Денис Нижегородцев
Отстойник душ

© Нижегородцев Д., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1. Пропавшие без вести

1

На рассвете 24 августа 1913 года сотрудника Московского отделения по охранению общественной безопасности и порядка, произведенного не так давно в поручики Александра Александровича Монахова, разбудил незаявленный приход посыльного. Нехотя поднявшись с жесткой металлической кровати, бросив взгляд на спартанскую обстановку вокруг и незамедлительно облачившись в служебный мундир, офицер встретил гонца в дверях, ведущих с черной лестницы.

– Что стряслось, милейший? – процедил хозяин сквозь зубы.

– Беда, ваше высоко… – замялся вошедший.

– Благородие, просто благородие, – поморщился Монахов и нетерпеливо посмотрел на гостя.

– Мертвое тело, – загадочно уведомил тот.

– Что? Где? Когда? – почти перестав обращать внимание на нарочного, поручик принялся собираться в дорогу. Благо все необходимое для подобных экстренных случаев было разложено либо висело тут же.

– Давеча нашли его на Можайке, на пустыре за Поклонной горой и Кутузовой избой.

– Так… – вздохнул Монахов.

– Говорят, тот самый!

– Какой тот самый? – поручик на секунду приостановил сборы.

– Ну, тот самый, пропавший без вести. С нижегородской фамилией.

– С нижегородской фамилией, – снова вздохнув, повторил Александр Александрович.

– Но не велено говорить даже вам-с! – посланец перешел на шепот. – Личное распоряжение товарища министра внутренних дел.

– Вот как? А что мне велено говорить? – поручик вскинул бровь, после чего удивления уже не выказывал.

– Что господин начальник Московского охранного отделения, а с ним и начальник сыскной, возможно даже сам градоначальник, – все там будут!

– Все мы там будем, – произнес себе под нос сотрудник охранки.

– Велено и вам экипаж подать, – добавил вошедший.

– Так подайте! И впредь попрошу соблюдать субординацию. Выучить порядок обращения к чинам десятого класса[1], полагаю, не так сложно.

– Честь имею.

Александр Александрович оперативно завершил сборы и вышел через черный ход на улицу. Правда, покидая большую служебную квартиру в Малом Гнездниковском переулке, в шаге от штаб-квартиры Московского охранного отделения и двух шагах от сыскной полиции, Монахов зачем-то выждал, пока посыльный уйдет вперед, остановился и быстро перекрестился…

2

В Малом Гнездниковском, несмотря на столь ранний час, было уже оживленно. Подъезжали и отъезжали экипажи и редкие тогда еще автомобили. Ржали кони и урчали моторы. Ругались извозчики и мели мостовую дворники. Чины охранного отделения и сыскной возвращались со смены либо только заступали на нее. Был среди прочих и Аркадий Францевич Кошко – глава МСП[2], известный в определенных кругах как русский Шерлок Холмс.

– Аркадий Францевич! – окликнул давнего знакомого Монахов.

Однако Кошко не ответил и прошел мимо. Могло даже показаться, что он и знать не хочет Александра Александровича. Вместо приветствия сыщик сел в автомобиль и с многочисленной полицейской свитой, занявшей еще несколько транспортных средств, унесся вдаль. Монахов успел заметить лишь, что у коллеги было очень хмурое выражение лица. И вскоре станет понятно почему.

Но слушать доклады было некогда. Поэтому поручик сел в поданную пролетку и приказал править сразу к месту происшествия. А дальше: Малый Гнездниковский – Большой Гнездниковский – Страстная площадь – Тверской и Никитский бульвары – Арбат – Смоленская улица – Бородинский мост – Большая Дорогомиловская дорога и, наконец, Можайское шоссе.

Плохо спавший офицер вполне ожидаемо задремал в пути. А когда проснулся на одной из характерных для Москвы 1913 года выбоин, увидел неизвестно когда подсевшего попутчика. Почти сразу признал в нем письмоводителя градоначальства и даже успел напомнить тому о субординации. Новый пассажир принял нотацию к сведению и оказался даже чуть более разговорчивым, чем посыльный, хотя ненамного:

– Вот, – он протянул поручику какую-то газету.

– Что это? – спросил Монахов.

– «Московский листок». Не читали еще?

– Что-то читал. Но буду премного благодарен, если просветите, о чем идет речь в данный момент.

– Могу прочесть вслух?

– Разумеется.

Письмоводитель надел узкие, подпирающие виски очки по моде своего времени и принялся читать:

– За Дорогомиловской заставой на землях крестьян деревни Фили уже значительное время производится свалка мусора в глубоком овраге… Так, не то… Вот это… А на днях один из тех, кто оставался в том овраге на ночлег, был завален горой мусора насмерть! – писарь сделал многозначительную паузу.

Но собеседник так на него посмотрел, что тот поспешил продолжить.

– Вместе с ним в вырытых конурах ночевали и другие мусорщики, которым удалось выкарабкаться из-под горы нечистот. Они поведали крестьянам об обвале, и с их помощью отрыли труп несчастного бродяги. Григорий Кисловский, «Московский листок», – дочитал он и поднял глаза.

– И какой вывод из всего этого предлагается сделать? – спросил Монахов.

– На свалках, в русле древней Неглинки, вокруг Сукиного болота, да и здесь, за Дорогомиловской заставой, часто находят неопознанные тела. Но этот…

– Что этот? И при чем тут политическая полиция? – Монахов рассуждал как бы сам с собой.

– Это ж ваш почти. Пропавший без вести… – повторил письмоводитель вслед за посыльным.

Но договорить не успел. Потому что проехали Дорогомиловскую слободу, и впереди замаячило место происшествия. А самое главное – из оврага послышались отзвуки ружейных выстрелов. Оценив обстановку, поручик приказал кучеру припустить, насколько было возможно.

3

Вскоре Александр Александрович стоял на дне оврага и обозревал окрестности. Зрелище открывалось жуткое, отвратное и богомерзкое, как еще напишет «Московский листок». Громадная куча всевозможных отходов человеческой жизнедеятельности, источавшая зловоние на много верст кругом, с некоторых точек зрения даже заслоняла солнце!

Вдобавок повсюду шныряли крысы. Гигантские, откормленные и злющие, если опять же пользоваться языком господина Кисловского из бульварной газетенки. И именно по крысам и палили из ружей двое конвойцев, сопровождавшие высокое начальство.

– А ну пшла отсюда! – кричал один.

– Пали по ней, пали! – подначивал другой.

Впрочем, от солдат было больше шума, чем толку. Грызуны чувствовали себя подлинными хозяевами этого забытого богом и приличными людьми места. Не исключено даже, что пальба дополнительно привлекала их внимание.

Монахов беззвучно выругался и подошел к старшим офицерам. На месте уже были и начальник Московского охранного отделения Мартынов, и его помощник барон фон Штемпель, от градоначальства, одновременно отвечавшего за работу всей полиции в городе[3], – вице-губернатор Устинов, от сыскной – пока непонятно…

– Вот и Александр Александрович пожаловали, – констатировал Мартынов. – У нас для вас печальные известия.

Монахов сухо со всеми поздоровался и не без претензии спросил:

– И почему же мне не докладывают о личности покойного?

Старшие офицеры переглянулись.

– Возможно, нам понадобится и ваша помощь, Александр Александрович… – предупредил Мартынов и подозвал полицейского медика. – Гаврилов! Поди сюда.

– Слушаю, Александр Павлович! – эскулап засеменил к начальству, но из-за едва проходимой грязи продвигался не быстро.

– Покажите поручику тело, – скомандовал начальник охранки, а потом добавил: – Пусть сам посмотрит и выскажет свои предположения…

Монахову ничего не оставалось, как пойти полицейскому медику навстречу, чтобы мелкими шажками и держась друг друга вместе добраться до покойника.

После чего перед ними открылось не самое привычное и не самое приятное зрелище. Аркадий Францевич Кошко, знаменитый сыщик начала XX века, гроза преступного мира и рыцарь без страха и упрека, – по мнению многочисленных своих почитателей, стоял на коленях перед накрытым простыней телом и тихо плакал. А когда появились другие люди, молча встал и ушел.

– Не видел его таким прежде, – признался Монахов, но больше самому себе.

– Смотрите, – доктор осторожно отодвинул простыню с лица и тела мертвеца.

– Господи! – вырвалось у поручика помимо воли.

Перед ним лежало голое тело чиновника для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, главного помощника Кошко, коллежского секретаря Викентия Двуреченского. Почти все оно превратилось в какое-то жуткое месиво, а вдобавок местами уже было изъедено крысами.

– Сможете его опознать? – спросил медик и даже сам отвернулся.

Поручик снова выругался. И пробормотал себе под нос:

– Двуреченский – вполне нижегородская фамилия, что правда. Город стоит на двух великих реках.

Но громко, вслух, сказал уже следующее:

– Это Викентий Саввич.

– Почему вы пришли к такому выводу?

– Я хорошо знал покойного, – сообщил Монахов как будто нехотя. Но, быстро поняв, что доктор таким ответом не удовлетворится, продолжил: – Шрам на шее не от крыс… А от Русско-японской войны, о сем есть соответствующие записи. Вдобавок правая нога чуть короче левой. Он говорил об этой своей особенности не раз. Ну и нет мизинца на одной руке – он его в детстве потерял.

– Ясно, – констатировал врач. – Но все-таки… вы уверены?

– Я же не первый, кто поучаствовал в опознании? – сухо заметил Монахов и поспешил перевести разговор на другую тему. – Какая предварительная причина смерти?

– Многочисленные травмы, несовместимые с жизнью. А также, возможно, и асфиксия или, по-простому говоря, удушье.

– Удушье или удушение?

– Вас интересует, мог ли он задохнуться сам? – полицейский медик покачал головой. – Больше склоняемся к тому, что ему помогли. Но пока это лишь prognosis, обоснованное предположение. Не имея полных данных, не буду ничего утверждать.

– Понятно. А время смерти?

– Тоже лишь prognosis. Но со дня рождения наследника[4] он тут пролежал, а может, и дольше. И уж точно не погиб при завале третьего дня. Хотя крестьяне, что его нашли, и были уверены в обратном.

– Спасибо за то, что ввели в курс.

Медик собирался уже накрыть тело, но Монахов жестом остановил его:

– Если позволите, я хотел бы еще немного… Мы были близко знакомы. Свободны!

Доктор почесал в затылке, кивнул и удалился. А поручик снял шляпу и еще с минуту стоял молча, разглядывая изуродованный труп.

– Все под богом ходим, – послышался голос фон Штемпеля за спиной.

– Да, не самый приятный повод собраться, – согласился Монахов.

– Дознание продолжается, – известил барон. – Но есть по меньшей мере две различные версии относительно личности покойного.

– Я весь внимание, Борис Александрович.

– Первая, что перед нами чиновник для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, коллежский секретарь Двуреченский Викентий Саввич. О том говорят его многочисленные шрамы, а также сослуживцы. Родственников, к сожалению, мы не нашли. Да, еще местный мусорщик из числа бывших каторжных, которого Викентий Саввич грешным делом когда-то отправил по этапу. Собственно, он первым и опознал нашего дорогого коллегу.

– А вторая версия? – Монахов едва заметно напрягся.

– Вторая, что перед нами золоторотец[5] Кузьма Гончуков, клика Гнойный, – Штемпель посмотрел на сослуживца как-то по-особенному, мол, а то ты его не знаешь. – Последний бродяжничал, много пил и, по некоторым свидетельствам, сложил свою голову под каким-то забором еще лет пять назад. И хотя пока что его почти никто не опознал, но…

– Но?

– Надо думать, завтра свежая публикация об этом загадочном происшествии выйдет по меньшей мере в одной ведущей газете города.

– С чего ты взял?

– А вон.

И барон кивнул куда-то за спину Монахову. Тот обернулся и увидел вездесущего репортера «Московского листка» Григория Кисловского. Фигура известного охотника за сенсациями, да еще и с массивным фотографическим аппаратом, маячила на вершине оврага.

– Этому я собственноручно намылю шею. Прошу меня простить, Борис Александрович! – Монахов быстрым шагом прошел к конвойцам, которые не так давно стреляли по крысам, и гаркнул на них неожиданно громко: – Эй, служивые, равняйсь! Смирно! Вон того дурня с фотографическим аппаратом чтобы в радиусе пяти верст отсюда не было. Можно с ним не миндальничать, но и палку тоже не перегибать. Вопросы есть?

– Так точно! Нет, господин поручик! – солдаты переглянулись и тут же побежали исполнять приказание, но Монахов снова на них гаркнул.

– Стоять! Фотографический аппарат тоже пострадать не должен, – напутствовал он. – Просто возьмите и аккуратненько перетащите его сюда. На том основании, что он препятствует работе правоохранения.

– Есть!

– Быстро ты их, – похвалил фон Штемпель. – Полагаю, и надзор за расследованием нам также стоит взять в свои руки…

– Согласен. А где сейчас Кошко?

– А вон там.

На этих словах Монахов оставил Штемпеля. И отыскал начальника сыскной полиции. Аркадий Францевич в одиночестве сидел в крохотной избенке сторожа, расположенной у подножия мусорного оврага.

– Эх, Двуреченский, Двуреченский… Вспоминаю свое знакомство с ним. А ведь мы не так и давно служили вместе, всего каких-то пять с половиной лет. Но зато каких! Он поступил к нам обыкновенным письмоводителем, в чине простого губернского секретаря[6]. Я не раз порывался продвинуть его и по службе, и в чинах. Но чаще всего мой незаменимый помощник отвечал отказом – мол, не чины и не должности выслужить хочет, а по состоянию души все свое время нашей тяжелой работе отдает. Скромнейший и умнейший человек был! А в деле полицейском так и вовсе будто время свое опережал. Второго такого уж не будет, я-то знаю… – сокрушался Кошко.

– Да уж.

Помолчали. После чего Монахов попытался заговорить о своем:

– Аркадий Францевич, все мы любили и ценили Викентия Саввича. Особенно до известных событий. Но жизнь есть жизнь.

– А смерть есть смерть! – перебил Кошко. – И вы тоже руку приложили к этому, вы тоже, Монахов! Обвинили его во всех смертных грехах, заставили от вас побегать, и вот, смотрите, чем дело кончилось!

– Официальных обвинений предъявлено не было, – потупив глаза, напомнил Монахов.

– И что с того? Репутацию ему спасли? А что мне с этой репутацией делать, когда мне сначала правую руку отрубили, а потом еще и левую? Когда один за другим пропали без вести оба моих главных помощника: сначала Двуреченский, а потом и Ратманов… И случилось это ровно после того, как вы и ваши коллеги засунули в это дело свой нос!

– Я понимаю, Аркадий Францевич… – вздохнул Монахов. – Как раз по этому поводу и пришел поговорить.

– Что еще? – огрызнулся Кошко.

– Думаю, вы со мной согласитесь, что данная смерть не должна быть предана огласке, а значит, не будет проходить и ни по каким полицейским картотекам?

– Это отчего же? – Кошко напрягся и по-военному выпрямился. – Я за порядок и учет, вы же знаете!

– Да и я тоже, вы знаете, – признался Монахов, а добавил уже с долей металла в голосе: – Но убийство вашего первого помощника, если это было убийство. Дело уже не обычного сыска, а преступление государственное, политическое! Тем более когда пропали оба ваших заместителя.

– К чему вы клоните, Монахов?

– К тому, Аркадий Францевич, что мы берем это дело под свою ответственность. Немцов! Немцов!

После чего в избу постучался и зашел уже знакомый всем письмоводитель:

– Слушаю, Александр Александрович!

– Что вы напишете в официальном рапорте?

– А что мне написать? – осклабился тот.

– Так и пишите, как раньше писали. Викентий Саввич Двуреченский, с какого он там года?.. Пропал при невыясненных обстоятельствах… Дата… Роспись… – надиктовал Монахов.

– Адрианов с Джунковским[7] в курсе? – сухо спросил Кошко.

– А это уже наша забота, Аркадий Францевич! Главное, не нужно никаких новых тел к трехсотлетию царствующей династии. В особенности помощников начальников центральных полицейских управлений империи.

– Честь имею!

– Честь имею. Да, и еще, Аркадий Францевич, я бы настоятельно рекомендовал, чтобы в вашем ведомстве посерьезнее относились к такому понятию, как служебная тайна. И чтобы репортеры бульварных изданий не узнавали о столь громких «находках» раньше нас с вами.

На том и расстались.

4

Редакция «Московского листка» располагалась недалеко от Кремля, в приметном трехэтажном строении с двумя флигелями и ажурной оградой. Когда-то старинный особняк был вотчиной древнего рода Голицыных. Но наступили новые времена. И в самом начале царствования Александра Третьего, Царя-Миротворца, дом выкупил бывший трактирщик по фамилии Пастухов.

Предприниматель от бога, он наладил здесь выпуск первого и, пожалуй, самого популярного у москвичей бульварного издания. А когда скончался, в 1911 году, руководство газетой естественным образом перешло к его наследникам и ученикам – журналистам с непримечательными фамилиями Иванов и Смирнов.

Но если при отце-основателе газета разлеталась как горячие пирожки, то при последователях Пастухова издание стало потихоньку захиревать. Новые управленцы из прежних порядков оставили лишь скорость производства новостей. И главным образом это касалось последнего столбца с рубрикой «Происшествiя». А ответственным за убийства, самоубийства и другие печальные недоразумения был не кто иной, как Григорий Казимирович Кисловский, что стоял перед своим редактором и потирал свежий фонарь под глазом.

– Репортер должен знать обо всем, что творится в его городе! – кричал на него Иванов. – Не прозевать ни одного сенсационного убийства, ни одного большого пожара, ни одного крушения поезда!

– Да, Федор Константинович! – отвечал Кисловский.

– Не «да, Федор Константинович», а меня интересует подробнейшее описание всех происшествий, которые случились либо даже только могли случиться… А что ты мне пишешь? – редактор схватил со стола свежий номер. – За Дорогомиловской заставой на землях крестьян деревни Фили уже значительное время производится свалка мусора в глубоком овраге… Это не новость!

– Согласен, Федор Константинович!

– А на днях один из тех, кто оставался в том же овраге на ночлег, был завален горой мусора насмерть. Кто этот «один из тех»? Сколько их было всего? Какого размера была гора дерьма, которой их придавило? И какой лопатой их откапывали: шанцевой или штыковой? Если не знаешь, так придумай! В статье не должно оставаться никаких недосказанностей! Стоит вас оставить ненадолго, так сразу: кот из дома – мыши в пляс.

– Исправимся, Федор Константинович!

– И вот еще. Ты пишешь: зрелище оттуда открывалось совершенно жуткое, отвратное и богомерзкое. Значит, ты там был?

– Определенно, был!

– А где тогда фотографические карточки с места происшествия?

– Господа из охранки забрали фотографический аппарат.

– И ты так спокойно мне об этом рассказываешь?

– Можно обратиться в полицию!

– Не фиглярствуй, умник! Ты нас всех под статью подвести хочешь?

– Никак нет, Федор Константинович!

– Тогда помалкивай! Еще хочу подробностей и про откормленных крыс, и про тело несчастного босяка. Поговори с крестьянами, сходи в канцелярию градоначальства, к Кошко, в охранку, куда хочешь. Придумай, наконец!

Редактор настолько утомился ругаться, что аж взмок. Но, промокнув лысину платочком, продолжил:

– Да, и еще… Что там с Двуреченским, тем, из полиции? И с Ратмановым – героем, предотвратившим цареубийство?

– Они пропали, – пожал плечами Кисловский.

– Куда пропали? Как пропали? А ты куда смотрел?! Ты ж подле Ратманова всю дорогу крутился?

– Простите, Федор Константинович, недоглядел!

– А-а-а! – в сердцах махнул рукой редактор. – Иди с глаз моих и без ошеломительных подробностей можешь забыть дорогу в этот кабинет. А еще помылся бы ты, Кисловский! Рожу твою синюшную не могу видеть уже, опять с кем-то подрался? А запах… Будто в дерьме копался, ей-богу!

– Так и есть, Федор Константинович!

– Ах ты ж!!!

На том аудиенция и закончилась. Кисловский побрел к себе, на ходу соображая, чем бы подкрепиться. В отличие от большей части современных ему московитов, предпочитавших начинать день с обеда, Григорий не отказался бы и от завтрака. А учитывая непростую ночь, проведенную в грязном вонючем овраге, так и подавно.

Взгляд репортера упал на рабочий стол, по большей части заваленный никому не нужным хламом. Но и в этой куче встречались отдельные жемчужины. К примеру, досье на Викентия Саввича Двуреченского, который грешным делом и сам поставлял информацию для «Происшествш». Или на Георгия Константиновича Ратманова, официально объявленного Спасителем Царя и Отечества после того, как в мае 1913 года предотвратил покушение на первое лицо во время Романовских торжеств[8]…

Толком и не умывшись, Кисловский уже наворачивал холодные пирожки, запивая их чаем с рогожских плантаций[9], а заодно держал сальными пальцами фотографические портреты Ратманова и Двуреченского. Больше в редакции никого не было. В том числе потому, что никто не хотел находиться рядом с таким, как Гриша.

5

Сто десять лет спустя в редакции газеты «Саров», что выходит в одноименном закрытом административно-территориальном образовании, половина которого расположена в Нижегородской области, а другая в соседней Мордовии, зазвонил телефон:

– Здравствуйте! Редакция.

– Вам нужна сенсация? – спросил неизвестный на другом конце провода.

– Смотря какая. У нас есть рубрика «Народные новости».

– Нет, это не народная новость! Хотя сами решайте, что с ней делать. В город приехала большая делегация из Москвы, практически все руководство Службы эвакуации пропавших во времени.

– Алло, вас очень плохо слышно! Какой службы? Повторите еще раз.

– Повторяю, в Сарове… (далее нечто нечленораздельное на фоне глухих шумов и ударов, а также звука, напоминающего работу старого dial-up модема)… небезызвестная СЭПвВ во главе с одиозным Геращенковым. (и снова то же самое.)

– Кем-кем?.. Вы пропадаете! А звук будто из преисподней, прости господи. Вы откуда вообще звоните? По межгороду или.

– Не важно. Но Геращенков отправился на секретный объект «Гвоздика»!

– Какой секретный объект? Какая гвоздика? Вы бредите?!

– Если поторопитесь, еще сможете их застать! – успел прокричать неизвестный, после чего его голос окончательно потонул в какофонии звуков.

– Кого? Я ничего не поняла! И куда вы звоните? Может, вам продиктовать адрес психиатрической? Я могу! Улица Зернова, семьдесят два! – и стажерка бросила трубку. – Вот ненормальные. Про рептилоидов в прошлый раз на правду было больше похоже!

В это же самое время в районе Саровского кладбища подполковник ФСБ Дмитрий Никитич Геращенков действительно входил на некий объект. Внешне «Гвоздика» напоминала ничем не примечательную будку охранника. Но поскольку в скромной кирпичной постройке легко поместились с десяток гостей из Москвы, можно было бы предположить, что внутри есть нечто большее, чем просто комната размером три на четыре метра.

И действительно, будка служила скорее входом в подземный лифт, откуда Геращенков со товарищи попали в настоящий город в городе. Выйдя на минус седьмом этаже, офицеры подверглись досмотру с пристрастием сразу на нескольких, последовательно сменяющих друг друга КПП. Даже подполковнику пришлось снять с себя всю одежду, пройти когнитивный тест, подтверждающий собственную личность, сдать ряд анализов, взятых особенным образом, и дождаться их результатов, прежде чем делегацию пустили дальше.

А потом за очередными металлическими дверями оказался большой, современный и по-своему красивый морг, больше походящий на банковское хранилище, только ячейки здесь были увеличенного размера.

– Ячейка номер ноль один восемь семь, – сказал Геращенков и протянул сотруднику морга стопку бумаг с несколькими подписями на каждой.

Тот внимательно их изучил, ниже проставил свою и кивнул еще одному коллеге, который повторил по рации:

– Ячейка номер ноль один восемь семь!

Следом пришли в движение какие-то невидимые глазу механизмы, а на слух – будто ветер побежал по трубам. Одна из абсолютно одинаковых внешне ячеек выдвинулась вперед и медленно опустилась вниз. Под отъехавшей крышкой в облаке химозного дыма лежало тело.

– Корнилов Игорь Иванович, семьдесят пятого года рождения, подполковник Федеральной службы безопасности, – зачитал патологоанатом также с погонами ФСБ. – Признан пропавшим без вести актом от двадцатого мая две тысячи восемнадцатого года.

Геращенков кивнул.

Человек из ячейки не выглядел живым. Однако и каких-либо признаков разложения также не наблюдалось. А еще лицо Корнилова чем-то неуловимо напоминало Двуреченского… И не лицо даже – в нем-то как раз и не было ничего схожего, а именно его выражение, характерная ухмылочка, что ли.

Геращенков довольно долго смотрел на бывшего коллегу. Даже едва не дал волю чувствам, но сдержался. Поставил еще одну подпись и скомандовал:

– Код три шестнадцать.

– Код три шестнадцать принято! – подтвердил работник морга.

– Код три шестнадцать в работу! – раздалось по рации.

По трубам снова побежал ветер. Железный ящик с телом Корнилова закрылся и отъехал на прежнее место. Однако не остановился, а задвинулся вглубь стены и отправился куда-то дальше. И вся процессия также проследовала за ним, по коридору, в одно из соседних помещений, большую часть которого занимала огромная печь. Точнее, нечто вроде громадной микроволновки, где за несколькими слоями толстого жаростойкого стекла в буквальном смысле выгорало все живое.

– Код три шестнадцать выполняем, – сообщил голос по рации.

После чего Геращенков, а за ним и остальные сняли головные уборы, у кого они были.

– Код три шестнадцать выполнено, – добавил тот же голос.

– И слава богу! – в словах Геращенкова впервые послышалось нечто неформальное. – Как говорится, нет человека – нет проблемы! Напомните-ка, кто это сказал?

Многие заулыбались. Но сотрудник морга со стопкой бумаг был серьезен:

– Еще одна подпись, – напомнил он.

– Да-да, продолжить официально считать Корнилова Игоря Ивановича пропавшим без вести, – проговорил Геращенков и поставил очередную размашистую закорючку. – Чистая формальность… Что-то еще?

– А что с Бурлаком? – спросил кто-то.

– С Бурлаком? Ничего. Пусть лежит, где лежит. И тоже считается пропавшим. Пока.

6

Саманта Джонс, а в прошлом Елена Корнилова, уже какое-то время проживала в Соединенных Штатах Америки. Скромный домик в местечке Мьюир-Бич на берегу залива Сан-Франциско ничем не выделялся на фоне окружающих строений. Однако для одного человека и в сравнении с типовой двушкой в Ховрино, откуда женщина сюда и перебралась, он мог показаться даже исполнением американской мечты.

Хозяйка дома нигде не работала, подолгу гуляла вдоль океана с целым выводком симпатичных мопсов, а по вечерам занималась аргентинским танго и баловала нескольких новых подруг, живущих по соседству, разными кулинарными изысками.

На что жила Елена Васильевна? Остались кое-какие накопления, еще от жизни в далекой и снежной России, с ныне покойным мужем, вспоминать про которого она не любила. Вдобавок на прошлой неделе женщина неожиданно выиграла в лотерею – еще одно хобби, за которым она коротала здесь вечера, – круиз по Карибскому морю. А пару лет назад получила крупное возмещение из-за короткого замыкания, устроившего небольшой пожар в ее предыдущем доме. Ничего страшного, но на деньги от страховой она и купила нынешнее жилище. Все официально. Никакого криминала. Можно было только порадоваться за нашу бывшую соотечественницу…

Сообщение о том, что Игоря Корнилова больше нет, пришло, когда «Саманта» готовила ужин. Вытерев руки о фартук и пробежав глазами короткое послание в защищенном мессенджере, новоиспеченная вдова ответила «ОК» и продолжила треп с подругами.

7

Оксана Бурлак была замужем за капитаном убойного отдела московского полицейского главка Юрой Бурлаком. По слухам, он погиб при исполнении, в разборке с бандитами, лет через пять после исчезновения офицера ФСБ Игоря Корнилова. Но официально – оба пропали без вести. И, кажется, ничего больше этих двоих и не связывало. Вот только выражение лица Игоря Ивановича чем-то неуловимо напоминало Викентия Саввича Двуреченского – того самого, из прошлого! А Юрий Владимирович хмурился точь-в-точь как Жора Ратманов, предотвративший цареубийство в 1913-м! Впрочем, если задаться целью, сходство можно найти и у Бурлака с Двуреченским, и у Корнилова с Ратмановым… Все люди – братья, а любое совпадение с реальными историческими персонажами следует считать случайным!

Факт в том, что Оксана Александровна, не в пример Елене Васильевне, получив извещение о пропаже мужа, заплакала и сделала это вполне искренне. Тут же стоял и лучший друг Бурлака, тоже опер, Петя Рогинский. И даже токсичный начальник мужа, обычно разговаривавший только матом, полковник Кукуян, расстрогался и долго не мог подобрать нужные слова:

– Это… ну это… как его… от нас… от всего отдела… от товарищей… и руководства… примите это… – он даже смахнул слезу. – Такие, как Юра… такие, в общем-то, молодцы, орлы… раз в сто лет рождаются! – резюмировал начальник.

И был по-своему прав.

Глава 2. Много чести

1

Знакомьтесь… Ратманов Георгии Константинович, по состоянию на середину 1913 года – вольнонаемный агент Московской сыскной полиции, а в недавнем прошлом более известный как Жора Гимназист – преступник в шайке «ивана»[10] средней руки по прозвищу Хряк, а затем подельник главаря еще более заметной банды, Матвея Ивановича Скурихина по кличке Казак.

По ходатайству чиновника для поручений при главе московского сыска Двуреченского был принят в особый отряд, который занимался охранением царственных особ во время небывалых по размаху Романовских торжеств. Такая служба могла сулить амнистию за все прежние прегрешения, но реальность даже превзошла ожидания.

27 мая 1913 года во время проводов императорской семьи с Александровского (ныне Белорусского) вокзала Москвы в столичный Санкт-Петербург Ратманов предотвратил покушение на первое лицо, а вскоре и сам оказался на первых полосах всех газет! И вот как это было…

– Россия и я искренне благодарны вам за вашу службу! – заявил царь почетному караулу, выстроившемуся у вокзала.

– Ура-а-а-а! – прогромыхало в ответ.

После чего служивые по команде своих командиров взяли ружья наизготовку и дали залп в воздух. Все шло по плану. Однако Георгий заметил, как один из казаков роты почетного караула вместо того, чтобы палить вверх, направил трехлинейную винтовку прямо на него!

Но чего мог добиваться человек, повернувший оружие на Ратманова? Убить его? Да, врагов у вольнонаемного агента полиции хватало, хотя бы даже бывшие подельники, да сразу из двух банд, просто мечтали перерезать ему глотку! Однако сделать это было проще по-тихому, в какой-нибудь подворотне, а не здесь, при скоплении всего честного народа и в присутствии самого государя. Тогда что это значило? Напугать? Отвлечь? Но от чего?..

Так Георгий пришел к выводу, что еще более реальная опасность в этот раз грозила не ему, а его величеству. Причем, оценив обстановку, Ратманов решил не привлекать к ситуации дополнительного внимания и действовать самостоятельно. Без лишнего шума он нырнул в толпу и вскоре оказался в непосредственной близости от монарха. Успев как раз вовремя! Потому что еще один человек из караула направил винтовку уже не на Жору, а на Николая Александровича, взвел курок и.

Полицейский агент в падении, красиво, выбил ствол из рук злоумышленника. А пуля прошла буквально в метре от коронованной особы, спустив лишь колесо свитского автомобиля…

Ох, но что тут началось! Стоявшие рядом люди завопили на всю площадь о покушении. Забегали жандармы и полицейские, военные и свитские. Членов императорской семьи немедленно укрыли в поезде, перрон оцепили, а народ все продолжал истошно кричать. Ну а Георгию нужно было не только спасти императора, но и поймать виновных.

– Вон, он стрелял! Ловите его! – указал он на стрелявшего в Николая Второго.

Злодея быстро скрутили и едва не прибили на месте без суда и следствия. А Ратманов продолжал:

– И этот тоже с ним! – он указал на стрелявшего уже в него самого. – И вон тот – рыжий! – не удалось сбежать и бывшему подельнику по банде Хряка, рыжему пьянице по кличке Лодыга. Тот оказался подозрительно близко к месту происшествия. И поделом ему, даже если сам и не взводил курок. Как говорится, по совокупности.

Кто еще? Казак? Ну не Лодыга же все это координировал. Но атаман Скурихин только что пожимал руку самому Николаю Второму, а до того был сослуживцем царя по Преображенскому полку. Вдобавок сам уж точно ни в кого не стрелял, а из-за произошедшего как будто даже и не смутился. Просто стоял при полном параде и щурился, глядя на яркое майское солнце. Или улыбался, поймав на себе взгляд Ратманова:

– Выжил, Гимназист. Ну, черт с тобой, игра продолжается… – как будто говорили его смеющиеся глаза.

А вскоре Казака и вовсе как ветром сдуло. Куда-то вслед за высокопоставленными сановниками и офицерами. Вероятно, лично высказывать императору слова сочувствия из-за скомканных проводов. В то время как самого Ратманова окружили люди, много людей, в том числе и один навязчивый репортер.

Еще что? Ах да, с недавних пор в теле бандита, а затем и вольнонаемного агента сыскной полиции Георгия Ратманова квартировал… капитан МВД из XXI века Юрий Бурлак, а еще точнее – его сознание! Как так получилось, еще обязательно рассмотрим дальше. Но по-простому говоря, речь о попаданце – так это сейчас называется.

2

Пока же на дворе стоял только май 1913-го. О том, что Ратманов-Бурлак – попаданец, в Москве Серебряного века кроме него самого знали очень немногие – к этому вопросу мы также еще вернемся. Для прочих же Жора был «обыкновенным» героем, спасшим царя. И прежде всего его подвиг заинтересовал, разумеется, представителей второй древнейшей профессии, а точнее – одного из самых пронырливых журналюг своего времени, корреспондента «Московского листка» Кисловского.

Надо сказать, что эти двое встречались и раньше. После первого столкновения с навязчивым репортером Георгию с трудом удалось не попасть в объектив его камеры. Во второй раз Ратманов дал Кисловскому в нос, когда тот грел уши на пожаре, глядя, как догорает дом Двуреченского. И вот в третий раз судьба свела двух молодых людей на площади перед Александровским вокзалом, сразу после покушения на Его Величество.

– Господи, это же вы? – газетчик крадучись подобрался к Ратманову, явно побаиваясь того после предыдущих попыток сближения.

– Да, – ответил Георгий, понимая, что в этот раз избежать общения будет сложнее всего.

– Я хотел спросить. Но вдруг вы меня того… опять в ухо?

– Нет. Извини, в прошлый раз случайно вышло.

– Хорошо. Если я правильно понимаю, вы только что.

– Ну как бы да… – нехотя перебил попаданец. Отпираться было уже поздно.

– Тогда не соблаговолите ли. Дать мне небольшое пояснение по факту произошедшего, а именно – чудесного спасения Богом данного императора Всероссийского?!

– И что я должен буду сказать? – поморщился Георгий, не привыкший к такому вниманию.

– Не переживайте, я подберу правильные слова! – пообещал репортер.

Так усилиями Кисловского, но и с молчаливого согласия Ратманова-Бурлака родилась подлинная журналистская сенсация и одна из самых известных газетных публикаций своего времени. Статья под громким названием «Спаситель Царя и Отечества» появилась в особом прибавлении к уже вышедшему номеру «Московского листка» от 27 мая 1913-го. Ну а потом была дружно перепечатана и всеми остальными изданиями:

«Чрезвычайное происшествие при отправлении Государя Императора Николая Александровича в столицу с Александровского вокзала Москвы! Царь выжил! Но русский Царь у себя в России, в Первопрестольной и Златоглавой древней столице, на глазах у всех едва не был варварски убит русскою же рукою… И кем? И кем?! Над покусителями еще долго будет висеть этот почти первородный грех. Над теми из них, кто не уяснил себе, что посягательство на Царя есть посягательство на сам народ, есть насилие над народною же свободою!

Однако нашелся и внутри народа нашего храбрый муж, который вовремя заметил убивцев, принял на себя одну из их пуль и указал на остальных, чем спас не только Государя и всю Августейшую семью, а это, разумеется, главное, но и большое количество окрестного народа!..» – сообщал пером Кисловского «Московский листок».

И, пожалуй, весь мир облетела фотографическая карточка, на которой скромный Жоржик стоял у продырявленного пулей «мотора». Ну а газета заключала:

«…Этим замечательным человеком оказался простой агент Московской сыскной полиции! Человек из народа, Спаситель Царя и Отечества! Какое слово может в эту минуту выразить всю нашу Великую народную любовь к Государю и благодарность к его чудесному Спасителю? Это слово «Спа-си-бо»! Георгию Константиновичу Ратманову, имя которого теперь останется в веках!!!»

Надо ли говорить, что даже не на следующий, а в тот же день попаданец проснулся знаменитым? И если в XXI веке Юра Бурлак за все свои подвиги получал как минимум выволочку от начальства, а максимум – один абзац в сводке происшествий на сайте ГУ МВД города Москвы, тут было другое. Поневоле задумаешься над тем, стоит ли возвращаться обратно?!

Откровенно говоря, Георгий, он же Юрий, уже давно почувствовал вкус к прошлому. Но теперь ему особенно нравилось здесь: в интересном времени, довольно недурственном теле, да купаясь в лучах славы, – кому угодно крышу снесет, правда? Потому трудоголик, активист, отличник боевой и политической подготовки, затем бандит, потом снова полицейский… на этот раз решил просто расслабиться и получать удовольствие, как никогда, пожалуй, и не делал прежде. Может, именно для этого судьба и закинула его сюда? Эх, хотелось бы в это верить.

3

Но особенно долго рефлексировать было некогда. Ведь уже в ближайшую субботу, 31 мая 1913 года, героя ждал торжественный прием в Кремле от имени градоначальника Адрианова. Вдобавок проныра Кисловский спроворил Георгию билет в Московский Художественный театр, да в ложу почетных зрителей, куда простым смертным было не попасть ни тогда, ни сейчас!

Разум Бурлака в теле Ратманова по-прежнему не до конца верил в происходящее и по старой привычке опера во всем пытался отыскать подводные камни. К примеру, по новому стилю летоисчисления, который большевики введут только в 1918 году, суббота 31 мая стала бы пятницей 13-го. пусть и июня. К чему бы это? Пока непонятно. Но береженого Бог бережет.

Поэтому, вернувшись в меблирашку[11] у Никитских ворот, которую Георгий начал снимать задолго до описываемых событий, первым делом он достал из-за плинтуса нычку в сто с чем-то царских рублей. А потом разобрал часть изъеденных короедом досок пола и извлек на свет божий целый арсенал огнестрельного оружия. Им он пользовался еще в бытность не полицейским агентом, а обычным бандитом. Но опасность же никуда не делась? На Юру Бурлака за последнее время покушались не раз, как в своем теле, так и в ратмановском. А теперь он стал только еще заметнее, еще беззащитнее…

Но что лучше? Револьвер «смит-вессон» Тульского оружейного завода или оригинальный британский «веблей-грин»? А может, надежнее будет повсюду таскать с собой оба? Да еще и начинив обычные пули Снайдерса разрывным составом из антимония и бертолетовой соли? А во второй ствол поместив расширяющиеся пули лорда Кина, от которых на телах жертв образуются раны размером с серебряный рубль[12] каждая.

В этот момент в комнату постучали. Ратманов мгновенно принял боевое положение тела и направил оба ствола на дверь. Хотя из-за нее послышался лишь голос квартирной хозяйки:

– Жорочка, хочу тебя побеспокоить!

Уф, отлегло. Не нужно так волноваться и во всем искать скрытую опасность. Так и душевнобольным стать недолго. Вот увезут в какую-нибудь больницу Кащенко[13] – кажется, она существовала еще до революции. Хотя, постойте, а может, старуху – квартирную хозяйку держат в заложницах?!

– Лидия Пална, что вы хотели? – крикнул попаданец издали, продолжая держать дверь под прицелом.

– Да подумала я, что в твоем теперешнем положении совестно у меня дальше оставаться, грешно, смрадно тут.

И то правда. Он тоже уже думал о съезде. Если журналюги разнюхают, где и как он живет, так стыда не оберешься:

– А что вы предлагаете? – общение продолжалось через закрытую дверь.

– Бумажечку я тебе дам. К куме моей пойдешь. У нее получше жилье-то будет, как раз для таких господ, какой ты стал, – пояснила милосердная старуха.

– Ладно. Где? – он наконец опустил пистолеты.

– Да тут, недалеко, на Поварской, – отвечала хозяйка. – Хороший дом, хорошая квартира, хорошие соседи.

– Звучит неплохо. За сколько сдает?

– А. Пятьдесят рублей.

– Пятьдесят рублей?! – у Жоры чуть глаза на лоб не полезли.

Это в Москве XXI века на эти деньги ничего не купишь, а тогда он снимал пусть и меблирашку, но всего за двенадцать! Впрочем, новый статус действительно ко многому обязывал.

– Я подумаю! – прокричал он.

– Подумай-подумай, но недолго. Кума тоже передумать может. К ней там уже один генерал подход ищет.

– Тогда я согласен! – перебил хозяйку Ратманов.

Ну а что рассусоливать? Еще не хватало бегать по Москве 1913 года в поисках приличного риелтора. А тут вариант сам шел в руки.

Жора наконец открыл дверь и с обезоруживающей улыбкой предстал перед квартирной хозяйкой. Паркет в комнате уже был оперативно приведен в надлежащее положение, револьверы спрятаны обратно в тайник, а денежная заначка рассована по карманам одежды. И ничто не выдавало волнения Ратманова.

Вот только за спиной старушки уже стояли любопытствующие соседи, да едва ли не в полном составе! И полицейскому агенту ничего не оставалось, как резко поменять свои планы, сослаться на срочные дела и, захлопнув дверь комнаты, стремительно выскочить из этой квартиры. Вот она, цена славы…

4

Плюнув на опасности, какие могли подстерегать его на улице, и захватив листок с новым адресом, Ратманов первым делом… отправился покупать себе костюм. Не пойдешь ведь в том, что было на нем надето, в театр, особенно такой, как знаменитый МХТ! Отныне Бурлаку нужно было не только строить из себя дореволюционного стража порядка, но и походить на респектабельного джентльмена.

Уже тогда для этих целей больше всех подходил ЦУМ, пардон… торговый дом «Мюр и Мерилиз», занимавший то же здание в начале Петровки. В нем продавалось все: от шоколада «Кадбери» и кофе «Бразилия» до мужской и женской одежды европейских брендов «Ланвин» и «Долл» и, разумеется, духов «Букет Императрицы» – всего больше восьмидесяти отделов на любой вкус и запах.

«В глазах москвичей “Мюр и Мерелиз” был выставкой всего, чем торгует вторая столица применительно ко вкусам богатых великосветских кругов», – вспоминал кто-то из современников Ратманова. Ну а Георгий скрепя сердце отдал почти все деньги за брюки, жилет и пиджак по последней моде. Ничего не поделаешь – впереди Москва, Кремль… ну и МХТ.

Сто двадцать рублей – получите, распишитесь. Конечно, можно было попытаться заболтать симпатическую дамочку за прилавком и сторговаться рублей этак за сто, а то и за девяносто пять. Однако Ратманов решил избежать даже малейших слухов о том, что национальный герой скуп, и заплатил за это по полной стоимости.

– А вы не?.. – молодая кокетка узнала покупателя, когда он уже уходил.

И Ратманов грешным делом даже подумал попросить у девушки телефончик. Но вовремя вспомнил о том, какой век на дворе – телефоны тогда были у единиц, а также о своем неясном временном статусе: с официальной женой в будущем и бывшей возлюбленной в прошлом-настоящем. Притом что последняя даже не хотела его видеть и отказывалась подтвердить, что между ними что-то было.

– Нет, барышня, вы ошиблись, – бросил он продавщице на ходу. И, забрав костюм, зашагал по весенней Москве дальше.

Хорошая квартира с хорошими соседями, которую рекомендовали Жоре, оказалась не где-нибудь, а в доходном доме графа Хрептовича-Бутенева на Поварской, 18. Все соответствовало здесь новому статусу Ратманова. А среди соседей значился даже недавно открытый, первый в стране музей Льва Николаевича Толстого.

Впрочем, денег на съем у Георгия решительно не было. Все уже было истрачено на костюм. Посему он лишь постоял под окнами несостоявшегося жилища, да пошел есть. И если по первоначальному плану трапезничать думал в роскошном трактире Тестова на Воскресенской площади или в «Белуге» на Моховой, теперь планы пришлось скорректировать. Ратманов покушал в обычной кухмистерской, уплатив 50 копеек за тарелку щей из кислой капусты, гречневую кашу с котлетой, пирог с грибами и компот из фруктов. Что, впрочем, его совершенно устроило. Вкусно кормили в Москве во все времена.

Что до Московского Художественного театра – до него тоже было недалеко, грех не зайти. Но, пообщавшись на кассе с еще одной симпатической, Жора узнал, что постановку «Мнимого больного» со Станиславским в главной роли покажут не раньше осени. Кисловский, отправивший Георгия на этот спектакль, опять что-то напутал. Надо будет намылить репортеру шею, в очередной раз… Но потом, все потом…

И попаданец пошел готовиться к главному.

5

Кремль. Величественный символ древнего города и огромной страны, пусть в 1913 году Москва и не была ее столицей. Тем не менее перед гостями, которые не успели разъехаться после Романовских торжеств, он предстал во всем своем великолепии. Золотые главки церквей блестели в лучах почти летнего уже солнца, а пропитанные историей стены, казалось, шептали что-то о тайнах минувших веков… Кому шептали? Ратманову, разумеется!

В Большом Кремлевском дворце собралась вся знать, оставшаяся в городе, да и нетитулованные граждане, заслужившие право прийти сюда лишь особыми заслугами. Как сказал бы Юра Бурлак, пользуясь современным ему сленгом, здесь был полный солд-аут. Потому что сегодня, 31 мая 1913 года, в Кремле чествовали Героя, Спасителя Царя и Отечества, вольнонаемного агента сыскной полиции Георгия Ратманова!

Московский градоначальник, генерал-майор Свиты Его Императорского Величества Александр Александрович Адрианов стоял в центре зала на некотором возвышении, а его голос разносился вокруг торжественно и взволнованно. Разумеется, в своей речи он еще раз упомянул о поводе, заставившем всех собраться на эту внеплановую и спешно организованную встречу:

– Господа! Сегодня мы вновь обращаемся к подвигу Ратманова, памятному дню двадцать седьмого мая, когда Георгий выбил винтовку из рук несостоявшегося убийцы, что посмел обратить оружие против Его Величества. То был подлинный героизм и исполнение долга перед Родиной в самом наивысшем гражданственном значении. Своим благородным поступком Ратманов уже удостоился немеркнущей славы в веках!

Слушая градоначальника, все гости – от министров до скромных сослуживцев виновника торжества – стояли затаив дыхание. А в какой-то момент Адрианов прокашлялся и произнес:

– И я с гордостью объявляю о награждении героя императорским орденом Святого равноапостольного князя Владимира!

То, что орден был четвертой степени, никого не смущало. В конце концов, высшие степени предназначались военным не ниже полковника и соответствующим им гражданским – никем из них Ратманов не был. Но на общем тоне ликования сие не сказалось. Зал взорвался бурными и продолжительными аплодисментами, а также криками:

– Ура! Браво Ратманову! Слава герою! Ура-а-а-а!!!

Отныне грудь вчерашнего бандита украшал покрытый красной эмалью и обведенный по краям черным кантом крест с вензелем великого князя Киевского. А помимо ордена Георгию пожаловали потомственное дворянство по Московской губернии, дали чин коллежского асессора, соответствующий аж восьмому из четырнадцати классов Табели о рангах, и пообещали денежную премию в размере двадцати тысяч рублей!

«Надо проследить, чтобы не заныкали мои денежки!» – первым делом подумал бы на его месте меркантильный коллега, а в прошлом и наставник Ратманова Двуреченский.

Но последнего на приеме в Кремле отчего-то не наблюдалось… Зависть? Нежелание поздравить подчиненного, который вдруг обошел по чину? Ведь Викентий Саввич стоял теперь в чиновничьей иерархии двумя классами ниже и, в отличие от Ратманова, должен был откликаться не на «высокоблагородие», а на «благородие» обычное. Или же просто тот был занят по службе – но тогда мог хотя бы сказать? Ах, этот Двуреченский!

Впрочем, не было рядом и еще двоих сослуживцев по сопровождению Романовских торжеств. Саша Монахов отсутствовал по вполне уважительной причине – выполнял где-то очередное секретное задание особенной государственной важности. Ну а Дормидонт Лакомкин по прозвищу Дуля был всего-навсего осведом, или стукачом, при сыскной полиции – таким присутствовать здесь было и не по рангу.

Так или иначе, но желающих поприветствовать героя было достаточно. Торжественная часть вскоре перетекла во вполне демократический «бюффет», где Георгий только и успевал жать руки всем желающим. А потом еле устоял на ногах, когда его едва не сбил один неуклюжий молодой человек. Правда, тревога оказалась по большей части напрасной – просто среди гостей затесался корреспондент «Московского листка».

– И этот тут, – констатировал Ратманов.

Хотя в том, что Кисловский не упустит возможности безоплатно поесть и в особенности выпить, вряд ли можно было усомниться.

– Вы знаете, Георгий, как фамилия нашего градоначальника? – спросил тот уже не очень трезвым голосом. – Знаете-знаете, просто отвечать не хотите. Его фамилия – А-дри-а-нов. А как фамилия вице-губернатора? Может быть, еще не знаете… Ус-ти-нов. Но тоже Адриан! Смешно же. А почему вы всегда такой серьезный?! – искренне возмутился журналист.

– Потому что в отличие от вас ношу один из высших орденов Российской империи! – вырвалось у Ратманова, и он отчетливо ощутил то, что можно было бы назвать головокружением от успехов.

«Та-а-к… Этого еще не хватало, – сказал он сам себе. – Кому-то пора на свежий воздух.»

Однако уйти посреди «бюффета», в особенности организованного в твою честь, никак не представлялось возможным. Тем более когда тот же самый вицегубернатор Устинов желал лично засвидетельствовать почтение, склонился к уху и произнес по секрету:

– Кстати, Георгий Константинович, только между нами… Поначалу ведь думали наградить вас Анной. Или Станиславом[14]. Но благодаря случаю с Осипом Комиссаровым[15] и публикации в «Московском листке», который все мы ненавидим, но тем не менее читаем… – он посмотрел вслед удаляющемуся нетвердым шагом Кисловскому, – получите то, что заслужили! Достойно, поздравляю вас!

– Спасибо, ваше превосходительство!

Кроме прочего, представитель градоначальства сделал Жоре карьерное предложение, от которого было сложно отказаться:

– Негоже простому вольнонаемному агенту.

«…Присутствовать на этом празднике жизни!» – додумал про себя Георгий.

– Да в орденах ходить, – по-своему продолжил вице-губернатор. – Посему быть вам теперь не вольнонаемным агентом, а чиновником для поручений при Кошко. С полным списанием всех прежних недоразумений с законами империи, разумеется. И не благодарите. Честь имею!

Тут же подошел и помянутый Кошко. Поздравил подчиненного, хотя в глазах опытного сыщика читалось больше озадаченности, нежели радости.

– Ты знаешь, Георгий, – признался он, – я рад за тебя, но не могу не задуматься и о том, что твой подвиг выводит бывшего агента второго разряда Ратманова за рамки нашей обычной работы. Будь осторожен. Слава налагает ответственность. Да, и завтра зайди ко мне, подумаем, что можно будет тебе препоручить…

– Спасибо, Аркадий Францевич! Непременно.

А вскоре нарисовался и помощник главы московской охранки фон Штемпель, как и прочие, пообещав сделать предложение, от которого Георгий не сможет отказаться.

– Уже… – устало улыбнулся Ратманов.

– Неужто? – Борис Александрович расстроился. – По сыскной части? Тогда мы предлагаем вдвое больший оклад против любого, что могли предложить Адрианов, Устинов, Кошко или Двуреченский!

Георгий обещал подумать. А поток поздравляющих не иссякал. В недавнем прошлом московский губернатор, а ныне товарищ министра внутренних дел Джунковский сказал, что ждет от героя новых подвигов. Генерал Брусилов[16] пожелал Ратманову «не уронить достоинства во время грядущих испытаний». Депутат Керенский[17] признался, что был потрясен драматическим описанием покушения на царя и поинтересовался, содержалось ли в статье «Московского листка» хоть слово правды.

– Содержалось, – лаконично ответил герой репортажа.

– Вот как? – как будто даже удивился депутат. – Я-то всегда считал «Листок» желтой газетенкой. Ладно, удачи вам!

Дошла очередь и до деятелей культуры Серебряного века. Вера Холодная[18] закрыла Жоржику глаза перчатками из полупрозрачного шелка:

– Кто это у нас тут? Георгий Константинович Ратманов! Низкий поклон вам от всего молодого российского синематографа. Очень хочу сыграть в фильме по вашей будущей биографии!

А Станиславский и Немирович-Данченко[19] назвали подвиг Ратманова… воплощением настоящего искусства.

– Вы сыграли роль, которая войдет в историю, – предрек Немирович-Данченко. – Но помните, что настоящий герой – не тот, кто ищет славы, а тот, кто выполняет свой долг!

Сам же виновник торжества был не в себе, и уже достаточно давно. В душе попаданца бушевали противоречивые чувства: «Господи. Неужели мне это не снится? Приятно, конечно, кто ж спорит?! Тем более когда и не ждал ничего, а потом бум – и дырка в голове или бац – и орден Владимира, дворянство, чин, денежная премия. Кому рассказать – не поверят! Хотя кому я об этом расскажу?.. Петьке? Напарнику, который предал меня аккурат перед первым перемещением во времени? И сейчас, в своем две тысячи двадцать третьем, наверняка уже обмывает погоны следующего офицерского звания… Или Оксане, которая кувыркалась с любовничком все в том же их гр… аном будущем? И это при живом-то муже?!»

Так, от невеселых мыслей о грядущем он снова вернулся к гораздо более благосклонному к нему прошлому: «С другой стороны. На что мне жаловаться теперь? Так и зафиксируем: Ратманов был счастлив и горд тем, что его наконец оценили. И даже не стеснялся своей награды, намереваясь прикрепить ее к новому кителю и с достоинством носить на самом видном месте. Чтобы еще лет через …дцать рассказывать детям и внукам, если они, конечно, появятся, о том, как все это заслужил!»

Теперь уж точно он чувствовал себя не просто Юрой Бурлаком и тем более не Жоржиком Гимназистом, а ГЕОРГИЕМ КОНСТАНТИНОВИЧЕМ РАТМАНОВЫМ, чье имя большими буквами было вписано в учебники истории. И у него по-прежнему оставалось желание послужить своей стране, совершив ради нее еще хотя бы парочку подвигов! Вот только не прямо сейчас. Уже в ночи он не без труда добрел до своей меблированной комнаты, упал на койку и забылся мертвецким сном. День определенно удался.

Глава 3. Сны о чем-то большем

1

Сквозь мрак ночи едва проглядывали звезды, а лунный свет лишь смутно освещал силуэт человека. Жоржик стоял на краю крыши, его дыхание было резким и прерывистым, а сердце колотилось так, что этот стук могли слышать даже посторонние. Снизу, из темных переулков старой Москвы, раздавались крики и смех – это были враги Ратманова, которых он должен был догнать во что бы то ни стало!

Едва сделав шаг вперед, ноги будто сами понесли Георгия в стремительный забег. Он перепрыгивал с крыши на крышу, ощущая, как ветер свистит в ушах, а адреналин выбрасывается в кровь. Уцепившись за холодный металл водосточной трубы, он с легкостью взобрался по ней на крышу соседнего дома. Каждое движение давалось просто и было точным, как выстрел из револьвера. Ратманов направил свой «веблей» на одну из темных фигур, прицелился и нажал на спусковой крючок… Вмиг все затихло. Попал? Кажется, попал… Убил? Кажется, убил. Но кого? И главное – за что?! На мгновение он дал волю сомнениям. Но тут же насмешливые голоса раздались вновь – не попал.

Среди теней внизу он узнал бывших подельников сразу по двум московским бандам: Хряка, Копра, Облезлого, Казака с Лодыгой. А потом и террористов, готовивших покушение на Николая Второго. И пустился в погоню с удвоенной силой. Но когда достиг места, где собирались злодеи, его охватили страх и недоумение. Это были уже не террористы, а наоборот – блюстители закона, сослуживцы по сыскному и охранному отделениям: Штемпель, Двуреченский, Монахов, Дуля… И теперь он убегал по крышам от своих же!

Одна, вторая, третья. Спасаясь, он прыгнул в темноту, после чего тело ударилось обо что-то жесткое и железное. Жора упал на крышу, покрытую также слоем льда, и едва не скатился по ней вниз. От боли все вокруг начало расплываться перед глазами. Ратманов выстрелил вслепую, но пуля замерла в воздухе. В этот момент Георгий окончательно понял, что видит сон.

Сквозь туман сознания начали возвращаться воспоминания. Он подумал о своей генетической болезни, которая давала возможность путешествовать во времени. Вспомнил и о недавнем приеме в Кремле, где его чествовали как героя. Во сне можно было и приукрасить, потому орден на грудь вчерашнего налетчика вешал уже не градоначальник Адрианов, а Божиею Милостию Император и Самодержец Всероссийский!

Вероятно, такие сны, полные героизма и опасностей, были отражением его внутренней борьбы и стремления искупить грехи. Хотя это было лишь временное избавление от бандитского прошлого. А что тревожило не меньше – кураторы из будущего, из ФСБ и Службы эвакуации пропавших во времени, строго предостерегавшие попаданца от попыток вмешаться в ход истории. Предотвращенное покушение на царя, прием в Кремле, шумиха в газетах как-то не очень со всем этим клеились. Интересно, что ему за это будет?! В этот момент он проснулся…

2

…Проснулся с ощущением, будто его голова – это бочка, наполненная свинцом. Вокруг царил полумрак, а он, как ни пытался, не мог вспомнить, как оказался в этой квартире. И словно в ответ на его мучительные вопросы включилась плазма, висевшая под потолком, и из динамиков раздался голос президента, вещающий об экономических прогнозах на 2024 год.

– Какой год? Что происходит?! – Бурлак (а это был уже он) не мог поверить своим ушам. Пытался сосредоточиться, но голова от этого раскалывалась еще больше.

После чего его взгляд упал на постель, и он замер. Рядом мирно спала парочка явно неодетых девушек, лишь слегка прикрывшихся одним на двоих одеялом. Их лица Бурлаку были совершенно незнакомы. Одна из девиц, с длинными каштановыми локонами, потянулась, из-за чего одеяло окончательно съехало, и, открыв глаза, улыбнулась Юре. Другая, с ярко накрашенными губами, рассмеялась.

– Ты что, совсем ничего не помнишь? – спросила она, подмигнув.

– Где я? – выдавил из себя Бурлак, пытаясь вспомнить хоть что-то. – И вы кто такие?

Девушки переглянулись, и смех снова разлился по комнате. Они явно находили забавным недоумение Бурлака.

– Мы твои феи, – произнесла первая, обведя руками воздух, – волшебницы из будущего!

– Будущего? – повторил Бурлак, чувствуя, как его охватывает паника. – Какое еще будущее?!

– Не переживай, капитан, – сказала вторая, – ты просто слишком много выпил вчера на вечеринке. А мы тут, чтобы развлекать тебя!

Бурлак хотел еще что-то сказать. Даже вспомнил, что в будущем у него есть официальная жена – Оксана! Но в этот момент в квартиру вломились вооруженные люди в масках и одежде цвета хаки. Юра инстинктивно сжал кулаки и, почувствовав, как адреналин хлынул в кровь, рявкнул на барышень:

– На пол! Ложитесь на пол, пока не поздно!

А сам схватил ближайший предмет – тяжелую вазу и приготовился к обороне.

Однако из-за стены раздалась автоматная очередь. Девушки с криками выползли из укрытия и бросились в разные стороны. Бурлак попытался их спасти, но они его не слушали. И очень скоро всю комнату залило их алой кровью…

Наконец один из неизвестных в масках направил оружие уже на самого Юру. Попаданец почувствовал, как его тело замерло. Словно в замедленной съемке увидел, как пуля вылетает из ствола, и…

3

…Проснулся в теле Георгия Ратманова. Вокруг снова царил полумрак, правда, в нем угадывались уже знакомые очертания. Это была меблированная комната у Никитских ворот. Жоржик лежал на своей тахте, в луже собственного холодного пота. Его голова все еще немного кружилась, но кошмарный 2023-й медленно и верно уступал место стуку копыт, ржанию лошадей и окрикам извозчиков с улицы образца 1913-го.

Георгий сел и обхватил голову руками. А может, это был не просто сон, а кусок будущего? Где вместо жены – две девицы невысокой социальной ответственности, а вместо службы в ГУ МВД – пуля в голову… Но додумать он не успел.

На фоне шума, доносившегося из окна, стали отчетливо слышны громкие шаги и голоса где-то совсем рядом. Ратманов успел встать, протереть глаза и подойти к двери. Но не успел открыть ее, как в комнату ввалился его сослуживец, надзиратель сыскной полиции Тищенко. За ним следовали еще несколько знакомых из управления, которые недоуменно уставились на Георгия.

– Ратманов! – произнес Тищенко, с трудом скрывая смешливые нотки в голосе. – Что тут у тебя творится? Не спишь, а?

– А что тут творится? – ответил вопросом на вопрос Жора, не выдавая естественного волнения. – И с какой стати я вообще отвечаю на твои вопросы? У меня обыск?

– Да ты не переживай только! – сказал Тищенко и, не моргнув глазом, добавил: – Только подозревают тебя в тройном убийстве.

Георгий замер, не веря своим ушам. В комнате установилась нехорошая тишина. Но в следующий миг Тищенко раскололся и залился смехом. И его товарищи сделали то же самое.

– Да ты шутник, – пробормотал Ратманов, чувствуя, как злость накатывает на него, – за такие шуточки убивать надо.

– Ой, не будь таким серьезным, Жорж! – ответил Тищенко, подмигнув. – На самом деле у соседей твоих, певца этого непутевого, из статистов частной оперы Зимина, как его там?..

– …Миши Новгородцева, – подсказали другие полицейские.

– Вот, да, у него стырили семьдесят пять рублей! А у хозяйки твоей – дорогой сервиз, из которого она запивала чаем конфетки фабрики Сиу. И у студентов, которые у тебя за стенкой, тоже что-то пропало. Хотя что с них взять-то? Но говорят, даже панталоны умыкнули из соседней прачечной!

– Во дела, – Ратманов впервые улыбнулся, хоть и кривенько. – Панталоны, говоришь? Надо же, как же они живут-то теперь без них?

– А вот так! – Тищенко вновь захохотал, а чуть-чуть успокоившись, продолжил: – Понятно, что подозрение сразу пало на двух девиц с Драчевки[20], с которыми ваш Новгородцев позволял себе всякое, знаете ли… Но где их теперь сыщешь?!

– На Драчевке, – улыбнулся Ратманов, чем немного разрядил обстановку.

Вместе с тем он чувствовал и собственную если не вину, то ответственность за происходящее. Все-таки полицейский, живущий в одной с ними квартире и у которого вроде бы ничего не пропало.

– В последнее время я был немного занят, – напомнил он. – А тут такое.

– Да я все понимаю! – отмахнулся Тищенко. – Но ты держи ухо востро, а то вдруг еще что пропадет, а силы нашей полиции не безграничны!

После чего под общее улюлюканье полицейские покинули комнату. А Ратманов едва дождался, пока все уйдут, чтобы быстро раскидать в разные стороны старые доски пола. Ведь там был тайник с оружием, оставшимся от его прежней воровской жизни.

«Фу, пронесло!» – подумал он, удостоверившись, что все на месте. Но что теперь делать с этим добром? В новом статусе, в каком отныне пребывал Ратманов? И в квартире, с которой в ближайшее время он надеялся съехать?

4

Тем же утром пока еще вольнонаемный агент сыскной полиции второго разряда уверенной поступью зашагал по направлению к Малому Гнездниковскому переулку. До штаб-квартиры его службы было не так уж далеко. А добравшись до места, он остановился у входа. Потому как путь ему преградила ж… спина немолодого дворника, также трудившегося на полицию[21].

– С добрым утром, Каллистрат!

– С добрым. Ну конечно. Вы сами-то себя слышите? – проворчал старик, продолжая мести и перекрывать собой вход.

– Что-то не так, Каллистрат? – вежливо осведомился Ратманов.

– Да как вам сказать… – отряхнув руки о потертый фартук, дворник наконец разогнулся. – Оплата нашего труда, знаете ли, не радует. За что мы тут служим? За Бога, Царя али Отечество? Полицейские начальники в конец охренели! Ни уважения, ни понимания… А мы, как ни старайся, а все одно, будто невидимки!

Георгий поймал себя на мысли, что и он никогда всерьез не интересовался у этих людей, чем они живут.

– Да, времена нынче трудные, – согласился он. – Но ты держись, Каллистрат, скоро все изменится.

– Эх, надеяться не вредно, – вздохнул старик. – А вы идите, хороший вы человек.

Ратманову захотелось возразить. Но он сдержался и зашел в здание.

В коридорах управления царила привычная суета: голоса, шаги, звон шпор и шум от печатных машинок. Жора то и дело здоровался с сослуживцами, а те бросали на него заинтересованные взгляды. Очереди к Кошко на этот раз не было, и Ратманов быстрым шагом прошел в кабинет своего главного начальника.

– Георгий! – радостно воскликнул знаменитый сыщик, отложив в сторону все бумаги. – Как хорошо, что ты пришел! Чай? Сладости? У меня тут есть для тебя прянички, калачи, медовые пирожки… – он с улыбкой указал на стол, уставленный лакомствами.

– С удовольствием, Аркадий Францевич! – ответил Ратманов, усаживаясь и спросив не без легкой издевки, теперь он имел на это право: – А как насчет кофе? Нет ли у вас чего экзотического? А то обычный я не люблю.

– Конечно! Желаешь «Арабику»? – Кошко, будто фокусник, извлек неизвестно откуда редкий сорт кофе и также водрузил на стол. – Кстати, у меня для тебя хорошие новости. Агента второго разряда Ратманова повысили до моего помощника, а заодно и произвели в классный чин коллежского асессора. Впрочем, вицегубернатор Устинов должен был тебе об этом сообщить…

– Да, было дело. И это даже очень приятно, Аркадий Францевич, – сдержанно ответил Ратманов. – Однако… барон Штемпель, Борис Александрович, наш общий знакомый из охранного отделения, сделал мне контрпредложение… с окладом вдвое большим, чем здесь.

Услышав это, Кошко нахмурился. Но быстро взял себя в руки.

– Что ж, – произнес он, доставая из ящика стола… счеты. – Давай-ка посмотрим на цифры. В Московской сыскной ты должен был получать сто двадцать рублей месячного жалованья, а в охранном, выходит, двести пятьдесят? Это, конечно, разница.

– Да, и не только это, – не сдержался Ратманов. – Мне пока что не выплатили ни премии за орден, ни обещанного за службу во время Романовских торжеств сверх должностного оклада. Я сейчас без копейки!

Кошко немедленно вскочил с места и бросился к несгораемому шкапу в углу кабинета. А вернулся оттуда уже с пачкой ассигнаций.

– Вот, возьми в долг, рублей двести тут. Мои, личные, неподотчетные. Хватит на первое время, а, Гимназист? – спросил начальник не без иронии.

А Георгий даже покраснел, давно не слышал, чтобы его так называли.

– Да, должно хватить. Благодарю, Аркадий Францевич, – ответил он, принимая дензнаки.

– Считай это задатком. Я переговорю, с кем необходимо. А Штемпелю или Монахову из охранного скажешь, что тебя перекупили. Ну или что готов служить только в сыске! Благодаря природному влечению к данному роду деятельности.

Георгий улыбнулся и кивнул. Можно было уходить. Однако не меньше денег Ратманова интересовала и судьба его сослуживца, еще одного чиновника для поручений при Кошко – Двуреченского:

– А что с Викентий Саввичем? Что-то давненько он носа нигде не кажет, ни в Кремле, ни на службе… Очередное дело общегосударственной значимости?

– Да нет, нет, что ты. Просто приболел Двуреченский, просто приболел.

5

Выйдя из сыскного, коллежский асессор остановился и подозвал дворника.

– Каллистрат! – Георгий протянул ему сложенную бумажку. – Запомни адресок. Я хорошо заплачу, когда окажешь мне одну услугу, – и уже пошел было дальше, но снова остановился. – А ты читать-то умеешь?

– Разберемся, ваше вашество…

Вскоре Ратманов вновь оказался на Поварской, вторично осмотрев уже знакомый роскошный дом снаружи, а потом еще и изнутри. На первом этаже, не дожидаясь стука, дверь распахнула кума его прежней квартирной хозяйки. Женщина с печальным взглядом зорко следила за всеми, кто приближался к этому дому.

– Доброго дня! Я готов вселиться в обещанную мне квартиру, – отрапортовал полицейский чиновник с порога. – Моя прежняя хозяйка должна была вас предупредить.

Но кума лишь развела руками:

– Квартира только что сдана!

– Ух! Только сдана? И кому же? – пристал Ратманов и добавил, вспомнив слова своей бывшей квартирной хозяйки. – Уж не важному ли генералу?

– Генерал-майору, князю Мещерскому!

– Сильно… Он еще не ушел? – спросил Жоржик.

– Нет, кажется… – подтвердила кума без задней мысли.

Она еще не знала, что Георгий тут же возьмет женщину в оборот и уже через пару минут будет стоять вместе с ней на пороге генеральской квартиры. Соперник имел вес и был родовит, но и попаданец тоже уже вошел во вкус к новой жизни.

– Здравия желаю! Я – Владимирский кавалер, чиновник для поручений сыскной полиции и главный герой газетных публикаций последних нескольких дней, – представился Ратманов, мысленно поразившись собственной наглости. – И я готов переплатить вдвое против вашей цены за эту квартиру. Она стоит пятьдесят рублей в месяц? Я буду платить сто. А вам, ваше превосходительство, я выплачу такую же неустойку, если вы согласитесь!

И тот неожиданно согласился:

– Я следил за вашими приключениями, Ратманов, на страницах газет, разумеется. И горд, что имею честь быть знакомым с таким великим человеком. Вот только лишние деньги мне не нужны, тем более что я и не успел сюда заселиться. Живите спокойно, а у меня есть пара других вариантов.

Генерал раскланялся и вышел. А сразу после в новую квартиру ввалились дворник Каллистрат и еще двое молодцов, каждый чуть не под сажень[22] ростом! Неизвестные тащили на себе два больших баула и еще несколько мешков поменьше, а дворник умело руководил их действиями.

– Это что? – удивился Ратманов.

– Ваши вещи, – ответил Каллистрат. – Я их под полом на той квартире нашел. И еще немного с моего прежнего места. Подарочки вам…

Ратманов все еще был удивлен, наблюдая, как незаметный прежде дворник легко управлялся с гигантами, что вдвое его выше. А когда Каллистрат их отпустил, Георгий протянул ему часть денег, предназначавшихся генералу.

– Эка смущаете вы меня, ваше вашество! – Каллистрат потер в затылке, но деньги взял.

– Хочешь служить у меня? – задал Ратманов вопрос, который напрашивался.

– Хочу, – подтвердил Каллистрат. – Только. Как я это… теперь называться буду? Дворником али камердинером?

Оба рассмеялись, и Георгий похлопал новоиспеченного слугу по плечу:

– Чиновником для поручений при моей скромной персоне!

– Агась! Фамилия моя, ваше вашество, Никитин, ежели захочете грамоту дать, – добавил дворник и, насвистывая незнакомую песенку, пошел разгружать вещи.

6

Решив квартирный вопрос, что волновал москвичей во все времена, Георгий Ратманов шел по Москве, погруженный в свои мысли. Он с трудом сдерживал раздражение, вспоминая недавнюю некрасивую историю с Кисловским, репортером бульварного «Московского листка». В голове Жоры крутились только нецензурные выражения. Как это он в своем единственном дорогущем костюме, в основном и купленном для похода в Московский Художественный театр, столкнулся с жестокой реальностью – труппа на гастролях, а журналист, давший ему билет, как всегда, все напутал?

И вот невдалеке Ратманов заметил знакомую фигуру. Кисловский с его неистощимой энергией уже шагал навстречу, радостно расставляя руки для объятий. Однако Георгий почувствовал, как внутри него нарастает прежнее желание «намылить Гришке шею». А потом дополнительно припомнил, каким приставучим и неприятным человеком бывает Кисловский. Полицейский не придумал ничего проще, чем перейти на другую сторону улицы и смешаться с толпой. Мало ли, не заметил, задумался о своем.

За спиной еще некоторое время раздавался голос репортера, но сыщик не оборачивался. Важно было не только проигнорировать корреспондента, но и сбить со следа. Откровенно говоря, Ратманову совсем не хотелось, чтобы Григорий Казимирович выследил, куда он идет…

Орден Святого Владимира, классный чин коллежского асессора и, наконец, дворянское достоинство – все это необходимо было отметить! Потому Жоржик направлялся в ресторан «Эрмитаж» на Трубной площади, известный своей особой атмосферой и изысканной кухней.

Едва Ратманов переступил порог популярного заведения, как его окружили сослуживцы по работе на Романовских торжествах. Среди приглашенных были только свои. Саша Монахов – агент охранки, почти всегда сосредоточенный на деле и из-за того плохо спавший – его выдавали круги под глазами. Штемпель – еще один из охранного отделения, недолюбливающий полицейских, но в остальном пример для многих. И, конечно, Кошко – начальник Ратманова, к которому сложно было относиться без пиетета.

– Георгий, что бы я тебе ни говорил в приватных беседах, но ты достоин всех этих наград! – заключил Аркадий Францевич, поднимая бокал за подчиненного.

– Намедни еще раз перечитал ту самую статью, – вставил барон Штемпель. – Все еще не могу поверить, что вы предотвратили покушение на самого…

– Да, это было что-то невероятное! – вновь заговорил Кошко. – Как он побежал, толкнул, а потом сориентировался, чтобы схватили их всех. Настоящий агент сыскной полиции!

– Да нет, друзья, это все благодаря вам, – скромно отвечал Ратманов, чувствуя, как его щеки горят от смущения. – Мы служили вместе, каждый из нас внес свой вклад.

– Не то слово! – снова вставил Кошко. – Но заметьте, главный вклад внес сотрудник моего ведомства!

Они обменялись взглядами со Штемпелем, и в воздухе повисло легкое напряжение. Ведь оба предложили виновнику торжества новую работу, и он выбрал сыскную, при Кошко, обделив тем самым охранное. Вечер, однако, продолжился вполне мирно. И, пожалуй, единственное, что смущало сейчас Георгия, – отсутствие одного, но ближайшего сослуживца, Двуреченского. Кошко уже говорил, что тот приболел, и сегодня повторил ту же легенду еще раз. Но Жора все еще не мог избавиться от ощущения, что здесь что-то не так.

Пока он размышлял, его взгляд скользнул по залу и остановился на фигуре в углу. Там обнаружился Владимир Гиляровский, знаменитый журналист, автор книги «Москва и москвичи». Тут же Ратманов вспомнил, что кураторы из будущего запрещали ему вмешиваться в историю. Однако шальная мысль о том, что он мог бы подружиться с самим «дядей Гиляем», приятно грела душу!

Собравшись с духом, Жоржик подошел к Гиляровскому. Журналист, заметив его, улыбнулся и первым протянул руку.

– Владимир Гиляровский, – сказал он. – Рад вас видеть, Георгий Константинович! И, кажется, нас связывает общая тема… Мы оба вряд ли нуждаемся в представлении!

Слышать это было лестно… до слез! Но Георгий все же сдержался. А пока половые[23] суетились вокруг, стараясь угодить обоим, Ратманов собрался с мыслями и продолжил:

– Владимир. Алексеевич… – начал он, к стыду своему запинаясь на каждом слове. Ведь перед ним сидел настоящий кумир для Юры Бурлака из будущего. «Москва и москвичи» была настольной книгой капитана полиции из 2023-го.

– Можно ли… как бы это сказать… взять у вас… интер… провести беседу… разговор, – Ратманов судорожно вспоминал, как называли интервью в начале XX века. – Я считаю вас настоящим журналистом…

«…гораздо лучшим, чем, к примеру, корреспондент “Московского листка” Кисловский…» – додумал он про себя.

А Гиляровский стукнул внушительным кулаком по столу, и его глаза засияли:

– А это предложение мне нравится! Но что бы вы хотели обо мне узнать, Георгий? Уверен, у вас есть много вопросов!

И попаданец испытал настоящий стыд – он все перепутал, вместо того чтобы предложить «дяде Гиляю» взять интервью у себя, сам напросился в интервьюеры! Впрочем, выход нашелся быстро:

– Как вы считаете… что важнее: правда или интерес читателя и может ли журналист или кто-то другой переписывать историю? – выпалил Георгий и выдохнул.

– Хммм… – задумался «дядя Гиляй». – А это не такой простой вопрос, как может показаться вначале. Присаживайся, Георгий Константинович! Это надолго.

7

Проговорили до закрытия «Эрмитажа». А после пошли шататься по теплой, летней уже Москве. И, пожалуй, любитель истории Бурлак-Ратманов мог сказать в этот момент, что был счастлив.

– Знаешь, Георгий, – вещал Гиляровский, – в Москве есть места, о которых стараются не писать в путеводителях. Но в них настоящая душа этого города! К примеру, почему бы нам не заглянуть на Драчевку, в Марьину Рощу или на ту же Хитровку? Да, там все уже поприличнее, чем лет этак двадцать назад. Но и до сих пор ни один сурьезный господин или дама в здравом уме не потащатся туда, тем более ночью! Хотя где наша не пропадала, правда?!

Дядя Гиляй рассказывал о самых жутких, злачных и небезопасных местах всей Российской империи, будто проводил экскурсию по Эрмитажу. Находил своеобразную красоту в каждом кабаке и публичном доме, а в местных пьяницах и проститутках видел воплощение души глубинного народа.

– Вот здесь когда-то был «Крым». А под ним – «Ад» и «Преисподняя», или «Треисподняя», это как тебе нравится. Наверху царило безудержное веселье, отголоски которого можно было слышать даже в Кремле! – вероятно, преувеличил журналист. – Ну а в подвалах, скрытно от лишних глаз, располагались невероятных размеров трактир для преступного элемента всех мастей и столь же гигантская воровская малина… Кстати, здесь же готовили первое покушение на Его Величество – то, при котором я только приехал в Москву. То бишь на Александра Второго. Изрядно тогда погоняли всех!

О Хитровке же, которую власти «зачистят» только после революции и Гражданской войны, Владимир Алексеевич заговорил с придыханием, будто речь шла о любимой женщине:

– Хитровка. Могу рассказывать бесконечно. Я тебя еще не утомил?

– Нет!

– Хорошо. Настоящую славу этому месту принесли три трактира: разумеется, «Каторга», что в доме Ярошенко, а также «Сибирь» и «Пересыльный» в доме Румянцева. И в каждом была своя особенная публика. В «Пересыльном» – всякий сброд, но встречались и штучные люди, каких я не видел нигде больше. В «Сибири» – карманники и скупщики краденого. А вот в «Каторге» – беглые каторжники, «иваны» да «мазы», весь цвет, так сказать.

– А сейчас что тут? Чайная? – удивился Георгий, с трудом разглядев в темноте соответствующую вывеску.

– А ты не верь глазам-то, – улыбнулся собеседник. – Вывески «Каторга» здесь тоже никогда не висело! Это меж собой мы ее так прозывали. Так же, как всю Хитровку – вольным городом Хивой… Или вот сюда посмотри! Здесь до сих пор можно встретить кого угодно: от знаменитых бандитов до известных художников и поэтов. Как-то раз даже водил сюда режиссера Станиславского.

– Где-то слышал об этом. И что он сказал?

– До сих пор меня по матушке поминает! – захохотал знаменитый проводник.

Завидев на мостовой лужу крови, исследователи города переступили через нее и как ни в чем не бывало пошли дальше. Гиляровский лишь улыбался – мол, бывает.

– А вот тут, несмотря на отсутствие всякой вывески, однажды я чуть не потерял голову, – продолжил он. – И не в фигуральном смысле, а самом обычном. Уже почти отрубили.

– Кто?!

– Да кто ж их разберет? Но в итоге я как-то повернулся и сам оторвал голову нападавшим! Шучу-шучу. Так, наподдал как следует. Но лучше, чем сказать тысячу слов, просто зайти внутрь!

И они спустились в какой-то неприметный подвал. Здесь было не сильно светлее, чем на ночной улице. Но даже при самом скудном освещении нельзя было не заметить, как на Гиляровского и его спутника уставились десятки агрессивных пьяных глаз. Казалось, эти люди только и делают, что следят за каждым движением новоприбывших.

– Не боись, – успел шепнуть Владимир Алексеевич. – Я здесь свой!

Однако следом вышел нетрезвый мужик с искаженной злобой физиономией и будто бы не признал своего ни в одном из них. Во всяком случае, он обхватил рукой и сильно сжал шею дяди Гиляя… При этом знаменитый журналист все равно не потерял самообладания и спокойно, насколько это было возможно, обратился к наглецу:

– Эй, дружище, не стоит так переживать! Мы просто пришли пообщаться. Ты ведь не хочешь, чтобы я рассказал всем, как еще вчера ты угощал нас своим любимым пивом? А теперь вдруг решил обидеть дорогих гостей?

Десятки глаз обратились уже к наглецу. Мужик на мгновение замер, а потом расхохотался, словно вспомнив что-то смешное:

– Каким пивом, дядя? Не помню я такого! – сказал он, но руку с шеи все же убрал.

– Ячменным, дорогой, ячменным, – приврал Гиляровский, но вполне даже разрядил обстановку. Недобрый посетитель кабака решил от греха отойти в сторонку, хотя и затаил обиду на будущее.

Так и было. Потому что едва Георгий с Владимиром Алексеевичем вышли на свежий воздух, из темного переулка показалась целая толпа отморозков. Ратманов инстинктивно встал в защитную позу, но Гиляровский уверенно шагнул вперед перед ним:

– Братцы, – произнес он, – давайте не будем устраивать кипежа! Мы просто гуляем, а вы, похоже, ищете приключений. Как насчет того, чтобы вместе выпить?

Толпа приостановилась, кто-то из шпаны даже всерьез подумывал принять предложение журналиста. Но другой уже побежал вперед с ножом. И Ратманов, недолго думая, бросился в бой. Гиляровский, покачав головой, тоже принял вызов. Силы он оказался немереной, хотя в тот момент ему было уже под шестьдесят. А в итоге совместными усилиями они расправились с нападавшими, как с мальчишками. Те, кого позже станут называть хулиганами[24], еле унесли ноги.

Когда все поутихло, дядя Гиляй захотел пожать руку Ратманову. Но тот, вспомнив вдруг о более современном жесте, предложил:

– А давайте-ка я вас тоже кое-чему научу… Это называется «дать пять»!

Гиляровский, сначала подивившись, а потом и посмеявшись, опробовал новый для себя жест. И оба почувствовали, что стали друзьями.

«Пусть я никогда больше его не увижу, но уж точно никогда не забуду!» – размышлял Ратманов, когда они, наконец, расстались.

«И я тоже», – наверняка подумал автор «Москвы и москвичей». Не ровен час, еще включит этот эпизод в свою будущую книгу.

Вернувшись утром в новую квартиру на Поварской улице, Георгий не захотел попадаться на глаза Каллистрату. Неслышно прошел в свою комнату, центральное место в которой занимала широкая, почти генеральская кровать, и по своей новой, но регулярной уже привычке забылся мертвецким сном…

8

…Открыв глаза в темной тюремной камере. И снова это тошнотворное чувство, когда ни черта не понимаешь: как попал сюда, зачем ты здесь и кто ты вообще такой?! Лишь где-то над ним звучали более-менее знакомые голоса:

– Ты нарушил устав, – произнес голос, принадлежавший подполковнику Геращенкову, старшему офицеру Службы эвакуации пропавших во времени. – Вместо того, чтобы бороться с вмешательством в ход истории, чем ты занимаешься в прошлом?

«Что он имеет в виду? Прогулку с Гиляровским? И то, что писатель может описать ее в своей будущей книге? Или предотвращенное покушение на императора?»

Осознав, что ему грозит реальная опасность, попаданец попытался оправдаться:

– Я просто. Не знал, что это может повлечь за собой такие последствия. Я всегда думал только о том, чтобы изменить историю к лучшему!

– К лучшему? – Геращенков неприятно усмехнулся. – Теперь история может пойти совсем по-другому. Ты не понимаешь, что играешь с силами, которые не поддаются твоему контролю?

– Буду знать.

– Твое знание мне не интересно, – признался Геращенков. – Ты должен понести наказание.

В этот момент кто-то сверкнул в темноте шприцем, наполненным мутной жидкостью.

– Это поможет исправить твои ошибки, – добавил подполковник безразличным голосом.

– Не-е-ет! – закричал Бурлак. Но его возглас быстро стих в тишине…

9

Георгий, а это был уже он, вновь проснулся на Поварской. В роскошной кровати, среди полудюжины шелковых подушек и под золотистым балдахином, оставшимся от прежних владельцев. А также в теле богатого, известного, но тревожного человека. Мыслями он был еще в тюрьме. Но рано или поздно тьму рассеивает свет. И вскоре он услышал голос Каллистрата:

– Все в порядке, ваше вашество? – слуга раздвинул дорогие шторы и впустил в комнату восходящее солнце.

– Каллистрат… – протянул Ратманов.

– Это всего лишь сон, – заверил «камердинер», присев на край кровати. – Вы в сохранном месте. Все позади.

– Я тоже хотел бы в это верить.

– А как иначе? – голос прежнего «брюзги» Каллистрата звучал неожиданно мягко и утешительно. – Вы снова дома. Позвольте мне принести вам завтрак, ну или что еще пожелаете, и вы почувствуете себя лучше!

Георгий благодарно посмотрел на этого человека:

– Спасибо, Каллистрат! Завтрак в этот раз не хочу… Буду как все москвичи. А нельзя ли… чего-нибудь горяченького? От супца какого-нибудь, да с потрошками, не откажусь!

– Это мы быстро, ваше вашество, – бывший дворник взял под козырек и отправился колдовать на кухню.

«Натуральный волшебник», – подумал Георгий.

А жизнь в очередной раз налаживалась.

Глава 4. Следствие вели…

1

В первый день исправления новой должности чиновник для поручений при главе московского сыска Георгий Ратманов появился на службе раньше многих. Войдя в управление, поздоровался с такими же ранними птахами, как и он. Нашел время переброситься парой ни к чему не обязывающих фраз и с дамочкой из канцелярии.

– С добрым утром, Георгий! – подмигнула она ему. – Каково это быть важным человеком, а?

– Да как обычно, работы невпроворот, – почти не соврал Жора, если не считать, что круг новых обязанностей еще не был известен даже ему самому. – Но, похоже, теперь я буду отвечать только за самые важные дела.

– О! Мы-то думали, отныне вы будете решать только наши проблемы! – засмеялась канцелярская.

– Не исключено, что возьмусь и за них, – поддержал шуточную беседу Ратманов. – Но только если поможете мне с отчетами…

Так бы и дальше смеялись, если бы Георгия не ожидал Кошко.

Но едва Ратманов переступил порог кабинета начальника, он понял – что-то стряслось. Аркадий Францевич сидел с угрюмым видом и вместо приветствия… послал подчиненного, к тому же перейдя на «вы»:

– Зайдите в соседний кабинет, – произнес он, не поднимая глаз от стола. – К вам есть вопросы. Ответите – вернетесь сюда.

Чиновник для поручений был слегка озадачен, но кивнул и вышел.

А в соседнем кабинете его уже ждал старый знакомец, Тищенко. Сыскной надзиратель с аппетитом доедал яблоко. При этом улыбка во всю его румяную рожу, казалось, не оставляла шансов на серьезный разговор:

– Здорово, Ратманов! – весело приветствовал он. – Ты не забыл о краже в своей прежней квартире?

– Мы это уже обсуждали, – напомнил Георгий. – И пришли к общему мнению, что ситуация яйца выеденного не стоит.

– Так-то оно, может, и так, но ты должен дать показания, – продолжал Тищенко. – Дело приобретает несколько скандальный оборот. Твой сосед по фамилии.

– Новгородцев, – подсказал Ратманов, чтобы разговор закончился быстрее.

– Да-да, Новгородцев, все время хочу назвать его Нижегородцевым, – пожаловался Тищенко. – Так вот, он завалил управление кляузами, и представь себе – все они по твою душу! А если не дашь показания, Нижегородцев дойдет до градоначальства, а там и до самого императора недалеко!

Георгий не мог поверить своим ушам. С Мишкой Новгородцевым у него сложились прекрасные отношения, вернее сказать, они практически и не общались! А сосед всегда был тихим и спокойным, разве только изредка водил к себе девушек с Драчевки… Тогда зачем он решил навести напраслину на полицейского? Кто его на это надоумил?

– Знаешь, иногда люди сходят с ума, – решил пофилософствовать Тищенко. – А ты просто оказался не в том месте и не в то время.

«А ты сейчас ближе к истине, чем мог бы даже подумать!» – отметил про себя попаданец.

«Допрос» в итоге не отнял много времени, а Тищенко пытался выглядеть даже милым. В конце концов, Ратманов занимал теперь более высокую должность, чем он. И никто из коллег, разумеется, не верил в нелепейшие обвинения, которые выдвигались против Георгия. Однако осадочек, как говорится, остался. Поэтому, уходя, Жора забрал со стола сыскного надзирателя яблоко, которое плохо лежало, и тут же надкусил его:

– Это за моральный ущерб.

– А у меня еще есть! – парировал сослуживец, извлекая из ящика стола такой же фрукт. И напоследок, не то в шутку, не то всерьез, добавил: – Иди с богом, Георгий Константиныч, но только постарайся не уезжать из города, если захотим вызвать тебя снова!

2

К Аркадию Францевичу он возвращался не без легкого мандража: чего, мол, судьбина способна опять подкинуть? Впрочем, внутреннее состояние попаданца ничем не выдавало себя глазу постороннему.

– Разобрался с ситуацией? – поинтересовался начальник, но без особого любопытства.

– Абсолютно идиотская история, – признался Георгий, подбирая слова. – Бывшие соседи заподозрили меня в краже панталон и еще нескольких мелочей из квартиры. Я даже не знаю, как это могло произойти. Но сосед отчего-то решил, что виноват я, хотя он даже и не знает меня толком…

Кошко прервал его, подняв руку:

– Не обременяй меня подробностями. Давай поговорим о более серьезных вещах!

Георгий кивнул. Тем более он понимал, что недоразумение с квартирой не могло так сильно повлиять на настроение Кошко.

– Я думал поручить это дело кому-то другому… – начал Аркадий Францевич.

– …Двуреченскому! – подсказал Георгий.

– Двуреченскому, – подтвердил Кошко, но не стал больше говорить об этом человеке. Зато продолжил свою мысль. – Отныне ты будешь курировать допросы задержанных по делу о покушении двадцать седьмого мая. Вернее, станешь нашим представителем в объединенной следственной группе.

Жора присвистнул.

– Не свисти, денег не будет, – попросил Кошко с раздражением. – Главный там – Джунковский. Но сам Владимир Федорович снял с себя ответственность, перевалив ее на нас: на меня, на Адрианова от московского градоначальства и на Мартынова от охранного отделения.

– То есть на всех руководителей московских правоохранительных ведомств, так как «инцидент» тоже произошел в Москве, – констатировал Ратманов.

– Именно, – подтвердил Кошко, и выражение его лица стало еще более угрюмым. – Но по секрету тебе скажу, не нравится мне все это: ответственность огромная, а полномочий – шиш, вдобавок у нас и других дел по горло, а Джунковский ведет какие-то свои игры и мешает всем работать.

– И каковы наши действия?

– Мы установили негласный консенсус, что следственная группа будет представлена нашими помощниками: от охранки – Штемпелем или Монаховым, если Борис Александрович занеможет, от градоначальства – вице-губернатором, от нас будешь ты, тем более сам был непосредственным участником «инцидента», а также помогал изловить злодеев. Сильно выпячивать сыскное не надо, но поприсутствовать на всех допросах придется!

– Есть! То есть в группу войдут почти все те же лица, бок о бок с которыми я провел последние полгода? Кроме разве Двуреченского…

– Ты опять?

– Нет, я понимаю, что он болен.

– Тебе бумагу показать? – впервые вышел из себя Кошко. – Иди сюда, Ратманов! Вот, смотри! – и он достал из стола какой-то документ с печатью. – Официальное больничное свидетельство на имя Викентия Саввича Двуреченского! Увидел? Усек? Вопросы есть?

Попаданец хорошенько рассмотрел фразу «выбыл по болезни на 10 дней». Каких-то дополнительных подробностей в бумаге не приводилось. И нельзя сказать, что Георгий был этим полностью удовлетворен, но появилась хоть какая-то ясность.

– Спасибо, Аркадий Францевич!

– За что?.. Иди. Работай!

– Служу Его Императорскому Величеству!

3

Разумеется, больничное свидетельство не снимало всех вопросов относительно состояния Двуреченского. Тем более что Ратманов неплохо знал этого пройдоху. Неужто действительно занемог? Или же хитрый заместитель Кошко в очередной раз нашел способ избежать ответственности? Чтобы это проверить, Ратманов решил нанести визит старому знакомому.

После того как в начале года сгорел дом Викентия Саввича на Чистых прудах, тот обитал в доме на Моховой. Уже совсем скоро Георгий отпустил извозчика, поднялся по ступенькам и постучал в дверь нового жилища коллежского секретаря. Открыл не Викентий Саввич, но знакомый дворник Филипп. Столь же хмурый, как и Каллистрат, с одной только разницей – этот, второй, по-видимому, недолюбливал Ратманова.

– Добрый день, Филипп! – поздоровался Георгий, стараясь вести себя непринужденно. – Я пришел проведать Викентия Саввича.

– Хозяин в отъезде, – отрезал дворник, не проявив ни капли учтивости.

– Неужели? – почти удивился Ратманов, хотя от «хозяина» можно было ждать чего угодно. – А когда он вернется?

– Не знаю, – буркнул Филипп, готовясь захлопнуть дверь перед носом полицейского. – Уходите.

Георгий почувствовал, как внутри растет раздражение. Но он не собирался уступать так быстро.

– Филипп, я вас прошу, – сказал он, стараясь оставаться вежливым, – передайте Викентию, что я был у него.

– Я сказал, что он в отъезде, – повторил слуга, и его голос стал еще резче. – Уходите!

Сжав кулаки на долю секунды, но ничем больше не выдав своего состояния, Ратманов развернулся и отправился прочь. Он не верил в болезнь Двуреченского. В его голове все глубже укоренялась мысль, что тот играет с ним в очередную игру. «Но я выведу тебя на чистую воду, Викентий Саввич!» – мысленно поклялся Георгий Константинович.

4

Переделав еще кучу дел, к вечеру Жоржик вернулся в квартиру на Поварской, где был встречен собственным слугой. В отсутствие хозяина Каллистрат занялся собой, похоже, побывал днем у цирюльника и обновил свой прежний дворницкий гардероб. Теперь он выглядел как натуральный камердинер!

– Добро пожаловать домой, ваше вашество! – произнес Каллистрат свою любимую приговорку. – Как прошел день?

– Так себе, – Георгий все еще разглядывал вчерашнего дворника. – У тебя, как я посмотрю, получше.

Каллистрат почти смутился, но быстро перевел разговор на другую тему:

– Знаете, я работал дворником в полицейском управлении и повидал всякое. Люди приходят и уходят, но некоторые остаются в памяти надолго. Взять Викентия Саввича…

Георгий вопросительно посмотрел на слугу.

– …Я помню, как он к нам пришел. Это было-то всего каких-то пять лет назад, может, чуть побольше. И поначалу он не был таким важным.

– А каким он был? – Жоржик заинтересовался.

– Ну каким? Простым. Тихим. Не знал он еще тогда, что можно быть столь безразличным к людям.

– Ты знаешь, куда я ходил?

– Я же вижу, как вас это беспокоит, – косвенно подтвердил догадку бывший дворник. – Вот, к примеру, он всегда был насторожен, если кто-то заходил в его кабинет. Будто ждал, что его подловят. А еще припоминаю, как в другой раз Викентий Саввич, уже вошедши в силу, накричал на одного из наших только за то, что тот слишком громко смеялся в коридоре.

– К чему клонишь, Каллистрат?

– К тому, ваше вашество, что чудной он. Не нравился он мне никогда. И нехорошо мне делается, когда он вас вот так…

– Это ты от его дворника узнал, что ли, о моем визите? – попробовал выстроить логическую цепочку Ратманов.

– Ну, Филипп сказывал об том Фролу, Фрол – Артамошке, а Артамошка уж мне.

– Эка у вас все устроено, ничего от ваших глаз и ушей не скроется, – пробормотал себе под нос Георгий, но задумался. – Послушай-ка. Я тут грешным делом думал навестить прежнее жилище да выбить дурь из головы одного соседа, который пишет на меня бумаги в управление. Но поскольку я теперь не просто сосед и не просто полицейский, не хочется мне самому такими вещами заниматься.

– Ясно, ваше вашество!

– Чего тебе ясно, Каллистрат? – уже даже рассердился на излишнюю расторопность «камердинера» Ратманов. – Просто сходи, когда время будет, да послушай, что об том другие дворники говорят, хорошо? Да кума моей прежней хозяйки, по той же причине не хочу сам ее беспокоить. Но хочется понять, что там вообще происходит? А то все как с ума посходили, и нету этому логического объяснения. Понимаешь?

– Понимаю! Пойду сразу к Фролу, он всех там знает! – и ретивый слуга едва не убежал раньше времени.

– Да погоди ты! – осек его попаданец. – Успеешь еще. Повторяю: выбивать дурь, то есть бить никого не нужно! Просто послушай, что люди говорят, да и все. А у меня есть дела поважнее, к примеру, расследование покушения на царя…

5

В комнате для допросов, расположенной в дальнем крыле Бутырского тюремного замка, царила атмосфера недосказанности. Офицеры охранки фон Штемпель и Монахов стояли, скрестив руки на груди, и выглядели недовольными. Напротив с непроницаемым лицом сидел казак из роты почетного караула, что должен был охранять императора. Рядом находился и Ратманов. Но, будучи непосредственным участником «инцидента» и согласно указанию своего шефа, не вмешивался, а наблюдал за молчанием арестованного со стороны.

– Ты отлично понимаешь положение, в каком оказался, – в очередной раз обратился к фигуранту Штемпель, а «тыкал» нижнему чину вполне официально, так полагалось по уставу. – Обращая оружие в сторону Его Величества, ты не мог не отдавать отчета в том, что за такого рода преступления в любой стране мира полагается высшая мера – смертная казнь!

Барон даже притопнул для убедительности. Но казак продолжал молчать, не выказывая ни малейших признаков понимания или раскаяния.

– Этим ты лишь усугубляешь собственное положение, – продолжал гнуть свою линию Штемпель, и его терпение подходило к концу. – А в немалой степени и положение своих родных и близких, которым еще жить и жить после приведения приговора в исполнение…

Это был сильный козырь охранного отделения. Но не подействовал и он. При этом Монахов все же решил сменить тактику и на фоне «злого фон Штемпеля» включил режим «доброго следователя»:

– Дальнейшая судьба твоей семьи – в руках Его Величества! И мы не хотим усугублять ничьего положения. В год трехсотлетия династии любой подданный империи вправе рассчитывать на царские милости.

Арестованный лишь чему-то улыбнулся. В воздухе снова повисло напряжение. И тогда уже голос подал Георгий.

– Позвольте мне, – произнес он, обращаясь к ротмистру и поручику. – Я тоже мог бы сказать несколько слов.

Штемпель быстро кивнул. Монахов посторонился. А Георгий вышел из тени:

– Хлопец, пойми, наконец, что молчание никак не поможет ни тебе, ни твоим подельникам. Я знаю вас как облупленных. Вы, вероятно, считаете, что за вами придут, вам помогут, кто-то вытащит вас отсюда, если будете держать язык за зубами. Но правда в том, что нам уже есть за что отправить каждого из вас по этапу, даже тех, кто не стрелял и даже не целился, а просто мимо проходил. Аркадий Францевич поставил это дело серьезно, в картотеке полиции чего только нет: от украденной на птичьем базаре курицы до куда более серьезных дел… Словом, посадить вас всегда успеют. Я ж и сам был из ваших, знаю, о чем говорю.

Монахов и Штемпель переглянулись – к чему он клонит?

– Но также хочу напомнить, что в тысяча восемьсот восемьдесят первом году во время процесса по делу о последнем покушении на Александра Второго, Царя-Освободителя. – Георгий хорошо подготовился, – не все участники преступного умысла были приговорены к высшей мере. В частности, Гесе Гельфман, хозяйке квартиры, на которой была собрана бомба, смертный приговор через повешение был отсрочен ввиду ее беременности.

Монахов и Штемпель впервые улыбнулись.

– Я все понимаю, беременность – случай особый, – согласился Ратманов. – Но впоследствии высшую меру ей заменили на каторгу, как и многим участникам состоявшихся вскоре процессов «двадцати», «семнадцати», «четырнадцати».

– На все монаршая воля! – подтвердил Монахов.

– Спасибо, Александр Александрович! Но правда и в том, что за ствол винтовки, направленной на самого царя, я бы не стал ожидать существенного облегчения участи. Разве только.

Теперь уже все посмотрели на Ратманова.

– Разве только Владимирский кавалер, непосредственно предотвративший покушение, напрямую обратится к Его Величеству, перечислит все ставшие ему известными от вас обстоятельства дела и убедит всех, что вы были лишь слепым орудием в руках совсем других людей… Словом, если вы расскажете, кто действительно стоял за этим страшным преступлением!

Арестованный тяжко вздохнул. А Георгий резюмировал:

– Даем тебе… сколько дней, барон?

Штемпель, кажется, заслушался речью Ратманова и отреагировал не сразу:

– …Три дня, – хрипло процедил он.

– Александр Александрович?

– Три дня, – кивнул Монахов.

– Так-то лучше, – сказал Георгий и снова отступил в тень, как бы извиняясь перед коллегами за то, что влез не в свое дело.

– Предложение сделано. Расходимся, – заключил Монахов.

С еще одним злоумышленником, который направлял винтовку уже на самого Ратманова, ситуация в целом повторилась. Он был нем как рыба. Узнав о том, что мог бы сделать для него Георгий, задумался. Но все же не настолько, чтобы заговорить.

– Ловко, – признал Монахов, когда обоих арестованных увели.

– Да, в этом что-то есть, – вынужден был согласиться и фон Штемпель, хотя до сих пор испытывал некоторую ревность из-за того, что Георгий выбрал для продолжения службы сыскное, а не охранное отделение.

– Пока рано о чем-то говорить, они ни в чем еще не сознались, – скромно напомнил Ратманов. – И лично я уже сосредоточился бы на поиске заказчика, а не рядовых исполнителей.

Однако Штемпель и Монахов не спешили поддержать его в этом.

– Два казака обращают свое оружие против мирных… А рядом Казак, он же Матвей Иванович Скурихин, улыбается с трибуны… – проговорил Георгий то, что не решались произнести вслух другие.

– Как это понимать? – вдруг вскинулся барон.

– Так, как я и сказал, Борис Александрович.

– Прежде чем допускать подобные обвинения, несколько раз стоит подумать! – вдруг отчитал его Штемпель.

– Борис Александрович, – вмешался в разговор уже Монахов. – День был длинный. Все устали. Пойдемте уже домой!

– Вы – домой, а мне еще в сыскное, – заметил Жора.

На том и порешили. Однако Георгий запомнил, что коллеги не очень-то горят желанием искать, возможно, главное звено в этом деле.

6

Отчитавшись перед Кошко – особенно Аркадия Францевича интересовало, как ведут себя заклятые коллеги – конкуренты из других правоохранительных ведомств, Ратманов вновь нашел время перекинуться парой слов с дамочкой из канцелярии. Звали ее Софья, и она активно делилась с попаданцем слухами и сплетнями о работе полиции начала XX века.

– Двуреченский – тот еще щеголь, – говорила она. – Все барышни из управления – его!

– А ты?

– Не нравится он мне. Когда смотрит, будто раздевает!

– Кто? Двуреченский? – удивился Георгий.

– Двуреченский, Двуреченский… Только раздевает не в том понимании, в каком вы подумали.

– А в каком я подумал?

– Знаю я в каком. А в том, что будто просвечивает тебя всю, будто лучом рентгена прожигает, и ничего-то от него не укроется!

– Вот оно как.

– Кстати, читали сегодняшний «Московский листок»? – резко сменила тему Софья и стала еще серьезнее.

– Я такое не читаю, – соврал Ратманов, вспомнив о неприятном Кисловском, который там работал.

Но дамочка уже протянула ему газету, ткнув красивым пальчиком в нужное место.

«…Благодаря коллежскому секретарю Георгию Константиновичу… не секретарю, а асессору, снова врет… – прочитал он про себя. – Удалось засадить в Бутырскую тюрьму ни в чем не повинных людей. Вся их вина заключалась только в том, что они перешли дорогу Ратманову…»

Жора вздохнул. А потом опустил палец еще ниже. Оттуда улыбался с фотографии Казак, он же Матвей Иванович Скурихин. Рядом статья от вездесущего Кисловского информировала, что «по совокупности заслуг» офицеру вручили очередной орден, на этот раз Святого Владимира второй степени. И поздравлял Казака в Кремле еще один участник следственной группы по делу о покушении на Его Величество, вицегубернатор Москвы Устинов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Поручик относился к десятому классу Табели о рангах и предполагал обращение «Ваше благородие».

Вернуться

2

Московская сыскная полиция, которую А. Ф. Кошко возглавлял в 1908–1915 годах.

Вернуться

3

До 1905 года полицию в Москве возглавлял обер-полицмейстер. Но затем его функции передали градоначальнику, на которого возлагалось управление и городом, и правоохранительными органами.

Вернуться

4

Рождение его императорского высочества, наследника цесаревича Алексея Николаевича отмечалось в Российской империи 30 июля. Это был официальный неприсутственный день, как тогда говорили.

Вернуться

5

«Золотой ротой» называли представителей городского дна, бездомных, босяков и оборванцев.

Вернуться

6

Чин двенадцатого, или второго с конца, класса дореволюционной Табели о рангах.

Вернуться

7

А. А. Адрианов – московский градоначальник в 1908–1915 годах.

В. Ф. Джунковский – московский губернатор в 1908–1913 годах, товарищ (заместитель) министра внутренних дел, курировавший общую и сыскную полицию, а также охранные отделения и жандармов в 1913–1915 годах.

Вернуться

8

Грандиозное празднование 300-летия династии Романовых, которое продолжалось весь 1913 год, но основные мероприятия завершились в конце мая.

Вернуться

9

Фальсификат для плебса из иван-чая, кавказской брусники и химических красителей.

Вернуться

10

«Иванами» и «мазами» в царской России называли криминальных авторитетов.

Вернуться

11

В дореволюционной России так называли недорогие меблированные комнаты или небольшие квартиры, которые сдавались в аренду студентам, рабочим, приезжим и т. д.

Вернуться

12

После реформы министра финансов С. Ю. Витте диаметр серебряного рубля составлял 32 миллиметра.

Вернуться

13

Самая большая московская психиатрическая больница уже существовала, но называлась тогда Алексеевской, имя врача-психиатра П. П. Кащенко она будет носить с 1922 по 1994 год.

Вернуться

14

В иерархии российских наград орден Святого Владимира стоял выше орденов Святой Анны и Святого Станислава.

Вернуться

15

Крестьянин из Костромской губернии Осип Комиссаров в 1866 году случайно оказался в месте покушения на императора Александра II и отвел руку террориста, за что был возведен в дворянское достоинство и пожалован орденом Святого Владимира IV степени.

Вернуться

16

Во время Первой мировой войны войска под командованием А. А. Брусилова нанесли тяжелое поражение армии Австро-Венгрии, заняв Южную Галицию и Буковину. Эту операцию позднее назовут Брусиловским прорывом.

Вернуться

17

А. Ф. Керенский в 1912–1917 годах был депутатом Государственной думы, в 1917 году возглавил Временное правительство, но потерял власть после Октябрьской революции 1917 года.

Вернуться

18

Вера Холодная – знаменитая актриса немого кино, сыгравшая первую значимую роль в фильме «Понизовая вольница», который вышел на экраны весной 1913 года.

Вернуться

19

К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко – основатели знаменитого Московского Художественного театра (МХТ).

Вернуться

20

Драчевка или Грачевка – один из самых криминальных и злачных районов дореволюционной Москвы, находился около современной Трубной площади.

Вернуться

21

Тогда все дворники работали на полицию, следя за порядком и докладывая о правонарушениях, но в данном случае речь идет о тех, кто непосредственно подметал помещения полицейского управления.

Вернуться

22

Старинная мера длины, равная 213 сантиметрам. Таким образом, молодцы ростом были сильно выше среднего.

Вернуться

23

Половыми называли официантов в некоторых трактирах и ресторанах преимущественно с русской кухней.

Вернуться

24

У слова «хулиган» интересное происхождение. Оно пришло из Англии, а там произошло от Hooligan – фамилии бандита, о котором писали газеты XIX века. В России мелких правонарушителей называли шпаной.

Вернуться