё менялось, и он видел вот это. Бывшая некогда обычной девушкой нагая утопленница, очевидно давно уже неживая, просто не могла выглядеть привлекательно. К тому же острые звериные клыки во рту, белёсые глаза и жуткие когти на руках превращали её в сущий кошмар.

Я застыл соляным столбом, глядя на приближающуюся смерть, и пошёл бы с русалкой в гости к водяному, но тут со стороны что-то оглушительно бахнуло. Русалку отбросило к борту. Следующий выстрел добавил на теле нежити жутких, не кровоточащих, а исходящих какой-то тёмной слизью ран и выбросил тварь обратно в реку.

– Беги! – крикнул Чухоня, который и спас меня от верной смерти.

Затем старый ушкуйник развернул свой дробовик в сторону ещё одного набухающего водяного горба и выстрелил туда. Его приказ вытряхнул меня из ступора, заставив сорваться с места, как кошака, которого тётушка застала за поеданием предназначенной для посетителей рыбы. Грузовой люк в трюм был закрыт тяжёлой металлической крышкой, так что в безопасное нутро корабля можно было попасть только через рубку. Слушая, как бахает дробовик Чухони, а ему вторит откуда-то справа стрельба кого-то ещё, я протиснулся в проход между бортом и рубкой. Внезапно впереди показался вышедший в этот же проход Осипка. В руках он сжимал такой же дробовик, как и у старого ушкуйника. Двоюродный брат тут же пальнул куда-то вниз за борт, затем резко повернулся, наставив оружие прямо мне в лицо. Причём, даже когда понял, кто именно подбежал к нему, ещё пару секунд не убирал дробовик, сверля меня почему-то злобным взглядом. Затем лицо кузена перекосилось в непонятной гримасе, и он заорал:

– Сзади!

Я рефлекторно развернулся и тут же почувствовал удар по затылку.

Провалившись в воспоминания, я, оказывается, зажмурился и вцепился в борт, как клещ. Когда наконец-то открыл глаза, то посмотрел на этот мир совсем по-другому. Чухоня уже не удивлял своей пугливостью, да и вообще к нему у меня не осталось никаких отрицательных чувств, лишь искренняя благодарность.

Теперь-то я, хоть и запоздало, полностью разделял с ватажниками напряжение прохождения через опасное место, как и облегчение, которое отразилось на лицах ушкуйников, когда мы всё же прошли разлив и двинулись по тесноватому руслу реки с необычным названием Бобрик. Правда, когда немного успокоился, неугомонные мысли начали нашёптывать, что Виринея могла специально устроить это представление, чтобы набить себе цену в глазах капитана. Как я понял с её слов, водяной не очень любит покидать своё логово в глубинах озера. Тогда зачем ему задерживаться в затоне, когда там уже нет ничего интересного?

Сгустившиеся сумерки не остановили капитана, и на носу зажглись два мощных прожектора. Дядька Захар явно решил уйти подальше от места, где уснул водяной, и я это решение полностью одобрял. Но, похоже, ночные путешествия по таким узким рекам не самое безопасное занятие, поэтому, когда мы добрались до места, где деревья не очень сильно нависали над водой, капитан приказал остановить машину.

К этому времени Чухоня уже успел приготовить очень поздний ужин, правда, делал это на скорую руку, и нам пришлось хлебать гороховый суп. Я его никогда не любил, потому что как раз такой чаще всего подавали в трактире тётушки. Соответственно, его остатками мы с кузенами в основном и питались. Причём я почти всегда в холодном виде. Мясо если и попадало на кухню, то выедалось посетителями подчистую. Так что поужинал я без особого энтузиазма, за пару секунд выхлебав обжигающее содержимое миски. Затем дважды сбегал на камбуз, в итоге чай с пряником мы поедали вместе с Гордеем. Я бы и ночевать остался в машинном отделении, но места там маловато, так что перебрался в трюм, где в проходе мы с Чухоней развесили свои гамаки. Капитан с племянником спали на откидных полках в рубке.

Глава 3

Ночью снилось что-то совсем уж бредово-жуткое. Я куда-то бежал, с кем-то ссорился, кого-то убивал и даже пытал. Проснулся с криком и в холодном поту, чем, конечно же, вызвал бурное возмущение старого ушкуйника. Пришлось выслушать его длинную, изобилующую заковыристыми словами речь. Нужно запомнить. Конечно, в присутствии капитана, тётушки и тем более отца Никодима такое не повторишь, но когда-нибудь может и пригодится. Не знаю, услышали ли мои сонные крики наверху, но ругань Чухони наверняка разбудила капитана, который тут же развил бурную деятельность.

Снаружи лишь начало светать, но после завтрака вполне можно будет отправляться дальше. Мы попили травяного чая с пряником, а затем взялись за работу. «Селезень» рванул вниз по течению с максимально возможной для таких условий скоростью, так что на мели мы налетали даже там, где, двигаясь не спеша, можно было проскочить.

Ближе к обеду ситуация стала намного лучше, так что мы спокойно поели. А когда я по уже устоявшейся привычке пил чай с Гордеем, снаружи послышался радостный крик:

– Припять!

Кричал Чухоня, а Данила поддержал его длинным гудком. А может, это был и сам капитан.

Я пулей выскочил на палубу и побежал на нос, где и стоял старый ушкуйник. Впереди действительно виднелось русло Припяти. Не сказать, что такое уж широкое, – Пина рядом с родным городом была ненамного уже, но по сравнению с измотавшим нас своим вихлянием Бобриком прямо море разливное. Теперь уж точно не придётся мучиться с якорной катапультой.

Вскоре, разведя пары по максимуму и натужно ухая, «Селезень» потащил нас против течения. Здесь Припять немного виляла и к тому же имела местами заболоченные, местами густо поросшие вековым лесом берега, так что вокруг царила сплошная дичь, и даже поселений язычников не было видно. Впрочем, насколько я помню уроки отца Никодима, они не любили селиться по берегам больших рек, которые давно стали главными транспортными путями христиан. В принципе, раньше при таких раскладах можно было бы сидеть у борта и любоваться окрестностями, поплёвывая за борт… Вот что за дикая мысль в голову залетела?! Никто из ушкуйников в здравом уме не станет плевать в воду, раздражая водяного и его слуг.

В общем, раньше бы я бездельничал, но теперь, напросившись в ученики к Гордею, пришлось впахивать пуще прежнего. Это у простых матросов работы стало меньше, а вот механик на полном ходу судна работал как биндюжник в Пинском порту. Приходилось следить за котлом, постоянно проверять работу цилиндров и механизмов передачи. Так что Гордей буквально разрывался, зато с помощником дело пошло лучше.

Мне там было настолько интересно, что даже не заметил, как пролетели несколько часов, и опомнился, лишь когда механик похлопал меня по плечу и показал знаками, что можно сходить наверх и проветриться.

Да уж, не помешает, потому что вспотел я, как загнанная лошадь, и дышалось в замкнутом пространстве, наполненном паром и запахом перегретого масла, трудновато. Когда выбрался на свежий воздух, понял, насколько он может быть сладким и упоительным. Да и вообще мир вокруг налился новыми красками и новыми смыслами.

Пока ковырялся внизу, лес по берегам Припяти стал не таким дремучим, а ещё через полчаса вообще отодвинулся от воды, уступив место полям. На правом берегу Припяти, который сейчас от меня находился слева, до самого Пинска раскинулись родовые боярские земли.

Удивительно, как много я услышал на уроках в церковной школе от отца Никодима. И как оказалось, всё осталось в памяти, а не, как любил выражаться сварливый учитель, влетело в одно ухо и тут же вылетело в другое. Сразу вспомнилась рассказанная им история о том, как Туровский князь Юрий Ярославович посадил на княжий стол в почти полностью языческом Пинске своего сына Ярослава Юрьевича. Достойный потомок великого Владимира Крестителя с дружиной православных богатырей изгнал из города и окрестностей всю нечисть, приведя люд местный к истинной вере в Господа нашего. Немногие из выживших героев-дружинников и стали первыми боярами Пинского удельного княжества, получив в наследное владение богатые земли. Почему я при своём скудном уме умудрился запомнить так много имён? Потому что отец Никодим рассказывал всё с таким пылом и даже фанатичным огнём в глазах, что прямо выжег в наших недоразвитых мозгах исторические факты. А ещё всё это запомнилось потому, что после того урока, вернувшись домой, я поделился новыми знаниями с уже покойным сторожем Ерофеем. Он же, будучи в изрядном подпитии, заявил, что князя Ярослава в этих местах прозвали Корчевателем и он действительно стоил своего предка Владимира Топителя. Мои мозги тогда чуть не треснули, и, похоже, сознание постаралось выкинуть из памяти такой опасный раздражитель. Но избавиться от тревожных сведений полностью явно не получилось, так что просто всё увязло в иле памяти. Теперь же всплыло на поверхность.

Вспомнилось ещё, как после смерти Ерофея тётушка нашла в его вещах нечистые амулеты. Пришлось позвать отца Никодима. Он их и сжёг на заднем дворе трактира вместе со всем имуществом тайного язычника. А там были не такие уж старые вещи. Как же злобно тогда шипела скупая тётушка.

Налюбовавшись окрестными пейзажами, я решил, что уже достаточно проветрился, и вернулся в машинное отделение, но пробыл там недолго, потому что Гордей знаками отправил меня обратно. Текущего знания языка немых было ещё недостаточно, поэтому удалось разобрать лишь то, что вскоре мне придётся поработать, так что нужно отдохнуть. Ну, отдых – дело всегда приятное, поэтому я вернулся к наблюдениям и размышлениям о всяком разном.

Поля, которые поначалу шли лишь отдельными лоскутами на наиболее удобных участках берега, постепенно увеличивались, примыкая друг к другу, а затем я увидел вдали поднимающийся к небу купол церкви. Он был хорошо виден благодаря тому, что все остальные строения то ли большой деревни, то ли уже небольшого городка были значительно ниже. Лишь парочка достигала трёх этажей, а основная масса – одноэтажные.

«Селезень» начал сворачивать к берегу. Через пятнадцать минут мы аккуратно встали у одного из четырёх причалов. Они, как и в деревне язычников, были бревенчатыми, но выглядели основательнее. И всё же по размаху складов и людности этому месту очень далеко до моего родного города. Меня никто не трогал, поэтому я продолжал наблюдать за происходящим и хорошо рассмотрел, как спустившийся на пристань дядька Захар ушёл куда-то в сторону складов. Пока его не было, я заметил, как повеселели и Данила, и Чухоня. Казалось, что они предвкушали какое-то радостное событие, но я терялся в догадках, какое именно. Ещё больше озадачился непонятным весельем ушкуйников, когда вернувшийся капитан объявил, что сейчас будем догружаться. Вот уж не думал, что кто-то станет радоваться тяжёлой работе.

Всё прояснилось, когда мы загрузились, да так, что ушкуй просел явно больше, чем положено, а мешки с зерном заняли всю палубу. Ящики с чем-то ценным забили не только трюм, но и часть рубки. Похоже, дальше нам с Чухоней придётся путешествовать верхом на мешках, что уж говорить о том, что возникнут проблемы с ночёвкой. Это важно, потому что вечерело, а ночи пока ещё прохладные, особенно на воде. Вот тут я и узнал, чему так радовались ушкуйники, а заодно и стало понятно, где мы будем ночевать. Когда последний мешок перебрался на борт, приободрившийся капитан громко сказал:

– Всё, шабаш. А теперь пошли в трактир. Гуляем!

Чухоня и Данила весёлыми козликами перепрыгнули через борт ушкуя, а я остался на месте. Капитан с сомнением посмотрел в мою сторону, затем перевёл взгляд на мешки, которые я таскал не менее усердно, чем другие, и всё же смилостивился:

– Идём, Стёпка, хоть нормально поешь и выпьешь, но чуть-чуть, ты и так дурной. Да и поспишь в мягкой постели.

Ну что же, насчёт поесть я всегда был не дурак, даже когда им и являлся. Да и попробовать алкоголь, чисто ради эксперимента, тоже не повредит… Наверное.

Опять непонятно, откуда пришла уверенность, что в моём случае много пить не стоит. Я в жизни не пробовал ничего крепче кваса. Однажды кузены хотели подпоить меня перекисшим пивом, которое отказывались лакать даже самые пропойные клиенты тётушки, но повариха Фёкла вовремя вмешалась и погнала хозяйских сынков самой грязной тряпкой из имеющихся в её арсенале.

Я последовал за развеселившейся компанией ушкуйников, лишь на мгновение придержав Чухоню, чтобы уточнить:

– А дядька Гордей?

– Да забудь ты про этого бирюка, – отмахнулся старый ушкуйник. – Он почти не пьёт, да и на люди выбираться не любит.

Далеко идти не пришлось. Двухэтажное здание трактира находилось сразу же за складами. Заведению тётушки до него было ещё дальше, чем местным причалам до Пинского порта. Публика, в принципе, такая же, но размах куда больше, и всё аккуратнее да чище. Прямо ресторан какой-то.

Внезапная мысль озадачила. О ресторациях в центре города я лишь слышал, и вряд ли их можно сравнить с этим хоть и солидным, но всё же просто трактиром.

– Ну что, ватажники, отпразднуем удачный поход!

Какой-то совсем уж раздухарившийся и раскрасневшийся капитан уселся во главе прямоугольного стола на крепком стуле, как на троне. Мы же заняли боковые лавки. Мои спутники довольно заулыбались. Дядька Захар, приосанившись, повернулся к подбежавшему вертлявому пареньку:

– Мечи на стол мяса побольше да лучшего вашего пива.

Щедрого задора капитана хватило ненадолго, и он принялся вполголоса обсуждать с пареньком, что именно подразумевалось под фразами «мяса побольше» и «лучшее пиво». Впрочем, я не особо расстроился, потому что даже то, что через пару минут дородная деваха притащила на наш стол, вызвало у меня сильное слюноотделение.

Слово-то какое затейливое для простого пускания слюней!

А затем мы дружно набросились на разносолы. Я от удовольствия даже замычал.

– Что, Стёпка, не так тебя кормит тётушка в своём клоповнике?

Отвечать не пришлось из-за плотно набитого рта, поэтому лишь мотнул головой, а затем, чуть подумав, пару раз кивнул. Моя неопределённость в суждениях вызвала у ушкуйников приступ смеха. Несмотря на его громкость, никто на нас внимания не обращал, потому что таких же компаний в помещении хватало. Почему-то подумалось, что обязательно должна случиться драка, но даже в заведении тётушки потасовки происходили крайне редко, а здесь и подавно. Вон какой детина сидит у входа, внимательно наблюдая за происходящим.

Не успели мы толком поесть, как нам принесли большие глиняные кружки с высокими шапками пены. Скорее всего, это пиво. Сомневался я потому, что тётушкино пиво не пенилось вообще.

– Ну что же, други, помянем почившего Осипа. Ушёл он в реку как настоящий ушкуйник, а чтобы душенька его не маялась, как только доберёмся до Пинска, лично закажу молебен в храме.

Мои посмурневшие соседи по столу дружно выпили до дна и тут же ухватились за новые кружки, благо разносчица притащила сразу восемь штук. Я ещё удивился, как это у неё получилось. С такой силищей и биндюжником работать можно. Что же касается меня, то хватило пары глотков, чтобы оценить очень неплохой вкус напитка и понять, что всю кружку пить не стоит. Хмель сразу ударил в голову, да так, что она закружилась.

Увидев, что я выпил не до дна, капитан чуть нахмурился, а потом кивнул своим мыслям, наверняка подумав, что дури у меня и без лишнего хмеля хватает. Через пару минут капитан провозгласил ещё один тост за удачный поход и добавил кое-что непонятное:

– Так что гульнём, пока можно. В Пинске-то не особо разгуляешься. Да, племяш? – Захар выразительно посмотрел на Данилу, который вдруг густо покраснел.

Если подумать, а это дело я сейчас очень любил, то можно предположить, что обоим родственникам в городе не позволяют нормально выпить. Вот они и решили оторваться, находясь подальше от контролирующих органов, в роли которых выступали супруга капитана и его же сестра – мать Данилы.

Я краем уха прислушивался к разговорам, которые постепенно свелись к байкам Чухони, а сам с любопытством осматривался вокруг. В основном тарелки с едой и кружки с пивом разносили три здоровенные девахи, как говорится, кровь с молоком, да ещё и норовистые, словно лошадки биндюжников. Вон какую оплеуху отвесила разносчица посетителю, решившему хлопнуть её по необъятной корме. До скандала не дошло, потому что собутыльники похабника дружно заржали, переводя всё в шутку. Вышибала лишь приподнялся со своего стула, чтобы было лучше видно, а затем плюхнулся обратно.

Что же касается грязной посуды, то её убирала невысокая девчушка в потрёпанном платьице. Она складывала всё в большое жестяное ведро и тащила его куда-то в дальний конец зала. Удивительно, как вообще поднимала такую тяжесть. Девочке было лет двенадцать, не больше. Она не поднимала взгляда и вообще вела себя как затравленный зверёк. Похоже, это моя местная сестра по несчастью. Я ощутил сочувствие и жалость. Увы, помочь бедняжке не получится, только огребу неприятностей на голову и себе, и капитану, а вот этого точно не нужно.

Вид девушки испортил мне аппетит, как и желание пить пиво. Я сделал ещё один глоток и отодвинул кружку от себя. Чухоня это тут же заметил:

– Не будешь допивать?

– Не.

– Ну а я допью. Небрезгливый, да и ты вроде не шибко слюнявый, – хохотнул уже явно захмелевший ушкуйник и опорожнил мою кружку.

Постепенно вместе с угасанием света за небольшими окнами зал заполнился до отказа. Посетители явно только входили во вкус разгула, а вот за нашим столом такой задор был урезан ровно наполовину – я вообще не пил, а Данилке хватило двух кружек. Капитан хохотнул и потрепал племянника по макушке, а затем повернулся ко мне:

– Стёпка, помоги Данилке. Наш номер двенадцать. Ты хоть считать-то умеешь?

– Умею! И читать тоже! – Хмель сыграл со мной злую шутку, и я ответил даже с каким-то вызовом, но быстро поправился и добавил в голос самонадеянной придурковатости: – До трёх десятков.

– О, да ты у нас цельный академик, – рассмеялся капитан, которому вторил Чухоня. – Значит, не заблудитесь, а если и заблудитесь, то получите пару раз по шее. Будет вам наука. Идите спать, а мы тут вспомним былые деньки.

Данила был чуть крупнее меня, так что повезло, что до третьей кружки он не добрался. Мне пришлось лишь направлять его, а не нести на себе. Разве что пару раз поддержал на лестнице.

Номер двенадцатый я нашёл без всяких проблем. Он был не заперт. В небольшой комнате стояло четыре кровати. Я сгрузил окончательно поплывшего парня на ту, что справа у окна, а сам решил лечь у двери. Что-то мне подсказывало, что капитану не понравится, если тоже лягу у окна. Спать с открытой дверью почему-то не хотелось, и я подошёл, чтобы рассмотреть замок. Неплохая вещь. Его можно было закрыть изнутри на защёлку, а тот, у кого был ключ, без проблем откроет снаружи. Ключ у капитана точно был.

Хмель уже практически выветрился, зато никуда не делась усталость, да и сытость клонила в сон. Так что я быстро разделся до исподнего, сложил вещи в шкаф на нижнюю полку и завалился на кровать, которая действительно оказалась очень мягкой. Засыпая, подумал, что не проснусь, даже если рядом кто-то выстрелит из пушки. Так что утром у капитана будут проблемы с моей побудкой.

Но всё оказалось ровно наоборот. Разбудил меня не гром небесный, а очень тихий звук. Лишь через пару секунду лежания в полной тишине и частичной темноте, которую разбавлял свет луны за окном, я осознал, что это простонал Данилка. И вроде что тут такого? Просто стонет подвыпивший парень. Голова у него наверняка больная. Но почему-то от этого тихого звука у меня не только мурашки по телу побежали, но и волосы на голове зашевелились.

Очень осторожно, чтобы, боже упаси, не издать ни малейшего звука, я повернул голову и посмотрел в сторону кровати, на которой спал племянник капитана. От того, что увидел, меня всего словно заморозило. На стене, прямо над головой Данилы, вверх ногами, как паучиха, раскорячилась та самая девчушка-замарашка. Платье, по которому я узнал ночную гостью, облепляло её тело словно мокрое, так что даже в такой позе оно не оголило ноги. А ведь совсем недавно вид девочки вызывал во мне жалость. Теперь же я не чувствовал ничего, кроме страха и омерзения.

Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять – эта тварь что-то делала с Данилкой. Одной рукой она опиралась на изголовье кровати, второй цеплялась за стену, как и босыми ногами, а головой практически касалась головы Данилы.

Больше всего хотелось затаиться и дождаться, пока эта тварь не уберётся из комнаты, даже если это случится после смерти штурмана. Но что-то внутри меня противилось такому решению. Это неправильно – не до́лжно позволять нечисти губить душу брата во Христе. Вряд ли во мне заговорили остатки тёмного духа чужака, скорее сказались наставления отца Никодима. К тому же неожиданно вмешались неуёмные мысли, которые быстро привели к выводу, что непонятная тварь действует слишком уж осторожно. Она дождалась, когда все уснут, а значит, вполне может сбежать при малейшей опасности. Всё ещё сомневаясь, пересилил себя и резко встал.

– Пошла отсюда! – почему-то не во весь голос, а громким шёпотом сказал я. Затем зачем-то перекрестил распластанную на стене тварь и добавил чуть громче: – Изыди!

Да уж, бесогон из меня никакой, но реакция нечисти всё же воспоследовала. Она, как паук, засеменила по стене, подобравшись ближе к окну, зато оставила в покое мечущегося словно в бреду, всего вспотевшего парня. Но просто так непонятное существо уходить не собиралось. Изогнувшись, оно спрыгнуло на пол и, приникнув к нему, задрало голову так, чтобы я хорошенько рассмотрел его лицо. Детские черты, полускрытые сальными волосами, резко изменились. Точнее, на лицо девочки словно легла маска жуткого зубастого существа. Маска ощерилась, и послышался пробирающий до дрожи трескуче-шипящий звук. Стало страшно, но почему-то не так сильно, как раньше. Возможно, потому что я видел под маской монстра лицо ребёнка, которое было каким-то безучастным, словно спящим.

Тварь явно почуяла что-то неладное, потому что тут же подобралась и мячиком выпрыгнула в окно. Я подбежал следом и выглянул наружу, но внизу уже никого не было. На всякий случай высунулся дальше, чтобы посмотреть на стены по бокам и под крышу. Там тоже никого не обнаружилось.

Первым желанием, после того как плотно закрыл окно, было поднять шум, растормошить Данилу и вообще устроить настоящий переполох. Но решил не торопиться и всё хорошенько обдумать. Привычка новая, но, как по мне, от неё куда больше пользы, чем вреда. Дав полную волю неугомонным мыслям, я по большому счёту лишь следил за их почти хаотическим полётом и оценивал выводы, а они казались вполне разумными.

Вот что я скажу прибежавшим на шум работникам постоялого двора? Поверят ли они моему рассказу, особенно после того, как капитан сообщит всем, что Стёпка у нас дурачок со стажем. К тому же не факт, что услышанное вообще понравится владельцам заведения. Ведь возникают очень нехорошие вопросы. Как в поселении христиан с большой церковью посередине могла завестись нечисть и даже вселиться в девочку? А может, хозяин пригрел у себя тайную язычницу? Или же дурачку просто что-то приснилось и он несёт всякий бред, отвлекая серьёзных людей от важных дел?

Тут и гадать нечего, какой именно вариант будет выбран явившимися на шум людьми. Но как же тогда поступить? Вдруг эта тварь явится к кому-то другому и таки погубит христианскую душу? Та же часть меня, которая предлагала лежать на кровати и не шевелиться, сразу возразила, и теперь здравый смысл был уже на её стороне. Не похоже, что одержимая девочка кого-то убивала раньше, иначе об этом заведении ходили бы дурные слухи. Чухоня точно не преминул бы ими поделиться. Похоже, она тянет силы из подвыпивших гостей, а наутро всё списывают на похмелье.

Ещё раз всё обдумав, я всё же принял решение. Сейчас не стану ничего говорить, а как только доберёмся домой, сразу же пойду к отцу Никодиму и выложу всё как есть. В конце концов, церковь обязана защищать паству от всякой нечисти, и возможностей у неё для этого богоугодного дела очень много. Так что пусть решают эту проблему сами.

Определился я незадолго до того, как в номер ввалились пьяные капитан и Чухоня, так что не стал их беспокоить и вскоре имел сомнительное счастье слушать храп, исполненный дуэтом. Странно, что на ушкуе Чухоня так не храпел.

Как ни старался, уснуть не получилось. Новой, рациональной частью себя понимал, что тварь к нам точно не вернётся, но маленький внутренний и очень перепуганный зверёк заставлял прислушиваться к каждому шороху как внутри комнаты, так и за окном. В итоге до утра провёл время в какой-то полудрёме и после побудки выглядел немногим краше Данилы.

Капитан и Чухоня, явно привычные к похмелью, выпили принесённого вечером с собой кваса и быстро приободрились. А вот Данила выглядел скверно – бледный и весь трясущийся. Даже квас не помог. Капитана его вид не особо смутил. Он хлопнул племянника по спине, чем даже вызвал у того рвотный позыв.

– Да уж, молод ты ещё пить. Тут не только привычка нужна, но и сноровка. Ну, ничего, ещё привыкнешь.

Обнадёжив своего подопечного, дядька Захар погнал нас всех на судно. Завтрак Чухоня прихватил с собой в картонной коробке, так что отчалили мы, едва рассвело. Старый ушкуйник, кроме продуктов, принёс с трактирной кухни ещё и интересные новости. Я уже хотел сбежать с нашей долей завтрака к Гордею, но задержался.

– Переполох там у них случился. Пропала судомойка. Сиротка. Так-то никому до неё и дела нет, но ежели кто начал детишек малых скрадывать, то жди беды. Вдруг какая нечисть завелась неподалёку. Или же больной урод девочек убивает. Был у нас один такой в Пинске, ну ты помнишь, Андроныч?

– Да уж, тёмное было дело, – прихлебнув чай из кружки, солидно ответил капитан. – Тогда дьяк городового приказа испросил у князя подмоги дружинников. Олег Дорохов, тот, что по прозвищу Блискавица, случайно увидел убивца на старых складах, прямо над телом выпотрошенной девчонки. Думал он недолго и тут же влепил уроду пулю в его больную башку. Блискавица вообще стреляет раньше, чем думает, но ему за то от князя никакого порицания не было, только награда, причём немалая.

Разговор свернул на другие городские легенды, так что я всё же ушёл к Гордею и закончил завтрак в его компании. В присутствии немого, руки которого заняты едой, неплохо думалось, потому что никто не отвлекает.

Верно ли я поступил, не сообщив о бесноватой? Скорее да, чем нет, особенно учитывая то, что рассказал Чухоня. Вполне возможно, мысль о маньяке подбросили ему поварихи вместе с новостью о пропавшей посудомойке. А что, если бы все посчитали меня не только дурачком, но и больным на голову, да кинули бы в холодную, пока будут разбираться, не убил ли я девчонку. А потом начал выдумывать всякие небылицы, чтобы отвести от себя подозрения. Даже возник вопрос, стоит ли вообще говорить о ней с отцом Никодимом, но это решение я отложил до вечера. Неразумно оценивать священника по одним воспоминаниям тех времён, когда меня летающая по классу муха интересовала куда больше, чем личность учителя. Нужно посмотреть на него, так сказать, новым взглядом, пообщаться, оценить реакции.

Приняв решение, я успокоился и вновь принялся помогать Гордею, потому что «Селезень» набрал полный ход и даже сильно перегруженный довольно шустро устремился к Пинску. Казалось, что этой железяке тоже не терпится вернуться домой.

Время от времени сердобольной механик выгонял меня на палубу, а после обеда снова показал знаками, что мне не помешает отдохнуть перед разгрузкой. Не сказать, что я сильно устал, но совет действительно неплохой. Как раз вдали показался родной Пинск. Я замер на палубе, глядя на приближающийся город. И дело даже не в том, что теперь начал замечать многие детали, до которых мне раньше не было никакого дела. По большому счёту Пинск с этой стороны я видел второй раз в жизни. Да и то, когда мы уходили от города, а я был жуть какой уставший. Да и вообще раньше я не видел ничего, кроме припортового квартала, в котором жил с семи лет.

Сравнивать мне было не с чем, и поэтому город казался огромным, но при этом что-то внутри откликалось лёгким пренебрежением. И всё же назвать родной Пинск маленьким или захолустным не поворачивался язык. Весь берег Пины у слияния с Припятью заполонили серые крыши огромных складов. Порт находился выше по реке, но его территория тянулась на десятки вёрст. Справа, в глубине города, возвышались несколько семиэтажных домов и один десятиэтажный, но ещё не достроенный. Далеко впереди виднелись высокие трубы заводов, которые исторгали длиннющие шлейфы чёрного дыма. Чем дольше я смотрел на город, тем больше понимал, что ничего о нём не знаю. Придётся знакомиться заново, значительно расширяя круг своих интересов. Тем более что у меня появились дела, решить которые можно, лишь изрядно побегав по городу.

Пройдя слияние рек, мы двинулись вверх по Пине и уже через десяток минут приблизились к ощерившемуся множеством причалов речному порту. Ближнюю часть, у которой швартовались огромные сухогрузы, пришедшие сюда аж от Чёрного моря, мы миновали и встали возле дальних складов, чтобы не мешать речным гигантам. Они были способны перевозить намного больше, чем «Селезень», но утратили право называться ушкуями. И работающих там матросов никто не станет величать ушкуйниками. Тут же возник вопрос, а имею ли я право на такое звание? Вроде там должна быть какая-то бумажка, но, хоть убейте, не знаю какая.

Времени на размышления у меня уже не было, потому что началась суета разгрузки. Таскать грузы по пристани, отправляя их в склады, здесь имели право только биндюжники, и они готовы драться за эту привилегию буквально до смерти. Так что нам оставалось лишь загружать товар на поддоны, которые кран передавал в цепкие руки портовых грузчиков. Они, как муравьи, перетаскивали всё на свои подводы-биндюги и отвозили куда-то в дебри бескрайних складов. Надеюсь, дядька Захар знает, что делает, и его товар не исчезнет бесследно.

Если честно, я пока не понимал, что буду делать, когда закончится разгрузка и сойду на берег. До трактира тётушки доберусь даже без Осипа, но что будет дальше, совершенно непонятно. Принятие решения малодушно откладывал до последнего момента, но реальность свалилась на меня намного раньше в виде знакомого до боли голоса, заходившегося в истерическом крике:

– Осип! Осипка! Сыночек! Где мой сын?!

Такой тётушку я ещё никогда не видел. Она была сварлива и много ругалась, но в основном цедила слова сквозь зубы и шипела, а голос повышала, лишь когда серьёзно выходила из себя, но сейчас это был совсем другой человек. Она билась в истерике, размазывала по лицу слёзы и рвалась пройти на борт ушкуя. Её притормозили два биндюжника, а через минуту им на помощь пришёл сам капитан:

– Крепись, Варвара. Твоего сына больше нет. Он ушёл в реку как настоящий ушкуйник.

Если во время импровизированных поминок на постоялом дворе эти слова как-то успокоили команду, то у женщины они вызвали совсем другую реакцию.

– Как ты это допустил?! Почему не уберёг моего сына?! – Тётушка попыталась вцепиться ногтями в лицо капитана, но тот был настороже и перехватил её руки.

– Успокойся! Ты сама упросила меня взять его. Такая уж доля у ушкуйников.

Неизвестно, что именно ответила бы на этот довод убитая горем женщина, но тут её взгляд зацепился за меня:

– Это ты убил его! Тварь! Выродок! Ты убил!

Я и раньше был в лёгком шоке, но от подобного заявления вообще впал ступор и стоял на палубе, не в силах ни пошевелиться, ни хоть что-то сказать. Зато высказался капитан:

– Успокойся, кому говорю! При чём здесь Стёпка? Осипа утащила русалка. Парень и сам чудом выжил.

– Это он убил! Я знаю! Он… – дальше вопли тётушки стали совсем невнятными.

Подбежавший Кирьян, младший, а теперь уже единственный мой кузен, подхватил начавшую падать на землю мать. Меня он обжёг таким ненавидящим взглядом, что даже стало обидно.

Чего они на меня взъелись-то? Ответ на самом деле был прост, как мычание, и осознал я его ещё вчера. И кузен, и тётка знали, что должно произойти в этом походе. Они были уверены в том, что из нас двоих вернётся только один, правда, не предполагали, что это буду я. Так что вывод напрашивается сам собой, особенно для тех, кто не хочет чувствовать себя виноватым, – кто выжил, тот и убийца.

По-прежнему стоя на палубе солевым столбом, я никак не мог заставить себя сдвинуться с места и ошарашенно пялился на происходящее на пристани. А там собралось много людей из нашего района. Похоже, вести о гибели Осипа разбежались по окрестностям быстрее, чем мы закончили разгрузку. Вон даже отец Никодим пытается что-то втолковать тётушке, но та окончательно потеряла связь с реальностью.

Было ли мне её жалко? Конечно, родной ведь человек, пусть и никогда меня не любивший. Но в этой жалости была изрядная такая червоточина, и она с каждой секундой делалась больше. Эти уроды хотели моей смерти, и нужно ответить им тем же!

Казалось, что всё это время я не дышал и лишь теперь смог сделать глубокий вдох. Нет, так дело не пойдёт. Виринея говорила, что у меня светлая душа, так что тёмные мысли точно от мутного духа чужака, и нужно гнать их прочь. В голове загудел голос отца Никодима, читавшего нам Священное Писание: «Мне отмщение, и аз воздам». Нельзя копить зло внутри себя даже против тех, кто этого заслуживает. Нужно верить в Господа и его справедливость, тем более он уже воздал злоумышленникам прямо на этом свете, не дожидаясь прихода грешников на его суд.

Словно почувствовав, что я о нём думаю, священник повернулся ко мне и наградил строгим, но явно ободряющим взглядом. Стало легче. Злоба перестала душить. Правда, и жалость скукожилась. Теперь я смотрел на потерявшую сознание женщину как на совсем чужого человека, попавшего в неприятную ситуацию. На причале творилось сущее столпотворение, и это явно не нравится местным хозяевам – биндюжникам. Старший артели тут же отдал приказ, и плечистые парни оттёрли посторонних к широкому проходу между складами. Не стали делать исключения и для тётушки с кузеном, а вот отца Никодима тронуть побоялись. Он спокойно взошёл на борт «Селезня» и подошёл ко мне.

– Стёпа, ты как? – участливо, но в то же время сохраняя серьёзный вид, спросил священник.

Этот худенький, согбенный возрастом и невзгодами старичок, который совсем не походил на попов из центральных приходов города, всегда вёл себя сдержанно, говорил сухо, но все ученики приходской школы чувствовали его искреннее участие и заботу.

– Не знаю, батюшка. Не знаю.

Священник явно воспринял мои слова по-своему:

– Да уж, теперь тебе к тётушке точно нельзя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.