Алексей Гавриш
Нарколог по вызову

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

© Гавриш Алексей Сергеевич, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

С любовью и благодарностью моей семье – за их терпение, поддержку и веру в меня, а также моей сестрёнке Лизе, без помощи которой эта книга не получилась бы вовсе.

Глава 1

Введение.

Эта книга – про мою работу врачом-наркологом по вызову. Таких специалистов пренебрежительно называют «капальщиками» или даже «похметологами». Обычно это подработка в свободное время для психиатров, реаниматологов или врачей скорой помощи. Исходя из основной специальности, каждый из них имеет свою тактику ведения пациентов и свое понимание целей лечения.

Ко всему прочему для меня – это книга-диалог; диалог с моим папой, у которого было не то чтобы негативное, но скептическое отношение к подобному виду заработка.

Вы видели когда-нибудь пистолет? Настоящий боевой пистолет. Предположу, что видели. Может, на улице или в кобуре у полицейского. Я тоже видел и даже держал в руках.

К сожалению, у меня была боевая подготовка во время учебы. Нас учили разбирать и собирать оружие, а еще водили в тир. Мы стреляли куда-то в даль, где была мишень. Почему-то это мероприятие многим нравилось, а мне нет. У меня один только вид боевого оружия вызывал панику. А уж когда приходилось брать его в руки, то я весь обливался потом и прикладывал невероятные усилия, чтобы скрыть свой страх от окружающих. Меня до сих пор приводит в форменный ужас только мысль о том, что чья-то жизнь может зависеть от крохотного движения пальцем на спусковом крючке куска железа.

Терпеть не могу оружие. Отвратительное изобретение. Я всегда старался избегать любых ситуаций, где мог бы с ним столкнуться. Хотя зарекаться не стоит.

Диспетчер дала мне вызов, ехать надо было куда-то очень далеко, к правому берегу Невы, почти к границе города и области. Три часа ночи. Общежитие пролетариата. Первый этаж с решетками на окнах. Домофон не работал, хоть он там и не нужен. Двери на входе в парадную не было, видимо, уже давно. Дверь в квартиру была приоткрыта, от чего уже на лестнице я услышал гул пьяных голосов. Звонка тоже не было, пришлось стучаться. Долго стучаться. Наконец меня встретил мужчина неопределенного возраста в засаленных спортивных штанах и с сильнейшим перегаром. Он что-то увлеченно жевал и жестом приглашал войти вовнутрь.

В блоке было несколько комнат, объединенных общим сортиром и кухней. Одну из комнат занимала компания из человек семи или восьми. Все уже опьянели до потери сознания и продолжали праздник. Меня они вызвали, чтобы протрезвить женщину 40–45 лет, потому что ей завтра непременно требовалось выйти на работу. Один из присутствующих проводил меня в ее комнату и ушел к остальным.

Состояние женщины можно было описать выражением «я – не я». Она была настолько глубоко пьяна, что не могла толком ответить ни на один мой вопрос. По-хорошему, в тот момент мне следовало бы развернуться и покинуть это место. Она не понимала кто я, зачем я тут, да и подписать согласие на оказание медицинской помощи она была не в состоянии. Вернее, не в состоянии понять, что от нее требовали. Я же хотел заработать денег, и мне обещали хороший гонорар, потому и принялся за дело.

Когда я уже почти завершал работу, вся компания, что продолжала праздник в соседней комнате, решила посмотреть на мою деятельность, помочь важными советами и замучить глупыми вопросами. Ничего, это привычно. Но когда я закончил с пациенткой, ко мне пристал один парень с просьбой, вернее с требованием, поставить капельницу и ему тоже.

С одной стороны, почему нет: два пациента на одном адресе – это выгодно. С другой – он был неадекватен: выраженная дисфория и стремление доминировать над окружающими. Все же мне пришлось пройти в его комнату.

Он шел впереди, то и дело небрежно пиная скомканную одежду, разбросанную буквально всюду. Мы зашли, и он сразу упал на диван. Я померил давление, затем уровень сахара, и он зашкаливал, превышал норму почти в десять раз! Это могло привести к очень плохим последствиям. Чувство самосохранения взяло вверх над алчностью: надо было срочно сматываться.

Я начал давать общие советы, как протрезветь и справиться с похмельем самостоятельно, но это только раздражало моего собеседника. В определенный момент в мой адрес посыпались угрозы, к которым присоединились некоторые из присутствующих. Сделав паузу, я осмотрел комнату, и мой взгляд уткнулся в пистолет, лежавший в углу дивана. Не знаю, был он боевой, или газовый, или травматический. Проверять и уточнять это совершенно не хотелось. Хотелось бежать и не оглядываться. Но как? Я не придумал ничего лучше, кроме как предложить всем выйти на улицу на перекур. На удивление они согласились.

Дальше было уже проще. Я изобразил звонок от диспетчера и срочный вызов, на который надо ехать сию секунду, быстро пожал всем руки, и, пока они не опомнились, устремился к своей машине.

Когда я сел, у меня тряслись колени и руки. Попасть ключом в замок зажигания я смог только раза с третьего или четвертого. Наверное, им было смешно, как я с рывками и пробуксовками выезжаю из их заснеженной подворотни.

Не знаю почему, но эта история часто всплывает в памяти, и каждый раз неизменно сопровождается чувством страха и стыда. Хотя, казалось бы, чего стыдиться-то? На вопрос я до сих пор не ответил, как и не избавился от чувства.

А зачем я вообще вспомнил это все? Да, точно. Дело в том, что у меня началась бессонница.

Я спал полтора-два часа и только под утро, когда начинало светать. Сон мой был поверхностным и тревожным. Все предыдущее время я просто валялся в кровати, переворачивался с боку на бок и смотрел в потолок, хотя мог бы подняться и заняться чем-то полезным, например, посуду помыть или унитаз. Так нет же! Я продолжал лежать и заниматься увлекательным самоедством.

Перед внутренним взором всплывали самые постыдные ситуации из моей жизни, те, которые обычно предпочитаешь забыть или засунуть в самый дальний уголок памяти. Они не просто всплывали, их приходилось проживать заново. Совершенно идиотское времяпрепровождение, но довольно увлекательное.

В те ночи меня никак не отпускал разговор с моим отцом. Беседа не была какой-то особенной или уникальной, скорее, одной из ординарных и самых обычных. Мы постоянно спорили с ним на темы, связанные с моей работой, и ни разу не пришли к результату, который удовлетворил бы обоих. Единственная особенность того разговора – он был последним.

– Я билеты купил.

– Куда?

– В Питер. Через месяц-полтора обратно.

– На кой черт?

– Елки.

– Ты решил вспомнить, как ходил в театральную школу? И поработать Дедом Морозом?

– Почти. Суть та же, но смысл немного другой.

– Снегурочкой?!

– Нет. Наркологом по вызову. Новый год – золотое время для такой работы.

– Разводить народ на бабки, играя на их слабостях, – это работа?

– Да, почему нет?

– Это пошло, глупо, аморально и, подозреваю, совершенно не интересно.

– Да, но деньги платят.

– Твое дело.

Мы могли с ним часами спорить, но мне ни разу не удалось посеять в нем даже крупицу сомнения. Он всегда твердо стоял на своем: алкоголизм – это следствие событий или внешних, или внутренних, а то, чем я занимаюсь, – это развод населения на деньги без какого бы то ни было смысла или перспектив. Зарабатывание денег здесь и сейчас.

– О чем ты будешь думать лет через сорок, когда будешь сидеть в кресле на террасе и курить очередную сигару? Сколько человек ты обул? По сути, ты же их не спасаешь, а обманываешь, что якобы можешь помочь. У них появляется иллюзорная надежда, и тебе снова несут деньги.

– Мне нечего ответить, в принципе, так и есть.

– Если человек не в состоянии контролировать свои слабости, то это его дело и право. Зачем ты вмешиваешься в этот процесс?

– В большинстве случаев я и не вмешиваюсь, а всего лишь зарабатываю деньги на их слабости, как ты и сказал.

– Ты же играешь наравне с наркодилерами, и единственное отличие тебя от них – это что ты находишься в легальном поле. Человек слаб, а ты этим пользуешься и высасываешь из него последнее.

Это была ночь перед моим отъездом. Я нервничал и, как всегда, не успевал собрать чемодан. Разговор был рваным и непоследовательным. Я был уверен, что мы продолжим его по моему возвращении, но все пошло не по плану. Когда я вернулся, папе пришлось спешно уехать в Россию, в связи с некоторыми семейными обстоятельствами. Периодически мы общались по телефону, но в основном по делу и коротко.

А потом он умер, коварно скрыв от всех близких свою болезнь. Рано умер.

С тех пор, когда я не могу заснуть, я невольно возвращаюсь к тому диалогу, пытаюсь оправдаться, придумать весомый аргумент, который был бы однозначен для моего отца. Я отчаянно обманывал себя в попытках уверовать, что вот сейчас, вот именно в этот раз я смогу сформулировать мысли и точно усну. Но у меня не получалось. Это меня терзало и истощало, я хотел отделаться от фантазий раз и навсегда.

При этом, несмотря ни на что, я стремился вернуться в то время и в то место. Хотя бы в воспоминаниях. Когда долго копаешься в обрывках памяти, то неизбежно от случайных, глупых, постыдных ситуаций переходишь к сценам, картинкам, событиям, в которых чувствуешь себя хорошо и уютно, из которых не хочется возвращаться в реальность. Даже понимая, что это сон, фантазия, ты всеми силами цепляешься за любые мелкие детали, которые помогут задержаться еще хотя бы на мгновение.

У всех людей есть в голове такие места. Конфабуляции[1] памяти, только не патологические, а достаточно естественные. Для меня этим местом стала задняя терраса моего дома в Гаване. Ночь, сигары, ром и папа в соседнем кресле, который с усмешкой закуривает очередную сигарету без фильтра, откашливается и продолжает вслух свои или наши размышления.

Черт. Похоже, сейчас я окончательно запутаю и сам себя, и воображаемого слушателя. Наверное, стоит рассказать хотя бы часть предыстории? Как я вообще там оказался? Откуда взялась эта терраса?

Длительное время я работал заведующим психиатрическим отделением в одном из стационаров Санкт-Петербурга, параллельно консультировал в частной клинике, осматривал население на комиссии по профпатологии[2] и был членом комиссии по определению образовательного маршрута для детей и подростков. Потом что-то переклинило: я уволился со всех многочисленных работ и переехал с семьей на Кубу.

Причин было несколько. Во-первых, я устал, но это не главный повод, конечно. Во-вторых, я поступил в аспирантуру Гаванского медицинского университета. В-третьих, пожалуй, самая главная причина, мой ребенок, у которого тяжелое заболевание. Для него климат на Кубе подходил гораздо лучше, чем петербуржская слякоть.

На Кубе я жил на самом берегу океана. В пригороде Гаваны снимал большой дом с террасой, двумя манговыми деревьями и одним авокадовым. Там, под навесом, у меня был стол, за которым я обычно работал и днем, и ночью.

Родители к тому времени уже разошлись, у каждого была своя жизнь. Отец завершил карьеру программиста и перебрался в деревню, где выращивал пчел и кроликов. Однажды я предложил ему перебраться ко мне на Кубу, и неожиданно он согласился. На него я свалил практически всю заботу о сыне. Днем мы почти не пересекались: папа был занят внуком или своими делами, а я работал за монитором. Ночью же мы нередко сидели все на той же террасе и вели многочасовые дискуссии.

У моего папы было невероятное терпение и умение объяснить все что угодно. Не обращая внимания на мою тупость, невнимательность, юность и нахальство, он всегда последовательно растолковывал все, что я не понимал с первого, второго или даже третьего раза. Особенностью его мышления было виртуозное владение формальной логикой. Любое явление этого мира он раскладывал на простые составляющие и выстраивал последовательности.

Когда я немного подрос, у меня даже появился азарт – задать папе такой вопрос, на который он не сможет ответить. Но как бы я ни изгалялся, у меня так ни разу и не получилось. Он всегда находил слова, формулировки, примеры для своих рассказов. В девять лет я знал, как устроена атомная бомба, паровоз, древнегреческие мифы и китайский язык. Поверхностно и примитивно, но все же.

Он никогда не говорил со мной как с ребенком, а всегда вел диалог с полноценным и равноправным собеседником. Беседы на любые темы были для меня привычны, естественны и органичны.

Каково же было мое удивление, когда я подрос и у моих друзей и знакомых стали появляться свои дети, и они общались с ними исключительно как с детьми! Надменно и с высоты роста, опыта, знаний. Нельзя воспринимать детей как детей. От этого они вырастают глупыми и не самостоятельными.

Со временем я научился спорить с отцом. Объем моих знаний медленно, но уверенно становился больше, и постепенно его объяснения переросли в диалог, в словесную игру. Он или я задавал тему, а дальше уже шла увлекательная интеллектуальная дуэль. Когда же я совсем повзрослел, получил образование и начал работать, то источником вопросов для наших дискуссий стал в основном именно папа.

Обращу внимание на интересную метаморфозу. Как обычно дети обращаются к своим отцам? В самом начале это «па», потом «папа». В подростковом возрасте «отец» или «батя» (по крайней мере, так было у моих друзей). У меня же папа превратился почему-то в «папика»: «отец» – слишком официально, «батя» – грубо, «папа» – по-детски. Тогда он стал для меня папиком. В первую очередь потому, что он был бесконечно добр и бескорыстен, мне хотелось обращаться к нему с нежностью, а «папочка» или «папуля» – как-то по девчачьи. Папик – самое то!

Так вот, папика искренне интересовали вопросы, связанные с моей специальностью, и мы нередко спорили именно вокруг них. К сожалению, его познания в психологии были чудовищно бытовыми и полными предрассудков, поэтому мне приходилось сначала излагать ему теорию, с которой он непрерывно пытался спорить, а только потом уже переходить к сути дискуссии.

Не стоит думать, что мы непримиримо спорили и диалог не заканчивался ничем, кроме взаимных обид. Проблема отцов и детей, по-моему, надумана и высосана из пальца. Этот концепт можно рассматривать только как литературный феномен, как надуманный конфликт, необходимый для развития сюжета. Все дети похожи на родителей. Отличия могут быть во внешней форме, в обертке, в антураже, но содержание всегда сохраняется. Кто-то это понимает и принимает, кто-то отрицает, кто-то сопротивляется, но морально-этические качества решительно каждый копирует с родителей.

Фундаментом папиного мировоззрения, неоспоримой аксиомой, было одно слово – свобода. Никто и ни при каких обстоятельствах не вправе ограничивать свободу другого человека, даже невзирая на то, что человек может представлять опасность для других, даже имея дело с последствиями самых кошмарных деяний. Нельзя лишать человека свободы.

В этом вопросе папа занимал радикальную позицию и был непоколебим, поэтому, когда я закончил медицинский вуз и поступил в ординатуру по психиатрии, он не возражал. Это бы противоречило его главному принципу. Однако одобрения он тоже не демонстрировал, скорее, наоборот. При всяком удобном случае он высказывался пренебрежительно о моем решении.

Всякий раз он с чудовищным упорством старался мне доказать, что психические заболевания – это не болезни вовсе, а лишь вариант нормы, который заскорузлое общество отрицает. Каждый имеет право быть безумным, и ни мне, ни кому-либо другому не позволено лишать человека этой возможности.

Надо отдать папику должное: его суждения были гибкими. Когда он чувствовал, что ему не хватает информации, то внимательно слушал и был способен изменить свою точку зрения. Наших споров было столько, что я научился вести диалоги за двоих. Я научился пользоваться его логикой, да и объем знаний у нас со временем стал примерно одинаков. Я знал, какими источниками он может оперировать в том или ином споре.

Споры продолжились, только теперь у меня в голове. Такая особенность моей психики невероятно важна, потому что я научился проецировать папу у себя в голове, воссоздавать его таким, каким я его помню.

Вернемся к рассказу. В одну из бессонных ночей мне в голову пришла совершенно не оригинальная идея: а может, не надо пытаться завершить тот злосчастный разговор одной весомой фразой? К тому же, за все это время накопилось немало важных вещей, которые я хотел обсудить с отцом. Может, просто отпустить фантазию? Пускай это будет долго, но вдруг я смогу закончить тот диалог с папой? С этими мыслями я снова закрыл глаза и почти сразу оказался на нашей террасе рядом с папой.

– А знаешь, что меня все еще до сих пор удивляет?

– Нет.

– Вот ты сам говорил: психогигиена и психопрофилактика. Алкоголики, наркоманы, сумасшедшие – это только в рабочее время, в остальное – их не должно быть. А что по факту? Ты ворочаешься в постели с бессонницей, и твоя голова забита мыслями о работе. Как думаешь – это нормально?

– Нет, конечно.

– Чего сейчас не спишь?

– Пытаюсь собрать мысли в кучу.

– Какие?

Папа взял со стола пачку сигарет, достал одну и, зажмурившись, закурил.

– Мне честно ответить? Или можно слукавить?

– Для начала – честно, а после – лукавь сколько вздумается.

– Я не хочу забывать это место, не хочу из него уходить. Хочу сидеть в кресле на нашей террасе вечность. Или хотя бы очень долго. Хочу, чтобы ты был рядом, чтобы этот разговор не кончался. И вроде бы нашел отличный повод.

– Ты же понимаешь, что это невозможно. Постепенно детали будут стираться из памяти, сливаться в единый клубок, больше похожий на слипшиеся пельмени, который не способен вызвать ничего кроме отвращения.

– Именно так. Я придумал отличный, как мне кажется, способ обмануть самого себя и отодвинуть как можно дальше неизбежную трансформацию воспоминаний.

– Какой же?

– Помнишь, что ты говорил про мою работу наркологом по вызову?

– Конечно, помню.

– И все свои усмешки и колкости по этому поводу?

– А с чего бы они куда-то делись?

– Я хочу объяснить.

– Это еще зачем? Неужели ты полагаешь, что сможешь меня переубедить?

– Переубедить? Это вряд ли, но мне бы хотелось, чтобы ты посмотрел и увидел картину несколько шире, возможно, глубже. Мне необходимо оправдаться в конце концов! А в идеале, конечно же, я жду от тебя похвалы и одобрения.

– Ладно. Ты не оставил шанса отказать. Давай попробуем. Только давай все же определимся: на что именно ты хочешь открыть мне глаза?

– Как сейчас принято говорить: «Показать, что все не так однозначно». Что то, что на первый взгляд выглядит как безнравственный обман, на самом деле многим если не спасает жизнь, то хотя бы делает ее чуть более сносной.

– И как ты планируешь это сделать?

– Примитивно и топорно. Совершенно без фантазии.

– Значит, меня ждет очередное занудство, через дебри которого предстоит пробиваться к банальщине?

– Наверное, так. Я начну, если можно, а дальше по обстоятельствам. Надоест слушать – просто скажи.

– Хоть придумал, с чего начинать? Или опять будешь перескакивать от мысли к мысли, как обезьянка?

– Вроде придумал. Я же тебе рассказывал, как у меня появился ученик?

– Вот этого не припомню.

– Отлично! Тогда мой план имеет шансы. Только, пожалуйста, постарайся не перебивать. Я очень боюсь сбиться, что-то забыть или перепутать.

– Хорошо. Постараюсь.

– Мы никуда не спешим?

– А куда спешить? У тебя бессонница, а у меня вообще нет никаких дел.

– Вообще-то, я никогда не хотел работать наркологом.

– Вот тебе раз. А зачем тогда им работал?

– В принципе – случайно. В моей голове наркология никогда не была самостоятельной специальностью. Это большая, но неотъемлемая часть психиатрии, не более того. Еще во время учебы в ординатуре большую часть времени я проводил на отделении, заведующий которым достаточно пренебрежительно относился к теоретическому аспекту обучения. Он считал, что практическая работа с пациентами даст гораздо больше, чем какие-то там лекции. Как-то я подошел к нему в обеденный перерыв, хотел «отпроситься» на семинар по лечению алкогольной зависимости. На мое обращение он ответил: «Три литра рассола» – «Что?» – «Я только что прочитал вам лекцию по наркологии» – «Так мне можно пойти на семинар? Он на час-полтора, не больше, после вернусь на отделение» – «Алексей Сергеевич, идите работать!» И я пошел обратно к своим пациентам.

Знаешь, какие предрассудки существуют в профессиональной среде психиатров относительно своих же коллег? К примеру, врачи-психиатры, которые работают в стационарах, нередко с презрением относятся к коллегам из ПНД[3], потому что амбулаторная работа, по их мнению, это «несерьезно», слишком просто. Она не стоит внимания, из-за того, что «всю работу за врачей ПНД сделали в стационаре»: провели диагностику, выставили диагноз, подобрали терапию, вывели из психоза, а амбулаторному звену остается лишь выписывать «рецептики» да изредка навещать больных на дому.

Те врачи, которые имеют как опыт работы в психиатрической больнице, так и в ПНД, тихо ухмыляются про себя такому мнению, но обычно не пытаются его оспорить. Хотя и те, и другие нередко с одинаковым презрением относятся к наркологам. Работа наркологом по вызову воспринимается как что-то несерьезное, это подработка, которая позволяет заработать здесь и сейчас. Кто такой нарколог? «Похметолог», не более.

– Так, я понял. Нарколог по вызову – это не уважаемый и порицаемый вид деятельности в твоей профессиональной среде. Но тогда зачем ты туда полез?

– Мне нужно было себя чем-то занять.

Давайте вернемся к хронологии, чтобы не запутаться еще больше.

На Кубу я поехал учиться, а значит, у меня были каникулы. Конечно, можно было бы приехать в Петербург и ни черта не делать все лето, так как в тот период у меня не было финансовых проблем, но я решил найти себе какую-нибудь подработку, по большей части чтобы занять время.

Соваться в стационары или даже в амбулаторную службу смысла не было: за три месяца я бы только успел включиться в ритм. Нужно было что-то максимально безответственное. Я вспомнил, что есть такой экстравагантный вариант заработка, как нарколог по вызову.

Тогда я открыл сайт с вакансиями. Тех, что меня заинтересовало, было три. Я не стал звонить им или отправлять резюме, а просто записал адреса и поехал знакомиться с ними в приподнятом настроении, с элементами нахальства и бравады.

Особой надежды, что меня где-то примут, не было, но почему бы и не попробовать. На втором адресе случилось чудо: меня взяли. Это оказалось весьма неожиданно, даже в какой-то степени пугающе. Я, понятное дело, ожидал хоть какую-то стажировку, но, видимо, у меня получилось произвести впечатление опытнейшего специалиста. Меня сразу включили в график, ограничившись кратким экскурсом в должностные обязанности. Условия работы были просты и лаконичны: клиника дает пациентов, все необходимые медикаменты я покупаю сам, 50 % от заработка обязан отдавать клинике.

Технически это должно было выглядеть так: дежурство начинается в восемь утра. Если не случается никаких экстренных ситуаций, то заканчивается оно, соответственно, в восемь утра следующего дня. Большой плюс в том, что заступить на смену я мог не вставая с кровати или занимаясь своими делами в произвольном месте. Главное, включить телефон.

У меня звонит телефон, диспетчер сообщает, что у него есть клиент, и проговаривает основные данные – ФИО, возраст, пол, продолжительность запоя, после чего отправляет мне эту же информацию в сообщении, дополнив ее адресом. Мне следует перезвонить пациенту. Вот с этого момента начинается вызов.

Проведя короткую беседу, я узнавал необходимую мне как врачу информацию и выдвигался на адрес. Я брал сумку с медикаментами, складную стойку для капельницы и бежал к машине, дабы не заставлять пациента ждать. Приехав на адрес, я оценивал психическое и соматическое состояние пациента, и если оно соответствовало моей компетенции, то я начинал работу, предварительно обговорив стоимость услуг. Чаще всего лечение – это «собрать» человека и поставить ему капельницу, за время терапии проконтролировать жизненно важные показатели, заполнить медицинскую карту и оставить рекомендации по последующему лечению болезни. В среднем капельница занимает от сорока́ минут до полутора часов. Взяв оплату, следовало выдать визитки и рекламные брошюрки клиники и уйти.

Вернувшись в машину, я отзванивался диспетчеру, сообщал сумму с адреса и дополнительную информацию, если необходимо, и приступал к ожиданию следующего вызова. Хорошим тоном считалось на следующий день перезвонить пациенту, справиться о его здоровье и постараться настоять на дополнительной капельнице.

Для получения нормального дохода нужно было сделать пять-шесть вызовов за сутки. Иногда бывали плохие дни с одним или двумя вызовами. Самым загруженным моим дежурством было двенадцать вызовов. Это действительно много.

В первое дежурство я просидел весь день как на иголках рядом с телефоном, но получил вызов только в два часа ночи, причем в соседний дом, куда отправился пешком. Первые пациенты на новом месте запоминаются навсегда, и эта работа не стала исключением.

Женщина лет пятидесяти, с недельным запоем, которая не могла уснуть, имела все признаки абстиненции[4] средней степени тяжести и настоятельно просила «сделать так, чтобы завтра она смогла выйти на работу, а то уволят». Я сделал все что смог, и все остались довольны, каким-то чудом на следующий день она даже добралась до работы.

Это был простой и приятный вызов к интеллигентному человеку с понятной симптоматикой и типовой терапией. Так было далеко не всегда, но удачное начало меня порадовало.

По первости у меня не было собственной машины, что и хорошо, и плохо одновременно. Естественно, этот факт вызывал больше неудобств, но был и один огромный, жирный плюс: я отказывался от дальних вызовов в область, стараясь брать клиентов максимально близко к дому. Хотя в пешей доступности вызовов не так уж и много, проще всего было кататься на такси, вычитая из дохода с каждого вызова еще и стоимость поездки туда-обратно.

Мне надоело в любую отвратительную петербуржскую погоду ждать таксистов по парадным, поэтому уже на улице я научился брать машину в аренду. С учетом суточного заработка это оказалось и выгоднее, и удобнее.

Неудобства оказалось два: утро и следующее утро. Дежурство я начинал не в восемь утра в собственной постели, а в те же восемь утра, но на пороге прокатной конторы. Хорошо, если сразу получал клиента и ехал работать, а могло такого не быть и до обеда, и даже до вечера, поэтому в голове вставала вечная дилемма, куда себя деть – или обратно домой, или чего придумать. На следующее утро после суточного дежурства всегда безумно лень ехать сдавать транспорт. С появлением своей машины стало гораздо проще. В такой работе машина, по сути, превращается во второй дом.

В какой-то момент я повернулся к папе. Он задумчиво тушил сигарету в пепельнице и, казалось, думал о чем-то своем.

– Скучаешь?

– Не отвлекайся. Я тебя внимательно слушаю.

– Ладно. История, которую я хочу тебе рассказать, укладывается в достаточно короткий промежуток времени. Примерно в месяц.

– Хорошо, продолжай.

– Можно я дальше буду возвращаться к нашему разговору курсивом? Иначе запутаем всех.

– Делай как тебе удобно. Хоть курсивом, хоть на испанский переходи. Ты же уже хорошо на нем говоришь?

– Сносно вроде бы. Но я все же буду использовать курсив.

– Хорошо.

Глава 2

В принципе, меня не тяготила роль выездного врача, и не в последнюю очередь потому, что для меня эта работа была временной. Несколько месяцев в году.

Вдруг случился ковид. Пандемия. Весь мир сошел с ума. Приехав в Петербург на пару месяцев, я задержался почти на полгода. И совершенно не понимал, когда этот бардак кончится и как прогнозировать какое-то будущее.

Чтобы заработать хоть немного больше, я стал брать больше дежурств. С привычных семи-восьми суток в месяц их стало двенадцать, а то и четырнадцать. По сути, подработка превратилась в основную деятельность. Между дежурствами я успевал поспать, но не более того.

Помимо выездной службы наша клиника располагала небольшим стационаром, буквально на двенадцать коек. Однажды мне предложили работать не только на вызовах, но в стационаре. С одной стороны, это не так выгодно по деньгам, но с другой – работа более спокойная. Естественно, я согласился.

Огромным плюсом было то, что стационар находился почти в центре и в пешей доступности от моего дома. Небольшое одноэтажное здание, сокрытое проходными дворами старого города.

В один из дней, во время моего дежурства, в дверь клиники позвонили. Открыв ее, я увидел юношу и, не раздумывая, пригласил его в кабинет для консультации. Он был явно встревожен, не знал, куда деть руки, то убирал их в карманы, то доставал, постоянно озирался по сторонам и немного заикался. Оказалось, это не пациент, а молодой специалист, который недавно окончил ординатуру и искал работу.

Что ж, поиск первой работы всегда волнительный. Я отправил его к шефу, тот его долго не мучил и, выяснив основную информацию, привел обратно ко мне.

– Алексей Сергеевич?

– Да.

– Заняты?

– Консультаций пока нет, в палатах спокойно.

– Ну и хорошо. Не могли бы вы показать Иннокентию Геннадиевичу стационар и коротко рассказать о работе?

– Почему нет.

– Тогда оставляю вас.

Вообще, странный юноша: высокий, с неловкими движениями и детским выражением лица, но в то же время с весьма неглупыми глазами и цепким взглядом. Он создавал двойственное впечатление. В какой-то степени меня даже расстроил тот факт, что я не могу его сразу прочитать. Я провел короткую экскурсию, оставил Иннокентия в своем кабинете и отправился к шефу.

– Можно войти?

– Конечно.

– Стационар показал, о работе рассказал. Что с ним дальше делать?

– А что думаете?

– Черт его знает. Молодой, зеленый. Надо смотреть. Хотите взять?

– Думаю, да.

– В клинику? Или на выезд?

– Пока не знаю. По-хорошему надо бы его подучить. Алексей Сергеевич, вы можете?

– Без проблем. У меня уже были практиканты.

– Вот и решили, а там посмотрим, куда его.

Несмотря на то что я старался держаться как можно увереннее в глазах начальства, как только я согласился взять ученика, меня сразу же начали одолевать сомнения и даже охватило небольшое чувство тревоги. За те несколько десятков шагов, которые отделяли кабинет шефа и приемный кабинет, в котором ждал парень, в голове успело пролететь множество противоречивых мыслей. Но от того, чтобы окончательно впасть в неконтролируемое состояние паники, меня спас папик, который неожиданно и в совершенно не свойственной ему манере не стал язвить или снисходительно усмехаться.

– Не парься.

– Что?

– Ой, извини. Не переживай, говорю.

– А чего это вдруг тебя озаботило, переживаю ли я?

– Если честно, сам не понимаю, но почему-то именно сейчас подумал тебя поддержать.

– Спасибо, конечно…

– Нет, я серьезно. Во-первых, тебе самому приходилось быть учеником, и не раз, а во-вторых, помнится, у тебя уже были стажеры и раньше.

Меньше всего, услышав папика у себя в голове, я ожидал от него слов поддержки, от неожиданности я остановился и встал посередине коридора.

– Последний раз я был в роли ученика лет восемь назад, когда пришел на скорую помощь. Меня стажировал пожилой, опытный врач, ему было ближе к восьмидесяти, и он сразу решил, что практику я в состоянии освоить и сам. В результате моя стажировка превратилась в непрерывный, местами достаточно вычурный околофилософский бред с элементами бытовухи и порнографии.

– Не накручивай. Все получится. Иди уже.

Мне даже показалось, что он мне подмигнул, хотя как? Но я не стал вдаваться в подробности и просто послушался.

Вернувшись к себе, я застал юношу скромно сидящим на краю стула для пациентов и неловко теребящим носовой платок.

– Итак, какие у тебя планы?

– Ищу работу.

– Готов к небольшой стажировке? Денег не дадут, но опыт бесценный.

– Долго?

– Думаю, пару дежурств надо будет вместе по вызовам покататься, разок в стационаре. А дальше решим.

– Конечно!

– Как тебя зовут? Мне всегда сложно запоминать имена.

– Кеша.

– А полностью?

– Иннокентий Геннадьевич.

– Хорошо, но для пациентов только Иннокентий Геннадьевич, никаких Кеш. Для пациентов ты должен излучать солидность и профессионализм, и от первого впечатления зависит очень многое.

– Понял.

– Практику будешь проходить со мной. Следующее дежурство у меня в четверг, на выездной службе. Готов?

– Да.

– Ты на машине?

– Нет.

– А где живешь?

– В Девяткино.

– Сочувствую. Тогда в четверг в восемь утра встречаемся здесь, в стационаре.

– Понял. Что брать с собой?

– Халат возьми, никаких кроссовок и маек, можно рубашку, туфли и чистые руки.

– Хорошо. А сейчас что?

– А ничего. Сейчас свободен, до четверга.

– Спасибо!

Утром, в день дежурства, я проклинал себя за то, что вписался в авантюру с практикантом. В восемь утра вызовы бывают редко, особенно в будний день. Обычно первые звонки от диспетчера поступают ближе к полудню, а значит, что вполне можно валяться в кровати. А тут мне надо мало того что встать в жуткую рань, так еще и тащиться за тридевять земель с сомнительной целью: обучить какого-то пацана.

К восьми я все же не приехал. Мне пешком идти до клиники быстрее, чем крутиться по односторонним улочкам в утренние пробки! Опоздал я не сильно, минут на сорок. Практикант терпеливо ждал на пороге стационара. Он даже не стал звонить в дверь: то ли стеснялся, то ли боялся. Я снова насторожился, но не придал этому особого значения. Поморгал фарами, он неуверенно подошел к машине и, открыв дверь, спросил разрешения сесть. Интересно, это все же воспитанность или тревожность?

– Как дела?

– Хорошо.

– Тогда начинаем учиться. Вот так начинается дежурство: с восьми утра в машине. И никто не знает, сколько мы так проведем времени. Вызов могут дать сразу, а можем и просидеть полдня.

– Хорошо.

– Кофе будешь?

– Наверное, да.

– Давай все же на «ты». Так проще.

– Можно я на «вы» буду? А ко мне можете обращаться, как вам удобно.

– Как скажешь. Мне проще на «ты».

– Без проблем.

– Ну, рассказывай.

– Что?

Все же это тревожность, он дрожал и ждал, что произойдет.

– Так. Я понял. Вот с чего мы начнем.

– С чего?

– Это твоя первая работа?

– Врачом – да.

– Успокойся. Ты не в школе, не в университете и тем более не на экзамене. Мы с тобой коллеги, и я уверен, что ты прекрасно все знаешь и умеешь. Моя задача на практике – показать тебе нюансы работы, а не поставить двойку в зачетку. Ты должен излучать уверенность и нахальство, а не дрожать, сиротливо оглядываясь.

– Хорошо, я постараюсь.

Он попытался улыбнуться. Это хороший знак. Есть шанс, что парень поуспокоится.

– Сам из Петербурга?

– Нет, из Новгорода.

– Девушка, жена?

– Девушка, в этом году ординатуру заканчивает.

– Дай угадаю – тоже по психиатрии?

– Да.

– На что живете?

– Родители помогают, и я подрабатываю.

– Кем? Чем?

– Массаж делаю.

– В салоне?

– Начинал да, сейчас в основном на самозанятости.

– У себя дома?

– Редко. Чаще по адресам.

– Слушай, это очень круто! Многие вещи в этой работе тебе объяснять будет проще. Где учился?

– В Первом меде[5].

– Все же мне непонятно: почему психиатрия? Если уже руками работаешь, то не лучше было бы пойти в эту сторону?

– Нет. Я с третьего курса посещал факультатив по психиатрии, а массажем случайно занялся. Предложили – согласился.

– И чего ты хочешь от этой работы?

– В каком смысле?

– В прямом.

– Денег, карьерного и профессионального роста.

– Формальные, заранее заготовленные ответы – это хорошо, это правильно, но хотелось бы услышать твое мнение, а не стандартную фразу для того, чтобы отмахнуться.

Наконец раздался звонок от диспетчера. Мужчина средних лет, вызывала его жена. Я перезвонил пациенту, уточнил необходимую информацию, а также сообщил, что буду с практикантом.

Пока ехали, я рассказывал, что нам предстоит и что следует делать.

– Когда приедем на адрес, стоишь и молчишь. Если я буду давать какие-либо указания – выполняешь. Понятно?

– Хорошо.

– После я объясню, что, как и почему. Пожалуйста, не проявляй самодеятельности.

– Я понял.

Адрес был в нашем районе, и приехали мы достаточно быстро. Обычный панельный дом без лифта. Только мы поднялись на этаж, как в нос ударил неприятный запах еды, напоминающий все казенные учреждения разом. Не знаю почему, но столовые в школах, больницах или производствах пахнут одинаково отвратительно, и я даже толком не могу описать, как именно. Но откуда этот запах в обычном многоквартирном доме? Про себя я молился, чтобы источником было что угодно, только не жилище нашего пациента.

Нажали на звонок. Встретила женщина в домашнем халате и жестом пригласила войти. Нам пришлось пробираться боком, прижимаясь спиной к многочисленным курткам, которые занимали все стены и без того узкой прихожей. Запахи из парадной никуда не делись, хоть и стали не так интенсивны. Как они вообще здесь живут?

Я переобулся в туфли, Кеша надел бахилы, мы помыли руки и прошли в комнату с пациентом. Передо мной была забавная задача помимо моей привычной работы – шоу для пациентов – сделать шоу еще и для Кеши. Я быстро понял, что это должен быть интерактив и практиканта надо включать в представление.

Первым делом я заставил его мерить давление. Занятие глупое, но требует усердия. Сам же в это время опрашивал пациента. Затем попытался принудить парня к работе медсестры – собрать капельницу, но увидел полное непонимание в его глазах. Пришлось отказаться от затеи. К тому же выяснилось, что он не умеет делать внутривенные инъекции.

Самое полезное применение, которое я ему нашел, – заполнение медицинской карточки, то есть формальная запись паспортных данных и основных биологических показателей, бланк согласия и медикаментозных назначений. С этим он справился уже хорошо.

Пациентом был мужчина сорока́ лет, неделю назад он начал отмечать день рождения, который праздновал до сих пор. При том у него хватало сил ходить на работу! По началу он пытался справиться сам. Не получалось. Каждая попытка похмелиться перерастала в застолье к вечеру. Наконец его жена не выдержала бесконечный праздник и позвонила в нашу клинику, она же и рассказала, что прибегать к подобным услугам им приходится несколько раз в году. От моего предложения подшиться пациент вежливо отказался, уговаривать я не стал. Закончив работу, мы с Кешей вышли на улицу.

Первая моя мысль после этого вызова: «А он не так плох и прост, как показалось на первый взгляд», хотя и объективных причин для этого не было. С одной стороны, меня расстроило, что он не умел делать внутривенные инъекции, точнее, вроде умел, в теории. На какой-то практике в университете ему показывали, как это делать, но по факту сам он ни разу не протыкал иголкой живого человека. С другой стороны, мне понравилось его поведение. Он был уверен в себе, не суетился и производил крайне приятное впечатление.

– А что дальше?

– В каком смысле?

– Что будет дальше с этим пациентом?

– А тебе не все ли равно? Лучше расскажи, что увидел на вызове?

– Пациента в состоянии абстиненции после длительного запоя.

Я собрался глумиться над Кешей, но мой порыв прервал звонок диспетчера. Мужчина, 56 лет, Владимир, в двухнедельном запое, вызывал сам себе. Совсем рядом. С клинической точки зрения врачебная помощь ему была не очень-то и нужна. Опытный дядька, не первый раз уходит в заплыв и прекрасно знает, как справляться с этим состоянием самостоятельно.

У каждого человека однажды наступает момент, когда горечь одиночества перевешивает рациональные доводы об экономии, и он звонит в частную наркологическую службу. Обычно людям свойственно стесняться и не признаваться в слабостях, маскируя их как соматическими, так и психотическими симптомами, но Владимир не пытался скрыть, зачем он нас вызвал. Как только он открыл дверь, было невозможно не обратить внимание, что его разрывала целая гамма чувств и эмоций. Он одновременно страдал от сильнейшего похмелья и в то же время не мог сдержать радости от того, что купил себе компанию на ближайший час-полтора.

Мы с ним быстро и легко договорились на капельницу в средний ценник и, учитывая его радость, я обнаглел и спросил, может ли на нем «потренироваться» мой практикант. Было видно, что он почувствовал полезность и нужность и как мог помогал Кеше советами, как лучше в него тыкать иголкой. У него были хорошие вены, и Кеша смог попасть с первого раза. От чего Владимир даже немного расстроился и предложил поставить второй пакет в другую руку «для закрепления навыка».

Пока пациент лежал под капельницей, я велел Кеше собрать подробный анамнез. Не то чтобы это было необходимо, но мне хотелось посмотреть на навыки практиканта. Какое-то время я слушал их диалог. Кеша справлялся хорошо.

Перед уходом я порекомендовал завтра повторить процедуру, пациент обещал подумать. На этом мы с ним и расстались.

Когда мы сели в машину, то продолжили с Кешей прерванный диспетчером диалог.

– А с этим?

– Что с этим?

– Что будет дальше с этим пациентом?

– Ровно то же самое, что и с предыдущим. Два вызова мы сегодня сделали. Надеюсь, пара часов у нас будет передохнуть.

– Почему? Почему то же самое?

– Слушай, а чего ты такой любопытный? Серьезно. Что именно ты хочешь узнать, когда уже второй раз спрашиваешь, что будет дальше?

– Просто интересно.

– Не придумывай. Ты прекрасно сам все знаешь. Вот что я сегодня понял: определенно – ты не идиот. Это хорошо. С такой работой тебе разобраться будет не сложно. Что-то принципиально новое я тебе вряд ли смогу показать. Так, чисто практические моменты.

– И?

– И ничего. Еще денек покатаемся, и буду рекомендовать руководству брать тебя в штат.

– Спасибо. Но…

– Что «но»?

– Мне интересно. Да и время сейчас свободное есть. Я бы постажировался подольше.

– Не устал? Не хочешь свалить домой?

– Пока нет.

Все же он вызывал у меня смешанные чувства. Вроде обычный провинциальный паренек. Да, не глупый, да, воспитанный, да, освоился в большом городе. Ничего особенного. Но у него был характер. И не самый простой. Нет, он не упирался как бык в ворота, он был достаточно гибок, но явно имел некоторые принципы, от которых не отходил. И эти принципы не были тривиальными. Похоже, мне не отделаться от него так просто или хотя бы быстро. Тогда нужен какой-то план обучения? Или как всегда? Разгильдяйство и импровизация? Нет. Лучше какой-то план. Я повернулся к Кеше.

– Желание учиться всегда похвально. Уговорил. Я постараюсь для тебя немного структурировать теоретические аспекты, и продолжим практику. С ней будем разбираться уже по ходу.

– Хорошо. С чего начнем?

– С обратной стороны работы. Как устроена служба и как зарабатывать деньги. Очень сумбурно. Более цельная лекция будет следующий раз, когда подготовлюсь.

– Хорошо.

– Если предельно упростить, то в коммерческой наркологической клинике есть три основных компонента, без которых невозможно ее функционирование. Как бы ни казалось парадоксальным, на первом месте в ней стоят далеко не врачи, а рекламный отдел. Этих людей никто не знает в лицо, но без их работы не получилось бы ничего. Конкуренция в бизнесе высокая, и не малая часть бюджета тратится на рекламу. Основная задача рекламщиков заключается в том, чтобы потенциальный клиент обратился именно к нам. На этом их полномочия заканчиваются.

Следующий компонент по степени значимости – это диспетчерская служба, потому что мало того, чтобы потенциальный клиент обратился именно к нам, нужно еще и удержать его, ведь человеку свойственно сомневаться, выбирать, сравнивать. Клиент может передумать покупать услугу вовсе или уйти к конкурентам. С этой задачей работает служба диспетчеров.

Естественно, в их работе существует система поощрений и наказаний. Для них очень плохо, если не получилось удержать клиента и тот ушел к конкурентам или передумал. Их за это ругают и наказывают. Еще хуже, если они отказывают клиенту, даже имея объективные причины. Клиника потратила кучу сил и денег, чтобы люди обращались именно к нам, и каждый отказ – это потеря прибыли. Предположим, что некий гражданин вчера отмечал день рождения. Утром следующего дня он решил поправить здоровье баночкой пива и не заметил, как к вечеру снова оказался пьян, а завтра ему на работу, и надо быть свежим, отдохнувшим и хорошо соображающим. Ему в голову приходит мысль, что надо бы поискать в интернете, какие бывают способы протрезветь и справиться с предстоящим похмельем. Естественно, практически сразу он натыкается на рекламу клиники, которая предлагает за небольшие деньги помочь справиться с его проблемами. И вот человек уже набирает наш номер или конкурентов, но лучше – наш. На звонок отвечает девушка-диспетчер, которая сообщает, что все отлично. Ваш случай – наша профессия, и что меньше чем через час высококвалифицированный врач будет у вас на пороге. Затем диспетчер ищет врача, которому можно поручить клиента, и передает ему. Врачи – это третий этап или компонент.

– Вроде понятно.

– Вот так, кратко и схематично, устроен этот бизнес, вся прибыль которого строится на количественных и качественных показателях. За количественный ответственны первые два пункта, за качественный – третий, то есть конкретно ты. Чем дороже ты себя продашь – тем больше заработаешь и ты, и клиника.

– Понятно.

– Дальше я буду делиться с тобой личным опытом, так как до этого я всегда работал в государственных учреждениях, что означает почти фиксированную зарплату. Здесь же «волка ноги кормят», и доход имеет непосредственную связь с тем, как я оказываю услуги, как я себя и их преподношу, а вот как именно я это делаю – зависит только от меня. Приходится выступать не только в роли врача, но и в роли менеджера, которому предстоит продать себя за максимально возможную цену.

Если первое время я играл в прятки с совестью, уговаривал себя, что есть врачебный долг, что я должен думать о благополучии пациента, то через весьма короткий срок я усвоил важный урок: никого нельзя жалеть. Моя работа – всего лишь услуга, и я ее не навязываю, человек сам вызвал меня. Конечно, можно войти в положение, сделать скидку или даже оказать помощь бесплатно, но моя цель – деньги, а не занятие благотворительностью. Чтобы заработать, мне нужно придумать, за что платить пациенту, и продать это ему.

Еще Фрейд писал, что «стоимость терапии должна быть чуть больше, чем человек может себе позволить, только в этом случае она будет эффективной». И это так. Дорогую услугу человек ценит и воспринимает лучше, чем бесплатное оказание медицинской помощи. «Просто следовать какой-то там клятве» продается плохо, даже если ты делаешь это профессионально и безупречно.

Моя задача – исполнить цирковой номер, который заказал и оплатил клиент, и исполнить так, как его представляет клиент. Для того чтобы продавать цирковой номер дорого, нужно учитывать два компонента: для кого номер предназначен и что скрывается за формальными жалобами на самом деле. Сейчас объясню: врача может вызывать сам пациент или его родственники, друзья, коллеги. Важно знать, кто именно платит за трезвость конкретного человека и, самое главное, зачем эта трезвость ему нужна.

Справляться с похмельем, независимо от тяжести запоя, в нашем обществе одна из народных забав, и надо отметить, что в этом направлении есть решительные и однозначные успехи. Все же что-то заставляет человека потратить деньги и вызвать нарколога с капельницей на дом. Чаще всего поводом является бессонница и чувство тревоги, которые маскируют одиночество. От того, как успешно ты со всем этим справишься, будет зависеть и гонорар, и удовлетворенность твоей работой в целом.

Теперь сам цирковой номер. Или шоу. Все начинается с внешнего вида. Врач в поношенной болоньевой куртке и кроссовках не внушает доверия. Обычно я ношу пальто и костюм; снимая пиджак дома у пациента, всегда прошу плечики перед тем, как надеть халат. Халат должен быть хорошо выглажен и чист, белизной он должен резать глаз и внушать уважение. Я редко пользуюсь бахилами. Войдя в чужой дом, я переобуваюсь в дорогие офисные туфли, что так же неизменно производит впечатление на тех, для кого шоу предназначено, в первую очередь – для родственников. Человеку в похмелье глубоко все равно на все эти уловки, для него есть другие. Все мои действия не торопливы и основательны, что позволяет создать иллюзию самоуверенности и повысить собственную значимость в глазах зрителей.

Мое шоу – это разговорный жанр. Для многих людей работа врача – загадка, тайна. Не все его действия, манипуляции и вопросы понятны, поэтому всем всегда интересно заглянуть «за кулисы». Каждое движение, каждый вопрос я комментирую и поясняю, зачем что-то делаю или спрашиваю. Снимая кардиограмму, сообщаю, какую патологию можно увидеть и как от этого будет зависеть терапия. Измеряя артериальное давление – о рисках высокого или низкого показателя. Интересуясь, каким видом алкоголя злоупотребляет клиент, я рассказываю, чем отличается пивное похмелье от водочного, и так далее.

Проведя ритуал диагностики, я обычно перехожу к «разводу», то есть к обсуждению с родственниками или же с самим пациентом того, в каком объеме и за какую сумму я буду оказывать услугу, всегда рекомендуя и настаивая на самом дорогом варианте. Большинство соглашается, кто-то же торгуется, давит на жалость, приводит объективные доводы, тогда приходится работать за тот или иной средний чек.

Исполняя весь цирковой номер, ты должен не забывать о самом главном.

– О чем?

– О пациенте! О чем же еще? У тебя же в руках его жизнь, как минимум, нужно не угробить ее. Какой самый главный принцип в медицине?

– Не навреди.

– Естественно. Но еще до него?

– Какой?

– От себя.

– От себя?

– От себя. Если есть хоть малейший шанс переложить ответственность за пациента – сделай это, а потом уже – не навреди. Когда диспетчер предлагает тебе вызов, то твоя первоочередная задача – это слиться, лучше на этапе телефонного разговора или уже по прибытии на адрес. Сделать все для этого. Только тогда, когда не осталось вариантов переложить ответственность на другого специалиста, только тогда можно взять пациента на себя.

– А как тогда зарабатывать, если стараешься отказаться от любой работы? Это же противоречит всему сказанному выше.

– Не спеши, а то успеешь. Работы хватит на всех, а вот ввязываться в сомнительные авантюры с непредсказуемым финалом – затея так себе, потому идем от обратного. Для себя я выделил четыре критерия, которые стараюсь соблюдать, и если пациент не соответствует какому-либо из них – то надо сливаться. Под любым предлогом. Первое – это личная безопасность. Второе – согласие пациента на лечение. Третье – оценка соматического состояния. Четвертое – сопутствующая психическая патология.

На самом деле, все просто: когда ты помогаешь вылечить человеку похмелье, ты оказываешь симптоматийную помощь, с ней справится любой фельдшер. Запрос от пациента ситуативен. Твои действия понятны. Болит голова – вот таблетка от головы. Болит нога – вот таблетка от боли в ноге. Скорая помощь на минималках.

Когда-то давно я работал врачом-психиатром в составе специализированной бригады скорой помощи. Каждое дежурство было для меня стрессом, но меня успокоил коллега, который емко и кратко описал всю суть нашей работы: «Фокусников в цирке видел? Здесь то же самое: ты стоишь на арене и достаешь из шляпы кроликов за уши. Раз кролик, два кролик, три кролик… и тебе уже надоело, но ты продолжаешь доставать злосчастных кроликов, в очередной раз засовываешь руку в шляпу, нащупываешь уши, вытаскиваешь – а это чудовище».

Это самое точное определение работы в психиатрии в целом, а не только ургентного[6] ее звена. Никогда не знаешь – будет чудовище или очередной безобидный и понятный кролик.

И знаешь, лучше, чтобы всегда были только кролики, но смею предположить, что за время наших покатушек и чудовищ будет достаточно. Возможно, у тебя сложится другое видение, но пока так. Пока все понятно?

– Да. Сегодня оба вызова были с капельницами. Других не бывает?

– Почему же? Бывают. Противорецидивные процедуры на дому. Так называемые подшивки и кодировки, но их мало. Основной поток пациентов – это инфузионная терапия[7] для купирования симптомов абстиненции, вызванной употреблением алкоголя.

– И это все? Ездим только к алкоголикам? А как же наркоманы?

– Законы в нашей стране не всегда постижимы и логичны. Оказывать медицинскую помощь наркозависимым имеют право только государственные учреждения. В частном порядке лечить наркомана незаконно.

– В каждой газете реклама частных клиник, предлагающих лечение для наркоманов. Что-то не сходится.

– Все лечат наркоманов. Делать это можно по-разному. Например, занимаясь подлогом диагнозов и медицинской документации. Что употреблял человек, не так важно, по истории болезни он будет проходить как алкоголик, так обычно делают небольшие клиники. Те же, что побольше, формально являются подразделением какого-нибудь учреждения Минздрава. Так или иначе, основной контингент имеет проблемы с алкоголем. Запросов на лечение зависимостей от запрещенных веществ процентов десять, не больше. И лучше без наркоманов.

К моему удивлению, Кеша внимательно слушал. Казалось, что ему приходится себя сдерживать, чтобы не достать конспект и начать записывать. Это льстило. Но вызовов не давали, а время было достаточно позднее.

– Давай я тебя все же отправлю домой. Продолжим в следующий раз.

– Может, я приглашу вас к себе? Пока не дали следующий вызов. Мы совсем рядом с моим домом. Заодно и со своей девушкой познакомлю.

– Пожалуй, я соглашусь. Как зовут девушку?

– Марина.

Они снимали студию в огромном новом доме, сплошь состоящем из таких же небольших клетушек. Мрачное место. Марина встретила нас у лифта. Милая девушка в очках с толстенными стеклами и следами пирсинга на лице.

Когда я ее только увидел, у меня промелькнула страшная и банальная мысль: «Обалдеть, да она же зависимая!» Это была короткая мысль, к тому же ничем не обоснованная.

Мы прошли по длинному коридору и, наконец, оказались внутри. Чисто и слишком обычно, как в Икее[8]. Никаких посторонних запахов, только какой-то освежитель воздуха из ближайшего супермаркета, что только усиливало ощущение обыденности до такой степени, что становилось тошно. Кеша с Мариной усадили меня на барный стул, и, пока я скучал, принялись суетиться у стены, выполнявшую роль кухни, собирать на стол чай, кофе и какие-то сладости.

Один из побочных эффектов профессии психиатра, особенно когда становится предельно скучно, – это что ты непроизвольно анализируешь всех людей, с которыми сталкиваешься дольше чем на пару минут и навешиваешь на них ярлыки. Это не обязательно клинические диагнозы, но это некоторые отличительные черты психики, характеризующие того или иного человека.

Я наблюдал за этой парой. Естественно, я навесил ярлыки на обоих. Кешу для себя я обозначил как отвратительно правильного, слишком уж нормального человека. До такой степени, когда можно говорить «простота хуже воровства». Но все же что-то в его манерах не давало мне покоя. Наблюдая за ним дома, где он чувствовал себя в безопасности и комфорте, казалось, что есть в нем какой-то изъян, который не удавалось мне с ходу объяснить. Хотя скорее всего, это я себе надумал от скуки.

На Марину же мне никак не удавалось навесить никакого ярлыка. Даже примитивно-бытового, вроде «бульварная хабалка», или «серая мышь», или «зануда-ботаник», или «школьная принцесса». Что-то она никак не вписывалась у меня в простые шаблоны, что, в определенной степени, вызывало некоторое раздражение.

Наконец, они тоже сели за стол. Оба немного смущались и не знали, как лучше себя вести. Мне снова стало скучно, от чего я перешел к неудобным вопросам.

– Сегодня я пытался вызнать у твоего парня, почему он выбрал свою специальность, но так и не получил внятного ответа. Так, отговорки. Может, ты мне сможешь ответить за него?

– Даже не знаю. Вряд ли я скажу что-то новое.

– Как раз наоборот.

– А почему это важно? Если ответить неправильно, то вы его не возьмете на работу?

– Нет, к работе и практике это не имеет никакого отношения. Так, личный интерес. Просто со временем у меня сложилось крайне предвзятое отношение к коллегам. Большинство людей, которые решают связать жизнь и карьеру с психическим здоровьем, и не важно – это психологи или психотерапевты, приходят в профессию не для оказания помощи другим, а в первую очередь с целью разобраться в себе и самоизлечиться. Когда спрашиваешь: «Почему именно эта специальность?», они отвечают, что «хотелось понять себя». По итогу мы имеем якобы профессионалов, которые не то что в себе не разобрались, а даже учебник нормально не дочитали до конца, потому что почти каждую строку и утверждение из него пытаются примерить на себя. Что-то подходит, что-то подходит с натяжкой, а в результате взамен нормального понимания процессов получается извращенная картина сквозь призму собственных интерпретаций и проекций. Они думают, что профильное образование в самодиагностике и самолечение им помогут больше и лучше, нежели обращение к специалисту в качестве клиента или пациента. Это отвратительно и ужасно. Ладно, плевать на них, на психологов. Гораздо неприятнее для меня факт, что и большинство психиатров приходит в специальность с той же целью.

– Мне кажется, вы ненавидите людей, особенно – своих же коллег. Смо́трите на них свысока и считаете, что во всем лучше, чем они.

– Так я и сказал. Я стараюсь вести себя прилично, но не всегда получается.

– С чего вы взяли, что хоть чем-то отличаетесь от них? Если покопаться, то выяснится, что вам это все необходимо ровно для того же самого.

– К сожалению, нет. Все куда прозаичнее и гаже.

Своим выпадом Марина застала меня врасплох. Меня весьма обескуражила ее прямолинейность, но в то же время я не мог не отметить про себя ее умение быстро адаптироваться к ситуации и находить не тривиальные решения.

Усталость давала о себе знать, и я решил не продолжать эту игру, переведя нашу беседу в бытовое русло. Диспетчер позвонил минут через тридцать. Попрощались мы очень тепло, и я уехал в ночь.

Пока добирался до пациента, из головы не выходила Марина. Я не чувствовал у нее какой-то грубой патологии, но и «уложить» ее в какой-то вариант нормы у меня тоже не получалось. Ребус, кубик Рубика, интеллектуальная жвачка, но очень интересная. В результате я пришел к вполне логичному в ситуации выводу: да и наплевать на нее. Это не первый, да и не последний не до конца мне понятный случай. А если зацикливаться на каждой головоломке, то решительно можно свести себя с ума, потому ну ее.

– Так, ту часть, что про рутину, я понял. А вот зачем ты так заострил внимание на этой девице – нет. Какое отношение она будет иметь к тому, что ты хочешь мне доказать?

– Самое непосредственное. Если будешь внимателен, то поймешь.

– А может, ты просто завуалированно решил мне похвастаться?

– Чем?

– Очевидно, тем, что в состоянии вызывать интерес у молоденьких девушек, даже у тех, что уже кем-то заняты.

– Нет, к сожалению.

– Я не уверен в этом, но продолжай.

Это дежурство кончилось безобразно поздно, уже после рассвета, под утро, когда нормальные люди только начинают просыпаться и нехотя собираться на нелюбимые работы. Последний вызов был не очень далеко от дома, минутах в двадцати. Почему-то, несмотря на усталость, мне не хотелось, чтобы день заканчивался, и я ехал медленно, не торопясь, рассматривая редких прохожих, витрины закрытых магазинов, и старался ни о чем не думать. Но в пустоту в голове, которую я так старался сохранить, ворвался папик. Бодрый и язвительный, как всегда. Иногда этой своей бодростью он весьма раздражал, но я не подавал виду.

– Итак, уважаемые зрители, вы только что прослушали увлекательную лекцию-концерт! У кого-то в зале остались вопросы?

– Ну и зачем ты издеваешься?

– Даже не думал. Все четко, по делу, конкретно и доходчиво. Тебе вообще осталось что сказать?

– Во-первых, да, а во-вторых, неужели все так плохо?

– Нет, но ты расстроил меня. Я-то думал, ты будешь в чем-то переубеждать, доказывать, что на самом деле это благородная, самоотверженная и возвышенная работа – спасать людей. Но нет, за день, что я наблюдаю по твоей прихоти, я не увидел ничего, что хоть на секунду позволило бы мне гордиться своим сыном. Как бы пафосно это ни звучало.

– Жаль, что у тебя сложилось такое впечатление, но мне нужно было объяснить стажеру основы работы, и сделать это максимально быстро. Может, поэтому у тебя такая картина в голове?

– Очень надеюсь, что это так.

Он немного помолчал, разминая в руках сигарету и разглядывая что-то у себя под ногами, после чего поднял голову и несколько секунд смотрел мне в глаза, смотрел строго и не моргая, так, что мне эти несколько секунд показались настоящей вечностью.

– Знаешь, я только сейчас понял, что мне страшно.

– Чего испугался? Почему именно сейчас?

– Только, пожалуйста, не переворачивай все с ног на голову, ты это умеешь.

– Для не подготовленного слушателя твой рассказ очень пугает и вгоняет в некоторый ступор. Весь беспредельный цинизм, твое восприятие пациентов как вещь, объект, функцию, и за этим восприятием нет ничего человеческого.

– Ну и что?

– Слушая тебя, я сначала злился, злился сам на себя, ведь единственный вопрос, который крутился у меня в голове: «Когда и как я упустил момент в твоем воспитании, что ты с легкостью превратился в безжалостное чудовище?»

– Ну и в какой?

– В том-то и дело, что ни в какой, я же, как и ты, не готов признавать свои ошибки и думаю, что за нарочитым цинизмом ты просто прячешься. Ты выстроил стену между собой настоящим и остальным миром и подглядываешь оттуда в щелку между старыми кирпичами и больше всего боишься того, что найдется кто-то, кто разрушит стену в труху. Что тогда? Что будешь делать?

– Строить новую стену?

– Лукавство.

– Пожалуй, у меня уже набралось несколько вопросов, на которые тебе придется отвечать.

– Давай.

– Погоди, пока рано.

– Хоть в общих чертах. Дай мне возможность подготовиться!

– А зачем тебе вообще эта работа? Почему не выбрал другую специальность сразу? Или не поменял ее потом? Готов ли поменять ее на что-то прямо сейчас? Или через какое-то время?

– Хватит, понял я, понял.

– Вот и молодец. А теперь езжай поскорее домой и отдыхай. Это мой тебе отцовский совет.

– Как скажешь, даже не буду пытаться возражать.

– Будь здоров!

– Обязательно буду!

Глава 3

Второе совместное дежурство началось так же, как и первое, – у двери клиники.

На этот раз у меня было не много энтузиазма. Я даже пытался подготовиться к встрече и сформулировать какой-то складный рассказ.

Опять Кеша подошел к машине с некоторой неуверенностью, будто сомневаясь, нужно ли ему вообще это все, но все же решился и сел.

Одна из моих дурных привычек – это табак. И это полбеды.

Проблема в том, что я люблю курить в машине, не открывая окон. Ни щелочки не оставляю. Очень дурная привычка, способная причинить массу неудобств другим людям.

Когда Кеша оказался в салоне, я поспешил открыть все окна. Конечно, он бы меня не упрекнул, если бы я этого не сделал, но все же не стоит так издеваться.

Пристегнувшись, мы выехали из дворов на улицу. Вызовов пока не было, и мы бессмысленно кружили по улицам, стараясь избегать тех, где скапливались утренние пробки. Какое-то время я обдумывал, как лучше начать мою заготовленную речь. Наконец я решился и спросил:

– Ты знаешь, как нарколог из специалиста большого и интересного раздела психиатрии скукожился до брезгливого «капальщика»?

– Вроде нет.

– Тогда, как и положено зануде, я начну с истории. В своей интерпретации.

Во времена Советского Союза система здравоохранения была государственной, частной медицины не существовало вовсе. Это давало возможность выстроить сложную структуру, позволявшую подходить ко многим заболеваниям комплексно. Что, в теории, должно было обеспечить высокий уровень оказываемой помощи.

Наркологическая служба не была исключением и представляла своеобразную конструкцию, в которую входили, во-первых, наркологические пункты при фабриках и заводах, которые занимались пропагандой здорового образа жизни и выявлением лиц, склонных к употреблению алкоголя. Во-вторых, диспансеры, чьей задачей был учет и контроль за распространением заболеваний, связанных с употреблением алкоголя и наркотических веществ, а также профилактика возможных срывов и запоев. В-третьих, специализированные наркологические стационары, чьей основной работой было лечение абстинентного синдрома – выведение из запоев алкоголиков и снятие ломок у опиатных наркоманов.

ЛТП – лечебно-трудовые профилактории. В этих заведениях проводили курсы реабилитации для зависимых, по большей части в принудительном порядке. Криво, косо, малоэффективно, но структура работала. Основной же ее проблемой была карательная функция. Недобровольная постановка на специализированный учет влекла за собой поражение человека в правах и усложняла жизнь.

С развалом Союза государственная наркология никуда не делась, лишь потеряла некоторые компоненты, такие как ЛТП и наркологические пункты на производствах, но ее карательная роль сохранилась в полном объеме. Страх человека, что его могут поставить на учет, обоснован и понятен. Он сулит немало проблем, начиная от сложностей с трудоустройством и заканчивая банальной невозможностью получить водительские права.

Даже когда у людей появляется осознание необходимости лечения, они боятся обращаться за помощью.

С другой стороны, именно этот факт сыграл ключевую роль в становлении и развитии коммерческой наркологии, что быстро превратилась в параллельную систему, альтернативную государственной. Основная задача ее – зарабатывание денег, а для этого необходимо, чтобы пациенты понимали, за что именно платят, и видели результат. Сформировалась определенная модель оказания помощи алкозависимым.

Это означает, что все элементы и варианты лечения, которые не приносят максимального дохода, были упразднены. Практика показала, что самое прибыльное – вывод из запоя, а также сомнительные и примитивные методы противорецидивной терапии, такие как подшивки, кодировки и прочее. Подобное лечение можно проводить в стационаре или амбулаторно на дому.

Вот так сложная система, оказывающая квалифицированную помощь населению на всех уровнях и этапах болезни, оперирующая разными методами и имевшая комплексный подход к пациенту, превратилась в убогую машину по выкачиванию денег. Во многом это же послужило причиной пренебрежительного отношения к специальности со стороны коллег.

Из-за упрощения подхода сложного и неоднозначного заболевания и узкой направленности частных наркологических клиник в головах многих людей, в том числе и коллег других медицинских специальностей, врач-нарколог – это «похметолог», то есть специалист, полномочия и умения которого заканчиваются на лечении абстинентного синдрома. К сожалению, часто наркологи действительно на этом и останавливаются и даже не имеют необходимых, базовых знаний об алкоголизме, ограничиваются навыком ставить капельницы и снимать похмелье.

Это подмена понятий и введение в заблуждение, но здесь сходятся интересы сразу всех: потенциальные пациенты и их родственники рады самообману, а мы с тобой, не без удовольствия, на них зарабатываем.

Заканчивал рассказ я уже по дороге к пациенту.

Этот вызов не предвещал ничего необычного. Очередной молодой человек лет тридцати и его мама, которая хочет откупиться от проблемы вызовом врача на дом. Да и запой, на первый взгляд, не глубокий.

Проделав необходимые рутинные мероприятия, ставлю ему капельницу, параллельно по привычке читая лекцию для его мамаши о вариантах лечения алкогольной болезни и о последствиях, если этого не делать. Периодически поглядываю на пациента и боковым зрением замечаю, что он как-то подозрительно синеет. Не отвлекаясь от лекции, щупаю пульс. А его нет.

Вместо того чтобы переживать за жизнь больного, первая мысль, которая возникает у меня в голове, это «если будет летальный случай, будет как-то неловко брать деньги за вызов. Надо было брать вперед». Конечно, это короткая и пространная мысль, дальше надо было что-то делать, а не размышлять.

Еще на входе я для себя отметил, что женщина эмоционально неустойчива и явно склонна к аффективным реакциям, то есть озвучивать вслух подробности состояния пациента не стоит. Можно спровоцировать истерику, а это только помешает. Я подумал о Кеше, насчет него у меня тоже были сомнения. Я не знаю, есть ли у него опыт реанимационных мероприятий и не запаникует ли он тоже. Двое безумных и полумертвый пациент – это цирк, в котором бы не хотелось участвовать.

По-хорошему, следует начинать сердечно-легочную реанимацию с прыганьем на пациенте и дыханием рот в рот, но мне этого очень не хотелось, и я решил попробовать оживить молодого человека медикаментозно, добавив необходимых препаратов в капельницу. Повезло, появился пульс. Парень ожил.

При этом я продолжал лекцию о вреде алкоголизма, стараясь отвлечь всех присутствующих от манипуляций, которые делал руками. Все обошлось. Мамашка не поняла трагичности момента, а мне хотелось как можно быстрее свалить с вызова.

Расслабиться я себе позволил, только когда дошел до машины. Кинув сумку в багажник, я обнаружил, что у меня трясутся колени и мне тяжело стоять. Сев за руль, я закурил и молчал минут пять. Кеша терпеливо сидел рядом, в то время как я лихорадочно прокручивал в голове этот случай и пытался понять, что именно произошло и как так получилось, что все кончилось хорошо. Не придя к внятному объяснению, я выдохнул и повернулся к Кеше.

– Скажи, ты понял, что сейчас было?

– Да, – прошептал Кеша.

– Парень остановился.

– Я видел, но решил вам не мешать и ничего не говорить, чтобы не сбить с толку. А часто бывают летальные случаи?

– Бывают.

– И как вы?

– В каком смысле? – не понял я.

– Что чувствовали? – объяснил он.

– В кино и сериалах безбожно врут.

– Не понял.

– Нет никаких душевных терзаний и самобичевания. Есть раздражение и страх, что тебе за это может прилететь. Единственное, о чем думаешь в такие моменты, – это как прикрыть собственную задницу и избежать возможных последствий.

– Много у вас смертей было?

– Где? – ухмыльнулся я.

– А где были?

– У меня большой опыт. Трупы были. И в стационарах, и на скорой.

– А на этих вызовах?

– Тоже было.

– И что вы делали? – продолжал заваливать меня вопросами Кеша.

– Работал. Как ты правильно сказал: главное – не навреди. Когда у врача умирает пациент, то его за это ругают. Вплоть до уголовной ответственности. Даже если смерть пациента никак не связана с твоими действиями. К сожалению, все учесть невозможно, как ни старайся перестраховаться. У меня как-то был очень неоднозначный вызов. Рассказывать?

– Да.

– Рано утром меня отправили невероятно далеко, в Волховский район Ленинградской области. Пациентом был мужичок лет пятидесяти. Он под надуманным предлогом укатил от жены на дачу, но, вместо того чтобы заниматься делом, он неделю самозабвенно пил. Когда супруга приехала его навестить, он уже не мог нормально вставать с кровати. Ходил только держась за стену и только от постели до туалета. Алкоголь предусмотрительно держал рядом со спальным местом.

Когда я приехал и вошел в дом, то первое, на что упал мой взгляд, был огромный черный бушлат. Местами рваный, местами с заплатками. Сейчас такие никто не носит, но в детстве, когда бабушка брала меня с собой на кладбище, такие носили суровые мужчины с лопатами и многодневной щетиной. Бабушка всегда с ними здоровалась, они же в ответ всегда молчали и смотрели куда-то сквозь нас. От такого неожиданного воспоминания у меня появилось смутное ощущение, что может произойти что-то не очень хорошее. Какое-то предчувствие, которое я все же проигнорировал.

После знакомства с пациентом и его предварительного осмотра выяснилось, что у него, ко всему прочему, еще и диабет. Моя интуиция снова проснулась и говорила мне, что надо валить. Я померил уровень сахара и успокоился: тот был в пределах нормы, но внутренний голос не унимался, особенно после истории от пациента, что в этот день утром он упал с лестницы и не сильно ударился переносицей о перила. Я осмотрел голову, провел неврологические тесты и не обнаружил отклонений от нормы. Я сомневался и спорил с интуицией, но ее усыпил высокий ценник, на который согласилась супруга пациента. Я поставил типовую капельницу, расписал рекомендации и, довольный гонораром, поехал на следующий вызов.

Продолжение случилось ближе к полуночи. Жена этого пациента дозвонилась до клиники и сообщила, что ее муж после капельницы так ни разу и не просыпался, хотя дышал нормально, пульс и цвет кожи тоже в норме. Я порекомендовал вызвать скорую помощь, она вызвала. Если опустить подробности, то конец у этой истории грустный и тривиальный. Через три дня мой пациент умер в реанимации. Там выяснилось, что когда он упал с лестницы, то повредил надкостницу. Внешне это было совершенно не заметно, но в последующем вызвало кровоизлияние в мозг, а моя капельница только усугубила процесс. Вот так. Знаешь, какой вывод можно из этого сделать?

– Какой? – почти не закрывая рта, спросил практикант.

– «Курица – не птица, психиатр – не врач», и в моем случае это именно так, поэтому я уделяю пристальное внимание здоровью пациента. Как в текущий момент, так и при сборе анамнеза о хронических и перенесенных заболеваниях, аллергических реакциях и лекарственных препаратах, которые принимает человек постоянно или эпизодически. Если называют незнакомые препараты, то я, не стесняясь, достаю телефон и ищу в интернете названия. Не стоит бояться показаться дураком. Гораздо хуже, если прошляпишь что-то важное. Делай все так, как учили на занятиях по пропедевтике[9], последовательно проходи по органам и системам: легкие, сердце, почки, пищеварительный тракт. Не забывай про неврологический статус. Оказать первую помощь я смогу, но не дай бог что-то более сложное. Тогда тебе придется вызывать скорую помощь и надеяться, что они успеют. Ладно, хватит нотаций. В прошлый раз я тебе рассказал про четыре пункта, на которые надо обязательно делать акцент. Помнишь?

– Помню.

– Отлично. О соматике вроде поговорили, теперь давай к следующему. Агрессия. Если пациент или другие лица, присутствующие на адресе, проявляют признаки агрессии – надо уходить. Никакие деньги, которые тебе могут обещать на таком вызове, не стоят собственного здоровья.

Иногда предвидеть вызов с применением насилия или его угрозой можно еще при телефонном разговоре. Обычно так бывает, когда какая-то сильно пьяная компания ищет приключений на то самое место и не может придумать ничего лучше, кроме как позвонить в клинику и в каждом слове диспетчера или врача пытаться обнаружить повод для конфликта. Это очень хорошая ситуация, так как она понятная. Чаще же с агрессией сталкиваешься уже на месте.

Это основная причина, почему я недолюбливаю работать на дому, то есть когда занимаешься пациентом не в стенах лечебного учреждения, а на чужой территории. Когда человек записывается и приходит на консультацию к специалисту, в каком бы неприглядном психическом состоянии он ни был, он будет стараться показать себя с лучшей стороны. Ему неизбежно будет неуютно, что в определенной степени сковывает его реакции и эмоции. Больничные стены не исключают, что у пациента не возникнет бурных и ярких эмоциональных реакций, но значительно их сглаживают. Когда же человек у себя дома, то уверенности у него значительно больше. Ему все знакомо и привычно, и в таких условиях шансов нарваться на неприятные приключения в разы больше, а возможностей у тебя как у врача, наоборот, меньше.

Когда входишь в чужое жилище, то первым делом смотри на дверь, на то, как открываются и закрываются замки. Продумывай, как ты будешь отпирать эту дверь, если придется бежать. В буквальном смысле. Оценивай состояние не только пациента, но и других людей, присутствующих в помещении. К счастью, у меня не было ситуаций, когда мне приходилось убегать, но потные ладошки и трясущиеся колени помню.

А вот в телефонных разговорах сталкиваться с агрессией и хамством приходится регулярно. Вот тебе достаточно типичный пример: я набрал номер, который мне прислала диспетчер. Ответили почти сразу.

– Здравствуйте, меня зовут Алексей Сергеевич, я врач-психиатр.

– Какой, мать его, психиатр? Мы нарколога вызывали, – отозвался хамоватый голос.

– Я врач психиатр-нарколог, – спокойно ответил я. – Что у вас случилось?

– Точно нарколог? Меня в дурку не увезут? – чуть смягчился голос.

– Мы частная клиника, без вашего согласия не имеем права никуда вас везти или оказывать врачебную помощь на дому. Все только добровольно.

– Врачи-грачи, – коротко и ясно заметил голос.

Показалось, что это была женщина лет сорока́, сильно пьяная и эмоционально напряженная. Я же старался говорить как можно более нейтральным тоном, и своим следующим вопросом попробовал перейти к сути:

– Сколько лет пациенту?

– Сорок четыре.

– Мужчина? Женщина?

– Мужчина. Вы приедете или нет? Сколько можно задавать вопросов? – раздраженно бросила женщина.

– Прежде чем ехать, мне важно уточнить некоторую информацию, чтобы понимать, какие медикаменты могут потребоваться. Сколько дней запой?

– Больше недели.

– Что пьет? Водку? Или вино, пиво?

– Водку, конечно!

– Сколько часов назад он пил последний раз?

– Да он прям сейчас бухает! Ты едешь?

– Да, я уже в пути. Пожалуйста, буквально пару уточняющих вопросов. Диспетчер вам сказал стоимость услуг нашей клиники?

– На вашем сайте написано, что будет скидка в сорок процентов! – гордо ответила женщина.

– По вашему описанию я боюсь, что стоимость услуг может быть выше примерно в два раза. Точнее смогу сказать после осмотра и диагностики.

– А ты не охренел ли, случаем? – крикнула она после недолгого молчания.

– Нет, – спокойно ответил я. – Я обязан вас предупредить о том, что, возможно, стоимость может оказаться выше. Мужчина, пациент, находится в длительном запое, в настоящий момент еще и в состоянии опьянения. Для его лечения может понадобиться более сложная и дорогостоящая терапия.

– Да за эти деньги я лучше билет в Сочи куплю и обратно! С какого хрена я должна отдавать их тебе?

– Вы ничего никому не должны. Но, повторюсь, я обязан вас предупредить…

– Да пошел ты, барыга недоделанный! Я знаю, сколько это стоит! И нечего меня разводить! Урод! – проорала женщина и бросила трубку.

Пока я говорил, Кеша меня не перебивал, только понимающе кивал головой, а между делом мы успели доехать до нового адреса.

– Продолжим после вызова? Или уже надоел своими наставлениями?

– Продолжим! – бодро согласился он.

Предварительный звонок пациенту не предвещал ничего необычного. Мужчина сорока пяти лет, запой две недели, завтра на работу, хронических заболеваний нет. По-хорошему, от этого вызова надо было отказываться еще в самом начале, на пороге, потому что у меня снова возникло ощущение, что ничего хорошего не светит. Когда стоит выбор – потерять деньги или вероятность неприятностей, даже самая маленькая вероятность, всегда следует выбирать первый вариант. Хотя существует азарт, его-то никто не отменял.

Переступив порог двухкомнатной квартиры в старом пятиэтажном доме, я не планировал каких-либо приключений. Должна быть очередная капельница, по возможности – по завышенной цене, но это как получится. Заранее почти никогда не угадаешь.

Естественно, все пошло не по плану. Нас встретила его жена, вежливая и обходительная. Наверное, это должно было насторожить, хотя что необычного? Проводила в ванную помыть руки, затем в спальню. И началось.

– А это еще кто? – прохрипел пациент.

– Вадик, мы же договаривались. Сегодня вызовем врача, – залепетала женщина.

– Мне не нужны никакие врачи! – заорал мужик.

– Ну, Вадик!

Женщина повернулась к нам, в ее лице читались вопрос, усталость и мольба о помощи. Я же повернулся к Иннокентию. Тот явно не совсем понимал, что происходит, но старался быть серьезным и уверенным.

– Давайте выйдем.

Мы протиснулись по коридору, который освещала единственная тусклая лампочка, но даже с таким светом бросались в глаза обшарпанные стены и засаленные пятна вокруг выключателей, которых не хотелось касаться без перчаток. Свет на кухне был такой же тусклый: из трех лампочек в пыльном абажуре работала только одна. Перед тем как начать разговор, я осмотрелся: железная раковина, кран, перемотанный синей изолентой, из-под которой пробивалась вода, синий кафель, забрызганный жиром, маленький стол, покрытый какой-то клеенкой, и два табурета.

Вся эта обстановка заметно контрастировала с хозяйкой дома, ухоженной женщиной, от которой улавливались нотки дорогого парфюма. Было совершенно непонятно, за какой ценник стоит с ней торговаться. Благотворительностью заниматься не очень хотелось, но и просить слишком много тоже нельзя. Этот разговор я решил немного отложить и начал с главного.

– Что вы от нас хотите?

– Чтобы вы поставили ему капельницу. Чтоб он поспал хоть немного. Обычно это ему помогает, – взмолилась она.

– Но мы не можем заниматься лечением без согласия пациента, – объяснил я.

– Да, он согласен. Он всегда так. С ним надо пожестче.

– Пожестче – это бригада скорой психиатрической помощи. Мы же только добровольно. Он должен подписать согласие на оказание медицинской помощи, – повторил я.

– Я понимаю, но что мне делать? Вы уйдете, и он побежит в магазин. Я очень устала…

– Что думаете, коллега?

Кеша неуверенно пожал плечами.

– Давайте вы с моим коллегой пока посидите здесь, а я поговорю с пациентом.

– Хорошо.

Женщина устало улыбнулась и кивнула, а я пошел в комнату с пациентом, предварительно сняв халат. Все же нередко он производит на пациентов не то впечатление, которое ожидаешь.

– Здравствуйте. Меня зовут Алексей. А вас? – начал я.

– Вадим, – бросил мужчина, даже не глядя на меня.

– Вы знаете, кто я?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Конфабуляция (лат. confabulari – болтать, рассказывать) – расстройство памяти, при котором человек имеет ложные воспоминания.

Вернуться

2

Профессиональная патология – клиническая дисциплина, изучающая заболевания, которые развиваются в результате воздействия на организм вредных и опасных производственных факторов.

Вернуться

3

Психоневрологический диспансер.

Вернуться

4

Абстиненция – группа синдромов психических и физических расстройств, наступающих из-за продолжительного воздержания от алкоголя, наркотических и токсических веществ после длительного их употребления. Жаргонный вариант – ломка.

Вернуться

5

Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени И.П. Павлова. Прим. ред.

Вернуться

6

Ургентный – экстренный, срочный, неотложный.

Вернуться

7

Инфузия – медленное вливание в организм большого объема жидкости, например, крови, растворов.

Вернуться

8

Икея (IKEA) – одна из крупнейших торговых сетей по продаже мебели и товаров для дома. Тут: имеются в виду минималистичные и лаконичные модели жилых комнат с мебелью производства. Прим. ред.

Вернуться

9

Пропедевтика – вводный курс в клиническую дисциплину.

Вернуться