Феликс Рид
Поиск смысла в жизни. Как наконец по-настоящему повзрослеть

Темный лес

Иногда, к своему огорчению, мы обнаруживаем, что жили чужой жизнью, что их ценности определяли и определяют наш выбор. И хотя эта жизнь, которую мы ведем, никогда не кажется нам правильной, она кажется единственной альтернативой. Даже когда мы получаем аплодисменты окружающих, втайне мы чувствуем себя обманутыми. Подумайте об этой правдивой истории: Этот человек всю жизнь проработал в научных кругах и блестяще служил жизни разума. Теперь, выйдя на пенсию, он впал в депрессию, потому что у него не было структуры, которая могла бы нести его психологическую энергию, не было настойчивой программы ценностей, которым он должен служить, не было ощущения того, кем он является, помимо своей роли, своих комитетов, своей преподавательской задачи. Однажды, когда он ехал домой после часа терапии, он начал плакать, безотчетно плакать, и ни один образ или причина не предстали перед его потрясенным сознанием. Этот человек, который вполне успешно жил вне головы, признался, как это унизительно – быть так беспомощно втянутым в тело. Вечером ему приснилось, что он снова в университете, что он сидит на экзамене, к которому не был готов, и что все остальные намного опередили его. Женщина-преподаватель подошла к нему и сказала: "Я не позволю вам провалить этот курс". Он вспомнил, что в детстве его мать постоянно направляла его энергию, ставила свои цели как его цели и часто вмешивалась в его дела таким же тоном, как этот преподаватель. Беспомощный, как все дети, он знал, что воля матери должна быть его волей, и поэтому воплощал в жизнь ее устремления. Но в этом сне: "Внезапно до меня дошло, что я не обязан проходить этот курс. Я подумал: "Этот тест ничего для меня не значит! Я не подвергаюсь таким испытаниям! Облегчение захлестнуло меня. Я разорвала синюю книжку и вышла из комнаты". И началась другая жизнь – его жизнь.

Или вспомните тридцативосьмилетнюю женщину, которая дослужилась до вице-президента по продажам в своей компании по производству медицинских инструментов. Она летела из аэропорта Кеннеди в аэропорт Ден, читала книгу, и где-то над Небраской в ее сознание вторглась поразительная мысль: "Я ненавижу свою жизнь". Она отождествляла свою жизнь с достижением профессиональных целей, но с этого момента, находясь на высоте тридцать пять тысяч футов, она поняла, что все это время ходила по неуверенной корочке депрессии.

Или вспомните первый сон, приснившийся мне в Цюрихе, как раз когда я начинал заниматься анализом в середине жизни. Я был рыцарем на валах средневекового замка, вокруг меня летали стрелы. На опушке леса я увидел фигуру, похожую на ведьму, которая руководила нападением. Я испытывал сильное беспокойство, так как боялся, что замок падет, и в конце сна его судьба была под большим вопросом. Мой аналитик предположил, что наконец-то пришло время опустить разводной мост моего замка и выйти навстречу ведьме, чтобы выяснить, почему она так раздражена против меня. Естественно, я боялся такой встречи, ведь кто из нас по доброй воле покинет свой укрепленный замок и встанет без защиты перед тем, чего он боится? Но я знал, что совет моего аналитика был дельным, что я в начале долгого пути через темный лес, лес, в котором я уже жил много лет, прежде чем он пришел в сознание.

Что общего у этих совершенно разных людей? Каждый из них пережил восстание души, ниспровержение представлений эго о себе и мире и довольно требовательное приглашение жить более осознанно во второй половине жизни. Но сначала наступило замешательство сознания и ощущение, что каждый из них переместился, или, лучше сказать, был вытащен, из привычной среды в какой-то темный лес. У кого не вызывает отклика этот знакомый образ путешествия по темному лесу? Поэт Данте начал свой знаменитый, сказочный спуск в подземный мир с признания, что в середине жизни он оказался в темном лесу, сбившись с пути. Несмотря на наши лучшие намерения, мы тоже часто оказываемся в темном лесу. Никакие благие намерения, добросовестный ум, предусмотрительность, планирование, молитвы или советы других людей не могут избавить нас от периодических столкновений с растерянностью, дезориентацией, скукой, депрессией, разочарованием в себе и других и разрушением планов и стратегий, которые, казалось, работали раньше. Что может значить для нас этот, казалось бы, автономный процесс, который перечеркивает сознательное ведение нашей жизни, и как мы можем вырасти из этих расстраивающих встреч с тьмой? Если вопросы, поставленные в начале этой книги, говорят с вами, немного пугают вас, бросают вам вызов – значит, вы тоже уже находитесь в этом процессе, и уже некоторое время. Это движение от старых привязанностей, возможно, противоречащее вашему вполне понятному стремлению к комфорту, безопасности, предсказуемости, является глубинным движением психики, мотивом которого являются смысл, исцеление и целостность. В разгар этих психологических потрясений мы часто считаем себя жертвами и не можем представить, что в наших страданиях может быть какая-то расширяющая цель. Зачастую гораздо позже мы можем осознать, что что-то двигало нами целенаправленно, положив начало новому этапу нашего путешествия, хотя в тот момент нам этого не казалось. Мы можем нехотя признать, что даже страдания расширили нас и сделали более богатыми людьми.

Признание этих глубинных течений, которые поначалу протекают ниже нашего сознания, – начало того, что мы с полным правом можем назвать мудростью. Эсхил, первый великий трагик, заметил, что боги издали торжественный указ о том, что только от страданий приходит мудрость. Заработанная мудрость делает нашу жизнь более достойной и глубокой, и мы благословлены духовным ростом, который является ее побочным продуктом. Тем, кто переживает такие страдания, разговоры о расширении кажутся излишними или бесчувственными, и все же гораздо позже они часто приходят к пониманию того, что обрели более дифференцированное сознание, более сложное понимание себя и, что самое главное, более интересную жизнь. Их жизнь стала духовно, психологически богаче, и они заслужили этот рост. Их собственная душа устремилась к ним, отказываясь от любых уступок, любых отрицаний и требуя большего воплощения через них.

На протяжении многих лет мне выпала честь работать с людьми в разгар их страданий. Я смиряюсь с их готовностью делиться со мной самыми сокровенными местами и доверять мне как спутнику в их путешествии. Вместе мы смирялись с совместными встречами с Самостью – метафорой Карла Юнга, обозначающей тот присущий нам уникальный, знающий, направляющий интеллект, который лежит за пределами нашего обычного эго-сознания. Метафора "Я" возникает из нашего интуитивного знания о том, что нечто внутри каждого из нас не только контролирует наши органические биохимические процессы, развивает нас от менее сложных к более сложным существам, но и, что гораздо важнее, стремится к тому состоянию бытия, которое является очевидной целью нашего воплощения в первую очередь.

Душа – еще одно слово, которое, по иронии судьбы, было изгнано из современной психологии и психиатрии, хотя слово psyche, лежащее в основе психологии, психиатрии, психопатологии, психофармакологии и психотерапии, – это греческое слово, обозначающее душу. Почти так же вопиюще душа была сентиментализирована многими так называемыми

Мышление нью-эйдж, или заключенные в страшные, защитные догмы религиозные фундаменталисты. И все же я рискну использовать в этой книге слова "душа" и "психика" как взаимозаменяемые, поскольку в каждом из нас "Я" служит душе; иными словами, директивные, целенаправленные энергии, управляющие нашей жизнью, сами служат смыслу, хотя трансцендентному смыслу, который зачастую имеет мало общего с нашими узкими рамками сознательного понимания. Я вспоминаю, как читал о женщине, которая оказалась погребена под завалами вместе со своим ребенком после землетрясения в одном из бывших государств СССР. Ее ребенок выжил вместе с ней, потому что женщина разрезала свою плоть и выкармливала ребенка своей кровью в течение многих дней, пока их не нашли. Можно подумать, что на первом месте всегда стоит самосохранение, но жертва матери собой ради ребенка показывает, что даже эта деятельность "Я" может служить потребности души в смысле. Примечательно, что "идея" ее ребенка была для этой матери более значимой, чем "идея" ее самой. Эта история о подчинении интересов "Я" задаче смысла повторяется в разных вариантах во всех наших жизнях. И когда мы живем без смысла, мы страдаем от величайшей болезни из всех. Древнеегипетский текст "Измученный миром человек в поисках своей ба (души)" иллюстрирует универсальность этой дилеммы. Несмотря на тысячелетнюю давность, как современен этот текст! Разве вы не видите усталых пассажиров, истощенных домохозяек, бизнесменов с третьим мартином – все они тоскуют, жаждут чего-то большего в своей жизни? Всякий раз, когда мы можем привести сознание к месту встречи с душой, мы меняемся и, хотим мы того или нет, увеличиваемся.

Тысячелетия назад досократовский философ Гераклит пришел к выводу, что душа – это далекая страна, широта и границы которой никогда не могут быть полностью исследованы. И все же все мы интуитивно знаем, что подразумеваем под словом "душа". Душа – это слово, которое мы используем для обозначения глубочайших интуитивных отношений с самими собой с самых ранних моментов нашего размышления и до настоящего времени. Душа – это наше интуитивное ощущение собственной глубины, наша самая глубокая, целеустремленная энергия, наше стремление к смыслу и участие в чем-то гораздо большем, чем может постичь обычное сознание. Душа – это то, что делает нас наиболее глубоко человечными и непрерывно побуждает нас к более осознанному, развитому участию в четырех неизменных порядках тайны, в которых проходит наше путешествие: (1) необъятный космос, через который мы проносимся с огромной скоростью, (2) окружающая природа, которая является нашим домом и нашим контекстом, (3) каждый близкий человек, который приносит вызов отношений, и (4) наше собственное неуловимое, мятежное Я, вечно просящее, настаивающее, чтобы его не забывали.

Мы – животные, ищущие смысл и создающие его. Наши собратья проживают свои биологические жизненные циклы так же, как и мы, но, видимо, не обладают способностью размышлять о себе, создавать абстракции или выстраивать сложные социальные структуры как носители своих ценностей. Они могут бороться за жизнь, но не испытывают тревоги по поводу своей смертности. Они, как и мы, несут в себе тайну бытия как свое инстинктивное наследие, но наш вид – это особый вид, который так часто отчуждается от своей собственной естественной, инстинктивной почвы. Наша склонность к идиосинкразической саморефлексии, наше открытие метафоры, символа, аналогии и абстракции, а также та безымянная тоска, которая так характерна для нашей природы, выражают наше стремление к смыслу. Это глубокое, непреодолимое стремление к смыслу и наша боль при его утрате дают некоторое представление о параметрах нашей души и ее настойчивой программе. Как писал номинант Нобелевской премии Андре Мальро в книге "Ореховые деревья Альтенбурга":

Величайшая тайна заключается не в том, что нас случайно бросили между земным изобилием и звездной галактикой, а в том, что в этой тюрьме мы можем создавать образы самих себя, достаточно сильные, чтобы отрицать свое ничтожество.

Жизнь, которая ограничивает смысл, ранит душу. Как часто я встречался с парами, которые исповедуют добрые намерения по отношению друг к другу, но чьи архаичные планы продолжают навязывать себя друг другу. Когда я спрашиваю их: "Насколько вам хочется жить с депрессивным, злым, нежелающим жить партнером?" – каждый быстро отвечает, что желает обратного. Однако их собственные действия, проистекающие из скрытых источников, создают именно такого раздробленного, неохотно идущего на контакт партнера, которого они так боятся. Отношения, которые, как предполагается, должны сделать обоих партнеров больше, так часто уменьшают обоих. Душа каждого из них сжимается и выражает себя через знакомые патологии ежедневных разногласий.

Независимо от того, есть ли у нас отношения или нет, каждый из нас испытывает глубокую потребность ощущать резонансную поддержку души, чувствовать, что мы являемся участниками божественно созданной истории. Как писал Юнг в своих мемуарах, "бессмысленность препятствует полноте жизни и поэтому эквивалентна болезни. Смысл делает переносимыми многие вещи – возможно, все". Как юнгианскому аналитику, мне выпала честь наблюдать эволюцию смысла из великих страданий и бесславных поражений у бесчисленного количества клиентов, а также отслеживать расширяющиеся встречи с динамическим бессознательным. Как следует из этимологии слова "психотерапия" ("наблюдать за душой"), эта работа по расширению духовного мира – наша общая работа, будь то в формальной терапевтической обстановке или в повседневной жизни.

Юнг однажды заметил, что человек может пройти с другим не больше, чем прошел сам. Читателю это замечание может показаться банальным, но большинство людей не знают, что очень немногие психотерапевты сами проходили через анализ. (То, что я сам прошел первый час терапии – в возрасте тридцати пяти лет, смирившись с классической депрессией среднего возраста, – в то время казалось мне поражением, а уж никак не началом второй половины жизни). Только те школы мысли и практики, которые являются психодинамическими, то есть стремятся к углубленному разговору между сознательной и бессознательной жизнью, требуют личной терапии практикующего. Сегодня большинство терапевтов – бихевиористы, стремящиеся изменить непродуктивные модели поведения и заменить их более эффективными стратегиями. Вторая по численности группа практикует ту или иную форму когнитивной терапии, которая выявляет различные приобретенные нами "плохие идеи", рефлекторно делающие для нас выбор в пользу саморазрушения, и стремится заменить их более эффективными идеями. Оба эти подхода к человеческому состоянию чрезвычайно логичны и в целом полезны, и я сам неоднократно использовал их.

Более того, все чаще на терапевтической сцене доминирует психофармакология. Существует множество людей, страдающих от химического дисбаланса, чьи проблемы лучше всего лечатся медицинским вмешательством. Когда биологическое игровое поле выровнено, эти люди могут начать справляться с тем, что Фрейд называл нормальными страданиями жизни. Но я также считаю, что фармакологическое лечение назначается слишком часто, потому что оно проще, экономичнее и относительно доступно для всех. Это достоинства, но еще большее беспокойство вызывает возможность того, что фармакология, как скрытая программа, позволяет избежать более серьезных жизненных вопросов, которые, если их игнорировать, являются тайным источником страданий. Это не добродетель! Действительно, фармакология, помогая ослабить болезненные симптомы, может иногда отклонить или даже сорвать нашу встречу с душой.

Каждый из этих трех подходов, как бы ценны они ни были в той или иной ситуации, может представлять собой неспособность взять на себя решение больших вопросов души. Мы можем улучшить свою химию или поведение, но для чего? То, что приводит нас в различные темные леса, часто интерпретируется как внешнее нарушение души, вторжение в плавно текущую жизнь, будь то действия других людей, судьбы или наш собственный выбор. Но так же часто, необъяснимым образом, именно сама душа приводит нас в это трудное место, чтобы расширить нас, попросить от нас больше, чем мы планировали дать. Только внимая душевной ране и учась согласовывать свой выбор с ее таинственными корректорами, мы можем активно сотрудничать с этим настоятельным призывом к исцелению. Все, что мы делаем, чтобы избежать вопроса о душе, продлевает нашу зависимость от обломков старой жизни и бессмысленности ее страданий. Только осознав смысл этих страданий и их программу духовного расширения, мы сможем выбраться из темного леса.

Вторая половина жизни открывает богатые возможности для духовного расширения, ведь мы никогда не будем обладать большими возможностями выбора, никогда не получим больше уроков истории, из которых можно извлечь уроки, и никогда не будем обладать большей эмоциональной устойчивостью, большей проницательностью в отношении того, что нам подходит, а что нет, или более глубокой, иногда более отчаянной убежденностью в важности возвращения нашей жизни. Мы уже выжили, а это многое значит. Еще большее значение будет иметь то, как и используем ли мы в конце концов эти накопленные силы, чтобы вернуть нашу жизнь из нашей истории.

Что же это за внутренние императивы, которые поднимаются, чтобы поддержать нас и бросить нам вызов в путешествии второй половины жизни? Возможно, самым убедительным вкладом Юнга является идея индивидуации, то есть пожизненного проекта становления более цельной личностью, какой нам суждено быть, – такой, какой нас задумали боги, а не родители, племя или, тем более, легко запуганное или раздутое эго. Отдавая должное тайне других, наша индивидуация призывает каждого из нас встать в присутствии своей собственной тайны и стать более ответственным за то, кем мы являемся в этом путешествии, которое мы называем нашей жизнью. Так часто идею индивидуации путают с самоиндульгенцией или простым индивидуализмом, но чаще всего индивидуация требует от нас отказа от планов эго по обеспечению безопасности и эмоциональному подкреплению в пользу смиренного служения намерениям души. Это прямо противоположно самоиндульгенции; это служение эго высшему порядку, явленному нам через Я.

Я – это воплощение всей полноты жизни организма. Оно является архитектором целостности. Что следит за вашим биологическим равновесием, когда вы читаете эти строки? Что управляет вашими эмоциональными и ментальными реакциями? Что обеспечивает постоянство, когда сознание отвлечено или спит? Более широкое присутствие, которое мы все ощущали в детстве, но потом потеряли с ним связь, движет и направляет весь организм на выживание, рост, развитие и смысл. То, кем мы себя считаем, – лишь ограниченная функция эго, этой тонкой пластины сознания, плавающей в радужном океане под названием душа. Учитывая склонность эго к попыткам затвердеть то, что находится в движении, лучше думать о "Я" как о глаголе, а не как о существительном. Я само по себе; оно всегда само по себе, даже когда, к ужасу эго, движет нас к нашим собственным смертным целям. Эту динамическую модель тотальности психики прочувствовал священник XIX века Джерард Мэнли Хопкинс в своих пышных строках:

Каждый смертный делает одно и то же:

В каждом из них живет то, что находится внутри;

Сам-сама; сам-сама говорит и заклинает,

Плач, который Я делаю, – это Я: для того Я пришел.

Самость – это воплощение замысла природы о нас или воли богов – в зависимости от того, какая метафора вам больше подходит. Иногда наше путешествие происходит в контексте жизненно важной, мифологически обоснованной культуры, в которой человек чувствует себя открытым для тайн и поддерживаемым ими. Тогда человек ощущает цель бытия, чувство гармонии с миром и с самим собой – и мир, и индивидуальное путешествие обретают смысл. Для многих из нас путешествие проходит среди обломков истории, отвлекающих факторов шумной культуры и переживаний, связанных с потерей смысла. В любом случае, смысл этой метафоры – призыв души к более широкой жизни – в том, чтобы пригласить ваше сознание к более осознанному отношению к своему путешествию. Если мы служим "Я", мы редко можем служить и стаду. И как часто нам приходится узнавать, что нельзя служить двум господам, не заплатив за это распятием?

Ваше Я ищет себя, так сказать, через реализацию заложенных в вас возможностей. В то же время эго призвано сотрудничать с трансцендентной волей Я, иначе оно будет подорвано теми извержениями, которые мы называем психопатологией у отдельных людей и социопатией у общества. Служение Себе – это то же самое, что и достижение просветления, или служение воле Бога, как провозглашали все великие религии, часто перед тем, как они впадали в догматические формы и институциональные претензии, которые вытесняли суверенитет индивидуальной души. Как сказано Иисусом в гностическом Евангелии от Фомы: "Если вы породите то, что внутри вас, то то, что вы породите, спасет вас. Если вы не породите то, что внутри вас, то то, что вы не породите, погубит вас". В этом суть того, что Юнг подразумевает под индивидуацией. Это служение не эго, а тому, что хочет жить через нас. Хотя эго может бояться такого ниспровержения, наша величайшая свобода, как ни парадоксально, обретается в сдаче тому, что стремится к более полному выражению через нас. Расширенное бытие – это то, что мы призваны принести в этот мир, внести вклад в наше общество и наши семьи, а также поделиться с другими. Совершенно неверно думать, что индивидуация отрезает человека от других. Она отрезает человека от стада, от коллективизма, но углубляет диапазон, в котором могут возникать более аутентичные отношения. Время от времени нам может быть необходимо отстраниться от мира, чтобы поразмыслить, перегруппироваться или пересмотреть свое путешествие, но в конечном итоге мы должны вернуть эту большую личность в мир. Юнг так описывает диалектику изоляции и сообщества: "Поскольку индивид – это не просто отдельное существо, но само его существование предполагает коллективные отношения, из этого следует, что процесс индивидуации должен вести к более интенсивным и широким коллективным отношениям, а не к изоляции".

В такие моменты экзистенциального выбора мы понимаем, насколько непрочна наша связь с жизнью. Мы все страдаем от затянувшегося послания детства: мир большой и могущественный, а мы уязвимы и зависимы. Шаг вперед в более широкой обуви, более просторной психологии, остается пугающим на протяжении всей нашей жизни. Мы никогда не должны недооценивать эту парадигму, лишающую нас сил, или многочисленные способы, с помощью которых она проникает в новые ситуации с привычной динамикой, приводя к непредвиденным, регрессивным результатам. Более того, практически всем нам не хватает глубокого чувства разрешения руководить собственной жизнью. Мы очень рано усвоили, что мир ставит условия, невыполнение которых может привести к наказанию или отказу. Это послание, усвоенное и интернализованное, остается грозным препятствием для способности эго выбирать свой собственный путь. Только когда эго достигает определенной степени силы или, возможно, чаще всего его побуждает отчаяние сделать другой выбор, мы можем свергнуть эту тиранию истории. В противном случае все мы так и будем дремать в неразобранной постели истории. И все же очевидно, что мы не можем выбирать не выбирать, потому что не выбирать – это выбор, из которого вытекают последствия, и внутренний раскол между душой и миром расширяется. В большинстве жизней разрешение жить своей жизнью не дается, им нужно воспользоваться, если не на ранних этапах самовнушения, то позже, в отчаянии, ибо альтернатива гораздо хуже.

Отделение от стада, как это пытается сделать подросток, характеризуется бунтарством, которое быстро превращается в еще одну форму подчинения. Отделение от стада в зрелом возрасте сопряжено с риском, но проистекает из того, что можно назвать религиозным императивом, а именно: более честного отношения к тому, что трансцендентно. Парадоксально, но отказ от подчинения стаду – это лучший способ вовремя вернуться в мир и служить ему. Как отмечает Юнг:

Индивидуализация отрезает человека от личного соответствия и, следовательно, от коллективизма. Это вина, которую индивид оставляет за собой миру, это вина, которую он должен попытаться искупить. Он должен предложить выкуп вместо себя, то есть принести ценности, которые являются эквивалентной заменой его отсутствия в коллективной личной сфере.

Называя индивидуацию мифом, мы имеем в виду, что такой образ, заряженный аффектом, богатый возможностями и связанный с трансцендентной целью, является психологически обосновывающим силовым полем для ведения сознательной жизни. Большинство культурно заряженных альтернатив нашего времени заметно провалились, потому что в конечном итоге они не эффективны, не удовлетворяют душу; только миф об индивидуации углубляет и облагораживает наше путешествие. Вместо того чтобы спрашивать, чего требует от меня мое племя, что принесет мне коллективное одобрение, что порадует моих родителей, мы спрашиваем, что боги хотят от меня? Это совсем другой вопрос, и ответы на него будут меняться в зависимости от жизненного этапа и от человека к человеку. Необходимый выбор никогда не окажется легким, но если задать этот вопрос и честно его выстрадать, то он приведет через превратности жизни к большим смыслам и целям. Человек находит такое богатство опыта, такой рост сознания, такое расширение своего видения, что работа оказывается стоящей того. Ложные боги нашей культуры, власть, материализм, гедонизм и нарциссизм, на которых мы проецировали свое стремление к трансцендентности, только сужают и уменьшают. На каждом критическом этапе выбора можно задать вопрос: "Этот путь расширяет или уменьшает меня?" Обычно мы знаем ответ на этот вопрос. Мы знаем его интуитивно, инстинктивно, нутром. Выбор пути, который увеличивает, всегда означает выбор пути индивидуации. Боги хотят, чтобы мы росли, чтобы мы соответствовали тому высокому призванию, которое каждая душа несет в себе как свое предназначение. Выбор пути, который увеличивает, а не уменьшает, поможет нам хорошо ориентироваться в нашем идолопоклонническом, шумном, но бесплодном времени и продвинет нас дальше к встрече с тем, кем мы должны быть.

ЭТА КНИГА НЕ ЯВЛЯЕТСЯ типичной книгой "как сделать". Мое главное желание – взбудоражить мысли, нарушить сон и дать более широкую перспективу. Она не расскажет вам, как найти Бога, встретить идеальную пару или завоевать друзей и повлиять на людей. Это ваша работа, а не моя. Это книга, которая уважает ваши силы, возможно, даже больше, чем вы сами. Она знает, что вам все равно придется пройти через все жизненные испытания, что вас окружают отвлекающие факторы, что вас подтачивают страх и мощно повторяющаяся история. Она считает, что для того, чтобы проложить свой собственный путь, вам придется стать более ответственными, чем кто-либо из нас хочет быть на самом деле. Она признает огромную важность духовности в этом процессе отвоевания вашей жизни, хотя и не исповедует никакой конкретной веры, которую вы должны принять. Опять же, это ваша работа. Эта книга уважает вас и просит вас сделать то же самое, и вместе мы пройдем через эту жизнь с большей целостностью и целью.

Эта книга основана на личном путешествии, десятилетиях работы с другими людьми на их пути, а также на нескольких предыдущих книгах, некоторые из которых включены в библиографию в конце книги. Каждая из этих книг – "Срединный путь", "Болота души", "Под тенью Сатурна", "Создавая жизнь" и "В этом путешествии, которое мы называем своей жизнью" – рассматривает отдельные аспекты этой сложной истории, и я рекомендую их читателям, которые хотят сосредоточиться на том или ином аспекте. Книга "Поиск смысла во второй половине жизни" – это попытка исследовать меняющуюся повестку дня второй половины жизни с точки зрения глубинной психологии, на языке и в стиле, доступном каждому. Я стремлюсь писать так, как я мог бы говорить с вами за столом – ясно и уважительно, но при этом всегда бросая вам вызов в поиске собственных ответов на постоянные вопросы, которые задает вам ваша жизнь.

Я особенно благодарен Лиз Уильямс за то, что она предложила эту книгу, и за то, что она сопровождала ее в различных ее проявлениях. Я также благодарна за редакторское видение и поддержку Биллу Шинкеру, Лорен Марино и Хилари Террелл, которые также верили в необходимость этой книги и сделали все возможное, чтобы она появилась. С самого начала у нас было одно общее желание: обратиться к универсальному путешествию наших отдельных, совершенно разных жизней с уважением, достоинством и состраданием ко всем людям.

Несмотря на все изменения, которые каждый из нас привносит в свое уникальное путешествие, история, которая следует за ним, универсальна; это история всех нас. И все же каждый из нас должен найти свой собственный путь через темный лес. В средневековой легенде о Граале рыцари, увидев Грааль и поняв, что он символизирует их поиски смысла, приняли вызов и начали спуск в темный лес. Но в тексте говорится, что каждый из них выбрал свое место входа "там, где не было тропы, ибо позорно идти по тропе, которую кто-то уже прошел". Ваш путь – это ваш путь, а не чей-то еще. Никогда не поздно начать его заново.

Глава первая Дорогие призраки: Как мы дошли до этого момента?

"Главная причина человеческих ошибок кроется в предрассудках, усвоенных в детстве".

Рене Декарт, Рассуждение о методе

"Мы тащим дорогие призраки по неубранной постели памяти". Пол Гувер, "Теория пределов"

Не было ли у вас ощущения, когда вы едете в вечерний час пик, или сидите на пляже, или в 3 часа ночи, в час волка, что вы понятия не имеете, кто вы и что такое этот занятой бизнес. М., в час волка, что вы понятия не имеете, кто вы такой и что это за занятие? Если у нас не было таких моментов искренней растерянности, недоумения и сомнений, то, скорее всего, мы просто живем на автоматическом управлении. Недавно я услышал рассказ одного адвоката о том, как страховая компания, которую он представлял, была вынуждена выплатить одному человеку огромную сумму. Этот достойный джентльмен купил дом на колесах, выехал на шоссе, а затем вернулся в дом, чтобы приготовить чашку кофе. Когда автомобиль разбился и нанес ему травмы, он утверждал, что его вины нет, потому что дилер не объяснил, что "круиз-контроль" – это не то же самое, что "автоматический пилот". Невероятно, но присяжные встали на его сторону. Разве не здорово, если кто-то присудит нам награду за глупость, за то, что мы остаемся без сознания и не несем ответственности за то, что находимся за рулем своей жизни? Наш величайший грех, возможно, заключается в том, что мы предпочитаем оставаться в бессознательном состоянии, несмотря на все доказательства того, что другие элементы внутри нас активно делают выбор от нашего имени, часто с катастрофическими последствиями.

Что же привело вас к этому моменту в жизни? Вы сами выбрали такую жизнь, такие последствия? Какие силы формировали вас, возможно, отвлекали, ранили и искажали; какие силы, возможно, поддерживали вас и продолжают действовать внутри вас, признаете вы их или нет? Единственный вопрос, на который никто из нас не может ответить: что мы не осознаем? Но бессознательное обладает огромной властью в нашей жизни, возможно, в настоящее время делает за нас выбор и, несомненно, неявно конструирует модели нашей личной истории. Никто не просыпается утром, не смотрит в зеркало и не говорит: "Я думаю, что сегодня я повторю свои ошибки" или "Я ожидаю, что сегодня я сделаю что-то очень глупое, повторяющееся, регрессивное и противоречащее моим интересам". Но зачастую именно это повторение истории мы и делаем, потому что не осознаем молчаливого присутствия тех запрограммированных энергий, тех основных идей, которые мы приобрели, усвоили и предались им. Как заметил Шекспир в "Двенадцатой ночи", нет более тесных тюрем, чем те, о которых мы не знаем, что в них находимся.

Синтия гордилась тем, что освободилась от семейных уз. Она сбежала из фермерской общины, в которой родилась, получила юридическое образование, вышла замуж за человека с высокой карьерной лестницей и добилась процветания в своей практике еще до того, как ей исполнилось тридцать. К сорока годам она достигла всех своих целей и чувствовала себя несчастной. Как она могла не быть счастливой, достигнув того, что так высоко ценила ее культурная среда и ее тонкий ум? И все же депрессия нарастала, тело болело, и каждый понедельник ей приходилось заставлять себя идти на работу. Она сообщила о своем недомогании терапевту и начала принимать ряд антидепрессантов. Она обнаружила, что они снимают напряжение, но при этом ощущает странную деперсонализацию. Когда она пришла на терапию, то принесла с собой этот первоначальный сон:

Я нахожусь в своем кабинете, но это также спальня моих родителей.

Я не вижу их, но знаю, что они присутствуют.

Это короткий сон, который мог бы присниться каждому из нас, ведь кто когда-либо оставляет призраки предков полностью позади? Сон – это подсказка, которую дает нам Я, привлекает внимание сознания и задает вопрос. "Как это возможно, что я могу одновременно находиться в своем мире и в мире своих родителей?" спросила себя Синтия. В последующие недели она поняла, что, пытаясь отбросить их определения того, кем и чем она должна быть, она вложила себя в их противоположности. Чем больше она выбирала противоположное их указаниям, тем больше эти незримые присутствия диктовали ей выбор. Отвергнув их планы на ее счет и их мрачные альтернативы, Синтия с ужасом обнаружила, что на самом деле она не была таким уж свободным агентом в своей жизни, как предполагала. Она реактивно отвергала сужающийся мир своих родителей, выбирала то, что одобряла культура среднего класса, но все равно не выбирала жизнь в соответствии с собственными желаниями души. От старых представлений о безопасности и зажатости она бежала в компенсирующий профессиональный мир, но оказалась зажатой сильнее, чем могла себе представить. Почему бы ей не впасть в депрессию из-за такого положения? Почему бы нам не ожидать, что тело взбунтуется, а психика заберет энергию оттуда, куда эго, движимое комплексом, хочет ее вложить? Однако этот тревожный мятеж в психике – друг, потому что он приводит Синтию к отчету и возможности большей осознанности. В данный момент она добросовестно разбирается со своими выборами, выясняя, какие из них действительно ее, а какие – производные. Это процесс различения, который должен продолжаться до конца ее пути, как и нашего. Мы все живем с дорогими призраками в неубранной постели памяти, ведь то, что мы не помним, все равно помнит нас.

Вряд ли кому-то из нас придется задуматься о возможности присутствия в нашей жизни таких автономных сил, если по счастливой случайности мы сделаем выбор, полностью соответствующий нашей собственной природе. Когда мы молоды, мы готовы предположить, что, будучи сознательными существами, мы сделаем правильный выбор и избежим глупостей тех, кто был до нас. Тем не менее, возникающий конфликт между нашим сознательным выбором и симптоматическими комментариями нашей природы говорит нам о том, что что-то не так. Как терапевт, я никогда не рад видеть, как люди страдают, и все же наличие страдания – это уже проявление работы психики. Самость автономно, иногда драматически, протестует через симптомы – через зависимости, через аффективные состояния, такие как тревога или депрессия, или через конфликты во внешнем мире, – которые, несмотря на наши неистовые усилия, сопротивляются изменению через простые акты намерения эго. Никто из нас не рад узнать, что нашей воли недостаточно и что наши благие намерения часто приводят к нежелательным последствиям для нас самих или других. (Как гласит ироничная наклейка на бампере: "Ни одно доброе дело не остается безнаказанным").

Как терапевт, я первым делом обращаю внимание на эту большую драму, разыгрывающуюся в театре нашей жизни, на природу и динамику симптома; затем наша совместная задача – проследить симптом или паттерн до его происхождения. Всегда существует "логическая" связь между поверхностным симптомом или паттерном и исторической душевной раной. Даже если внешние симптомы могут казаться иррациональными, даже "безумными", они всегда проистекают из нанесенной раны и дают ей символическое выражение. Поэтому мы, как это ни парадоксально, обязаны благодарить симптомы, поскольку они привлекают наше внимание, заставляют быть серьезными и дают глубокие подсказки о глубинной воле или намерениях нашей собственной психики. В конце концов, мы преобразимся только тогда, когда сможем признать и принять тот факт, что внутри каждого из нас существует воля, совершенно неподвластная сознательному контролю, воля, которая знает, что для нас правильно, которая постоянно сообщает нам об этом через наше тело, эмоции и сны и непрерывно поощряет наше исцеление и целостность. Мы все призваны соблюдать эту встречу с внутренней жизнью, но многие из нас никогда этого не делают. К счастью, это настойчивое приглашение приходит к нам снова и снова.

Свобода этого современного часа

До начала прошлого века мы не могли бы вести беседу, к которой приглашает эта книга. В 1900 году средняя продолжительность жизни североамериканца составляла всего сорок семь лет. Хотя некоторые люди жили дольше, статистическое большинство доживало свой земной путь, служа тому, что мы сегодня назвали бы программой первой половины жизни. (Даже сегодня, если кого-то из нас переедет грузовик в день нашего тридцатипятилетия, мы, скорее всего, жили исключительно в соответствии с ограниченным сознанием первой половины жизни, единственным доступным сценарием, единственной программой, которую мы знали). Кроме того, на прошлое наложили свой груз социальные институты в виде семейных, социальных, этнических и гендерных ценностей, а также определяющих санкций брачных и религиозных институтов. Прежде чем предаваться ностальгии по прошлому, вспомните, что многие души погибли в рамках этих жестких ролей и сценариев. Сколько женских душ было подавлено, сколько мужчин раздавлено ожиданиями и ролями, которые не давали каждому из них возможности выразить бесконечное разнообразие души?

Сегодня, когда эти нормативные роли и институты разрушаются, а также когда благодаря улучшению санитарных условий, диете и медицинскому вмешательству нам удается продлить жизнь, которую мы часто воспринимаем как должное, неизбежно возникают другие, более масштабные вопросы. В новом столетии мы имеем вдвое большую продолжительность взрослой жизни, чем было дано нашим предшественникам. Таким образом, мы сталкиваемся с беспрецедентной возможностью и ответственностью жить более осознанно. Мы можем задать вопрос: "Кто я, если не считать ролей, которые я играл – некоторые из них были хорошими, продуктивными и соответствовали моим внутренним ценностям, а некоторые нет?". Или мы можем задаться вопросом: "Раз уж я оправдал ожидания своей культуры, воспроизвел свой вид, стал социально продуктивным гражданином и налогоплательщиком, что теперь?" Короче говоря, для чего нужна вторая половина жизни – время между тридцатью пятью и почти девяноста годами, – если не для того, чтобы повторить сценарий и ожидания первой половины жизни?

Чтобы эти вопросы стали для нас осознанными, должны произойти две вещи. Во-первых, мы должны прожить какое-то время, достаточно долгое, чтобы развить достаточную силу эго, чтобы быть в состоянии сделать шаг назад, изучить свою историю и быть готовыми справиться с любыми разочарованиями или несбывшимися ожиданиями. Чем моложе мы и чем менее сформировано наше чувство осознанного "я", тем более пугающими и дестабилизирующими кажутся подобные вопросы. Молодой человек не может позволить себе такие вопросы, которые грозят разрушить хрупкую структуру эго. Но к середине жизни человек, возможно, становится достаточно сильным или отчаянным, чтобы задавать эти вопросы осознанно – возможно, впервые. Во-вторых, мы должны прожить достаточно долго, чтобы понять, что в нашей жизни сложились шаблоны – шаблоны в отношениях, шаблоны на работе и, очень часто, шаблоны саморазрушения, которые подрывают наши лучшие интересы. Мы вынуждены признать, что единственный человек, который неизменно присутствует в каждой сцене той затянувшейся драмы, которую мы называем своей жизнью, – это мы сами. Поэтому вполне логично, что мы несем определенную ответственность за то, как разворачивается эта пьеса или мыльная опера. Мы, безусловно, являемся главными героями этой драмы, но возможно ли, что мы также являемся ее автором, и если не мы, то кто или что?

Том Стоппард написал замечательную пьесу об этом вопросе авторства жизни под названием "Розенкранц и Гильденстерн мертвы". Название пьесы происходит от строки из "Гамлета". Мы все знаем историю Гамлета, в которой Розенкранц и Гильденстерн – второстепенные персонажи, которые на короткое время выходят на сцену, а затем погибают. Но что, если мы – Розенкранц или Гильденстерн, а не Гамлет? Его история – материал высокой трагедии, но что, если наша – материал банальности и безвестности? В пьесе Стоппарда два героя-прилипалы бродят в тумане, как и мы, и пытаются, как и мы, понять, что происходит. Время от времени их путь пересекает некий Гамлет, но это какой-то другой человек в какой-то другой пьесе. В чем смысл их жизни, так и не ясно, пока они не становятся жертвами сил, приведенных в движение неизвестными им агентами и ведущих к нежелательным для них целям. Если мы неловко сдвигаемся в своих креслах, то это потому, что пьеса чувствует себя очень неловко рядом с домом. Какую роль мы играем в наших собственных драмах? Кто мы – главные герои или второстепенные персонажи в чужом сценарии? И если да, то по чьему сценарию, и что это за история?

Тихий переход во вторую жизнь

Уже в первые месяцы работы терапевтом я начал различать закономерности в жизни практически всех своих пациентов. У каждого из них была своя история, своя семья происхождения, разнообразный набор внешних проблем и эмоциональных расстройств. Их возраст варьировался от тридцати пяти до семидесяти с лишним лет, но общим для всех, что и привело их ко мне в кабинет, было то, что их понимание себя и соответствующих стратегий поведения в мире претерпевало некий морской сдвиг. Каким бы ни был "план" их жизни, сознательным или бессознательным, он, похоже, не слишком хорошо работал.

Никто из них не пришел к терапии в качестве первого выбора. Их первоначальной линией защиты от извержений бессознательного в их жизни было отрицание. (Это наша самая понятная, самая примитивная защита, которая, если ее продолжать бесконечно, оказывается единственным по-настоящему патологическим состоянием бытия). Как правило, вторая стратегия заключалась в том, чтобы возродить свои усилия в служении старому плану. Третьим выбором было устремиться к какой-то новой проекции – новой работе, лучшим (другим) отношениям, соблазнительной идеологии, а иногда и погрузиться в бессознательный "план самолечения", такой как зависимость или роман. Четвертым вариантом, после того как они испробовали все вышеперечисленное, было признать бесполезность и неохотно прийти на терапию, чувствуя разочарование, иногда злость и поражение, и всегда, всегда смирение. Это шаткое начало ознаменовало собой начало самого глубокого исследования, которое они когда-либо предпринимали, рискованное приключение – узнать, кем они были на самом деле, часто совершенно отдельно от тех, кем они стали.

Кризис среднего возраста?

В профессиональных кругах ведутся споры о том, существует ли так называемый "кризис среднего возраста". Эти профессиональные дебаты не помешали общественности использовать этот термин, чтобы пренебрежительно отнести бедственное положение своих собратьев к "минутному безумию", не имеющему более глубоких последствий для всей жизни этого человека, да и для их собственной тоже. Другие используют этот термин для описания широкого спектра неадекватных форм поведения, продолжая отвергать возможность того, что он может иметь значение, а именно: почему возникло это расстройство и что оно может означать для жизни человека, страдающего от него? Независимо от дискуссии, мало кто сомневается в том, что в середине тридцатых – середине сороковых годов у многих возникают различные волнения и замешательство, хотя некоторые обманчиво кажутся проплывающими через мели среднего возраста и беспрепятственно вплывающими в более спокойные моря последующей жизни.

Есть причины, по которым эти нарушения часто проявляются в том возрасте, который мы обычно считаем "серединой жизни". Человек должен отделиться от родителей достаточно долго, чтобы быть в мире, делать выбор, видеть, что работает, что нет, и переживать крах или, по крайней мере, эрозию своих проекций. К этому возрасту сила эго, необходимая для самоанализа, может достичь уровня, когда оно способно размышлять о себе, критиковать себя и рисковать, изменяя выбор, а значит, и ценности. (Я также встречал многих, кому не хватает этой основной силы, и они находят способы саботировать это приглашение к восстановлению своей жизни. Они редко придерживаются терапии или даже приходят на нее). Это более радикальное исследование своей жизни, это более убедительное взаимодействие с душой не может быть предпринято по прихоти или отлажено на семинаре выходного дня. Принять вызов нашей души – значит шагнуть в глубочайший океан, не зная, сможем ли мы доплыть до какого-то нового, далекого берега. И все же, пока мы не согласимся выплыть за пределы знакомых огней оставленного порта, мы никогда не приплывем к новому берегу. Для одних это происходит постепенно, другие оказываются в глубоких водах внезапно.

Как все начиналось

Джозеф пришел на первый час терапии, убежденный в том, что это будет быстрая работа по смазке, как во франчайзинговом чоп-шопе на шоссе. После того как он рассказал о ссоре с женой, я спросил: "Если бы вам пришлось выбирать между вашим браком и азартными играми, что бы вы выбрали?" Он улыбнулся и ответил: "Ну, вы всегда можете жениться". Тогда я понял, что мы попали в глубокую воду. Он пришел на терапию не за исцелением. Он пришел, чтобы выполнить ультиматум жены. Как работающий профессионал, он ускользал из офиса и спускал до тысячи в день на зеленые войлочные столы, а к обеду возвращался, и никто ничего не замечал. Только когда его первому ребенку исполнилось восемнадцать и фонд обучения в колледже был разграблен, все узнали об этой привычке. Джозеф не собирался признавать эту привычку, ее влияние на его семью или то, что в глубине души приводило его на эту ежедневную грань. Каждый, кто имеет дело с любой формой зависимости, знает, что внутри этих людей, отчаянно пытающихся "лечить" свою беду все более дорогостоящими лекарствами, таится целый мир боли.

В моем профессиональном аналитическом тренинговом обществе стажеры после обширного личного анализа и многочисленных экзаменов должны написать пять крупных кейсов, два из которых должны считаться "провальными". В этих так называемых неудачных случаях они должны проанализировать свои собственные недостатки и понять, чему следует научиться в следующий раз. В случае с Джозефом я знал, что имею дело с глубокой тревогой, в ответ на которую он с мостика сознательной жизни упорно шел к айсбергу катастрофы. Он признавался, сам не понимая, что говорит, что готов пожертвовать всем, лишь бы продолжать лечить свою глубокую тревогу. Хотя такой человек создает неприемлемую ситуацию для других, его страдания вызывают жалость. После третьего сеанса, не найдя ни волшебной пули, ни стратегии, как получить пирог и съесть его тоже, он ушел. Больше я его не видел. Встреча с его печальной историей не состоялась, и я могу лишь предположить, что вскоре после этого корабль жизни потерпел крушение.

По моему опыту, такой дистресс среднего возраста, хотя и вызван внутренними двигателями, часто проявляется сначала во внешнем контексте интимных отношений, затем в карьере, а потом в более личных симптомах, таких как депрессия. Интимные отношения, о которых пойдет речь в следующей главе, несут особую нагрузку, поскольку они являются носителем наших глубочайших ожиданий дома, подтверждения нашей идентичности, заботы и защиты. Со временем наши партнеры оказываются несовершенными и смертными, как и мы для них, и мы обвиняем их, когда наши спроецированные сценарии разрушаются и переходят в конфликт.

Точно так же мы часто возлагаем огромные надежды на то, что карьера принесет удовлетворение в нашей жизни, и, как бы хорошо или плохо ни работала наша работа на нас, во второй половине жизни мы часто обнаруживаем, что работаем на нее, испытывая все меньшее удовлетворение, даже когда достигаем своих целей, получаем зарплату и вкладываем деньги в 401(k). Если бы душу можно было так легко купить, то наша культура действительно работала бы. Только бессознательное думает, что это так. Оглянитесь вокруг, загляните внутрь себя. Будьте честны. Насколько хорошо работает материальный достаток? И какова его цена?

Психика всегда говорит, и ее побуждения проявляются сначала в виде тоски, затем более осознанной скуки, затем внутреннего сопротивления нашим сознательным сценариям и, когда мы продолжаем оставаться глухими, наконец, извержения навязчивых чувств и поведения: прерванный сон или привычка есть, соблазн любовной связи, тревожные сны, пристрастие к самолечению и так далее. Общим для всех этих, казалось бы, разрозненных явлений в столь разных жизнях является исчерпание сценариев, которые человек якобы выбрал и ожидал получить в ответ. Мы задаем себе вопрос: "Я сделал все, что от меня ожидали, в соответствии с моим лучшим пониманием себя и мира, так почему же моя жизнь не кажется правильной?" Это болезненные вопросы, и все мы, все мы рано или поздно испытываем это несоответствие между тем, к чему мы стремились, чему служили и чего достигли, и тем, что мы чувствуем в наши личные, искренние моменты.

Однако, хотя эти столкновения внешних ожиданий и внутренней реальности часто выходят на поверхность в хронологическом среднем возрасте, я бы предположил, что каждый из нас переживает вызов души не один, а много раз в течение жизни. Так или иначе, существенный кризис идентичности возникает всякий раз, когда мы переживаем неизбежный конфликт между естественным "Я" и приобретенным "чувством собственного достоинства" с сопутствующими установками, поведением и рефлексивными стратегиями. Иногда этот конфликт возникает, когда мы проходим через развод и обнаруживаем, что наши проблемы сохраняются и в следующих отношениях. Иногда он возникает в результате травматической потери партнера, которая открывает нам зависимость, о которой мы и не подозревали, но которая скрывалась под нашим, казалось бы, независимым поведением. Иногда она проявляется в уходе наших детей, которые несут в себе больше наших проекций и непрожитой жизни, чем мы могли себе представить. Иногда это проявляется в контексте угрожающей жизни болезни или другого столкновения со смертью. (Достаточно обнаружить комок в груди или повысить уровень ПСА, чтобы дно нашей хорошо спланированной жизни провалилось). А иногда это просто приходит к нам как внезапный шок, как закрытый грозовой фронт иногда проходит над солнечным полем, и мы понимаем, что не знаем, кто мы и зачем живем, или начинаем чувствовать, что то, как мы проводим наше ограниченное, драгоценное время на этой планете, может быть действительно поставлено на карту.

Таким образом, независимо от их возраста, я видел, что клиент за клиентом проходил через некий переход, к которому их сознательная жизнь была не готова, в результате чего они были растеряны, разочарованы, дезориентированы. Такие существенные переходы наблюдались повсеместно. Традиционные культуры разработали общинные ритуалы, чтобы поддержать человека, проходящего через такие периоды, и предоставили яркий набор мифологических образов, которые переносили потерю старого в более широкую, трансцендентную сферу смысла. В нашу эпоху, однако, такая поддержка, такие обряды перехода, как правило, отсутствуют или ослаблены, и эти периоды оставляют человека дрейфующим, дезориентированным, одиноким. Эти мультикультурные обряды перехода всегда опирались на трансцендентные образы и священную историю племени; таким образом, человеку говорили: "Мы делаем это, или понимаем это, или практикуем это, как впервые смоделировали и предписали наши боги и наши предки, и наше сегодняшнее повторение отражает и оживляет их значимые парадигмы для нас". Сравните это историческое ощущение большого смысла наших естественных смертей и возрождений с тем, как сегодня, когда структура личности человека распадается, его могут стыдить, высмеивать или жалеть, а друзья и коллеги почти всегда отдаляются от него. Для таких изолированных людей единственным поддерживающим сообществом может стать компания психотерапевта.

Самой общей характеристикой такого перехода, несмотря на то, что каждый из нас воплощает разные истории, является разрушение "ложного Я" – ценностей и стратегий, которые мы выработали в результате усвоения динамики и посланий нашей семьи и нашей культуры. Каждого человека приглашают к новой идентичности, новым ценностям, новому отношению к себе и миру, которые часто резко контрастируют с жизнью, прожитой до этого призыва. В отсутствие племени еженедельный ритуал анализа становится для некоторых поддерживающим обрядом перехода. Хотя этот переход от прежней жизни и принятых ценностей может оказаться пугающим и дезориентирующим, он ошеломляет и в конечном итоге преображает, когда обнаруживается, что нечто большее желает появиться. На этом этапе путешествия человек приглашается ощутить более глубокий смысл своих страданий и узнать, что нечто, превосходящее прежний образ жизни, всегда приходит, когда у него хватает смелости продолжить путешествие по темному лесу.

В такие моменты я не могу не думать о Джулии. Она провела всю свою жизнь, на шаг опережая ярость и депрессию, служа другим. Она чувствовала, что ее никогда не любили саму по себе, начиная с неполноценных родителей, нарциссического мужа и заканчивая нуждающимися детьми. Работа со своими снами, которую она начала делать из любопытства по рекомендации своего терапевта, привела ее к неизбежной встрече с огромным внутренним миром. Ее сны говорили о ее истории, ежедневных дилеммах и непрожитой жизни. Из этого непрекращающегося диалога она ощутила любовь, наконец-то из какого-то источника внутри нее, который заботился о ней, любил ее без всяких условий так, как она никогда не испытывала. Естественно, потребовалось время, чтобы старое эго, движимое страданиями от необходимости служить другим, чтобы чувствовать себя ценным, отпустило старую программу. Если Джулия на самом деле была любима, из какого-то глубокого места, не зависящего от эго, то ее прежнее чувство собственного достоинства и эксплуатация других, которую оно предполагало, тоже должны были уйти. Эта переориентация личности заняла время, потребовала проб и ошибок, но привела к тому, что Джулия стала жить более полной жизнью, в которой ее собственные потребности стали цениться так же, как и потребности других. Мы не можем недооценивать, что даже перемены к лучшему – это прорыв, смерть старого понимания и его постепенная замена чем-то большим.

Некоторые из нас, по понятным причинам, не хотят слышать даже эту весть о надежде и личностном росте. Мы хотим, чтобы наш старый мир, наши прежние представления и уловки были восстановлены как можно скорее. Мы отчаянно хотим услышать: "Да, ваш брак можно восстановить в первозданном виде; да, ваша депрессия может быть волшебным образом устранена без понимания причин ее возникновения; да, ваши старые ценности и предпочтения все еще работают". Это понятное стремление к тому, что называется "регрессивным восстановлением личности", лишь прикрывает растущую внутри трещину, и мы отправляемся на поиски другого паллиативного лечения или другого, менее требовательного взгляда на наши трудности. Вполне естественно цепляться за известный мир и бояться неизвестного. Мы все так делаем – даже когда щель между ложным "я" и естественным "я" становится все больше и больше, а старые установки все более и более неэффективны. Большинство из нас живут, заглядывая в свое будущее, делая выбор в каждый новый момент на основе данных и планов старого, а потом удивляются, почему в нашей жизни появляются повторяющиеся шаблоны. Лучше всего нашу дилемму описал в XIX веке датский теолог Сёрен Кьеркегор, отметив в своем дневнике парадокс: жизнь нужно вспоминать задом наперед, а проживать вперед. Не является ли самообманом продолжать делать одно и то же, но ожидать других результатов?

Для тех, кто готов встать в жар этого трансформационного огня, вторая половина жизни дает шанс вернуть себя. Они все еще могут с нежностью смотреть на старый мир, но они рискуют вступить в более широкий мир, более сложный, менее безопасный, более трудный, тот, который уже неудержимо рвется к ним.

Парадоксально, но этот призыв требует, чтобы мы начали относиться к себе серьезнее, чем когда-либо прежде, но совсем по-другому, чем раньше. Такой самоанализ невозможен без, например, большей честности, чем та, на которую мы были способны. В большинстве случаев мы приходим к этому моменту жизни, имея заниженное мнение о себе. Как однажды с юмором сказал Юнг, мы все ходим в слишком маленьких для нас ботинках. Живя в рамках суженного представления о своем путешествии и отождествляясь со старыми защитными стратегиями, мы невольно становимся врагами собственного роста, собственной широты души, благодаря повторяющемуся, связанному с историей выбору.

Серьезное отношение к себе начинается с радикального принятия некоторых истин, которые кажутся очевидными для тех, кто стоит вне нас, но пугают то неуверенное эго, с помощью которого мы управляем непростой повседневной жизнью. На ум приходит недавний пример. Один мой знакомый присутствовал на тридцатой встрече выпускников школы и, придя домой, сказал жене, что увидел свою возлюбленную детства и хочет прожить с ней всю жизнь. Его охватила мощная проекция на этого сравнительного незнакомца, и он стремился вернуть молодость, надежду и жизненную силу прошлого, а также подпитать фантазию эмоционального обновления. Эти цели не так уж плохи, но фантазия о том, что роман со старым пламенем приведет к этому, – глубокое заблуждение. Все, кто стоит снаружи, знают об этом, но человек, находящийся в тисках этой бессознательной программы, не может увидеть, что внешняя женщина – это суррогат его внутренней жизни, которой он пренебрегал все эти годы. Проблема с бессознательным заключается в том, что оно бессознательно. Многие ли из нас знают достаточно, чтобы понять, что на самом деле мы знаем недостаточно?

Вторая половина жизни – это непрерывная диалектическая встреча с расходящимися истинами, которые, как правило, довольно трудно довести до сознания, пока мы не будем вынуждены это сделать. Эти истины включают в себя признание того, что это наша жизнь, а не чья-то еще, что после тридцатилетия только мы несем ответственность за то, как она сложится, что мы здесь – лишь мимолетное мгновение в крутящемся челноке вечности и что внутри каждого из нас идет титаническая борьба за суверенитет души. Понять эту реальность, жить с ней, принять ее призыв – значит уже расширить рамки отсчета, через которые мы видим свою жизнь. Какими бы скромными ни были наши обстоятельства, нам необходимо выйти на центральную сцену, где на кону стоят большие вопросы и где мы вовлечены в божественную драму. В своих мемуарах Юнг красноречиво говорит о нашей борьбе:

Я часто видел, как люди становятся невротиками, когда довольствуются неадекватными или неправильными ответами на жизненные вопросы. Они стремятся к положению, браку, репутации, внешнему успеху или деньгам и остаются несчастными и невротичными даже тогда, когда достигают того, к чему стремились. Такие люди обычно находятся в слишком узком духовном горизонте. Их жизнь не имеет достаточного содержания, достаточного смысла. Если дать им возможность развиться в более просторную личность, невроз обычно исчезает.

Несомненно, его слова говорят о самом распространенном и соблазнительном заблуждении нашего времени – о том, что мы можем найти что-то "там" – какого-то человека, социальное положение, идеологическую цель, внешнее подтверждение, – что заставит нашу жизнь работать на нас. Если бы это было правдой, мы бы видели доказательства повсюду вокруг нас. Вместо повсеместного удовлетворения мы видим неистовство популярной культуры, отвлечение праздных людей, ярость лишенных собственности, и лишь изредка – человека, который проходит через эту жизнь с чувством трансцендентной цели, глубокой психической опорой и духовно расширенной жизнью. Развитие более просторной личности, если воспользоваться удачной фразой Юнга, звучит приятно, но редко когда мы растем в этом направлении без того, чтобы старый порядок не был принят во внимание. Как правило, мы растем именно через опыт непрошеных страданий, а не потому, что жизнь без испытаний оказалась легче.

Чтобы ускорить этот переход к более подлинному существованию, полезно лучше узнать, как работает психика. Нам предлагается по-другому взглянуть на наши симптомы. Наше первое, естественное желание – подавить их, но мы должны научиться читать их как подсказки к уязвленным желаниям души или как автономный протест души против нашего неумелого управления. Мы учимся соблюдать дисциплину, которая требует ежедневной проверки жизни: "Что я сделал, почему, и откуда это во мне?" Мы участвуем в программе нашей души, которая требует смиренного отношения и настороженной бдительности. Это требует от нас понимания того, что наша жизнь, даже если она сопряжена с внешними трудностями, всегда разворачивается изнутри. (Юнг с тревогой заметил, что то, что мы игнорируем или отрицаем внутри себя, потом с большей вероятностью придет к нам в виде внешней судьбы). "Так откуда же во мне взялся этот результат, это событие?" – важнейший и потенциально освобождающий вопрос. Чтобы задавать его постоянно, требуется ежедневная дисциплина, повышенная личная ответственность и немалая доля мужества. Это значит, что, как бы мы ни нервничали, мы должны выйти на центральную сцену в той пьесе, которую мы называем своей жизнью, – единственной, которая нам достается.

Остальная часть этой книги проиллюстрирует некоторые из многих вещей, которые мы можем узнать о себе за это время: как работает психика, как мы можем сотрудничать с ней и как мы можем расширить наши путешествия, найти их различные значения и в конечном итоге прожить их для улучшения нашего мира. Эта работа, к которой вы приступаете, отнюдь не упражнение в самолюбовании или самоуничижении. (И пусть никто не говорит вам, что это так!) Качество наших отношений, качество нашего воспитания, качество нашей гражданской позиции и качество нашего жизненного пути никогда не будет выше того уровня личностного развития, которого мы достигли. То, что мы приносим на стол жизни, зависит от того, насколько осознанным было наше путешествие и сколько мужества мы смогли набраться, чтобы прожить его в реальном мире, который преподнесла нам жизнь. Это более осознанное путешествие, требующее жизни в духовной и психологической целостности, – единственное путешествие, которое стоит пройти. В конце концов, отвлекающие, вызывающие зависимость альтернативы окружают нас повсюду, и их печальные свидетельства говорят о том, что более эффективный путь должен заключаться в риске поиска перемен внутри себя.

Эта книга может стать для читателя своеобразным пропуском, предлагающим оставить старые предположения, рискнуть пожить некоторое время среди реальных двусмысленностей жизни и перейти к более значительной роли в ведении своей жизни, чем когда-либо прежде. Это путешествие по самому архаичному, самому пугающему, самому манящему морю – по нашей собственной душе.

Глава вторая Стать тем, кем мы себя считаем

"Теперь я постараюсь спокойно взглянуть на себя и начать действовать внутренне, ибо только так я смогу, как ребенок в своем первом сознательном действии называет себя "я", назвать себя "я" в более глубоком смысле". Сёрен Кьеркегор, Бумаги и дневники

КАК МЫ СОВЕРШИЛИСЬ теми, кто мы есть в этом мире, именно таким способом, который теперь известен окружающим как то, кто мы есть, или, по крайней мере, кем они нас считают? И кем мы себя считаем, тоже можно спросить. Что эго знает, а чего не знает? И не играет ли то, чего оно не знает, большую роль в повседневной жизни? Опять же, то, что не осознается, владеет нами и привносит груз истории в наше настоящее.

Наша жизнь всегда висит на тонкой ниточке. До появления сознания эта нить была пуповиной, ведущей к нашей матери, нашему источнику. Мы плыли во времени и пространстве, пока не существовало ни одной из категорий сознания, когда наши элементарные потребности были удовлетворены, а наш дом был надежно защищен. А потом нас насильно выбросило в этот мир – и с тех пор он никогда не был таким безопасным. У всех народов есть свои племенные рассказы об этом событии, и они почти одинаково представляют его как потерю, упадок, падение из "высшего" сословия. В истории об Эдеме иудео-христианской традиции нам рассказывают, что есть два дерева, с одного из которых можно есть, а другое запрещено. Откусить от Древа Жизни – значит навсегда остаться в мире инстинктов – цельным, связанным и живущим в глубочайших ритмах без сознания. Приобщение к Древу Познания приносит смешанное благословение сознания. Феномен сознания – это одновременно и травма, и великий дар, и эти кажущиеся противоположности навсегда остаются товарищами. Из отделения ребенка от утробы матери рождается сознание, всегда основанное на расщеплении и противоположностях. Рождение жизни – это и рождение невроза, так сказать, потому что с этого момента мы находимся на службе у двух планов – биологического и духовного стремления к развитию, к движению вперед и архаического желания снова погрузиться в космический сон инстинктивного существования. Эти два побуждения действуют в каждом из нас всегда, независимо от того, осознанно мы их воспринимаем или нет. (Если вы являетесь родителем подростка, вы видите эту титаническую драму каждое утро.

Если вы внимательны, вы увидите это и в себе).

Однако наше бытие неизбежно зависит от повторяющихся разлук, повторяющихся развивающих отъездов, все дальше и дальше от архаичного, безопасного места. Дрейфуя в этом танце жизни, мы испытываем ностальгию – слово, греческое происхождение которого означает "боль по дому". Мы должны помнить, что эти две программы – прогрессирования и регресса – борются в нас каждый день. Когда желание "вернуться домой" берет верх, мы предпочитаем не выбирать, спокойно сидеть в седле, оставаться среди привычного и удобного, даже если оно усыпляет и опустошает душу. Каждое утро близнецы-гремлины – страх и вялость – сидят у изножья нашей кровати и ухмыляются. Страх перед дальней дорогой, страх перед неизвестностью, страх перед вызовом величия пугает нас, заставляя вернуться к удобным ритуалам, привычному мышлению и знакомому окружению. Постоянно испытывать страх перед жизненной задачей – это форма духовного уничтожения. С другой стороны, летаргия соблазняет нас вкрадчивым шепотом: откинься назад, расслабься, оцепеней, успокойся на время. …иногда надолго, иногда на всю жизнь, иногда в духовном забвении. (Как посоветовал мне один друг в Цюрихе: "Если сомневаешься, возьми шоколад"). Однако путь вперед грозит смертью – по крайней мере, смертью того, что было привычным, смертью того, кем мы были.

Эту фундаментальную амбивалентность можно увидеть в стихотворении Д.Х. Лоуренса "Змея". В стихотворении рассказчик спускается к деревенскому колодцу, чтобы набрать воды, и встречает там змею, которая царственно восседает на солнце, не обращая внимания на говорящего. Они разглядывают друг друга. С одной стороны, рассказчик восхищается величием существа, с другой – боится его. Невыносимое напряжение нарастает, и оратор бросает в змею свое ведро. Его побуждает к действию осознание того, что змея решает войти в глубины, те самые глубины, которых боится оратор. Он пытается убить свой страх, нападая на животное, подобно тому, как люди нападают на геев за то, что они вызывают неосознанную неуверенность в собственной сексуальной идентичности, или на меньшинства за то, что они просто не такие, как те, что попадают в узкие рамки эго. Страх рассказчика перед глубиной понятен, но в суровом самоосуждении он считает, что встретил одного из властелинов жизни, ужаснулся вызову на большую встречу и теперь должен вечно жить с ничтожной душой.

Ежедневная конфронтация с этими гремлинами страха и вялости заставляет нас выбирать между тревогой и депрессией, поскольку каждая из них пробуждается в результате дилеммы ежедневного выбора. Тревога станет нашим спутником, если мы рискнем перейти на следующий этап нашего путешествия, а депрессия – если не рискнем. Подобно Бабе Яге, чья голова в русских сказках кивает на перекрестке, покачиваясь то в одну, то в другую сторону, мы вынуждены выбирать, хотим мы того или нет. (Или, как сказал известный американский философ Йоги Берра, "Когда вы дойдете до развилки дороги – идите по ней"). Отказ от осознанного выбора пути гарантирует, что его за нас выберет наша психика, и в результате возникнет депрессия или болезнь в той или иной форме. А движение по незнакомой территории активизирует тревогу как нашего постоянного товарища. Очевидно, что психологическое или духовное развитие всегда требует от нас большей способности терпимо относиться к тревоге и двусмысленности. Способность принять это тревожное состояние, смириться с ним и посвятить себя жизни – вот нравственное мерило нашей зрелости.

Эта архетипическая драма повторяется каждый день, в каждом поколении, в каждом учебном заведении и в каждый решающий момент личной жизни. Столкнувшись с таким выбором, выбирайте тревогу и двусмысленность, потому что они всегда развивают, в то время как депрессия регрессирует. Тревога – это эликсир, а депрессия – успокоительное. Первая держит нас на краю жизни, а вторая – в детском сне. Юнг наиболее красноречиво говорил о той роли, которую играет в нашей жизни пугающий страх:

Дух зла – это страх, отрицание… Дух регрессии, который угрожает нам рабством у матери, растворением и исчезновением в бессознательном… . . Страх – это вызов и задача, потому что только смелость может избавить от страха. А если риск не принят, то смысл жизни так или иначе нарушается.

Мать", к которой он обращается, когда-то была буквальным родителем для ребенка, но для взрослого "она" теперь символизирует безопасную и укрытую гавань: старую работу, знакомые теплые руки и ту же неоспоримую и удушающую систему ценностей. Доминирование нашего "материнского комплекса", который имеет мало общего с нашей личной матерью, означает, что мы служим сну, а не задаче жизни, безопасности, а не развитию. Эта архетипическая драма разыгрывается в каждый момент нашей жизни, независимо от того, осознаем мы это или нет. Этот выбор создает наши шаблоны, ценности нашей повседневной жизни и наше разнообразное будущее, независимо от того, знаем ли мы, что делаем выбор, и питается ли этот выбор из глубоких источников души или из нашего судьбоносного, повторяющегося психологического наследия. Борьба за рост ведется не только ради нас самих, она не направлена на самоудовлетворение. Это наш долг и служение окружающим, ведь отступая от привычного, мы приносим им больший дар. И когда мы не справляемся сами, мы не справляемся и с ними. Пражский поэт Рильке выразил этот парадокс следующим образом:

Время от времени кто-нибудь встает с вечерней трапезы, выходит на улицу и идет, и идет, и идет. . .

Потому что где-то на Востоке стоит святилище.

А его дети сетуют, как будто он умер.

И еще один, который умирает в своем доме,

Остается там, среди тарелок и бокалов,

Чтобы его дети вошли в мир

В поисках того святилища, которое он забыл.

Как страшно, что то, что мы не делаем в удивительном приключении этого путешествия, придется делать нашим детям, потому что они будут ограничены нашим печальным примером или перегружены тем, что им придется делать это за нас? В последнем разговоре со своим умирающим отцом, самым лучшим, мягким и добрым человеком, которого я когда-либо встречал, я сказал ему в иррациональный, незапланированный момент: "Папа, я пошел и надрал тебе задницу". Я сказал это в знак благодарности и благословения. Он недоуменно посмотрел на меня. Я на мгновение подумал, что он все понял и гордится мной. Но когда я размышляю об этом спонтанном моменте, у меня возникают сомнения. Насколько то, что я делал, расширяя границы и путешествуя по неизведанным странам, было компенсацией за его непрожитую жизнь или, точнее, сверхкомпенсацией, чтобы помочь искупить гнет его жизни?

Несмотря на этого хорошего человека, я должен спросить, как много в моей жизни было действительно моим, а не каким-то призрачным планом, вытекающим из его. Я вспоминаю, как во время футбольного матча в колледже я намеренно ударил коленом крайнего, который опустился, чтобы блокировать меня, и, не справившись, заехал в меня ногами и ударил по голени. Когда судья выбросил желтый флаг и дал моей команде пятнадцать ярдов за неспортивное поведение, я был горд этим моментом. Насколько эта извращенная гордость объясняется компенсацией за пассивную, непрожитую жизнь моего отца? Когда моя взрослая жизнь была потрачена на расширение возможностей других людей через образование, писательство, терапию, преподавание – насколько это компенсация за нереализованный потенциал жизни моего отца? Почему мое детское "я" стало бы так сильно ориентироваться на задачу расширения прав и возможностей, если бы в глубине души оно не пришло к выводу, что исцеление окружающей среды имеет решающее значение и для его собственного выживания? Насколько это природный талант, служащий природному призванию? Я все еще пытаюсь разобраться во всем этом. Дифференциация различных уровней психики, которые задействованы во всем, что мы делаем, требует времени, терпения, а зачастую и мужества. Эти вопросы тревожат всех нас, но читатель должен задать их, чтобы обрести свободу в тот драгоценный момент, который есть сейчас, в тот момент, который на короткое время принадлежит вам.

Почему трагический смысл жизни имеет для нас значение

Слово "трагедия", как и слово "миф", в наше время было опошлено. Оно стало означать нечто ужасное, катастрофическое, как во фразе диктора новостей: "Трагедия сегодня вечером на скоростном шоссе в Вест-Сайде – пять человек погибли в результате столкновения такси и внедорожника". (У греков действительно было слово для обозначения такого рода событий: катастрофа.) Но мы можем многое узнать о нашей жизни, вспомнив о том, что наши предки прочувствовали двадцать шесть веков назад и воплотили в своем "трагическом видении" или "трагическом чувстве жизни". Их образное представление о человеческой дилемме, диалектической игре судьбы, предназначения, характера и выбора, остается лучшей парадигмой того, как жизненные перестановки разыгрываются на этом ограниченном плане.

Наши предшественники заметили, что мы часто планируем определенный результат, усердно работаем над его достижением, но в итоге оказываемся совсем не там, где ожидали. И, что особенно тревожно, этот измененный курс в значительной степени обусловлен выбором, который сделал предположительно сознательный человек. Как такое может быть, что мы сами себе враги? Они понимали, что в космосе существуют силы, которым подвластны даже боги. Эти силы они назвали Мойра, или "судьба", Софросина, или "что происходит, то происходит", Дике, или "справедливость", Немезида, или "последующее возмездие", и Проэрисмус, "судьба". Сегодня эти силы можно перевести как организующие, уравновешивающие, структурирующие силы космоса – слово, которое само по себе означает "порядок". Когда мы не знаем, как действуют эти силы, а это часто бывает, мы, скорее всего, делаем выбор, который противоречит принципам и энергиям нашей собственной глубинной природы, и тогда мы страдаем от компенсаторной и восстановительной деятельности.

Более того, наши предки верили, что мы часто "обижаем богов", то есть нарушаем энергетические замыслы, драматическими олицетворениями которых они являются. Так, рана, нанесенная Афродите, проявится в интимных отношениях; или одержимый Аресом человек будет действовать в беспричинном гневе со всеми вытекающими последствиями. Соответственно, они верили, что, "читая" текстуру своей жизни, можно выявить игнорируемые или подавляемые архетипические силы, обиженных богов, и предложить им почтение и компенсирующее поведение для восстановления баланса. (Эта древняя практика не так уж далека от современной идеи терапии, которая пытается прочесть текстуру жизни человека, выявить очаг раны и наметить программу, которой подчиняется эго-сознание, чтобы обеспечить коррекцию, компенсацию, исцеление и правильные отношения с душой).

Кроме того, наши предшественники признавали роль индивидуального характера, который неоднократно играл роль в формировании нашего выбора и моделей поведения. То, что они называли hubris, часто переводимое как "гордыня", можно более прагматично определить как нашу склонность к самообману, особенно к заблуждению, что мы владеем всеми фактами, когда принимаем решения. То, что они называли хамартией, иногда переводимой как "трагический недостаток", я бы предпочел назвать "раненым видением", то есть присущей нам предвзятостью при выборе в результате нашей собственной психологической истории.

Наша склонность к неправильному выбору, или непредвиденным последствиям, подпитывается этими двумя обязательствами. Первая – это наше искушение верить в то, во что мы хотим верить, – предположение, что мы знаем о себе и ситуации все, что нам нужно знать, чтобы сделать мудрый выбор. (На самом деле мы редко знаем достаточно, даже чтобы понять, что знаем недостаточно. Любой человек в возрасте сорока или пятидесяти лет, который не ужасается некоторым из своих решений, сделанных в предыдущие десятилетия, либо тупо везунчик, либо находится в бессознательном состоянии.)

Более того, здесь есть и второй элемент, а именно – искажение нашего видения под глубоким влиянием нашей личной и культурной истории. Наш опыт тонко изменяет, даже искажает, линзу, через которую мы видим мир, и выбор, который мы делаем, основан на этом измененном видении. При рождении каждый из нас получает от родной семьи, культуры, Zeitgeist линзу, через которую видит мир. Поскольку это единственная линза, которую мы когда-либо знали, мы будем считать, что видим реальность прямо, даже если она окрашена и искажена. Как мы можем сделать мудрый выбор, если наша информация необъективна и даже неточна? Только исправления со стороны других или исправления со стороны нашей искалеченной психики могут заставить нас задуматься о том, что наш фундаментальный способ видения и понимания вызывает подозрения. Когда я был молод, я фантазировал, что могу узнать все, что нужно знать, чтобы сделать правильный выбор; сегодня я знаю, что никогда не могу знать достаточно, что всегда действуют бессознательные факторы, которые станут очевидны только впоследствии, если вообще станут, и что старые силы, "не заправленная постель памяти", гораздо сильнее, чем я когда-либо им придавал значение. То, что когда-то было уверенностью молодости, хотя часто просто свистело в темноте, теперь я вижу как сочетание высокомерия, хамартии и бессознательности. Из этой встречи с нашими ограничениями рождается мудрость смирения: знать, что мы не знаем даже того, чего не знаем, и что то, чего мы не знаем, часто будет делать выбор за нас.

Классическим прототипом смиренного знания стал Эдип Софокла. Одаренный умом, он, тем не менее, увлекся исполнением мрачных пророчеств, то есть разворачивающихся тенденций истории, которые в критические моменты выбора брали верх над разумом. Насколько отличается полукомический тон недавнего фильма "Пегги Сью вышла замуж", в котором показана зрелая женщина, которая, обладая знаниями более зрелых лет, возвращается к прошлому, выходит замуж за того же придурка, повторяет те же неверные решения, что и в первый раз, и таким образом заново ложится в "не заправленную постель памяти". И все же как схож посыл. (Если бы только мы могли жить в более широких возможностях фильма "День сурка", повторяя один день снова и снова и делая лучший выбор. Однако даже в этом случае возможности неэффективного выбора в любой день кажутся бесконечными, так что мы можем так и не прожить первые двадцать четыре часа).

Такая смиряющая мудрость ощущается как поражение в высокомерии наших предположений, но она также облагораживает и исцеляет, поскольку снова приводит нас в правильные отношения с богами. "Правильные отношения с богами" как психологическая концепция означает, что мы гармонизируем нашу сознательную жизнь с глубочайшими силами, управляющими космосом и проходящими через нашу собственную душу. Такие моменты конгруэнтности будут ощущаться как чувство благополучия, обновленное отношение к себе и миру и ощущение "дома" посреди путешествия. (Не является ли это углубленное путешествие души, по сути, нашим "домом"?) Трагический смысл жизни, таким образом, не болезненный, а скорее героический, поскольку это призыв к осознанию, изменению и смирению перед потрясающими силами природы и нашей собственной разделенной психикой. Кто игнорирует этот призыв, того постигнет гнев богов, расщепление души, которое мы называем неврозом. Трагический смысл жизни – это постоянное приглашение к осознанию, которое, будучи принятым, парадоксальным образом расширяется благодаря смиренному восстановлению нашего места в общей схеме вещей. Традиционное наставление ходить смиренно и в страхе перед богами имеет непреходящее значение для всех нас.

Экзистенциальное ранение и программирование нашего чувства собственного достоинства

Вспомните, что наш жизненный путь начинается с травматичного расставания, шока, от которого мы никогда полностью не оправимся. Основное послание, которое мы извлекаем из этого события, называемого нашим рождением, заключается в том, что мы изгнаны из дома и отправлены в неизвестный мир с множеством пугающих сил. Все мы получили одно и то же послание: мир большой, а вы нет; мир могущественный, а вы нет; мир непостижим, но вы должны разобраться в его путях, чтобы выжить. Присутствие любящих родителей и постоянное заверение в жизни ребенка в значительной степени сглаживает остроту этого послания и активизирует природные ресурсы силы, которые скрыты в каждом из нас. Другие дети, которым повезло меньше, получают послания, лишающие их сил, и чувствуют себя еще более подавленными миром. И все мы, в той или иной степени, переживаем две категории экзистенциальных ран, которые влияют на всю нашу дальнейшую жизнь.

Силу этих первичных, формирующих переживаний в программировании нашего самоощущения, нашего восприятия мира "снаружи" и того, как мы должны к нему относиться, трудно переоценить. В первые годы жизни – без поддержки развития эго, которое исследует мир и его альтернативы, изучает параллельные возможности, учится лучше различать причину и следствие – мы все ограничены модальностью переживания, которую антропологи и архетипические психологи называют "магическим мышлением". Магическое мышление возникает из-за недостаточной способности различать себя и мир. Ребенок приходит к выводу, что "мир – это закодированное сообщение для меня, утверждение обо мне, о том, как меня ценят и как я должен себя вести". По-другому это можно сформулировать следующим образом: "Я – это то, что происходит или происходило со мной". Спустя десятилетия мы можем начать лучше различать. Мы узнаем, что гнев матери, или отчужденность отца, или обедненность воображения, преследовавшая наше племя, были ограничением другого, а вовсе не нас самих. Но это осознание приходит поздно, если вообще приходит, и после многих болезненных поворотов и возвращений. Задолго до этого первобытная интернализация зашифрованных посланий жизни, отождествление себя с условным и требовательным миром стали парадигмой нашего основного самоощущения.

Не имея других "прочтений" мира, ребенок вполне естественно приходит к выводу: "Я такой, каким меня считают". Как сказала мне одна женщина, рожденная от глубоко ограниченных родителей, которые были равнодушны к ее потребностям: "Меня никогда не любили. Я всегда считала, что это потому, что я не стою того, чтобы меня любили". Она интернализировала то, как ее держали, как к ней относились, как обращались с ней, как фактическое утверждение о себе, как это делают все дети. Дети интернализируют психологическую атмосферу родителей, а также внешние условия окружающей среды. Общая динамика семьи, социально-экономические ресурсы и другие культурные условия усиливают первичные послания о себе и мире. Лишь спустя десятилетия, а то и раньше, мы способны отличить этого могущественного "другого" от самих себя.

Кроме того, ребенок наблюдает за поведением больших людей, когда они борются за адаптацию, за выживание, за высказываниями о мире. Является ли мой мир безопасным, заботливым, надежным или отсутствует, враждебен, проблематичен? (Будучи ребенком во время Второй мировой войны, хотя лично я был в безопасности, я обоснованно заключил, что мир – это тревожное, опасное место, поскольку чувствовал вокруг себя эту тревожную атмосферу). Фундаментальные ценности формируются таким примитивным образом и усваиваются десятилетия спустя в совершенно других условиях: доверие/недоверие, приближение/отвращение, близость/дистанция, жизнеспособность/депрессия и так далее.

Отрезвляет мысль о том, насколько случайными являются эти причинные события. Вырываясь наружу из вращающихся циклов судьбы, они не имеют ничего общего с сущностью ребенка, и все же они так часто интернализируются как набор утверждений о себе и других, что доминируют в отношениях взрослого с миром. Да, Самость активна, выражая симптоматический протест против своей покорности такой судьбе, но силе наших ранних посланий необычайно трудно противостоять, особенно когда она действует бессознательно. То, чего мы не знаем, действительно причиняет боль нам и другим и способно направить наш выбор в совершенно ином направлении, чем того желает душа.

Давайте рассмотрим общие категории экзистенциальных травм и посмотрим, как психика реагирует на них. Каждый из нас в какой-то момент своей жизни применял каждую из этих бессознательных стратегий, хотя одна или две могут оказаться более знакомыми, чем другие. Если мы не замечаем их применения в своей жизни, возможно, мы еще не осознаем, как многообразно они сплели и продолжают сплетать нашу историю. По-настоящему отрезвляет размышление о том, что в основе столь многих наших жизненных решений и их последствий может лежать нечто столь изначальное, оказывающее столь длительное влияние на исход всех наших поступков.

Рана переполнения

Первую категорию неизбежных экзистенциальных, детских ран мы можем назвать подавленностью, а именно, переживанием нашего сущностного бессилия перед лицом окружающей среды. Это подавляющее окружение может состоять из инвазивного родительского присутствия, социально-экономического давления, биологических нарушений, мировых событий и так далее. Перед лицом этого подавляющего окружения центральное послание заключается опять же в том, что человек бессилен изменить ход событий во внешнем мире. Каким образом это послание интериоризируется и воплощается в наших стратегиях совладания с ситуацией – вопрос почти бесконечного разнообразия. Однако можно выделить три основные категории рефлексивных реакций.

Важно помнить, что все, что мы делаем во взрослом возрасте, "логично", если мы понимаем бессознательную психологическую предпосылку, из которой оно исходит. Рефлекторное поведение или отношение – это выражение состояния, которое является досознательным, производным и причиной наших реакций. Таким образом, мы никогда не ведем себя как "сумасшедшие"; мы скрытно выражаем логику нашего внутреннего опыта, даже если эта предпосылка глубоко ошибочна, неверна, взята из другого времени и места и полностью игнорирует то, что взрослый человек считает истиной.

Что представляют собой эти три категории рефлексивного ответа на экзистенциальную рану переполненности? Посмотрите, что кажется знакомым, ведь все мы в своей жизни использовали эти логические стратегии и, возможно, используем их и сегодня.

Во-первых, учитывая, что мир больше и могущественнее, мы можем логично попытаться избежать его потенциального карающего воздействия на нас, отступая, избегая, откладывая, прячась, отрицая, диссоциируя. Кто не избегал того, что казалось болезненным или непреодолимым? Кто не забывал, не откладывал, не диссоциировал, не подавлял или просто не бежал? Мы все так делали. И для некоторых эта примитивная защита становится глубоко запрограммированной моделью неприятия больших жизненных требований. Для ребенка, который глубоко пережил переполнение мира, испытал опустошение от психического вторжения, мотив избегания может стать доминирующим в жизни в так называемом расстройстве личности под названием "избегающая личность". Избегание, диссоциация, подавление становятся первой линией обороны для тех, кому не хватает ресурсов, чтобы иначе защитить хрупкость своего состояния. Однако проблема возникает у всех нас, когда такие рефлекторные реакции принимают решение за нас и оттесняют сознание с его широким спектром альтернатив. Я видел, как люди выходили замуж за нелюбимого человека, потому что чувствовали себя неспособными подойти к тому, кого любили, потому что рефлекторно наделяли этого другого такой передаваемой силой, что боялись подойти к нему. Другие избегали поступления в колледж, или стремились к более сложной карьере, или рисковали своим талантом перед лицом мира, который, по их мнению, был слишком силен, чтобы противостоять ему.

Вторая логическая реакция на подавляющее воздействие проявляется в наших частых попытках взять ситуацию под контроль. В самой примитивной форме ребенок, подвергшийся жестокому обращению, может превратиться в социопатическую личность, служащую основной идее, которую он или она усвоили: "Мир причиняет боль и вторгается в него. Ты должен причинить ему боль или вторгнуться в него первым, или же вместо этого ты должен причинить боль и вторгнуться в него". Большинство из нас научились другим, менее экстремальным, механизмам преодоления. Мы можем стремиться к образованию как к средству понимания, потому что понимать – значит контролировать… возможно. Например, некоторые эксперты утверждают, что страх смерти и умирания сильнее у медицинских работников, чем у обычных людей. Если это так, то можно утверждать, что врачи, которые выходят на арену угрозы, предпринимают "героические меры" и воспринимают смерть как врага, а не как естественный процесс, могут иллюстрировать рефлексивный ответ на экзистенциальный посыл переполненности.

Во всяком случае, все мы с большим или меньшим успехом пытались контролировать окружающую среду, чтобы она не контролировала нас. Многие стремятся к открытой власти в жизни – от мелких диктаторов до неуверенных, издевающихся супругов. Их настойчивое стремление к власти – показатель их внутреннего бессилия. Как мало они понимают, что их поведение – это постоянное признание того, чего они боятся. Один из моих пациентов решил стать полицейским, потому что пистолет и значок давали ему власть, которой ему не хватало в детстве перед лицом сексуально жестокой матери. В своих серийных браках он был хулиганом, подвергая своих супругов словесному и физическому насилию. Другие, отказавшись от идеи получить власть открыто, прибегают к тому, что мы обычно называем

"Пассивное/агрессивное" поведение. Такой человек вроде бы сотрудничает, даже проявляет доброжелательность, но тайно саботирует, опаздывает, вставляет леденящее душу критическое замечание, не доводит дело до конца и тем самым обретает власть за счет кажущейся беспомощности. В рассказе Сомерсета Моэма "Луиза" показана женщина, которая выдает себя за инвалида, чтобы контролировать других. Каждый раз, когда они ведут себя независимо, у нее случается сердечный приступ, и она дергает их за цепи. Хрупкая душа, она проходит через двух мужей, которые предшествуют ее смерти, и, наконец, после долгого молчаливого согласия дочери, которая решает выйти замуж и переехать, Луиза оставляет за собой последнее слово, умирая по-настоящему. Мы можем только представить, как в жизни ее дочери будет продолжать психологически доминировать этот пассивно-агрессивный, контролирующий призрак. Такое логическое контролирующее поведение, основанное на ранних и слишком обобщенных выводах, может не только доминировать в нашей жизни, но и причинять боль окружающим.

В-третьих, в связи с тем, что власть над миром нам непомерно внушена, существует еще одна категория логических ответов, несомненно, самая распространенная: "Дайте им то, что они хотят!" Начиная с мамы и папы, большинство детей учатся получать любовь, предоставляя другим то, что от них требуют, ожидают или просто подразумевают. Приспособление – это выученная реакция, иногда даже необходимая для выживания цивилизации. Но когда повторяющееся приспособление берет верх над желаниями нашей внутренней жизни, становится нарушением целостности личности, результаты оказываются уродливыми Заметьте, что существует так много вежливых слов, которые мы выучили, чтобы приспособить наше приспособление. Мы говорим, что кто-то "милый", "приятный", "любезный", "обходительный", а чаще всего – "приятный". Когда эти ярлыки многократно применяются к чьему-то поведению, последствия для его внутренней жизни могут быть на самом деле уродливыми. Мы приучены быть милыми, но если мы постоянно, рефлекторно становимся милыми, мы не только потеряли целостность из-за рефлекторных реакций, но и утратили власть над собственной жизнью. (На самом деле ставки еще выше, поскольку исследования тоталитарных систем или любого общества с сильным коллективным давлением показывают, что благодаря запугиванию большинство, если не все, граждан становятся "милыми", то есть послушными, покладистыми и в конечном итоге соучастниками зла).

В последние годы эта адаптивная реакция стала настолько распространенной, что получила собственное патологизирующее название – "созависимость". Недавно Американская психиатрическая ассоциация, которая пишет книгу о психологических расстройствах и их диагностике, всерьез задумалась о включении созависимости в число диагностических категорий. В итоге ее не включили, по крайней мере пока, потому что это адаптивное поведение оказалось бы настолько распространенным, что страховые компании завалили бы его исками, и потому что сама его обыденность делает его подозрительным в качестве психического расстройства. Созависимость может быть или не быть психиатрической категорией, но она определенно является отчуждением от нашей души.

Созависимость основана на рефлексивном принятии человеком своего бессилия и запредельной власти другого. Всякий раз, когда на наши глаза падает бессильная линза истории, настоящая реальность подменяется динамикой прошлого, и человек снова остается пленником судьбы. Научиться находить свою собственную правду, придерживаться ее и договариваться с другими кажется достаточно простым делом на бумаге. На практике это означает ловить рефлексивные действия в момент их совершения, испытывать тревогу, вызванную более осознанным честным поведением, и терпеть нападки тревожного "чувства вины" впоследствии. (Это чувство вины не является подлинным; оно представляет собой форму тревоги, вызванной ожидаемой негативной реакцией другого человека. Такие реакции для ребенка были чрезвычайно мучительными, и они по-прежнему изнуряют его во взрослой жизни. Один человек, когда автоответчики только появились в широкой продаже, обнаружил, что может просто не отвечать на телефонные звонки в течение двадцати четырех часов – достаточно долго, чтобы старая, уступчивая модель успокоилась и он смог более серьезно решить, что ему делать). Стать сознательным в разгар такого психического рефлекса – задача не из легких, и поэтому старая модель бессилия с гораздо большей вероятностью укрепится еще раз. С годами мы склонны верить, что старая, привычная система – это то, кто мы есть на самом деле, и, по большому счету, эта система, так часто представляемая миру, становится тем, как нас воспринимают другие. Быть милым, однако, перестало быть милым.

Рана недостаточности

Рана недостаточности говорит нам о том, что мы не можем рассчитывать на то, что мир удовлетворит наши потребности. Возможно, кто-то из родителей постоянно оказывался не рядом с нами, увязнув в трудностях своих отношений, депрессии, отвлечениях, зависимостях или давлении реального мира. Даже недостатки вне родительского влияния, такие как бедность, способствуют возникновению чувства нехватки. В худшем случае мы имеем опыт буквальной брошенности. Дети, брошенные в реальности, обычно страдают от так называемой "анаклитической депрессии", которая может проявляться в виде физиологических, эмоциональных, психических и психологических проблем, включая уязвимость к оппортунистическим заболеваниям и, как правило, гораздо более раннюю смерть. Парадигма "неуспеха" основана на том, что ресурсы, которые генетически заложены в нас при рождении, требуют положительного зеркального подкрепления для развития. То, что не получает питания, будет голодать. Ребенок, испытывающий отсутствие, фактическое или психологическое, будет извращаться в неудовлетворенном желании быть накормленным, утешенным и вовлеченным другим, либо выключится и умрет. И даже те из нас, у кого была хоть капля воспитания, кто из нас не чувствовал себя, говоря словами старого духовника, "как дитя без матери"?

И снова из этого подсознательного опыта к каждому из нас приходит ранящее и предвзятое послание, и мы вырабатываем как минимум три основные категории реакции, чтобы защитить свою хрупкую психику.

Первая категория реакции на недостаточность заботы проистекает из магического мышления ребенка ("Я такой, каким меня считают"). Для некоторых отсутствие поддерживающего другого интернализируется как "меня не встречают на полпути, потому что я не стою того, чтобы меня встречали". Такой человек склонен прятаться от жизни, уменьшать личные возможности, избегать риска и даже делать выбор в пользу самосаботажа. Человек воспринимает меньшие возможности как подтверждение своей очевидной ценности. Человек выбирает безопасный вариант, будь то работа или отношения, а не тот, который бросает вызов и открывает новые возможности. Под влиянием этой внутренней программы человек постоянно делает выбор в пользу самосаботажа, каждый раз полагая, что он пришел извне и является лишь еще одним подтверждением заниженной самооценки.

Такие саморазрушительные повторения – пример тревожной мысли Юнга о том, что то, что отрицается внутри, кажется, приходит к нам из нашей внешней судьбы. Мы можем продолжать проклинать судьбу и не понимать, что после детства мы сами делаем выбор, служа старой программе. Один пациент, Грегори, выросший в условиях крайней бедности и значительного пренебрежения, постоянно подрывал свои дары. Когда он потерял большую часть своих сбережений в результате неоднократных неразумных инвестиций, его реакция была такой: "Это были всего лишь деньги, и у меня их никогда не будет. Это я знаю". Его суженный, но тщательно подобранный круг друзей подтверждал его самооценку, даже когда его жизненный выбор удерживал его в рамках старого, привычного умаления. В детстве он неизбежно читал ограниченные утверждения о своей семье и ее бедных социальных условиях и отождествлял себя с ними. Когда-то недостатки были навеяны ему безразличной судьбой, но его последующий взрослый выбор неуловимо укреплял его умаление как устойчивое состояние бытия, действительно "историю" его жизни. Еще более зловещий пример этого феномена можно найти там, где человек подвергся обличению фанатизма. Либо человек наполняется ненавистью к другим и стремлением к самокомпенсации, либо он отождествляет себя с приниженным и живет в ненависти к себе и самосаботаже. Печальный каталог травм, причиненных тем, кто страдает от дискриминации, включает в себя не только изначальную обиду, но и частое, бессознательное сговорчивость с этим дефицитным определением себя. И снова бессознательное уравнение: "Я такой, каким меня считают другие".

Совсем недавно я получил от одного из пациентов следующий сон. Несколько десятилетий назад Гарольд вырос в крайней физической и эмоциональной нищете в Арканзасе. Подростком он выбрался из запустения, поступив на службу в торговый флот. Во время многочисленных кругосветных плаваний он получил образование. В конце концов он сошел с корабля в Хьюстоне, открыл собственное дело и обрел некоторый материальный достаток. Невероятно, но позже он зарегистрировался в аспирантуре Гарварда, был принят и закончил программу, хотя никогда не учился в колледже. И все же, несмотря на все свои достижения, его по-прежнему преследовало чувство дефицита:

Я нахожусь в Гарвардском клубе на обеде. Странно, но все не могут наесться, потому что их галстуки завязаны странным узлом. Мне удается дотронуться до узла, и он развязывается, и теперь все могут есть. Я понимаю, что клуб находится на полпути в гору. Я взбираюсь на оставшуюся часть горы, переваливаю через вершину. Затем радостными прыжками бегу вниз по другой стороне и оказываюсь у подножия. Вижу крестьянина с телегой, а телега пуста.

Во сне Гарвардский клуб олицетворяет его чувство лишенности и пожизненную потребность "приехать". Он находится в клубе, как, собственно, и в жизни, но не может насытиться, пока не развяжет какой-то узел. Однако психика готова к освобождению от этой сковывающей истории. Он обладает способностью развязать узел, понимая при этом, что уже давно поднимается на эту гору. Психика подсказывает ему, что он преодолел этот горб, и тогда он может без усилий спуститься по склону. Его ассоциация с крестьянином связана с его собственным аграрным происхождением, но теперь без "багажа" в телеге. Всю свою жизнь Гарольд отождествлял себя с дефицитом и лишениями и либо поддавался им, либо был поглощен необходимостью компенсировать их за счет приобретений. В семидесятилетнем возрасте, научившись ценить свое зачастую болезненное путешествие, которое привело его во множество интересных портов, и научившись ценить себя как путешественника, совершившего это путешествие, он преодолел горб истории. Тогда он впервые смог оценить свое происхождение без этого багажа. Опять же, кому такое может присниться в сознании? И все же что-то в нас мечтает и приглашает к осознанности, к риску воплощения большего чувства собственного достоинства.

Второй паттерн, который мы можем избрать в ответ на недостаточность нашего раннего окружения, – это чрезмерная компенсация и поиск власти, богатства, подходящего партнера, славы или некой формы суверенитета над другими. В этом случае то, чего не хватает внутри, человек будет искать во внешнем мире. Комплекс власти можно найти в каждом из нас. Он может двигать человека к вершинам, причиняя боль другим на этом пути, а может и заставить его перестраивать те самые условия, которые приводят к восстановлению прежнего дефицита. Вспомните жизнь и времена Ричарда Никсона. С детства, проведенного в лишениях в Уиттиере, штат Калифорния, до самого могущественного поста в мире, он был побуждаем к все более высоким актам воли к победе. Однако, даже одержав убедительную победу, он привлек к себе других неуверенных в себе достойных людей, и вместе они привели в движение компенсаторный выбор, который привел к его вынужденной отставке. Не случайно, что его слезливое прощание в Восточной комнате Белого дома было посвящено его брошенной матери и тяжелым временам давних и далеких времен. В другую эпоху Никсон стал бы темой для романа Софокла. Одаренный, целеустремленный, параноик, он добивается трона, а затем вынужден вернуться в старое, худшее место, место отсутствия.

Комплекс власти можно обнаружить во многих, если не в большинстве человеческих обменов. Сколько браков служат скрытым целям менее психологически развитого из них? Еще одна из самых печальных и разрушительных стратагем власти – та, которую использует нарцисс. Нарциссы прилагают все усилия, чтобы скрыть свою внутреннюю нищету от чужого внимания. Они могут хвастаться, раздувать свою репутацию, кичиться и принижать других, а могут рассыпаться при первом намеке на пренебрежение и критику, заставляя других чувствовать себя виноватыми за якобы нанесенную им травму. Все эти модели поведения призваны отвлечь нас от главной истины: их самоощущение основано на пустоте и проистекает из пренебрежения в раннем детстве или недостаточного зеркального отражения. Однако воля к власти нарциссов – страшная вещь, и она сеет хаос в их психологическом доминировании над собственными детьми, которому обычно способствует покладистый супруг, или на рабочих местах, где другие обязаны сотрудничать и подчиняться. Как сказала Перл Бейли: "Те, кто считает себя таковыми, таковыми не являются". Но их жизнь проходит в попытках обмануть вас и самих себя, заставив думать, что они действительно имеют значение. А учитывая уязвленное самолюбие, любой спор или разочарование с ними всегда окажется вашей, а не их виной.

Я видел множество взрослых детей, чьи жизни мучает конфликт между давлением, заставляющим их вступать в брак с человеком, который усилил бы нарциссизм их родителей, и человеком, которого они выбрали бы сами. Слишком легко, даже если и точно, сказать, что если человек не может сделать такой важный выбор для себя, то он не готов к браку. Эта истина игнорирует тот факт, что в детстве человек жил в нарциссическом энергетическом поле. Основное послание этого поля заключалось в том, что их благополучие зависело, как оно и было на самом деле, от служения ущербному родителю. Таким образом, свободный выбор в настоящем часто вызывает у взрослого ребенка тревогу. (Если даже в Библии написано, что брак лучше всего рассматривать как уход от матери и отца, то эта дилемма, должно быть, всегда была проблемой). Такие взрослые дети обычно либо сбегают и выходят замуж за любимого человека, испытывая при этом чувство вины и теряя одобрение родителей, либо выполняют желание родителей и живут в депрессии и гневе. Некоторые даже фантазируют, дожидаясь смерти родителя, настолько велика их внутренняя тревога. Ущерб, наносимый нарциссическим родителем, огромен и, как правило, отражается на внуках, которые являются носителями несчастного напряжения в жизни своих родителей.

Третий, наиболее распространенный паттерн реакции на переживание дефицита воплощается в тревожной, навязчивой потребности искать заверения у других. Этот паттерн проявляется в постоянном разбивании сердец влюбленных, которые вечно чувствуют, что их подвел возлюбленный, после того как они усилили свои скрытые стремления к самореализации и оттолкнули другого. Парадоксально, но такого человека часто тянет к кому-то, кто также неполноценен в отношениях, что обеспечивает утешительное страдание знакомого. Мы склонны получать то, чего бессознательно ожидаем, и даже можем пойти на многое, чтобы добиться этого. Вот почему повышение осознанности так важно для исцеления и выбора нового жизненного пути.

Каждый психотерапевт подтвердит, что к нему приходит много клиентов, которые жалуются на свои отношения. Им кажется, что все хорошие мужчины ушли, или что нет женщин без тревожных планов. Они встречаются с кем-то и быстро начинают придираться к нему и требовать от него постоянных заверений. Со временем они устают от другого человека, потому что тот никогда не сможет заполнить огромную пустоту внутри них. Они быстро находят недостатки и с горечью обвиняют своих партнеров в том, что те так неадекватно присутствуют рядом. Даже в нормальном браке возникает подобное разочарование, ведь каждый из нас всю жизнь испытывает потребность в удовлетворении, которую никогда не сможет удовлетворить другой человек. Для более зрелых людей эта недостаточность воспринимается как природа самой жизни, а не вина их партнера. Для тех, чья история особенно насыщена недостаточностью, эта неразрешимая рана становится больше, чем сознание, и приводит к знакомому, душераздирающему кругу повторяющихся разочарований, досады, гнева, разочарования и желания броситься в новом направлении в надежде на лучшие результаты с помощью "волшебного другого" за следующим холмом.

Сьюзан – любимая школьная учительница, кипучая, энергичная, всегда на связи со своими учениками… а по выходным занимается кокаином и серийным сексом. Ее многочисленные таланты направлены на то, чтобы развлекать других, в то время как сама она мучается внутри. Ребенок двух самовлюбленных родителей, она никогда не чувствовала себя замеченной или оцененной в себе и для себя. Поначалу идеализируя своих парней, она вскоре начинает их принижать – никто из них не способен удовлетворить ее потребности. Ее архаичный дефицит кажется ей невосполнимым. Аналогичным образом она переходит от одного психотерапевта к другому. "Вы меня понимаете, – восторгается она, – в отличие от моего предыдущего терапевта". Но когда она узнает, что волшебства не существует, что ее обида последует за ней и что только на ней лежит ответственность за заполнение собственной пустоты более надежными способами, она переходит к следующему терапевту. Она меняет бойфрендов в два раза быстрее, чем терапевтов, но динамика остается прежней. Другой", от которого она когда-то зависела как ребенок, теперь несет непомерный груз ответственности за заботу о ней. Ни одни отношения не выдерживают такой срочной повестки дня. Наблюдать за тем, как трагическая драма Сьюзен повторяется снова и снова, больно для всех, кто заботится о ней. Судьба доминирует над судьбой, история диктует будущее, преобладает то, что Фрейд назвал "компульсией повторения". К сожалению, Сьюзан не способна усвоить понимание, которое она получает в ходе терапии, из-за опустошенности внутри, и поэтому ничего не меняется.

Кроме того, в этом дефиците можно увидеть психодинамическое зарождение аддиктивного поведения. Как смело демонстрирует Сьюзан, большинство аддиктивных надежд будет разыгрываться в отношениях, потому что отношения могут предложить гораздо больше и на бессознательном уровне более полно реактивировать изначальную родительскую динамику. Но и в других местах можно ощутить этот голод по связи. Например, еда особенно склонна получать проекции воспринимаемых потерь и приобретений. Нам приходится есть каждый день, и вряд ли можно утверждать, что еда не воспитывает, однако эмоциональный багаж, накладываемый на еду, – это нечто иное. Соединенные Штаты – самая тучная страна в мире, и дело не только в доступности еды или отсутствии физических упражнений; это ожирение указывает на нечто гораздо более глубокое: психологический голод не ослабевает и посреди изобилия. Сьюзан окружена теми, кто мог бы заботиться о ней, но она голодает. В подростковом возрасте она, что вполне предсказуемо, страдала булимией. Другие модели поведения – работа, обретение власти ради уверенности, обсессивно-компульсивные повторения, даже личные ритуалы – навязчивая молитва, новостные наркоманы, отключающиеся от телевизора, чтобы удержать темноту, – все это стратегии, вызывающие зависимость, чтобы заполнить желание внутри.

Почти у каждого человека есть какая-то зависимость. Любая рефлекторная реакция на стресс и тревогу, осознанная или неосознанная, является формой зависимости. Главный мотив любой зависимости – это, конечно, помочь человеку не чувствовать того, что он уже чувствует. Чтобы избавиться от тирании зависимости, человеку придется почувствовать боль, от которой он защищается. Поэтому неудивительно, что аддиктивные паттерны обладают такой силой, как хрупкая, колеблющаяся защита от первичных ран.

ПОМНИТЕ, что каждая из этих шести моделей реагирования на переполненность и недостаточность может быть найдена в каждом из нас, хотя и с разной степенью выраженности и самостоятельности в нашей жизни, и каждая из них часто вызывается по очереди различными внешними стимулами. Возможно, на прошлом этапе нашей жизни некоторые из них были более заметны, чем сейчас, но они все равно лежат под поверхностью. Когда мы испытываем усталость, стресс или ослабление сознательного контроля, эти старые паттерны особенно склонны к реактивации. (Если читатель не видит личных примеров, с множеством вариантов, каждой из этих шести адаптаций к властному миру, значит, он попал в слепое пятно, которое вскоре проявится в его внешней жизни).

Помимо того, что все шесть паттернов можно обнаружить в нашем привычном поведении на разных этапах нашей эмоциональной истории, вполне вероятно, что одна или несколько из этих стратагем в настоящее время доминируют над тем, как мы ведем дела в нашей повседневной жизни. Например, мы можем быть одним из тех милых людей, всегда готовых к сотрудничеству и уступчивых, и нас "вознаградят" за эту стратегию, попросив войти в состав еще одного комитета. Но что скажет психика на повторное нарушение, когда нас просят делать подобные вещи снова, снова и снова, нарушение, в котором мы полностью соучаствуем? А может быть, большую часть жизни человек стремится к власти или признанию со стороны окружающих, но, достигнув желаемого, все равно чувствует себя пустым и лишенным непреходящей ценности. Или кто из нас всю жизнь прятался, надеясь, что его не позовут в большой мир, а сам жил в безопасном, но маленьком мирке, в котором душа знает, что ее обделили?

Мы не собираемся осуждать эти разработанные нами стратагемы, хотя и несем ответственность за их последствия для себя и других, особенно во второй половине жизни. Ведь все мы страдаем от неизбежного "заблуждения чрезмерного обобщения". То, что когда-то было пережито мощным образом, интернализируется, условно интерпретируется и институционализируется внутри, и динамика той сужденной ранней среды создается снова и снова. Как еще можно объяснить наши шаблоны, наше саморазрушительное поведение, наше чувство неизменности, однотипности без этих бессознательных программ, этих архаичных обобщений в работе? Редко когда мы полностью присутствуем в этом моменте, в этой вечно новой реальности, без вмешательства прошлого. Тот, кто отрицает эту захватническую силу истории, живет бессознательно, спит в "не заправленной постели памяти". Тот, кто признает ее, смиряется и открывает дверь к подлинной возможности перемен.

В конце концов, эти приспособительные стратагемы экспериментально эволюционировали, чтобы помочь нам выжить, и без них мы могли бы не выйти из детского возраста. Но можем ли мы с готовностью отдать свою жизнь этим условным рефлексам теперь, когда мы знаем, что они есть? Можем ли мы отказаться от взрослой жизни, потому что у нас есть архаичное детское представление о себе и мире, о котором нужно заботиться и который нужно защищать? Давайте, защищайте этого ребенка, как положено, но не давайте ему права выбора в вашей взрослой жизни. Помните, что место происхождения всех этих паттернов – (1) в травматическом прошлом, (2) из бесправного мира ребенка и (3) в ограниченном диапазоне выбора и ценностей этого мира. Понятно, что интернализация этих ценностей, ролей и сценариев как рефлексивный способ жить предсказуемой, безопасной жизнью когда-то имела смысл, но сегодня они обрекают человека на железное колесо повторения. Не осуждайте эту историю, потому что она была такой, какой должна была быть, но и не отказывайтесь от возможности настоящего. Изучите рефлексивные паттерны, посмотрите, где они проявляются, что их активирует, какой ущерб наносится себе и другим, и заново узнайте, что взрослый может управлять гораздо большим, чем ребенок. Тирания прошлого никогда не бывает сильнее, чем когда мы о нем не вспоминаем. Фолкнер однажды сказал, что прошлое не умерло, оно даже не прошло. Забывая о присутствии прошлого, мы можем продолжать жить в шекспировских тюрьмах бессознательного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.