Адам Гаврилов
Нищепанк: как потерять реальность и обрести иллюзию

Равнина молчит там, где купола рухнули, Но ветер несёт шорох – не шум, а зов.

ГЛАВА 1. ГЕНЕЗИС И ФИЛОСОФИЯ НИЩЕПАНКА

I. Заратустра

С горных высот, где ветер не знает преград, а тишина говорит громче слов, спускается Заратустра. Его шаги тяжёлы – не от усталости, но от предчувствия. Он нёс человечеству весть о сверхчеловеке, о том, кто преодолеет себя, кто вырвется из цепей старых богов и слабостей, чтобы создать мир новый, полный смысла и воли. Но вот он стоит на краю обрыва, и перед ним не долины, ждущие пророка, а странный, искажённый пейзаж: ветряные турбины, чьи лопасти режут небо, словно гигантские метрономы вечной рутины, и угольные электростанции, чьи трубы извергают дым, будто дыхание старого дракона, что не желает умирать. Это не земля обетованная, а царство симулякров, где сверхчеловек не родился, а был задушен в колыбели иллюзий.

Заратустра Ницше – не просто философский символ, а воплощение дерзкого вызова. Он спустился с гор в "Так говорил Заратустра", чтобы сказать: "Человек – это канат, натянутый между зверем и сверхчеловеком, канат над пропастью". Сверхчеловек – не улучшенный человек, не продукт эволюции в дарвиновском смысле, а существо, рожденное из воли к власти, из способности переоценить все ценности. Это не герой с мускулами или гений с калькулятором, а тот, кто смотрит в бездну и смеётся, кто строит мосты там, где другие видят лишь обрыв. Ницше мечтал о таком существе как о выходе из декаданса, из мира, где Бог умер, а люди остались сиротами, цепляющимися за обломки старой морали.

Заратустра нёс этот свет в мир, полный хаоса и надежды XIX века – эпохи пара, железных дорог и первых электрических искр. Тогда казалось, что человечество стоит на пороге великого скачка: машины обещали свободу, наука – знание, а капитализм – изобилие. Но что видит он теперь, спустя столетия, в этом странном XXI веке, где прогресс, как старый актёр, играет свою роль, но давно забыл текст?

Перед Заратустрой раскинулся пейзаж, который можно было бы назвать живописным, если бы не его внутренний диссонанс. Ветряные турбины возвышаются над полями, их белоснежные башни сияют на солнце, словно минареты новой веры – веры в "устойчивую энергетику". Их лопасти вращаются с гипнотической грацией, но это не танец свободы, а механический ритуал, поддерживающий иллюзию движения вперёд. За ними, чуть дальше, дымят угольные ТЭС – угрюмые, приземистые, как стражи старого мира. Они не исчезли, как обещали футуристы, а остались, чтобы напомнить: под глянцевой обложкой "зелёного" будущего всё тот же уголь, всё та же зависимость от грубой материи.

Этот пейзаж – не случайность, а суть нищепанка. Ветряки – символы прогресса, который не прогрессирует, а лишь имитирует себя. Они вырабатывают энергию, но не для великих свершений, а для поддержания того же унылого быта: чтобы экраны смартфонов светились, а холодильники гудели. Угольные станции – честное признание, что иллюзия чистоты не выдерживает столкновения с реальностью. Вместе они образуют картину эпохи, где технологии не возвышают, а удерживают на плаву мир, который давно перестал мечтать о звёздах.

Здесь вступает в игру Жан Бодрийяр, чья философия симулякров становится ключом к пониманию нищепанка. Симулякр – это не просто копия, а копия, за которой нет оригинала. Ветряк – симулякр устойчивого будущего: он существует не для того, чтобы его обещание сбылось, а чтобы мы поверили в его возможность. "Метавселенная" – симулякр виртуальной реальности: миллиарды вложены не в создание нового мира, а в его образ, в идею, что мы можем сбежать туда от своей тоски. Даже Илон Маск, этот современный Прометей с титановыми амбициями, становится симулякром визионера: его слова о Марсе гремят, но на земле его фабрики в Техасе и Германии пожирают миллиарды, выдавая не сверхчеловеческие машины, а электромобили, собираемые рабочими с урезанными зарплатами.

Возьмём ещё один пример: робот BigDog от Boston Dynamics. Когда-то он был звездой YouTube, обещанием нового поколения технологий – четвероногий "мул", способный нести груз солдат через пересечённую местность. Но что в итоге? Шумный, дорогой, ненадёжный – он уступил место обычному ослу, чья простота и дешевизна оказались сильнее всей инженерной мощи. BigDog – симулякр прогресса: его образ внушал трепет, но суть осталась пустой. Так и весь нищепанк: мир, где технологии существуют не для дела, а для шоу, где их ценность – в просмотрах и лайках, а не в изменении бытия.

Где же сверхчеловек в этом мире? Заратустра смотрит на людей, и его взгляд полон печали. Вместо тех, кто мог бы переоценить ценности, он видит толпы, склонившиеся над экранами. Их воля к власти сменилась волей к комфорту, их стремление к величию – лентой новостей, где роботы танцуют, а дроны жужжат, как осы над падалью. Сверхчеловек требовал битвы с самим собой, но в нищепанке нет места для битв – только для иллюзий, где каждый может быть героем в "Метавселенной", не вставая с дивана.

Рабочие Tesla, чьи зарплаты режут на фоне инфляции, – не воины духа, а статисты в спектакле прогресса. Их электромобили – не колесницы будущего, а предметы статусного потребления, собираемые в поте лица теми, кому не хватает на бензин для старого "Форда". Здесь нет места для ницшеанского "да" жизни – только усталое "ну ладно", произнесённое перед очередной сменой. Ветряки крутятся, как Сизифов камень, угольные ТЭС дымят, как дыхание умирающего Левиафана, а человек остаётся внизу, прикованный к симулякрам, что заменили ему подлинность.

Заратустра стоит среди этого пейзажа, и его голос тонет в гуле турбин. Его проповедь о сверхчеловеке звучит нелепо там, где люди не хотят слушать, а хотят смотреть. Его горы были местом, где рождались мысли, где воля обретала форму. Но здесь, в низинах нищепанка, мысль растворяется в шуме уведомлений, а воля – в алгоритмах, что решают, что нам любить, о чём мечтать. Он видит роботов Tesla Bot, что машут руками без цели, и понимает: это не сверхчеловек, а пародия на него – железный Франкенштейн, собранный из обломков несбывшегося.

Впервые Заратустра не знает, что сказать. Его время не пришло, и, быть может, не придёт вовсе. Мир симулякров не жаждет пророков – он жаждет новых шоу, новых голограмм, новых ветряков, что будут вращаться на фоне старых ТЭС. Сверхчеловек умер, не родившись, а человек остался – с лопатой в руках, с экраном в кармане, с мечтой о Марсе, что никогда не станет ближе. Нищепанк – это его царство, и Заратустра, спустившись с гор, стал лишь тенью среди теней.

Заратустра стоит среди ветряков и угольных ТЭС, его взгляд скользит по горизонту, где дым смешивается с облаками, а лопасти турбин режут воздух без цели. Он не нашёл сверхчеловека, но, быть может, его ждёт другое видение – мир, где технологии вознесли бы человека над пропастью? Мир, что грезился не только Ницше, но и фантастам XX века, чьи слова рисовали города из неона и стали, где машины сливались с плотью, а воля к власти обретала форму в дерзких актах бунта против Бога и природы. Это был киберпанк – мечта о технологическом возвышении, обещавшая сверхчеловека не через дух, а через кремний и проводку. Но вместо этого Заратустра видит лишь тени – обломки той мечты, что рассыпались в пыль нищепанка.

Киберпанк родился в умах таких, как Уильям Гибсон, чей "Нейромант" стал манифестом новой эпохи. Это был мир "высоких технологий и низкой жизни", где небоскрёбы пронзали небо, а в их тенях кишели хакеры, киборги и ренегаты. Гибсон рисовал будущее, где человек не просто использовал машины, а становился с ними единым – тело пронизывали импланты, разум сливался с сетью, а границы между плотью и кодом растворялись. Это была мечта о возвышении: технологии как инструмент, что вырвет нас из животного состояния, даст силу сверхчеловека, пусть и в искажённой, тёмной форме.

Фильм Ридли Скотта "Бегущий по лезвию", вдохновлённый романом Филипа Дика, добавил этому видению плоти и дождя. Лос-Анджелес 2019 года – город вечной ночи, где репликанты, созданные человеком, искали смысл своего бытия. Здесь технологии не просто усиливали, они бросали вызов: кто мы, если можем создать подобие себя? Деккард, охотник за репликантами, смотрел в глаза существам, чья искусственная душа пылала ярче, чем его собственная. Киберпанк обещал не просто прогресс, а трансформацию – мир, где сверхчеловек мог родиться из сплава стали и нейронов, где воля к власти обретала форму в борьбе с корпорациями и машинами, что стали новыми богами.

Это было видение, близкое Заратустре. Там, где Ницше звал к переоценке ценностей через дух, киберпанк предлагал сделать это через технику. Хакер, взламывающий сеть, был новым пророком, киборг – воплощением воли, что ломает пределы тела. Неоновая эстетика, синтезаторы, дождь на улицах – всё это пело гимн будущему, где человек мог стать больше, чем он есть, где технологии были не слугами, а партнёрами в танце над пропастью.

Заратустра, спустившись с гор, мог бы увидеть в киберпанке отголосок своей проповеди. Ведь что такое сверхчеловек, если не существо, преодолевшее себя? В мире Гибсона и Скотта это преодоление казалось близким: каждый новый чип, каждый имплант приближал к границе, за которой человек становился чем-то иным. Это был мир контрастов – сияющие башни и грязные подворотни, свобода в сети и рабство в реальности, – но в этих контрастах бурлила жизнь, борьба, надежда. Киберпанк не предлагал утопии, но давал арену, где сверхчеловек мог бы доказать своё право на существование.

И всё же Заратустра медлит. Он смотрит на ветряки, что крутятся без устали, и на дым ТЭС, что стелется над землёй, и чувствует: что-то не так. Где тот мир, что обещал киберпанк? Где небоскрёбы, пронзающие облака? Где киборги, чьи глаза горят вызовом? Вместо этого – поля, усеянные турбинами, что питают не великие города будущего, а старые пригороды с их унылыми домами. Вместо сетей, где хакеры сражаются с богами, – алгоритмы, что продают рекламу и лайки. Вместо репликантов, ищущих смысл, – роботы Tesla Bot, что машут руками, но не могут поднять сумку из сельпо. Мечта киберпанка разбилась о зеркало, и в отражении проступил нищепанк.

Почему же киберпанк не стал реальностью? Заратустра видит ответ в симулякрах, что заполонили мир. Бодрийяр предупреждал: эпоха копий без оригинала наступит, и она наступила. Киберпанк мечтал о технологиях, что трансформируют, но мы получили технологии, что имитируют. "Метавселенная" – не сеть Гибсона, где сознание парит над миром, а виртуальный сарай, где миллиарды тратятся на голограммы пустоты. Дроны, что жужжат над полями, – не летающие машины "Бегущего по лезвию", а игрушки с литиевыми батареями, едва отличающиеся от моделей 80-х. Даже электромобили Tesla, что должны были стать символом нового века, собираются людьми, чьи зарплаты режут, чтобы они могли ездить на старых "Фордах" – не ирония ли это?

Крах киберпанка – это не провал технологий, а провал воли. Там, где Гибсон видел бунт, мы видим покорность. Хакеры стали кодерами, что клепают приложения за печенье в офисе. Киборги превратились в роботов Boston Dynamics – зрелищных, но бесполезных, отвергнутых в пользу ослов. Репликанты не задают вопросы о бытии – их заменили ИИ-аватары "Мисс ИИ", чья красота измеряется не душой, а трафиком в соцсетях. Киберпанк обещал битву за будущее, но нищепанк дал нам шоу: танцы роботов на YouTube, эскизы марсианских городов, что никогда не будут построены, ветряки, что крутятся ради иллюзии "зелёного" мира.

Заратустра смотрит на этот мир и понимает: сверхчеловек не родился ни в духе, ни в кремнии. Киберпанк был мечтой о технологическом возвышении, где человек и машина могли бы вместе пересечь пропасть. Но вместо моста мы построили зеркала – симулякры, что отражают не реальность, а её тень. Ветряки и ТЭС – не символы прогресса, а памятники стагнации, где энергия служит не трансформации, а поддержанию старого. Нищепанк – это киберпанк, лишённый души, его бледная копия, где неон сменился тусклым светом экранов, а бунт – лайками.

Так Заратустра остаётся один. Его сверхчеловек не нашёл места ни среди гор, ни в городах киберпанка, ни в полях нищепанка. Мечта о возвышении разбилась о реальность симулякров, и вместо будущего нас ждёт лишь эхо прошлого – угольный дым, гудение турбин, и человек, что смотрит в экран, не замечая пропасти под ногами.

Заратустра стоит на краю поля, где ветряки лениво машут крыльями, а угольный дым стелется над горизонтом, словно саван. Он видел мечту киберпанка – неоновые города, где человек и машина сливались в дерзком танце над пропастью, – но она растаяла, как мираж в пустыне симулякров. Теперь перед ним нищепанк – не утопия и даже не антиутопия в классическом смысле, а нечто иное: мир без героев, без пафоса борьбы, без величия падения. Здесь технологии существуют – их гудение наполняет воздух, их образы мерцают на экранах, – но они не служат человеку, не возвышают его, не бросают вызов судьбе. Они просто есть, как мебель в заброшенном доме, как тени на стенах пещеры Платона, где нет выхода к свету.

Классическая антиутопия – это "1984" Оруэлла, где Большой Брат смотрит из каждого угла, или "Дивный новый мир" Хаксли, где счастье разлито в таблетках. Там были тираны, чья воля гнула людей, и герои – пусть сломленные, как Уинстон Смит, или сомневающиеся, как Джон Дикарь. В этих мирах технологии работали: они подавляли, контролировали, манипулировали, но всегда были инструментом в руках силы – зловещей или обманчиво мягкой. Нищепанк же – антиутопия другого рода. Здесь нет тиранов с хлыстами, нет подпольных бойцов с бомбами. Нет даже великой цели, ради которой можно страдать или умирать. Есть только равнодушная реальность, где технологии существуют сами по себе, а человек – лишь зритель, застрявший в зрительном зале без выхода.

Заратустра смотрит на этот мир и не видит врагов, которых можно было бы бросить в пропасть, как Ницше мечтал о битве сверхчеловека с моралью прошлого. Нет здесь и повстанцев, что могли бы разорвать цепи, как хакеры Гибсона ломали коды корпораций. Вместо этого – рабочие Tesla, чьи руки собирают электромобили, пока их зарплаты тают на фоне инфляции. Вместо этого – фермеры, что смотрят на ветряки, качающие энергию не для их мечтаний, а для далёких офисов, где алгоритмы считают лайки. Технологии есть, их гул слышен повсюду, но они не работают на человека – они работают на себя, на поддержание иллюзии, что всё ещё идёт вперёд.

Возьмём робототехнику – символ прогресса, что должен был освободить человека от труда. Заратустра вспоминает BigDog, четвероногого "мула" от Boston Dynamics, чьи шаги гремели в роликах YouTube, обещая революцию на полях сражений. Он мог нести 180 килограммов, идти 32 километра – чудо техники, рождённое в лабораториях Гарварда и НАСА. Но что в итоге? Морская пехота США отвергла его: слишком шумный, слишком дорогой, слишком сложный в ремонте. Вместо него остался осёл – простой, дешёвый, надёжный. Технология была, но не для человека – она стала декорацией, экспонатом в музее несбывшегося, пока живые ишаки тащили грузы через пыльные тропы.

Или Tesla Bot – человекоподобный робот, что должен был, по словам Маска, "избавить нас от скучной работы". Заратустра видит его на презентациях: он машет руками, танцует под синтезаторы, вызывает аплодисменты. Но за кулисами – пустота: он не может поднять сумку, не умеет думать, не меняет жизнь. Это не слуга сверхчеловека, а кукла для шоу, симулякр полезности, чья ценность – в просмотрах, а не в деле. Технологии есть, они блестят, но они не работают на человека – они работают на зрелище, на поддержание мифа о прогрессе, что давно выдохся.

В киберпанке герои были повсюду: Кейс из "Нейроманта", взламывающий сети, Деккард из "Бегущего по лезвию", ищущий правду в глазах репликантов. Даже в их поражениях был вызов, в их тоске – величие. Нищепанк же – мир без героев. Здесь нет места подвигу, потому что нет врага, с которым можно сразиться. Алгоритмы, что правят жизнью, невидимы и безлики – их нельзя взломать, как в киберпанке, только лайкнуть или прокрутить. Роботы, что могли бы стать партнёрами, стоят в углу, как забытые игрушки. Люди, что собирают машины или смотрят на ветряки, не бунтуют – они просто живут, день за днём, в тени технологий, что не облегчают их ношу, а добавляют к ней усталость.

Заратустра видит человека с лопатой – не символ труда, а символ resignation, смирения. Этот человек не мечтает о Марсе, как Маска, не ищет смысл, как репликанты Дика. Он копает, потому что так надо, потому что ветряки не заменят его рук, а угольные ТЭС не согреют его дом без его пота. Технологии есть – они гудят, светятся, вращаются, – но они не для него. Они для элит за заборами, для тех, кто может позволить себе мечтать о "Метавселенной", пока он считает копейки на бензин. Это не антиутопия тирании, а антиутопия равнодушия, где герои невозможны, потому что нет ни битвы, ни надежды.

Мартин Хайдеггер говорил о технике как о способе раскрытия бытия, о том, как она может открыть миру его сокровенное. Но в нищепанке техника не раскрывает – она скрывает. Ветряки и ТЭС, роботы и дроны – это не мост к подлинности, а ширма, за которой человек теряет себя. Хайдеггеровская "забота" – стремление быть в мире – тонет в шуме алгоритмов и лязге машин, что существуют ради себя. Ницшеанская воля к власти, что могла бы родить сверхчеловека, уступила место воле к выживанию, к мелочному комфорту, к экрану, где танец робота важнее его бесполезности.

Заратустра чувствует эту пустоту. Он видит мир, где технологии есть, но не работают на человека – они работают на иллюзию, на поддержание декораций, за которыми нет ни сцены, ни актёров. Это антиутопия без героев, потому что героизм требует цели, а здесь цель растворилась в симулякрах. Ветряки крутятся, уголь горит, роботы танцуют, а человек остаётся внизу – не сверхчеловек, не киборг, а просто зритель, чья жизнь проходит в тени машин, что забыли, для кого были созданы.

Нищепанк – это не крах технологий, а крах их смысла. Заратустра, спустившись с гор, не нашёл ни сверхчеловека, ни киберпанковских бунтарей. Он нашёл мир, где прогресс стал антиутопией без сюжета: нет злодеев, нет героев, только равнодушные механизмы и люди, что смотрят на них без вопросов. Технологии есть – они гудят, светятся, обещают, – но они не работают на человека. Они работают на нищету духа, на вечное "завтра", что никогда не наступит. И Заратустра уходит прочь, оставляя за спиной этот пейзаж – поле теней, где даже тень сверхчеловека давно истаяла в дыму.

Заратустра стоит на краю пыльной тропы, где ветер гонит песок, а горизонт тонет в дымке угольных ТЭС. Его взгляд падает на странный силуэт: не человек, не зверь, а нечто среднее – четвероногий робот BigDog от Boston Dynamics, чьи шаги когда-то гремели в цифровых просторах YouTube. Он был рождён в мечтах инженеров, в лабораториях, где будущее казалось осязаемым, где технологии обещали стать не просто слугами, а спутниками человека в его дерзком пути к звёздам. Но теперь он – лишь метафора, памятник эпохи нищепанка, где осёл, простой и дешёвый, оказался сильнее машины. Здесь, в этом пейзаже ветряков и симулякров, BigDog воплощает горькую истину: технологии есть, но они не работают на человека – они проигрывают даже упрямому скоту, чья спина веками тащила груз истории.

В 2007 году, когда мир ещё верил в поступь технологий, BigDog шагнул на сцену. Созданный на деньги Министерства обороны США, он был задуман как "робот-мул" – помощник солдат, способный нести 180 килограммов через пересечённую местность на 32 километра без устали. Его ноги, подражающие движениям зверя, топали по камням, его моторы гудели, как сердце нового века. Это был не просто механизм, а символ: технологии могли выйти за пределы заводов и экранов, стать частью реального мира, где человек и машина вместе покоряют пространство. Заратустра мог бы увидеть в нём отголосок сверхчеловека – не дух, но сталь, что усиливает волю, или киберпанковскую мечту, где кремний становится плотью.

Видео с BigDog собирали миллионы просмотров – он был звездой своего времени. Его танец на неровной земле внушал трепет: вот оно, будущее, где машины не просто заменяют, а расширяют нас. Он был частью LS3, его усовершенствованной версии, что могла питать солдатские устройства, нести их груз, идти туда, куда не ступала нога человека. Казалось, ещё немного – и такие создания заполнят поля сражений, стройки, пустыни, освободив человека от бремени тяжёлого труда. Это была мечта, достойная пророчества Заратустры: техника как мост через пропасть, как шаг к чему-то большему.

Но мечта осталась мечтой. В 2015 году американская морская пехота вынесла приговор: BigDog и его наследники не годятся. Бензиновая версия гудела так громко, что демаскировала позиции бойцов, её рёв был слышан за километры – не помощник, а предатель. Электрическая версия, Spot, была тише, но слабей: всего 18 килограммов груза вместо обещанных сотен. Обе модели ломались, требовали сложного ремонта в полевых условиях, стоили миллионы – 42 миллиона долларов ушло на создание двух прототипов, и это лишь начало. Заратустра смотрит на эту рухнувшую надежду и видит не мост, а обломок: технология, что должна была возвысить, стала обузой, ненадёжной игрушкой, чья цена не оправдала даже тени пользы.

А потом появился осёл. Не робот, не чудо инженерии, а обычный осёл – тот самый, что тысячи лет таскал мешки через горы и пустыни. Он мог нести до 100% своего веса (300–400 килограммов), а 50–70% – его привычная ноша. Он не ломался на камнях, не требовал запчастей, не гудел, выдавая врагу свои шаги. Его содержание стоило гроши: немного сена, воды, ухода. И вот, в мире, где BigDog танцевал на экранах, осёл молча победил – не в зрелищности, а в деле. Технология, что должна была стать новым горизонтом, уступила животному, чья простота оказалась сильнее всей мощи Boston Dynamics.

BigDog – это не просто провал проекта, это метафора нищепанка. Заратустра видит в нём символ эпохи, где технологии существуют, но не работают на человека. Они блестят, они гудят, они собирают лайки, но их суть – иллюзия. BigDog был создан не для солдат, а для просмотров, не для жизни, а для шоу. Его шум заглушил его пользу, его цена съела его смысл. Осёл, напротив, – воплощение реальности, что не нуждается в симулякрах: он есть, он делает, он несёт. В мире ветряков, что крутятся ради вида, и угольных ТЭС, что дымят ради выживания, BigDog стал лишним – слишком сложным, слишком дорогим, слишком далёким от нужд человека.

Нищепанк – это не отсутствие технологий, а их отрыв от подлинности. Хайдеггер говорил, что техника должна раскрывать бытие, но здесь она его скрывает. BigDog не раскрыл миру новые пути – он стал ширмой, за которой человек остался с той же лопатой, с тем же ослом. Его провал – не случайность, а закономерность: в эпоху, где прогресс измеряется не делами, а картинкой, осёл дешевле робота, потому что он реален. Заратустра смотрит на эту сцену и чувствует горькую иронию: сверхчеловек не родился, киберпанк не наступил, а нищепанк выбрал не сталь, а шерсть, не будущее, а прошлое.

Где герой в этой истории? Нет его. Нет инженера, что бросил бы вызов судьбе, нет солдата, что пошёл бы с BigDog в бой. Есть только равнодушные разработчики, что вложили миллионы в прототип, и зрители, что хлопали в ладоши, глядя на экран. Осёл не герой – он просто осёл, без пафоса, без миссии. BigDog мог бы стать символом борьбы человека с природой, но стал символом капитуляции перед ней. Нищепанк не даёт героев, потому что здесь нет битвы – только тихое признание, что технология, даже будучи рядом, не спасает, не возвышает, не меняет.

Заратустра отворачивается от этого зрелища. BigDog стоит в углу, как сломанный идол, а осёл идёт дальше, неся груз, как тысячи лет назад. Ветряки крутятся, уголь горит, и мир остаётся тем же – унылым, приземлённым, лишённым величия. Это метафора нищепанка: технологии есть, но они проигрывают простоте, потому что человек давно забыл, для чего они ему нужны. И в этой тишине, прерываемой лишь скрипом ослиных копыт, сверхчеловек остаётся лишь эхом несбывшегося пророчества.

Заратустра покинул поля ветряков и угольных ТЭС, где осёл перешагнул через тень BigDog, и теперь его путь ведёт в иное пространство – не из стали и камня, а из пикселей и кодов. Перед ним раскинулась "Метавселенная" – цифровая пустошь, что зовёт человечество за горизонт реальности, обещая новый мир. Но вместо просторов, где сверхчеловек мог бы обрести форму, или киберпанковских сетей, где воля пробивала стены, он видит лишь зеркала, отражающие зеркала, бесконечный лабиринт иллюзий. Здесь Жан Бодрийяр, пророк гиперреальности, становится проводником: его голос шепчет, что "Метавселенная" – не реальность и даже не её копия, а симулякр симулякра, тень, отбрасываемая тенью, где человек теряет себя в миражах, что давно забыли свой исток.

В "Симулякрах и симуляции" Бодрийяр описал мир, где знаки оторвались от реальности, став самостоятельной силой. Реальность, говорил он, проходит три стадии: сначала знак указывает на неё, затем искажает её, и наконец заменяет её полностью, становясь симулякром – копией без оригинала. Гиперреальность – это итог: царство, где нет истины, только образы, что питаются сами собой. Заратустра, спустившись с гор, мог бы узнать этот процесс: его сверхчеловек требовал подлинности бытия, но мир нищепанка подменил бытие отражениями, где ветряки символизируют не энергию, а "зелёную" мечту, а угольные ТЭС – не труд, а иллюзию стабильности.

Бодрийяр видел примеры гиперреальности в Диснейленде, в телевизионных шоу, в войнах, что ведутся ради камер, а не победы. Но "Метавселенная" – детище Марка Цукерберга и его эпохи – поднимает эту идею на новый уровень. Она не просто симулякр, а симулякр симулякра: не копия реального мира, а копия идеи о реальном мире, что никогда не существовала. Это не мост к будущему, как в киберпанке, а мираж, где человек тонет, забывая, что под ногами – не земля, а пустота.

Когда в 2021 году Цукерберг переименовал Facebook в Meta и объявил о "Метавселенной", мир услышал фанфары: вот оно, будущее, где мы будем жить, работать, любить в виртуальном пространстве. Миллиарды долларов потекли в этот проект – на очки, аватары, платформы. Заратустра мог бы вспомнить киберпанк: сеть Гибсона, где хакеры летали среди данных, или "Матрицу", где реальность была выбором. Но "Метавселенная" – не сеть и не матрица. Это не пространство битвы или свободы, а цифровой сарай, где пиксельные фигуры ходят по кругу, покупают виртуальные кроссовки и собирают лайки, как дети собирают камешки на берегу.

Обещание "Метавселенной" – возвышение: сбежать от серости офисов, от тесноты квартир, от усталости тел. Но что она дала? Аватары с мёртвыми глазами, что танцуют в пустых комнатах; конференции, где голоса гудят в вакууме; игры, где победа измеряется не смыслом, а трафиком. Это не мир, а его эскиз, не реальность, а её голограмма. Бодрийяр назвал бы это четвёртой стадией симуляции: "Метавселенная" не отсылает к реальному, не искажает его и даже не заменяет – она существует ради себя, как бесконечный цикл отражений, где нет ни начала, ни конца.

Почему "Метавселенная" – симулякр симулякра? Она не копирует реальный мир – дома, улицы, леса слишком сложны для её кода. Она копирует мечту о реальном мире: идею свободы, общения, творчества, что никогда не воплощалась в подлинности. Заратустра видит в ней не бытие, а его отсутствие. Люди, что надевают VR-очки, не уходят в новое пространство – они уходят в никуда, в гиперреальность, где каждый шаг – это шаг в зеркале. В отличие от киберпанка, где сеть была ареной борьбы, "Метавселенная" – это сцена без пьесы, где актёры играют для пустых кресел.

Бодрийяр писал о войне в Персидском заливе, что транслировалась как шоу, где реальность растворилась в кадрах. "Метавселенная" – это война без врага: миллиарды вложены не в создание, а в иллюзию создания. Её аватары – не репликанты "Бегущего по лезвию", что ищут душу, а куклы, чья ценность – в NFT, в цифрах, что ничего не значат вне экрана. Её пространства – не города Гибсона, а ярмарочные палатки, где продают воздух. Это симулякр симулякра, потому что за ним нет даже первой копии – только идея идеи, тень тени, что питается верой, а не сутью.

Заратустра смотрит на этот мир и чувствует холод. "Метавселенная" – сердце нищепанка, где технологии есть, но не работают на человека. Они не возвышают, как мечтал киберпанк, не раскрывают бытие, как хотел Хайдеггер, а уводят в гиперреальность, где сверхчеловек невозможен. Человек в "Метавселенной" – не герой, не бунтарь, а потребитель пикселей, чья воля тонет в алгоритмах. Ветряки крутятся снаружи, уголь дымит, а внутри – экран, где мечты о Марсе заменены танцами аватаров. Это не антиутопия тирании, а антиутопия пустоты, где нет даже врага, чтобы сражаться.

Бодрийяр предупреждал: в гиперреальности реальность умирает, оставляя нас среди знаков без смысла. "Метавселенная" – воплощение этого: она не даёт нового мира, а крадёт старый, подменяя его голограммами. Заратустра видит в ней не мост к сверхчеловеку, а могилу для него – место, где воля к власти стала волей к лайкам, где человек потерял себя не в борьбе, а в зеркале, что отражает лишь пустоту. Нищепанк здесь достигает апогея: технологии, что могли бы вознести, стали ловушкой, где симулякры симулякров правят бал, а подлинность тонет в цифровом дыму.

Заратустра отворачивается от "Метавселенной". Её свет мерцает за его спиной, но он знает: это не свет, а тень. Бодрийяр был прав – гиперреальность поглотила мир, и "Метавселенная" – её триумф, симулякр симулякра, где нет ни бытия, ни цели. Ветряки гудят вдали, осёл идёт по тропе, а человек остаётся в плену иллюзий, что не спасают, а уводят дальше от себя. Нищепанк – это не конец, а бесконечность зеркал, где сверхчеловек и киберпанк стали лишь эхом, заглушённым шумом пустоты.

Заратустра покидает мерцающий мираж "Метавселенной", где гиперреальность Бодрийяра растворяет бытие в бесконечных отражениях, и возвращается к земле – к полям, где всё ещё дымят угольные ТЭС, к заводам, где гудят станки. Но этот мир уже не тот, что видел Карл Маркс, чьи слова о капитале гремели, как молот по наковальне. Там, где он разглядел фабрики, чьи стены дрожали от труда, Заратустра видит теперь не только железо и пот, но и нечто новое – виртуальные аватары "Мисс ИИ", чьи лица сияют на экранах, обещая красоту без плоти. Маркс говорил о фетишизме товара, о том, как вещи обретают мистическую власть над человеком, но в нищепанке этот фетишизм достиг апогея: от фабрик, что рождают машины, капитал перешёл к аватарам, что рождают иллюзии, оставляя человека в тени собственного отчуждения.

В "Капитале" Маркс описал, как товар под капитализмом теряет свою простую полезность и становится фетишем – объектом, наделённым сверхъестественной силой. Стол – это не просто дерево и гвозди, а воплощение общественных отношений, труда рабочих, что скрыт за его гладкой поверхностью. Фетишизм товара, говорил он, возникает, когда люди видят в вещи не процесс её создания, а магическую ценность, дарованную рынком. Фабрики XIX века были храмами этого культа: их дымные трубы возносили гимн прибыли, их машины превращали пот и кровь в золото. Заратустра мог бы узнать в этом отголосок своей проповеди: сверхчеловек требовал воли, но капитал подменил её железной логикой производства.

Для Маркса фетишизм был связан с материей – с углём, что питал паровые двигатели, с хлопком, что ткали станки, с железом, что ковал рельсы. Товары рождались в грязи цехов, в руках рабочих, чьи жизни сгорали ради прибавочной стоимости. Это был мир, где технологии служили капиталу, но всё ещё были осязаемы: их можно было потрогать, сломать, сжечь. Заратустра, спустившись с гор, видел бы в этом вызов – мир, где человек мог бы восстать, перековать машины в орудия свободы, как мечтал Маркс о революции.

Но нищепанк переписал эту историю. Заратустра смотрит на современные фабрики – скажем, Tesla в Техасе или Шанхае, – и видит не только станки, но и их тень: виртуальные продукты, что рождаются не из железа, а из кода. Капитал не остановился на материальном – он шагнул дальше, в мир, где товаром становится не вещь, а её образ. "Метавселенная" уже показала ему гиперреальность, но теперь он встречает "Мисс ИИ" – аватар, созданный алгоритмами для конкурса красоты World AI Creator Awards. Её лицо – не плоть, а пиксели; её ценность – не в бытии, а в трафике; её приз – 5000 долларов, что достанутся не ей, а её создателю. Это не стол Маркса, не машина, а нечто иное – товар, что существует лишь в воображении, но правит умами сильнее, чем любой паровой двигатель.

Фетишизм товара эволюционировал. Если фабрика XIX века скрывала труд за вещью, то "Мисс ИИ" скрывает даже вещь за иллюзией. Её красота – не результат ремесла, а продукт кода, что питается электричеством от тех же ветряков и ТЭС. Её создатели – не рабочие с мозолями, а программисты с кофе и ноутбуками, чей труд растворён в облаке данных. Маркс говорил, что товар фетишизируется, когда его стоимость кажется независимой от человека, но здесь она независима даже от материи: "Мисс ИИ" – это чистая стоимость, чистый фетиш, где нет ни основы, ни субстанции, только голограмма, что танцует на экране.

Заратустра смотрит на этот аватар и чувствует холод. "Мисс ИИ" – не просто товар, а символ нищепанка, где капитал оторвался от реальности, как Бодрийяровский симулякр оторвался от истины. В киберпанке технологии сливались с человеком, рождая киборгов, что бросали вызов судьбе; в нищепанке они рождают аватары, что бросают вызов лишь кошелькам. Конкурс "Мисс ИИ" – это не битва за красоту, а рынок: жюри из людей и алгоритмов оценивает не душу, а метрики – лайки, просмотры, креативность кода. Победительница получает не корону, а деньги и PR, как будто её ценность – в цифрах, а не в бытии.

Маркс назвал бы это отчуждением в квадрате. Рабочий на фабрике отчуждался от продукта своего труда – он не владел станком, не видел плода своих рук. Но создатель "Мисс ИИ" отчуждён ещё глубже: он не владеет даже самим аватаром, что живёт в облаке платформы Fanvue, подчинённой алгоритмам и инвесторам. Заратустра видит в этом пародию на сверхчеловека: вместо воли к власти – воля к просмотрам, вместо создания ценностей – создание фетишей, что растворяются в сети. Фабрики всё ещё дымят, но их энергия питает не прогресс, а иллюзии, где "Мисс ИИ" – новый "Золотой телец", которому поклоняются не за суть, а за блеск.

В мире Маркса героем мог быть пролетарий – тот, кто сломает цепи, кто превратит фабрики в орудия свободы. В нищепанке героев нет. Рабочие Tesla собирают машины, но их зарплаты режут, чтобы капитал мог мечтать о Марсе. Программисты пишут код для "Мисс ИИ", но их труд тонет в виртуальности, где нет ни победы, ни поражения – только бесконечный цикл фетишей. Технологии есть – от станков до облаков, – но они не работают на человека, как в киберпанке, а работают на капитал, что пожирает сам себя, переходя от материи к голограммам.

Заратустра чувствует эту пустоту. Марксовский фетишизм товара был трагедией труда, но фетишизм "Мисс ИИ" – фарс иллюзий. Фабрики гудят, ветряки крутятся, уголь дымит, а человек остаётся внизу – не сверхчеловек, не бунтарь, а зритель, что смотрит на аватар и забывает, что за ним нет ничего, кроме кода и прибыли. Нищепанк – это мир, где капитал завершил свой путь: от вещей к образам, от труда к пикселям, от фабрик к виртуальным "Мисс ИИ", где фетиш правит, а подлинность давно истаяла в дыму.

Заратустра отходит от экрана, где "Мисс ИИ" улыбается без души. Маркс был прав: товар скрывает труд, но в нищепанке он скрывает даже себя. "Метавселенная" и её аватары – это фетишизм без основы, где капитал танцует на костях реальности. Ветряки гудят вдали, фабрики дымят, но сверхчеловек не родился – его место заняла голограмма, что продаёт мечты, пока человек копает землю старой лопатой. Это нищепанк: мир, где технологии служат не человеку, а фетишу, что сияет ярче, чем угасающий свет истины.

Заратустра идёт прочь от мерцающих аватаров "Мисс ИИ", оставляя за спиной фабрики, что дымят ради прибыли, и виртуальные миражи, что питаются фетишами капитала. Его шаги тяжелеют – не от усталости, а от тоски: мир, что он видит, не тот, где сверхчеловек мог бы обрести форму, где киберпанк бросал вызов судьбе, где труд Маркса мог бы стать революцией. Это мир нищепанка, где техника, некогда обещавшая открыть горизонты бытия, обернулась ширмой, скрывающей человека от самого себя. Здесь голос Мартина Хайдеггера звучит как эхо в пустоте: его "бытие-в-мире" – не танец с миром, а плен в лабиринте технологий, что гудят, светятся, крутятся, но не раскрывают, а закрывают, оставляя Заратустру в тени утраченной подлинности.

В "Вопросе о технике" Хайдеггер говорил, что техника – это не просто инструмент, а способ, которым человек встречается с миром. Для него "бытие-в-мире" – это Dasein, присутствие, где человек не отделён от природы, а живёт в ней, открывая её через заботу. Старинный плотник, что рубит дерево топором, или мельник, что ставит колесо под поток реки, – они не просто используют вещи, они раскрывают бытие: дерево становится столом, вода – движением, мир – домом. Техника в этом смысле – поэзия, "ποίησις", как называл её Хайдеггер, акт творения, что выводит скрытое на свет.

Заратустра мог бы узнать в этом отголосок своей мечты о сверхчеловеке. Его воля к власти требовала не господства над миром, а слияния с ним, создания ценностей через встречу с бытием. Техника, в видении Хайдеггера, могла бы стать мостом: топор в руках – это не только труд, но и разговор с лесом, колесо мельницы – не только энергия, но и танец с рекой. В таком мире сверхчеловек был бы не завоевателем, а созидателем, чья сила – в гармонии с сущим, в раскрытии его тайн через технику, что служит человеку как часть его бытия.

Но Заратустра смотрит на мир нищепанка и видит иное. Ветряные турбины, что режут небо своими лопастями, не танцуют с ветром – они подчиняют его, качая энергию не для поэзии бытия, а для поддержания унылого настоящего: чтобы экраны светились, чтобы холодильники гудели. Угольные ТЭС, что дымят на горизонте, не раскрывают землю – они выжигают её, превращая уголь в электричество, что питает не дома, а симулякры. Техника перестала быть мостом к миру – она стала ширмой, за которой человек прячется от себя, от своей заботы, от своего Dasein.

Хайдеггер предупреждал о "Gestell" – "поставе", современной технике, что не раскрывает, а ставит природу перед человеком как ресурс, как склад, что можно разграбить. В нищепанке этот "постав" достиг предела. Заратустра видит роботов Tesla Bot, что машут руками на презентациях: они не помощники, как топор плотника, а декорации, что скрывают бесполезность за зрелищем. "Метавселенная" – не пространство бытия, а его отрицание: человек не встречается с миром, а уходит от него в пиксельную пустоту, где нет ни леса, ни реки, только код, что маскирует одиночество. Техника здесь – не поэзия, а ложь, не мост, а стена.

Возьмём ветряки – символ "зелёного" будущего. Хайдеггер мог бы увидеть в них мельницу, что работает с ветром, открывая его силу человеку. Но в нищепанке они – ширма: их вращение не сближает с природой, а отчуждает, превращая ветер в абстрактные киловатты, что уходят в далёкие сети, оставляя фермера с той же лопатой. Или дроны, что жужжат над полями: они не раскрывают небо, как крылья Икара, а подчиняют его, снимая видео для лайков, перевозя посылки для алгоритмов. Даже фабрики Tesla, что гудят в Техасе, не творят бытие – они творят фетиши, электромобили, что служат не человеку, а статусу, пока рабочие считают гроши на бензин.

Заратустра чувствует эту утрату. Техника, что могла бы стать частью "бытия-в-мире", стала его врагом. Она не открывает мир, как топор открывал дерево, а закрывает его, как экран закрывает взгляд. "Мисс ИИ" танцует в виртуальности, но её красота – не поэзия, а маска, что скрывает пустоту. Роботы BigDog топают в роликах, но их шаги – не путь к бытию, а бегство от него, проигранное ослу. В нищепанке техника – это ширма, за которой человек теряет заботу, теряет себя, становясь не сверхчеловеком, а зрителем, что смотрит на мир через стекло, не касаясь его.

Хайдеггер писал, что опасность "постава" – не в разрушении, а в забвении бытия. В нищепанке это забвение торжествует. Заратустра видит, как человек, окружённый техникой, перестаёт быть Dasein – присутствием в мире. Он не рубит дерево, не слушает реку, не смотрит в небо – он смотрит в экран, где ветряки крутятся ради цифр, где уголь дымит ради сети, где аватары танцуют ради лайков. Техника, что должна была раскрыть мир, стала ширмой, что прячет его: природа – лишь ресурс, труд – лишь топливо, бытие – лишь фон для симулякров.

Сверхчеловек, что мог бы родиться в гармонии с техникой, как мечтал Ницше, или в её бунте, как грезил киберпанк, здесь невозможен. Заратустра чувствует это: нищепанк – мир, где "бытие-в-мире" умерло, уступив место "бытию-в-ширме". Техника гудит, светится, вращается, но она не для человека – она для себя, для капитала, для иллюзий, что заполняют пустоту. Хайдеггеровская поэзия техники истаяла, оставив лишь холодный экран, за которым нет ни мира, ни человека – только тень, что смотрит на тень.

Заратустра отворачивается от этого пейзажа. Ветряки гудят, как метрономы, уголь дымит, как дыхание старого зверя, экран мерцает, как ложный свет. Хайдеггер был прав: техника стала "поставом", но в нищепанке она хуже – ширмой, что не только скрывает бытие, но и крадёт его. Человек стоит перед ней, не видя ни леса, ни неба, ни себя – только пиксели, что обещают всё и не дают ничего. Это нищепанк: мир, где техника перестала быть раскрытием, оставив Заратустру в одиночестве перед стеной, за которой нет ни сверхчеловека, ни истины.

Заратустра стоит на краю мира нищепанка – там, где ветряки гудят, как метрономы вечной рутины, где угольные ТЭС дымят, как старые драконы, где экраны мерцают, отражая аватары и миражи. Он видел, как сверхчеловек растаял в симулякрах, как киберпанк уступил место ширмам, как техника Хайдеггера скрыла бытие, а фетиши Маркса обернулись пикселями. Теперь его взгляд падает на дым, что стелется над землёй, и в этом сером мареве проступает тень другого странника – Фауста Гёте, чей "сон золотой" стал аллюзией на нищепанк: мечты о величии, что возносятся ввысь, чтобы раствориться в пустоте, оставив лишь горький привкус иллюзий.

Во второй части "Фауста" Гёте, Фауст, ведомый Мефистофелем, ищет не просто знания, но власти над миром – власти, что возвысит его над смертной судьбой. В сцене с "сном золотым" он видит видение: земли, что простираются до горизонта, города, что сияют богатством, народы, что склоняются перед его волей. Это мечта о величии, о сверхчеловеке в ницшеанском смысле – не через дух, а через деяния, через союз с силами, что превосходят обыденность. Мефистофель, мастер иллюзий, рисует этот сон, и Фауст, охваченный жаждой, верит: его воля может перековать мир, сделать его отражением его гениальности.

Заратустра узнаёт эту жажду. Его проповедь о сверхчеловеке была сродни Фаустову порыву: преодолеть пределы, создать ценности, бросить вызов богам. "Сон золотой" – это не просто фантазия, а символ стремления, что могло бы родить новый мир. В киберпанке этот сон жил в неоне и стали, в хакерах и киборгах, что ломали границы. Даже Марксов пролетарий мечтал о таком: фабрики могли бы стать не тюрьмами, а кузницами свободы. Но нищепанк переписал эту историю, и Заратустра видит, как дым – не угольный, а метафорический – заволакивает мечты, оставляя лишь тени.

В "Фаусте" сон золотой рушится, когда реальность вторгается в иллюзию: земли остаются пустыми, города – призраками, власть – миражом. Мефистофель смеётся, ибо его дар – не бытие, а обман. Заратустра смотрит на нищепанк и видит тот же крах. Ветряки возносятся, как башни Фаустовых городов, но их энергия питает не величие, а экраны, где "Мисс ИИ" танцует без души. Tesla обещает Марс, как Фауст обещал себе мир, но её фабрики дымят ради машин, что стоят в гаражах элит, пока рабочие считают гроши. "Метавселенная" – это сон золотой XXI века: миллиарды вложены в цифровые земли, но они – не мир, а голограмма, что растворяется, стоит снять очки.

Дым в нищепанке – не только угольный, что стелется от ТЭС, но и дым симулякров, что застилает разум. Бодрийяр назвал бы это гиперреальностью, где нет основы под мечтой; Маркс – фетишизмом, где товар стал призраком; Хайдеггер – ширмой, что скрыла бытие. Заратустра видит, как технологии, что могли бы стать орудием Фаустовой воли, обернулись Мефистофелевым обманом: BigDog танцует, но не несёт, Tesla Bot машет руками, но не помогает, ветряки крутятся, но не возвышают. Сон о величии растворяется в этом дыму – не в пламени, как у Гёте, а в серой мгле, что не обещает ничего, кроме повторения.

Фауст в конце своего пути понял цену иллюзий: его мечты о власти были куплены ценой души, а земли, что он видел, остались пустыми. Заратустра смотрит на человека нищепанка и видит ту же утрату. "Сон золотой" здесь – не союз с дьяволом, а сделка с капиталом: человек отдал свою волю не за деяния, а за пиксели, за аватары, за виртуальные кроссовки, что пылятся в "Метавселенной". Техника, что могла бы стать топором в руках сверхчеловека, как у Хайдеггера, или машиной революции, как у Маркса, стала ширмой Мефистофеля, что скрывает пустоту за блеском.

В "Фаусте" дым рассеивается, и герой сталкивается с реальностью – пусть трагической, но подлинной. В нищепанке дым не уходит: он витает над ветряками, над экранами, над фабриками, что гудят ради иллюзий. Заратустра чувствует эту разницу: Фауст потерял мечту, но обрёл себя в борьбе; человек нищепанка потерял и то, и другое. Его сон золотой – не города и земли, а Марс Маска, что никогда не будет ближе, или "Метавселенная", что никогда не станет миром. Это мечты, что растворяются в дыму симулякров, оставляя лишь привкус пепла – не огня, а угасающего экрана.

Заратустра отворачивается от этого пейзажа. Ветряки гудят, уголь дымит, аватары мерцают, но "сон золотой" истаял, как мираж в пустыне. Гёте дал Фаусту шанс: его душа боролась, его воля пылала. Нищепанк такого шанса не даёт: здесь нет ни борьбы, ни огня – только дым, что заволакивает горизонт. Сверхчеловек не родился, киберпанк не наступил, бытие не раскрылось – мечты о величии растворились в серой мгле, где техника стала не орудием, а обманом. Заратустра идёт дальше, но дым следует за ним – тень несбывшегося, что витает над миром, где даже Фауст остался бы лишь зрителем, глядящим на угасающий свет своих иллюзий.

II. Кризис капитализма

XX век начался с рёва машин и гудков заводских труб – мир дрожал от мощи стали, что гнула природу под волю человека. Фабрики вставали, как титаны, их дым рисовал на небе карту нового порядка: уголь, нефть, пар, электричество – всё это было не просто топливом, а кровью капитализма, что обещал изобилие и силу. Но к концу столетия этот рёв стих, сменившись шорохом цифр на экранах, треском лопнувших пузырей и эхом несбывшихся надежд. От индустриальной мощи, что возносила небоскрёбы и прокладывала рельсы через континенты, капитализм скатился к финансовым миражам, где богатство рождается не из труда, а из воздуха, растворяясь в дыму, как "сон золотой" Фауста. Это путь, что привёл к нищепанку – эпохе, где прогресс стал тенью, а капитал – фетишем без плоти.

В начале XX века капитализм был осязаем, груб, реален. Фабрики Форда в Детройте гудели, выпуская автомобили, что катились по дорогам Америки, как символ победы человека над расстоянием. Сталелитейные гиганты в Питтсбурге плавили руду, рождая мосты, что связывали берега, и корабли, что рассекали океаны. В Европе паровозы несли уголь из шахт к городам, где электричество зажигало лампы Эдисона. Это был мир Маркса: труд рабочих, дымящие трубы, машины, что воплощали прибавочную стоимость в каждом болте и каждом метре ткани. Капитализм строил – не всегда справедливо, не всегда красиво, но строил.

Эта мощь была не только материальной, но и символической. Небоскрёбы Нью-Йорка, что выросли в 20-е годы, сияли, как маяки прогресса, обещая, что капитал может вознести человека к звёздам. Великая депрессия 30-х показала трещины, но даже она не сломала веру: война 40-х оживила заводы, танки и самолёты катились с конвейеров, доказывая, что индустрия – это сила, способная менять мир. Послевоенный бум 50-х и 60-х – "золотой век" капитализма – дал домам холодильники, дорогам автомобили, детям телевизоры. Технологии работали на человека: они были громоздки, угловаты, но осязаемы, как молот в руках кузнеца.

Но где-то в 70-х годах гудение фабрик начало стихать, а шорох банкнот и щелчки клавиш – нарастать. Нефтяные кризисы показали уязвимость индустрии, что питалась углем и нефтью, а глобализация начала растягивать сети капитала за пределы заводских стен. Производство стало уходить туда, где руки были дешевле – в Китай, Индию, Мексику, – оставляя ржавые цеха в Детройте и Манчестере. Капитализм, что строил мир из железа, стал искать прибыль не в станках, а в бумагах: акции, облигации, деривативы заменили болты и гайки. Финансовый сектор, что в начале века был слугой индустрии, стал её хозяином.

80-е годы принесли дерегуляцию – Рейган и Тэтчер развязали руки банкам, и капитал воспарил, как воздушный шар, что оторвался от земли. Уолл-стрит превратился в храм нового культа: здесь богатство рождалось не из угля, а из чисел, что танцевали на экранах. "Чёрный понедельник" 1987-го показал хрупкость этого мира, но урок был забыт – финансовые пузыри стали нормой. Доткомы 90-х обещали интернет-революцию, но лопнули, оставив после себя дым спекуляций. Ипотечный кризис 2008-го – ещё один пузырь, что надулся на долгах и рухнул, унеся дома и сбережения, но не веру в то, что деньги можно делать из воздуха.

К XXI веку капитализм окончательно стал миражом. Tesla, что строит фабрики в Техасе и Шанхае, – не Форд: её стоимость – не в машинах, а в акциях, что растут на обещаниях Марса, пока рабочие считают урезанные зарплаты. "Метавселенная" Цукерберга – не завод, а финансовая авантюра: миллиарды вложены в пиксели, что не кормят, не греют, не везут. Криптовалюты, NFT, стартапы с единорогами – это пузыри, что парят над землёй, где ветряки крутятся ради вида, а уголь дымит ради выживания. Капитал больше не строит – он спекулирует, надувая мыльные шары, что лопаются, оставляя дым и пустые карманы.

Этот переход – от индустриальной мощи к финансовым пузырям – и есть предыстория нищепанка. Там, где фабрики XX века были осязаемы, как топор Хайдеггера, финансы XXI века – симулякры Бодрийяра, фетиши Маркса без плоти. Они не возвышают человека, как мечталось в киберпанке, а уводят его в гиперреальность, где богатство – это цифры на экране, а труд – тень за кулисами. Ветряки и ТЭС, что питают этот мир, – последние осколки индустрии, но даже они служат не бытию, а иллюзии, что прогресс ещё жив.

Капитализм XX века обещал мощь, что вознесёт мир к звёздам, но вместо этого дал пузыри, что растворяются в дыму. Фабрики ржавеют, станки молчат, а богатство утекает в виртуальность – в аватары "Мисс ИИ", в эскизы марсианских куполов, в алгоритмы, что считают лайки. Это не крах, а стагнация: мир, где капитал оторвался от земли, как воздушный шар без груза, но не взлетел, а повис в серой мгле. Нищепанк – это итог: от железа, что гнулось под молотом, к цифрам, что тают в воздухе, от мощи, что строила города, к пузырям, что строят лишь мечты, растворяющиеся в дыму несбывшегося.

Дым угольных ТЭС смешивается с дымом лопнувших пузырей – это пейзаж XXI века. Капитализм, что начинался с рёва машин, стал шорохом клавиш, что стучат ради прибыли без сути. Ветряки крутятся, фабрики гудят, но их энергия питает не прогресс, а ширму, за которой нет ни сверхчеловека, ни революции – только тень индустриальной мощи, что истаяла в финансовых миражах. Это нищепанк: мир, где капитал забыл землю, оставив человека в дыму иллюзий, что не греют и не держат.

Когда-то мир был паутиной, сотканной из стальных нитей: корабли плыли через океаны, груженные углём и хлопком, поезда мчали сталь и зерно через континенты, самолёты несли микрочипы и мечты о завтра. Глобализация обещала сделать планету деревней – единой, связанной, где капитализм XX века, перешагнувший от фабрик к финансам, найдет своё завершение в бесперебойном потоке товаров и идей. Но где-то в начале XXI века паутина начала рваться: контейнеры застревали в портах, заводы замолкали без деталей, полки пустели, а "будущее" – то самое, с роботами, Марсом и изобилием – так и не доехало. Разрыв цепочек поставок стал не просто сбоем, а приговором: глобализация, что несла прогресс на своих плечах, споткнулась, оставив мир нищепанка в пыли, где ветряки крутятся ради вчера, а дым угольных ТЭС пахнет прошлым.

В 90-е годы глобализация сияла, как новый Эльдорадо. Стена пала, границы растворились, и капитал потёк туда, где труд был дешевле, а ресурсы – ближе. Китай стал мировой фабрикой, Индия – офисом, Америка – мозгом, Европа – рынком. Контейнеровозы, что бороздили моря, несли не просто товары, а идею: мир может быть единым, где iPhone, собранный в Шэньчжэне из деталей со всех континентов, ляжет в карман токийского студента или лондонского банкира. Это был триумф логистики: цепочки поставок, отточенные до совершенства, обещали, что всё – от микрочипов до бананов – будет вовремя, везде, для всех.

Капитализм XX века, что перешёл от фабрик к пузырям, нашёл в глобализации своё оправдание. Финансовые рынки спекулировали на будущем, но это будущее казалось реальным: технологии ускоряли производство, транспорт сжимал расстояния, торговля убирала барьеры. Футуристы рисовали картины – города с летающими машинами, заводы с роботами, дома с умными стенами, – и всё это должно было доехать по рельсам глобальных цепочек. Даже ветряки и солнечные панели, что обещали "зелёное" завтра, зависели от меди из Чили, кремния из Австралии, редкоземельных металлов из Конго. Мир был на пороге, где прогресс казался неизбежным, – пока паутина не начала трещать.

Первыми трещинами стали кризисы XXI века. Финансовый крах 2008-го замедлил потоки, но не сломал их. Затем пришли удары посерьёзней: торговая война США и Китая в 2018-м показала, что глобализация – не братство, а поле битвы. Пандемия 2020-го добила иллюзии: заводы закрылись, порты встали, контейнеры замерли в пробках от Шанхая до Лос-Анджелеса. Микрочипы, что должны были питать роботов и электромобили, застряли где-то в Азии, оставив Tesla и Sony без деталей. Полупроводники стали золотом XXI века, но их не хватало, как угля в шахтах XIX-го. Полки магазинов пустели – от туалетной бумаги до машин, – и мир понял: "будущее" не доехало, потому что его вагоны застряли на путях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.