Nikki Tozen
Всё ещё я

Все еще я

Цикл: «Вина», книга №1

Проблема линии в том, что она может быть бесконечно растянутой на многие, невидимые даже тому, кто ее растягивает, непеременяющиеся сантиметры, метры, километры… Моя проблема в том, что мне не нужна бесконечность, чтобы понять, что эта неменяющаяся невидимая линия моей жизни не оставляет позади ничего, кроме темноты и бесконечных отключений, после которых следует головная боль и похмелье. Я не знаю, куда я иду и что вижу в таком состоянии, когда уже не кажется, что ты выпил слишком много или слишком мало; в состоянии, когда не важно, что за таблетку кладет тебе в рот парень по имени Дэни; в состоянии, когда ты не помнишь слова или то, какого цвета были глаза твоей случайной девушки; в состоянии полного равнодушия к тому, что тебя окружает. Словно кто-то тащит тебя за нос, и ты на цыпочках, хоть и не больно, неуверенной походкой идешь в сторону этих желтых тротуаров, набитых бесконечными автоматами. Кто-то рядом, такой же, как и ты, идет, одурманенный, и чувствует, что рядом с тобой он на вершине мира.

Пульсирующая боль, пространство ускоряется.

Я часто сравниваю раритет с ноу-хау, потому что отец говорил мне, что если добавить в виски бурбон, то скорее станешь пьяным в стельку, нежели счастливым владельцем виски и бурбона. Вообще он часто говорит о вещах, которые не всегда понятны окружающим, и ему это прощается, потому что он владелец огромной корпорации, название которой я до сих пор не могу выговорить. Сколько себя помню, рядом с этим небоскребом всегда стояли раритетные автомобили, владельцы которых были членами элитных закрытых клубов. Когда мне было пятнадцать лет, отец подарил мне «Феррари» и гордо бил себя в грудь, хвастаясь, что купил его для меня в Монако на аукционе.

Слово «элитный» следует за мной на протяжении всей этой линии, независимо от того, подходит данная ситуация под это или нет. Это слово обладает какой-то чарующей магией.

У меня было еще много машин, о которых я плохо помню, но именно эта «Феррари» осталась в памяти. Нет, не потому, что это была первая моя машина, а потому что под звуки разрывающейся магнитолы – той самой музыки, когда кричат, надрываясь без устали, и противостоят своим криком всему тому неравенству и ничтожеству, в которое мы сами себя превращаем – я сбил Лэсли Хаббарда.

Он был исследователем в области неврологических заболеваний и, по странному совпадению, превратился в овощ с моей подачи. Что же касается меня, то я был просто лишен прав пожизненно, но не помню, чтобы это в дальнейшем как-то мешало мне водить. За огромную сумму денег отцу удалось уберечь меня от тюрьмы и наказания.

Подонок… И это правда так: я подонок, «элита», «золотая молодежь». Про таких, как я, вы говорите: «им все сходит с рук», «да что они вообще знают о жизни, как смеют рассуждать, когда все, что они могут – это транжирить деньги родителей, употреблять запрещенные препараты и без нужды напиваться, как последние свиньи», «за них все решено, за них все сделано». И эту линию рисует кто-то другой, но не ты.

Это было реальностью, такими были условия, в которых я рос, и другой жизни я не знал. За сводчатыми стенами моей комнаты я видел лес, спокойный и глухой – таким должен был быть и я, но что-то пошло не так. Что-то помешало сбыться мечтам моего отца.

Чрезмерная дозволенность и осознание того, что кончилась «эпоха невинности», но званые вечера, на которых так любят хвастать новоприобретенными акциями монополистских корпораций в сфере недвижимости, шоу-бизнеса и технологий рациональные друзья моего отца, по-прежнему остались.

Извращенная реальность сделала меня тем, кто я есть.

И, глядя на то, как стекает кровь с самой раритетной машины в мире, я думал не о том, что умирает человек, а о том, что отец зря старался, покупая мне ее. Эта машина не для лондонских дорог.

После того случая отец увез меня в Америку, и вскоре я научился тому, как можно перестать различать грань между реальным и нереальным. Все слилось. Все краски мира – в один воздушный шар, и, казалось, лопнет он – и весь мир погрузится в черно-белое кино. Смех над тем, что не имеет смысла, смех постоянно, смех! И словно ты поднимаешься в гору, высокую, огромную гору. У этой горы есть имя, и имя ее «Вина». Руки болтаются по бокам, а ноги, словно пластилиновые, сами идут, и глазам давно все равно.

Как долго я ходил по этой прозрачной линии длиною в мой пульс? Без вины, без угрызений совести за все пролитые из-за меня слезы, без полного присутствия себя в живом теле и надежды на то, что все это оборвется и бесконечная линия закончится.

Линия прекратилась. Она оборвалась?

Нет, я не умер.

Когда я очнулся в больнице, врач сказал, что меня нашли со вскрытыми венами в собственной квартире и что руки мне порезала девушка по имени Эстер, с которой я встречался, а потом потерял к ней интерес, и что это было ее отмщением за бездарно потраченное на меня время.

Я был как «Феррари». Весь в крови, мчащийся на больших скоростях.

Мне было все равно: давая показания против Эстер, я ничего не сказал, и присяжные подумали, что это была попытка самоубийства. Эстер тоже была из элитных кругов, просто у девушки поехала крыша, и ей вдруг пришло в голову убить меня.

Этот случай меня ничему не научил, как и все предыдущие и последующие.

Плоды садов Вероны, взращенные под жгучими лучами интриг, страстей, с постоянной мыслью «МАЛО».

Мои мысли не соответствуют реальности.

– Тебе нужно быть там, на этих больших ярких экранах, к ним так тянет! – говорил мне Сэм, не зная, как переключить скорости в своей новой неуправляемой машине. – Знаешь, все эти звезды и все такое… Твой отец о чем вообще думает? Способность довести девку до состояния, когда она берет кухонный нож и вскрывает парню вены, гарантировано приведет фанатку в кинотеатр, чтобы она купила билет на фильм с его участием.

– Такие вещи, как талантливая игра…

Он начинает смеяться, не давая мне договорить. Вообще, люди по каким-то непонятным причинам никогда не дают мне договорить, словно уже знают, что я хочу сказать, и, не дослушав до конца, перебивают, высказывая свою точку зрения.

– Детка, я воздвигну для тебя второй Тадж-Махал. В смысле, некоторым людям и играть не надо, чтобы бабло текло рекой. Нет, ну ты посмотри на современный шоу-бизнес – ТОСКА! Ни одной приятной рожи, особенно среди парней. Все как на подбор – вампирская муть…

– Да… Точно, вампиры. Ха-ха-ха!

– Накачанные не в меру, противно смотреть, – Сэм был немного нетрадиционной ориентации, а вообще, я всегда видел его с журналом «Men’s Health» и считал чересчур озабоченным мнением окружающих о нем и о людях, с которыми он общался…

– Мне надо выпить…

– Да я тебя умоляю… Десять утра!

– Вот поэтому и надо.

– Что, так плохо?

– Руки болят.

– Да, эта сука знала, как резать!

«Новая девушка в городе…» – раздавалось из динамиков его стереосистемы.

– Бармен, нам пиво. Да, пожалуй, день начнем с темного, а потом по нарастающей… – назвал Сэм наше в ближайшей перспективе алкогольное меню. – Бармен, ты где?!

Когда передо мной поставили огромную кружку пива, я почувствовал себя баварской свиньей. Мне вдруг вспомнилась история о том, как отец дает сыну десять центов и говорит: «Теперь у тебя есть десять центов. В свое время отец тоже дал мне десять центов, и, смотри, кто сейчас твой папа – владелец самых высоких зданий в этом городе. Выше только звезды, сынок».

– Знаешь, Дэни говорил, что хочет организовать поп-панк- группу и ожидает тебя там видеть в качестве… – молчание, – а ты вообще хоть что-нибудь умеешь?

– Десять центов…

– Что, сукин ты сын, еще только утро, а ты уже белочку где-то поймал?

– Привет, мальчики, вы одни… Ого, какие у тебя черные глазки красивые…

– Вы модели или вроде того? Можно к вам?

Началось…

– Милая, десять утра, имей совесть. Вот это, – Сэм указал пальцами на свою грудь, – не бьется до двенадцати ночи, а после сам Шумахер не угонится за моим желанием потрахаться!

Я подавился пивом.

– Грубияны! – охотницам за кошельками и юными мальчиками явно не понравилось наше поведение. Они садятся недалеко от нас, и из-за их стола то и дело раздаются идиотский смех и крики.

– Так о чем мы? Ах да, о группе…

– Думаешь…

– Ладно, сегодня мы как раз едем к Дэни, там-то и узнаем о всех твоих скрытых талантах, – с каким-то нездоровым предвкушением проговорил Сэм.

Это произошло на второй день после того, как меня выпустили из больницы и суда, когда после бара, охмелевшие, мы отправились к Дэни. Его дом находился на берегу какого-то озера. В общем, это была красивая вилла. Подъезжая к дому, я уже знал, что меня ждет в ближайшие несколько часов.

Я не помню, сколько раз повторялись подобные моменты в моей жизни и сколько раз я отключался, забывая, где я и с кем. Моя линия… И мне должно быть легче, просыпаюсь я с девушкой, просыпаюсь я с парнем. Нет, мне не мало, мне просто плохо, меня тошнит… Не трогай меня, неужели ты не видишь, мне плохо, слезь с меня! Немое желание, жалоба укоренной простоты. Мне не больно, просто я не люблю тебя.

Мне нечем дышать.

Сколько в этой комнате людей?

Открой окно!

Чьи-то руки снимают с меня кеды и лезут мне в штаны, кто-то трогает мою ширинку, треплет меня за волосы и расстегивает рубашку.

– Полегче с ним! – чей-то голос шепчет над моей головой.

Нет, я не хочу, оставь меня в покое.

– Хе-хе, а ведь именно сегодня я чувствую такой зверский голод…

Пальцы лезут мне в рот.

Как жарко… Сердце, словно птица…

Есть такое свойство у мозга – не помнить последние мгновения перед тем, как тебя вырубило. Я чувствую приближающийся шум чего-то тяжелого, железного, оно мчится мне навстречу, а я лежу, мне комфортно в этом ощущении приближающегося монстра.

– Внимание, не подходите близко к краю платформы, прибывает поезд №135, прибывает поезд №135.

– М-м-м… – ощущение удара безжалостной белизны нового дня, боль настолько сильная, что от яркого света темнеет в глазах.

Каково было мое удивление, когда я обнаружил себя на скамейке железнодорожной станции босым, в кожаной куртке на голое тело и полусвалившихся на бедра джинсах. Наверное, это была станция недалеко от дома Дэни.

– Смотри, мама, он же голый! – прокричала девочка лет восьми, тыча в меня пальцем и дергая маму за руку.

– Не смотри на него! – процедила женщина сквозь зубы, слегка покраснев.

Уходить или остаться? Мне здесь неплохо. Я лег на спину и посмотрел на облачное небо – собирался дождь. Действительно неплохо быть бродягой или бездомным, или изгоем с десятью центами в кармане. «Завидный жених» – писали в каком-то журнале обо мне. Статья была посвящена отцу, но и про меня не забыли. Ни одна женщина не будет со мной счастлива, в конце концов, я буду убит одной из них. Или одним из них. Меня передернуло, воспоминания прошлой ночи вдруг нахлынули вновь. Я закрыл лицо руками. Никогда не жаловался на недостаток красоты, но никогда и не пользовался ей. Люди сами решали, когда им стоит трогать меня, а когда нет. Не то чтобы мне были неприятны ощущения близости их тел, но предательское чувство мужского целомудрия, щекотавшее до слез где-то в глотке, и ощущение нечистоплотности после всего этого не переставало меня покидать.

Спасение… А надо ли было меня на самом деле спасать? Моя безучастность, словно этот дождь. «Безучастный дождь – любовник твоих немых звучаний. Моя жизнь очищается под твоим напором. В конце концов ты выслушаешь меня до конца, не перебивая».

Поезда приезжали и уезжали, я забыл, сколько времени так пролежал, потому что опять уснул. Когда я проснулся в следующий раз, что-то щекотало меня за ногу. Это был холодный нос собаки. Убедившись в том, что я проснулся, она быстро куда-то убежала. Забавно, наверное, бегать по станции и нюхать ноги людей, смотреть на их ботинки и верить в то, что среди этих бесконечных пар обуви найдутся те, которые скажут: «Все, хватит, тебе больше не нужно нюхать, просто запомни мой запах и выделяй среди тысячи других только мой». Что я могу? Я без ботинок.

Неожиданно ком подкатил к горлу. Я сел, опустив ноги на бетонные плиты: асфальт мокрый (видимо, действительно был дождь), и одежда на мне вся промокла. Интересно, как долго я смогу здесь просидеть? Неожиданно я почувствовал себя Форрестом Гампом¹, не хватало только тех, кто сможет просто выслушать мою историю. А была ли эта история, или я ее выдумал? Та линия, она оборвалась или продолжается, или, как эти рельсы, просто ведет в никуда?

Само состояние мне нравилось, я чувствовал себя в безопасности, хотелось просто сидеть и смотреть на закат солнца. Всевозможные оттенки красного цвета вдали заставляют почувствовать себя поэтом, художником, музыкантом и бесконечным множеством. В такой вечер можно влюбиться.

Я сидел и искал глазами то, во что я был готов влюбиться безоговорочно и бесповоротно. Впервые в жизни мне захотелось дикого, безымянного чувства. Мне захотелось человеческой плоти, оргазмов и сжигающей переполненности в животе. Я сидел, и меня всего лихорадило, на лбу выступил пот. Кто это? Я ведь на вокзале. Это может произойти в любую минуту. Я решил влюбиться.

К платформе как раз прибыл поезд, из которого вскоре начала выходить пестрая толпа, но никто не привлек моего внимания ни запахом, ни взглядом.

Я посижу еще, подожду еще… Ведь сегодня день, когда я решил влюбиться.

Очень много людей прошло мимо, и все они смотрели на меня, а я пытался отвечать им тем же. Но никто не был особо заинтересован в моей глянцевой красоте, все торопились домой, к себе.

Черт возьми, я сегодня решил влюбиться, неужели вы не видите?!

Мне стало так смешно, что я засмеялся на весь вокзал.

Кто-то показывал на меня пальцем и укоризненно мотал головой.

– Люби меня, люби… я к вам взываю… аха-ха-ха!!!

Рано или поздно кто-нибудь из них позовет полицейского, и меня в наручниках доставят в участок, куда за мной приедет подручный отца. Как предсказуемо ожидание на станции бесконечно расписанных поездов с их прибытиями и отправлениями.

Надо мной загорелся фонарь: наступила ночь, закат исчез, но чувство, вдохновленное им, осталось. Нет, мне не хотелось секса – его было предостаточно прошлой ночью – мне просто хотелось поговорить с тем, кто в разговоре выслушает меня, зная, что ему небезразлично то, что я пытаюсь сказать. Пусть я тупой, и, кроме книги «Мифы Древней Греции», мне ничего на ум не приходит, но я хочу, чтобы даже эту тупую глупость кто-то слушал и воспринимал, пусть даже не всерьез.

– Сколько нужно преодолеть остановок, чтобы найти единственно верную? – собака опять подбежала ко мне и понюхала мои перебинтованные запястья.

– Черт, – слезы потекли из глаз, хоть я и не хотел этого.

Я пытался не думать об Эстер, ведь сегодня я решил влюбиться в другую! Кроме собаки, на станции никого не осталось.

– Съесть меня хочешь? – потрепал я ее по голове, а она улеглась на мои босые ноги. До этого я и не замечал, что на самом деле было холодно, и ступни онемели. Стало тепло. Меня начало клонить в сон.

Наверное, тебя здесь не будет, когда я снова проснусь.

Наверное, ты ждешь кого-то. Я тоже жду.

Может, мы ждем одного и того же человека…

Сон

«Когда ты рядом, меня бросает в дрожь, и какая-то неземная сила притягивает к твоим чуть розовым губам, а на кончике языка вертится „спящий принц“. Ты сам-то знаешь, насколько привлекателен? Вода, стекающая по твоей чуть смуглой коже за этот грязный воротник. Мне до слез обидно сидеть здесь, смотреть в твои черные глаза и лишь догадываться о том, как сильно расширены твои зрачки. Такие черные, пьяные, обдолбанные – твои глаза, они как дикая стая, – того и гляди покажется белая птица. Это не любовь, а что-то другое. Меня всегда приводило в восторг то мгновение, когда импульсы из мозга еще не успели дойти до места соприкосновения двух. Это состояние, когда неважно, кого или чего ты касаешься, и какой оно имеет смысл. Все бы отдала, чтобы так забыться».

Клубы белого пара заполняют пространство, защищенное желтыми перегородками безопасности. Темная фигура мелькает в этом пару. Все ближе и ближе, переступая все преграды, туда – к самому краю перрона, прямо к раскрывающейся пасти зверя, приближение которого возвещает собой скрежет колес по раскаленному металлу… еще один… два… шага, и фигура скрывается из вида.

– Внимание, не подходите близко к краю платформы, прибывает поезд №135, прибывает поезд №135…

Темная пустая улица, эхом отдаются от стен зданий, стоящих по бокам, мои шаги. Я иду спокойно, ничто не тревожит меня, смотрю на здания и темные окна, и только желтый свет фонарей освещает путь. Вдруг что-то заставляет меня остановиться. Я чувствую присутствие чего-то, оно смотрит на меня. Волосы на затылке становятся дыбом. Все мое сознание прирастает к асфальту.

Я чувствую острую колющую боль в ногах. Смотрю вниз и вижу, что мои ноги в крови. Как долго я иду без обуви, босиком, не чувствуя боли? Оно выследило меня по моим кровавым следам. Я стараюсь не оборачиваться, чувствую его холодное дыхание, темный взгляд на спине, скрывающий в себе все мои грехи, приумноженные в тысячи раз. Взгляд настолько темный, что стоит только посмотреть хоть на мгновение в эту бездну – тут же умрешь от разрыва сердца. Оно следит за каждым моим движением, следит за тем, как я стараюсь обернуться, но желтый свет фонарей заполняет собой пространство, обливает меня краской желтого цвета. Все становится желтым, и я отчетливо вижу черную тень, которой негде спрятаться в созданном из желтой краски пространстве.

На этот раз оно отступает. Я победил его. Еще не время.

Боль!

Каждый день я чувствую его присутствие. Как оно смотрит мне в спину, словно выжидая момент, чтобы завладеть каждой клеткой, проникнуть в мое сознание и поработить.

В страхе я оборачиваюсь и раз за разом ищу это глазами. Когда же, когда же оно просто перестанет наблюдать за мной, когда войдет сквозь образовавшееся отверстие на затылке и заполнит собой пустое пространство моего тела?

Я жду, слишком долго жду, день за днем все надеюсь, что, может быть, сегодня… И жизнь превращается в бесконечное ожидание фатального исхода моей судьбы. Боль ходит где-то рядом, и в страхе я оборачиваюсь, чтобы встретиться с ней взглядом, найти у нее глаза и заглянуть в них в поисках правды. Как те поезда, издающие этот скрежет раскаленного металла, этот рев издалека, словно на меня сбрасывают бомбы, а я стою и любуюсь закатом и красным солнцем. Все в крови: обугленные скамейки, пепел, что был когда-то человеком, а звук – он все ближе и ближе; яркие огни разбиваются о мои глаза, и выступают слезы. Но ничего не происходит, шум, который пробудил этот страх, постепенно удаляется.

Я просыпаюсь и, открыв глаза, понимаю, что боль во сне была неестественно реальной – я чувствовал ее по всему телу. Она была настолько сильной, что не давала мне отключиться и умереть. Что со мной? Может, я лишился рук или мне отрезало ногу, а может, меня разрезало пополам? Боль не проходила. Или моя голова сама по себе где-то валяется, и ей кажется, что она все еще живет? В голове гудит, словно кто-то вставил туда электрический кабель и превратил меня в машину. Кабель разорвал мне мозг, выжег мои глазные яблоки и теперь в образовавшихся отверстиях можно увидеть все то, что я есть на самом деле. Оно начинает вытекать из меня, напоминая сгусток черной слизи. Вытекая, странная жидкость освобождает мой переполненный сосуд. Я становлюсь пустым – я возвращаюсь в детство. В то время, когда я был маленьким мальчиком, сидящим в своей комнате и смотрящим в темный лес за окном. Но нет, что-то не так!

Дверь скрипнула, в комнату вошла мама.

«Не надо! Уйди!»

Я забрался под кровать. Дыхание участилось. От страха я царапал пальцами пол.

«Подойди ко мне, Юкиний²… это же я, твоя мама… мой красивый мальчик».

«Нет, уйди… не трогай меня!»

Этот монстр схватил меня за тонкие ноги и потащил к себе, забирая мою невинность, сжирая все, что было детством, проглатывая все, чем я был.

«Прости меня, – плакала она, надевая обратно свой шелковый халат с красивыми узорами в виде цветов и птиц. – Ты же знаешь, мама не хотела сделать тебе больно. Это ты виноват. Во всем виноват ты и твои черные, как стая птиц, глаза. О боже, как я люблю тебя!»

Что-то пошло не так. Что-то сделало меня не таким, каким я должен был быть. Они создавали условия для меня, но не понимали, что, создавая их, они возводили на пьедесталы монстров, которых прежде запирали в темных подвалах своего сознания, а теперь вознесли их в ранг божества и поклонялись, принося им в жертву меня.

«Ты же знаешь, мама любит тебя, – она гладила меня по голове, ее рука спускалась вниз, трогала мои губы, мою грудь, давила на мой живот, опускаясь все ниже, и ниже. – Я так люблю тебя, что хочу съесть твою плоть, – я почувствовал что-то мокрое на моем теле – она плакала. – Ты не можешь быть моим сыном, это, должно быть, ошибка, ведь я хочу тебя так сильно, как не хотела ни одного мужчину в своей жизни… Твой отец… – она схватилась за голову, – он не должен узнать, ты слышишь, он не должен узнать!» – кричала она.

Меня тошнит, не трогай меня, разве ты не видишь, как мне плохо?..

Я хочу, чтобы эта линия оборвалась. Все чаще я вижу мраморное надгробие в склепе семьи Драфт и свое имя на нем. Уже ничего не изменить. Нельзя просто так взять и перестать следить за течением времени, нельзя направить этот поток из будущего в прошлое так, чтобы он стирал все на своем пути. Отпирал все закрытые двери. Освещал темные уголки твоей души. Давал понять, куда свернуть на следующем повороте.

Мои пальцы сжимают сигарету, они трясутся, но мне не страшно. Самое страшное уже произошло в прошлом. Если бы только это случилось сейчас, все было бы по-другому.

Кровь стекает по моей руке, боль подошла близко и постепенно заполняет собой образовавшееся отверстие.

«…как же тогда мне стать полезной Вам, если Вы не хотите выслушать меня? Ведь так Вы никогда не услышите то, что я пытаюсь сказать…».

Обрывки фраз выстраиваются в круговороте моей памяти. Где я, сколько мне лет, когда я должен это услышать, кто это мне скажет. Пытаюсь встать, но боль приковала меня к земле. Запах раскаленного железа и надвигающийся шум, словно огромная стена начала рушиться, а я сижу и жду конца света.

Как часто я умирал? Иногда мне кажется, что, если смерть наступит по-настоящему, я пропущу этот момент, как и все предыдущие – очнусь в непонятном для меня месте и кто-то рядом обязательно будет успокаивать меня или заигрывать со мной.

«Прости меня, Юкия… Я люблю тебя так сильно, но ты не оставил мне выбора… – она идет на кухню. Она – это девушка по имени Эстер, – тебе не будет больно. И ты должен быть уверен в том, что я сделаю то же самое и с собой».

Она выходит из кухни, держа в руках нож для разделки мяса.

«Разбивая этот мир на части, я не становлюсь сильнее. То, что я приобретаю, – лишь очередная маска: белая, надменная, она смеется мне в ответ, а я не могу разбить ее. Помоги мне, сорви ее с меня. Мы будем вместе… Неважно, будем мы в земле, или наши души переродятся в иных мирах и формах… Я найду тебя… Мы будем вместе, и этого не изменить».

Она берет мою руку и режет мою плоть; боль, тупая боль, я не чувствую ее. Что-то с невероятной силой заструилось по моим запястьям.

Я смотрю на нее, а она режет вены на моих руках. Сказать ей спасибо или умереть, не произнося ни звука? Лужа алой крови становится все больше, я чувствую, как поплыло пространство.

«Прости меня, – кричит она. – Господи, что же я наделала… Я… Я вызову скорую… Не умирай…» – где-то эхом слышится ее голос, я застрял между стенами и не могу вырваться, пошевелиться, мне сдавило легкие, я не могу кричать.

Узник, пленник… Освободи меня! Оборви эту чертову нить, оборви ее сейчас!

Пробуждение

Жадно глотая воздух, словно рыба, выброшенная из недр живительного супа, с пронзительным криком я, мокрый, вынырнул наружу. Повязки на руках пропитались алой кровью, на асфальте тоже была небольшая лужа крови, вытекающая из-под меня.

В растерянности я оглянулся.

Послышался гудок прибывающего поезда, диспетчер что-то заговорил сонным голосом. Только сейчас я понял, что было раннее утро: все было подернуто предрассветным бледно-зеленым туманом, чуть посиневшее небо, еще не успевшее очиститься от дождевых туч, понемногу начало проясняться.

Я сидел с безумно колотящимся сердцем, как будто провел всю ночь в объятиях любовницы, как будто я обнюхался героина, как будто выпил весь запас алкоголя в доме у Дэни, как будто я, мчащийся на безумных скоростях, сбил полгорода Лэсли Хаббардов, как будто я впервые в жизни, после скрипнувшей двери моей комнаты и предательства матери, почувствовал, что такое настоящая боль.

Теплая вода лилась на мое окоченевшее тело. Подставив себя этому потоку убаюкивающего блаженства, я старался не думать о том, что произошло, и как я очутился в своих апартаментах. Вода стекала по моей голове, затекала за воротник грязной куртки, в карманы грязных джинсов, ткань облепила ноги, создавая иллюзию застывающего цемента. От этой иллюзии они тряслись, и я испытывал наслаждение, переминая затекшие, израненные ступни, которые ласково пощипывала струя воды. Наверное, никогда в жизни мне не было так приятно от ощущений, возникших после принятого душа.

Где-то звонил телефон, но мне было все равно: кто бы там ни был, это уже не имеет значения. По моим рукам струилась вода вперемешку с засохшей кровью. Наверное, звонил Сэм, должно быть, он здорово перепугался из-за меня. Или Дэни с извинениями за позапрошлую ночь, а может, звонил отец… И никогда в жизни я даже не посмел бы представить, что это могла быть мать.

Вода перестала казаться теплой, холодной, горячей или какой-нибудь вообще, словно я стоял в пустом душе. Поспешно стащив с себя остатки одежды, я кинулся на шелковые простыни кровати. Это все, что мне было нужно. Я был ни живым ни мертвым.

Меня разбудили чьи-то прикосновения. Я почувствовал, что меня кто-то трогает, царапает кожу и всхлипывает. Повернув голову и приоткрыв глаза, я в испуге рванулся с постели и упал на пол: это была ее рука… Это был ее бледный призрак…

– Мама! – в испуге крикнул я.

– Юкия, успокойся, это я… Сэм, – открыв глаза, я увидел испуганного и бледного друга. Щеки его впали, казалось, что он не спал несколько ночей.

– Что случилось? – немного приподнявшись на кровати, я обнаружил, что был совершенно голым.

Сэм смутился, отсел в кресло напротив и посмотрел на меня диким взглядом.

– Ты меня спрашиваешь, Юкия?! Да мы прочесали весь лес и все сточные канавы в поисках тебя! – вдруг ни с того ни с сего завопил Сэм. – Я думал, ты погиб! – его голова упала на руки, а тело начало содрогаться в беззвучных рыданиях.

Я подбежал к нему.

– Перестань, я ведь здесь, с тобой, и со мной все в порядке.

Он схватил меня и крепко сжал, затем поспешно отстранил от себя и смахнул слезы с глаз.

– Клянусь, мы больше не поедем с тобой к этому извращенцу, это моя вина…

– Я не помню, что случилось, – с безразличием в голосе сказал я и направился в гардеробную.

– Они напичкали тебя какими-то таблетками, я сам мало что соображал, прости меня, Ю… прости.

Поспешно натянув джинсы, я заметил, что они сидят на мне немного мешковато – видно, события минувших дней измотали меня до такой степени, что я сбросил вес.

– Куда ты собираешься? – с испугом в голосе спросил Сэм.

– В школу.

– Ты что, вот так просто пойдешь в школу? – недоумевал он.

– Ну да, я уже неделю там не был или больше – отцу это не понравится. А я не хочу с ним встречаться лишний раз.

– Я заеду за тобой после школы, – опять с каким-то испугом в голосе проговорил он.

– Нет, сегодня я поеду на своем новом «Мустанге». Хочу наконец прокатиться на нем, а то после того, как его привезли на прошлой неделе, я еще ни разу за руль не садился.

– Неважно, я все равно заеду за тобой…

После долгих уточнений, в каком часу мы встретимся, я, наконец, спустился на парковку и увидел свой черный «Мустанг» с красной полосой посередине. Машина была оттюнингована, на заднем и переднем мостах установлены лифт-комплекты подвески из амортизаторов и пружин.

С нетерпением я завел ее, прислушиваясь к мощному реву нового мотора, и отправился по заполоненным машинами дорогам к школе.

Школа, в которую я поступил благодаря отцу после поспешного отбытия из Лондона в Манхэттен, согласилась взять меня только на второй год и за энную сумму денег.

Здание школы было одной из элитных и старых построек в Верхнем Ист-Сайде, между Центральным парком и Ист-Ривер. Мои апартаменты располагались в очередной штаб-квартире «строительной империи» отца на Пятой Авеню.

На мой взгляд, это было совершенно обычное кирпичное здание в виде буквы «П». Вход украшала триумфальная арка из четырех колонн, венцом для которых служил фронтон с огромным фамильным гербом семьи Брэттон-Вудс, построившей эту школу в 20-х годах. К основному зданию примыкали такие же кирпичные кампусы, делившиеся на «мужской» и «женский».

Еле припарковав свой увесистый «Мустанг» рядом с какой-то церквушкой, я вдруг понял, что практически никого не знаю в этой школе. После переезда в Америку я пару раз показывался в ней, и то меня выгоняли с занятий из-за неадекватного поведения.

Внутренняя отделка школы осталась нетронутой: паркетные полы, скрипящие деревянные лестницы, отштукатуренные стены с желтым отливом и огромные дубовые двери, ведущие в совершенно обычные классы с вечно закрытыми окнами и спертым воздухом.

Первым уроком была литература, а может, это был не первый урок. В общем, когда я не совсем уверенно постучал в дверь класса, в коридорах уже никого не было.

Учитель отчитал меня за опоздание прямо в коридоре, разрешил зайти в класс и указал, куда я могу сесть – все это время я сохранял гробовое молчание.

Присутствующие мальчики, как инопланетяне из инкубаторской печи одной матери, с жадностью пожирали меня своими светлыми глазами, но я старался не обращать на них внимания. Все они казались мне безликими. Находясь в маске собственной отчужденности, я понимал, что, возможно, это я безликий, а они лишь испытывают простое любопытство, как и тысячи людей, каждый день проходящих мимо и заглядывающих в мои неподвижные, как у памятника, глаза.

Преподаватель с классом что-то живо обсуждали, но я не придавал этому особого значения. Опершись головой о руку, которую тут же, как штырем, парализовала очередная схватка боли, я уставился отсутствующим взглядом на портрет, висящий прямо передо мной, – это был Томас Элиот.

Как будто я не здесь.

– Драфт, вы будете читать отрывок из любого стихотворения? – спрашивал педагог, явно недовольный тем, что я его не слушаю.

Как будто в этом юном теле гниющая душа, изъеденная молью, вся в дырках, словно ткань.

– Юкия, вы слушаете меня?! – вскрикнул он. По классу пробежала дрожь предвкушения того, что сейчас будут линчевать отступника.

Учитель будет тратить время на меня, предоставляя возможность остальным ученикам спокойно дышать, заниматься своими делами и перешептываться в ожидании того, что же будет дальше.

В классе я был самым высоким, на год или два старше всех. Я казался неуместным в этой комнате, за этой маленькой деревянной партой, в которую упирались мои колени и приподнимали ее каждый раз, когда я пытался хоть как-то собрать их вместе, стараясь сидеть прямо вместо обычной развалившейся позы. Я встал, заставив учителя от неожиданности отступить.

– Ну, наконец-то гора пришла к Магомету! – воскликнул очень эмоциональный по своей натуре учитель литературы.

Несколько секунд я помолчал, затем, пошатываясь, ухватился за край парты и вымолвил:

– Томас Элиот.

– Прекрасно, очень необычный выбор, изысканный вкус. Если вы знаете, о чем я, – обратился он с явной долей злобы к классу, который шумел пуще прежнего. – Итак, давайте же послушаем отрывок из стихотворения этого прекрасного, неземного поэта. Какое именно стихотворение? Вы принесли книгу?

Я проследил, как он отправился обратно к своему столу и сел на его край, не сводя с меня глаз.

– Вижу, что ни книги у вас нет, ни конкретного названия стихотворения. Что ж, будем угадывать по памяти.

Со вздохом я закрыл глаза и почувствовал, как боль от строк пронеслась во мне, полосуя, словно острым клинком, мою и без того израненную плоть. Стало больно, ком подкатил к горлу, и, казалось, открой я рот – оттуда вылезет она, рука моей матери.

Я встретил пешехода – он как будто

Ко мне гоним был предрассветным ветром

Вдогонку за скрежещущей листвой.

Когда же в обращенный долу лик

Вгляделся я со тщанием, с которым

Глядят на незнакомых в полумраке,

Узнал черты великих мастеров,

Которых знал, забыл и еле помнил;

На обожженном дочерна лице

Глаза у сей колеблющейся тени

Знакомы были так и незнакомы.

Начав двоиться, я его окликнул

И услыхал в ответ: «А, это ты!»

Еще нас не было. Самим собою

Я постепенно быть переставал,

А он в лице менялся, но достало

Вполне нам этих слов для узнаванья.

Так, подгоняемы вселенским ветром,

И для размолвки чересчур чужие,

Мы, встретившись в «нигде»,

ни «до», ни «после»,

На перекрестке времени, в согласье

Вышагивали мертвым патрулем.

И я сказал: «Мне чудо как легко,

А эта легкость порождает чудо.

Так объясни, чего я не постиг?

В классе воцарилась гробовая тишина то ли оттого, что никто не понял смысла того, что я сейчас рассказал, то ли оттого, что все были удивлены тем, что я рассказал так много на непонятном им языке, по непонятным им причинам.

– «Четыре квартета», – наконец нарушил молчание учитель. – Что ж, весьма неплохо, очень даже неожиданно, особенно услышать это из ваших уст, Драфт. Ну что ж, садитесь. Следующим, пожалуй, будет мистер Макгомери, – он обратился к мальчику, который активно что-то обсуждал с соседом по парте, и застал его явно врасплох.

После урока учитель задержал меня в дверях, сказав, что я обладаю «поразительной памятью» и что мне следует чаще ходить на занятия. Я уже собирался удалиться, как меня вдруг кто-то схватил за руку, резко выдернул из класса в школьный коридор и прижал к стене за дверью, наваливаясь всем телом.

– Мне до боли в животе понравилось, как ты читал эти строки, – кто-то прошептал мне эти слова в самое ухо, пока мы стояли в ярко освещенном и полном учеников коридоре.

– Что? – я посмотрел в его сторону, не успев разглядеть, кто это. Он, ничего не сказав, резко взял меня за руку и потащил в туалет. Затолкнул в кабинку и запер дверь. Только сейчас я заметил, что он был ниже меня на целую голову – я видел только его золотую макушку. Он начал расстегивать мне ширинку своими худыми, как палочки, ручками.

– Подожди, что ты делаешь? – я поспешил отстранить его.

Он посмотрел на меня немного удивленный, испуганный, с горящими щеками и приоткрытым ртом. Я увидел, что мальчишка был совсем еще юн. Несмотря на это, на его овальном, чуть по-детски пухлом личике вырисовывались совершенно невероятные глаза такой формы, которой я еще никогда не видел. Как будто художник, рисуя эти линии, сотни раз стирал и перерисовывал вновь, чтобы добиться правильных очертаний. В немного суженные глазные отверстия были вставлены прозрачно-синие глаза. Все это обрамляли золотистые ресницы толщиной с конский волос, такие густые, что их было видно даже на расстоянии. Чуть выше – того же цвета густые, продолговатые, чуть изогнутые брови. Бледный, с тонким, правильной формы носиком, заостренным подбородком и пухлыми чуть розовыми губами он производил впечатление мифического существа. На голове у него росла непослушная копна волос цвета меда, которая обрамляла фантастическое лицо.

Немного обомлев от неожиданности, я с трудом пытался преодолеть эту разверзнувшуюся пропасть между реальностью и медленным утеканием в его бездонные глаза.

– Что я делаю? – переспросил он и медленно засунул мой средний палец в свой маленький, еще по-детски невинный ротик и начал его сосать, прикрыв свои большие глаза, что сделало его еще больше похожим на живую куклу или на ангела…

Я не верил своим глазам. Как что-то настолько прекрасное может быть таким бесцеремонным и порочным? Поспешно вырвав свой палец из его рта, я отпихнул мальчишку от себя, явно не рассчитав силу. Тот отлетел, как тряпичная кукла, и ударился о кафельную стену.

Ударился он явно сильно, потому что от боли начал сползать на пол, при этом посмеиваясь.

– С чего ты взял, что я позволю тебе сделать это? – спокойно спросил я.

– Да брось, – он потирал затылок и морщился от боли, – не строй из себя невинность. Все прекрасно знают, что ты не брезгуешь ни мальчиками, ни девочками. Или я не в твоем вкусе?

– Тебе разве не противно?

– А тебе? – он нагло посмотрел мне прямо в глаза.

Отрывки ночи в доме у Дэни вдруг замелькали перед глазами какими-то голограммами: серо-зелеными, бледными стволами деревьев, расплывчатыми, со страшной действительностью того, что осталось в моем прошлом.

Я подошел к нему довольно резко. Он немного испугался, когда я начал поднимать это тонкое тело, сжимая острые, худые плечи.

– Ты делаешь мне больно, – прошипел он мне в лицо.

– Ты сделал мне еще больнее, – внимательно посмотрев ему прямо в глаза, понимая, что моя боль не имеет ничего общего с наивной тупостью этого мальчика, ничего более не сказав, я с яростью толкнул дверь, сломав защелку, и поспешил покинуть здание школы.

***

Через некоторое время в туалет зашла девушка в высоких синих чулках, надетых на стройные худые ноги, такого же цвета юбке, натянутой на живот, и в белой рубашке, на которой был герб школы. Она раскачивающейся походкой направилась к кабинке, где сидел тот самый мальчишка в похожей униформе, только вместо юбки на нем были синие брюки.

– Ну что? – спросила она, заглядывая в кабину и наблюдая, как парень почесывает себе плечо. – Досталось тебе, а я ведь предупреждала! – она полезла в свою сумку, достала сигарету и закурила.

– Откуда мне было знать, что он окажется таким агрессивным, – парень протянул руку, достал из ее рта сигарету и затянулся.

– Это же Юкия Драфт, а не просто мальчик вроде тебя, от него можно ожидать чего угодно. Знаю только одно: просто так тебе не удастся прорваться сквозь эту оболочку. Он не просто смазливое личико, если ты понимаешь, о чем я.

– Похотливые приемчики, которым ты меня обучила, явно на него не действуют, – парень наивно, по-детски, надул свои пухлые губы и выпустил из них дым.

В туалет зашли парни и остановились как вкопанные от присутствия девушки в их кампусе, да еще и в мужском туалете, без стеснения и страха курящей вместе с…

– Чего уставились? – спросила она, откидывая свои темные каштановые волосы.

– Ладно, пошли отсюда, – парень встал, вырвал из ее рта сигарету и кинул в унитаз, – а то проблем не оберемся потом.

– Блондэйл, ты нарвешься, клянусь, тебя исключат из школы! – заявил Дэю, коренастый парень в очках с толстой оправой, на что Аманда показала ему средний палец и обняла друга за тонкую талию.

– Так ты что-нибудь почувствовал? – Дэй вывел Аманду во двор школы, провожая ее до женского кампуса.

– У него необычные глаза, – с каким-то восторгом проговорил парень. – Они притягивают к себе, как магнит.

Девушка рассмеялась:

– Уверена – про твои он подумал то же самое. Что будешь делать?

– Не знаю, мне показалось, что его глаза плачут о чем-то – столько в них боли. Аманда, этот человек хочет сказать что-то, но не может. Сегодня на уроке он прочитал какой-то очень трудный отрывок из сборника стихотворений Томаса Элиота по памяти, а я сидел с сотовым телефоном в руках и искал в интернете, что же он такое говорит, потому что так сразу и не поймешь. Его глубокий, хрипловато-бархатный голос – все, о чем я мог думать, словно рой бабочек запорхал у меня в животе.

– Или рой червей в твоей голове, – она потрепала его золотистые волосы.

– Я серьезно, – ему явно не нравилось, что Аманда воспринимает все это как шутку.

– Да у нас полкампуса совершенно серьезно бредят о нем, начиная с восьми утра и, наверное, еще потом после школы. Ты видел его руки?

– Да, месиво, – парня передернуло, когда он вспомнил о продолговатых повязках на запястьях Юкии.

– Это сделала его девушка, он совершенно свел ее с ума, – предостерегающе сказала Аманда.

– Но что же он мог такого сделать? Сегодня мне показалось, что к нему можно найти подход без таких жертв, – уныло проскулил парень.

– Ну да, конечно, схватив вот так в коридоре и притащив в туалет – чем не самое романтичное место для признания в своих чувствах. И это придало тебе уверенности в том, что ты сможешь найти к нему подход, – рассмеялась Аманда. – В общем, Дэй, если ты хочешь, чтобы он стал твоим первым парнем, то мой тебе совет: забудь и найди себе кого-нибудь попроще, потренируйся, а потом ныряй в этот бассейн с акулами. Ему не нужна твоя невинность, ему нужна твоя боль.

Прозвенел звонок, по двору засновали ученики, торопясь в классы на уроки. Аманда поцеловала его в лоб и тоже побежала вслед за компанией каких-то девчонок.

«Ты сделал мне еще больнее», – прошептал Дэй, потирая все еще ноющие затылок и плечо.

***

Наблюдая за тем, как эффектный, высокий, точеный силуэт Юкии выруливает из-за угла школы и спешно проходит мимо, Сэм поперхнулся сигаретой и поспешил окликнуть его, но тот шел, не видя ничего вокруг, с каким-то остервенением натягивая на себя куртку. Сэм молча последовал за ним, вспоминая, что уже не в первый раз ему приходится наблюдать друга в этом его полусознательном состоянии, в котором он наполовину здесь, наполовину черт знает где.

Машина Юкии оказалась заставленной припаркованными автомобилями сразу с трех сторон. Он в ярости стукнул ногой по одной из них, раздался оглушительный вой сигнализации.

– Что вы делаете? – незамедлительно последовал чей-то возмущенный голос.

Мужчина, стоявший возле ларька с хот-догами, машину которого только что обработал ногой Юкия, явно негодовал от возмущения. Он поспешил к Юкии и взял его за плечо, но тот машинально отдернул руку, развернулся и заехал ему с размаху прямо в нос.

Отступив на шаг в приступе боли, но быстро придя в себя, мужчина без промедления ударил Юкию кулаком под дых, затем локтем по хребту, повалив его на асфальт. Соперник оказался плотного телосложения, по сравнению с ним Юкия казался тростиночкой.

– Ну что, хватит с тебя? – мужчина вытирал тыльной стороной руки сочащуюся из носа кровь, пока Юкия откашливался, перекатившись на асфальте с бока на спину.

– Э… простите сэр, просто он немного не в себе, – Сэма задержала пара проезжающих машин, поэтому он запоздал с подмогой.

– Не в себе? – с недоумением в голосе проговорил мужчина. – Да ты посмотри, он оставил вмятину на моей машине и еще разбил мне нос! – заорал потерпевший на весь Верхний Ист-Сайд.

– М-м-м… – застонал наконец Юкия.

– Да, но вам не стоило так грубо с ним поступать! – настаивал на своем Сэм. – Вы только взгляните на него – вы, наверное, отбили ему легкое и это вы поставили свою машину так, что ему было не выехать.

– И поэтому надо по ней колотить? Да я вас обоих засужу за агрессивное поведение и применение силы в публичном месте! – выговорил незнакомец тоном адвоката.

– С… эм… да пошел он! – Юкия начал приходить в себя. Встав, он вдруг снова кинулся на ничего не подозревающего мужчину и головой врезался ему в живот, повалив на асфальт.

Толпа в ужасе шарахнулась, кто-то побежал за патрульным полицейским.

– Юкия! Довольно, ты слышишь? Сейчас приедет патруль, нам с тобой проблем и так хватает, – но тот словно обезумел, сел на мужчину верхом и начал бить его по лицу кулаками. Сэм попытался оттащить друга и получил локтем в живот.

– Ты прекрасно знаешь, что там не было обозначения парковки, так нахрена ты нарушаешь правила, созданные для «синих воротничков» вроде тебя, и злишь меня? – орал Юкия бедолаге, который был уже в полусознательном состоянии, прямо в избитое лицо.

Сэм собрал всю свою волю в кулак и ринулся прямо на Юкию, оттаскивая его за талию. Завидев патрульную машину и процедив что-то сквозь зубы, он заломил руку Юкии за спину, заставив того вскрикнуть от боли, подтащил к своей машине, припаркованной у обочины, запихнул его в кабину и, перевалившись через капот, сел за руль, быстро вдавливая педаль газа в пол.

Через пару минут Юкия разразился диким смехом, на его чуть смуглой коже проступил пот, и сейчас он казался красивее обычного. Сэм с трудом отрывал от него свой взгляд, чтобы не врезаться в ехавшие навстречу машины. От прилива адреналина в его глазах загорелся этот редкий огонек, больше напоминающий переливающиеся блики света на дне колодца. Немного заостренные, красивой формы ноздри раздувались от частого дыхания. Красивый рот раскрылся, оголяя ряд ровных белоснежных зубов.

– Юкия, ты слышишь меня, успокойся! – Сэм пытался хоть как-то вразумить друга, хотя ему хотелось смотреть на него еще и еще, а может быть, и больше. – Что на тебя нашло?

– М-м-м… – спазм в животе заставил Юкию перестать истерично смеяться и прийти немного в себя, – у того мужика сильная рука.

– Ну, еще бы, – посмеиваясь, сказал Сэм, посматривая в боковые зеркала и наблюдая за тем, не преследует ли их патрульная машина. – Если он выяснит, кто ты такой, ждут тебя неприятности. Похоже, он не простой дядя.

– Я уже предвкушаю, как он связывает меня и начинает хлестать плеткой! – Юкия снова разразился истерическим смехом.

– Иногда мне кажется, что именно хорошей порки тебе и не хватает. И все же, что тебя так вывело из себя? – Сэм включил радио.

– Иди к черту, Сэм! И да, к твоим друзьям я больше не поеду, и к тому, который музыкант, в том числе, – с насмешкой в голосе проговорил Юкия. – Меня вообще не волнует, пусть они будут хоть летчиками-испытателями, мне плевать, ты слышишь? – при этом он уже говорил в самое ухо Сэма, которого такая близость друга очень напрягала и заставляла нервничать.

– Хоро… шо, что ты тогда хо… будешь делать? – потирая ухо о плечо, в которое только что шептал Юкия, спросил Сэм.

Юкия отодвинулся от Сэма, раскрыл бардачок его машины и достал оттуда маленький брезентовый мешочек, который был прикреплен к верхней части приборной панели так, чтобы при обыске его было не видно.

– Да ты с ума сошел, мы с тобой едем по центральным улицам Манхэттена, где на каждом столбе видеокамеры, ты че творишь, убери! – Сэм пытался вырвать мешочек из рук Юкии.

Но тот, посмеиваясь, достал из кармана приталенного черного плаща Сэма кошелек, вынул кредитную карточку и высыпал на нее содержимое мешочка – белый порошок.

– Притормози и не вопи, как истеричка.

Затем раздался глубокий звук затяжки, нос Юкии покраснел: шмыгая им и вытирая выступившие на глазах слезы, парень откинулся на сиденье.

– Надеюсь, у тебя на это были очень веские причины, – ведя одной рукой машину, другой Сэм поспешил вырвать из рук Юкии кредитку и запихнуть ее обратно в кошелек.

Прошло несколько минут, прежде чем эйфория начала спадать с затуманенных глаз Юкии, и он, наконец, пришел в себя, моргая через раз.

– Уверен, у тебя сейчас зрачки, как у кошки, – Сэм пытался заглянуть в черные, как омут, глаза Юкии, в которых не было видно ничего, кроме радужки.

– Сегодня на занятиях я прочитал стихотворение Томаса Элиота, – вдруг прошептал Юкия.

– Ну, тогда понятно, а я и думаю, с чего бы тебе быть таким паинькой, – поддел его Сэм за неоправданное дикое поведение. – И вообще, кто это такой? Я в жизни не читал его стихов. Откуда ты его знаешь?

Сэм явно начинал выходить из себя от воспоминаний о позапрошлой ночи. После того, как он проснулся в доме Дэни, в комнате, полной нагих трупов, пропитанных плотской юностью, упругостью, с красивыми переливающимися мышцами под тонкой кожей. От одного взгляда на эти тела судорога пробирала все тело от макушки до пят, но он не обнаружил среди них того единственного тела, при виде наготы которого ему хотелось волком выть. Проходя мимо бессознательных тел парней и девушек, он так и не нашел того, кого искал. Завалившись в комнату к Дэни, он нашел его распластанным на животе в обнимку с какой-то рыжеволосой девушкой, каким-то парнем и еще с грудой незнакомых ему людей, валяющихся на полу.

Разбудив Дэни, он начал допытываться у него, где Юкия, что он с ним сделал, и, понимая, что Дэни сам ничего толком не может сказать, Сэм пришел в ярость, ему хотелось разнести белобрысую, цвета масла башку горе-музыканта вдребезги. Обыскав весь дом, они пришли к выводу, что Юкии в нем нет. Испугавшись, Дэни попросил своих охранников прочесать владения – прилегающую зону отдыха, растянувшуюся на несколько миль в поперечнике, скорее напоминающую питомник для диких животных, поросший густой растительностью. К концу дня никто по-прежнему не знал, где Юкия, а Дэни устал от постоянных наездов со стороны Сэма за то, что напичкал Юкию какими-то таблетками. Заявив ему, что больше никогда не приедет в этот свинарник, Сэм ломал голову над тем, что же ему делать: то ли звонить в полицию, то ли семье Юкии. Но от последней мысли его передернуло, Сэму не хотелось встречаться лишний раз с людьми, которых он видел возле больничной палаты своего друга, после того, как Эстер перерезала ему вены.

Его мучил образ худого юноши, бледного, безжизненного, задранного дикими животными, валяющегося где-то там, в серо-зеленой колыбели сорняков и мокрой земли.

Разодранная плоть некогда прекрасного друга. Эти мысли продолжали сводить его с ума даже сейчас. А его друг как ни в чем не бывало сидит, нюхает кокаин и веселится по полной программе, даже не обращая внимания на усталость Сэма, который не спал из-за него две ночи подряд.

– Затем что-то коснулось меня, словно крылышками летучей мыши, и я увидел, как нечто прекрасное совершает постыдные, развратные вещи с моим пальцем, – приступ новой волны смеха окатил Юкию.

– Я ни черта не понимаю, что ты несешь, – злился Сэм.

– Как что-то настолько прекрасное, что дух захватывает от одного взгляда, может быть одновременно таким облитым с ног до головы… грязным, – выдохнул Юкия.

– Тебе виднее, – саркастически заметил Сэм, надеясь как можно больнее задеть этим Юкию, – и что тебя вывело из себя именно это? О ком ты говоришь?

– Этот розовый маленький ротик с пухлыми губками… он нежный внутри, такой розовый, с горячим красным язычком и острыми зубами… этот ротик еще не знает, как надо правильно… – обмякшее тело Юкии начало содрогаться от очередного приступа смеха.

Сэма мучило и любопытство, и внезапно уплотнившиеся в паху брюки.

– Ну, а дальше-то что было? – Сэм знал, что лучше бы ему замолчать, но его до боли в груди интересовало то, что так могло задеть его полуживого друга, обычно не проявляющего интерес ни к одной живой твари.

– На миг я подумал, – Юкия продолжал шептать немного охрипшим голосом, – каково это – засунуть в этот маленький ротик член и порвать его на части, не оставляя от этой ванильной невинности и следа, и посмотреть на его оторванную нижнюю челюсть, на его округлившиеся от боли синие глаза, на кафельный пол, который будет заливать его кровь и сказать: «Подавись своей любовью, сука!» – последнее Юкия выкрикнул так, как будто он действительно совершает то, что описал.

Сэма затошнило.

После этого странного рассказа, граничащего с безумием и отсутствием какой-либо логики, Сэм отвез Юкию в кафе, будучи уверенным в том, что тот не ел уже двое суток и поэтому его мучили бредовые маниакальные идеи вперемешку с апатией. После того, как Юкия поел, Сэм заметил, что ему стало намного легче, хотя съел он мало, и только официант менял бокалы вина один за другим за их столом.

Оба опьяневшие, они сели в машину. У Сэма все плыло перед глазами и было подернуто радужной дымкой – сказывались две бессонные ночи и выпитый только что алкоголь. Юкия сразу же уснул. Сэм решил, что никуда в таком виде он не поедет и, устроившись, насколько это было удобно, в маленьком салоне машины, повернул голову в сторону Юкии. Тот спал, развернув лицо к Сэму, завалившись на бедро, согнув одну ногу в колене на сиденье и перекинув другую сверху – так его длинные ноги хоть как-то умещались в этом тесном пространстве. Руки – длинные безжизненные плети – запутались и свисали перед ним. Сэм только сейчас заметил сбитые костяшки пальцев, на которых засохла кровь того мужика, с которым Юкия подрался возле школы.

Юкия казался умиротворенным: его спящее лицо было соблазнительным, невинным, казалось, что оно не принадлежит человеку, которого знал Сэм. Черные, как воронье крыло, немного вьющиеся на концах, давно не стриженные волосы спадали на лицо, делая его еще более выразительным. Ему до слез стало обидно за своего друга.

«Он ведь еще совсем ребенок!» – подумал Сэм.

«Как что-то настолько прекрасное, что дух захватывает от одного взгляда, может быть одновременно таким облитым с ног до головы… грязным», – пронеслись в его голове слова Юкии.

– Томас Элиот, хех, – Сэм протянул руку к лицу Юкии и провел указательным пальцем по ровной линии носа. – Похоже, что мы все заблудились в лесу, в который ты нас заводишь, и никто из нас не хочет просыпаться, – Сэм приподнялся на сиденье и поцеловал его в чуть приоткрытые губы.

В ответ на раздражение Юкия сквозь сон потерся головой о сиденье и прошептал: «Эстер».

***

Потягивая кофе, который только что принес в апартаменты Юкии швейцар, Сэм елозил на стуле, теребя утреннюю газету с нелепым заголовком на первой полосе: «Коррумпированная Америка». Именно в этот момент он заметил спускающегося Юкию, одетого в темно-синие узкие брюки, заправленную в них белую рубашку, которая на удивление была к лицу его чуть смуглой коже, и обутого в начищенные до блеска лакированные туфли. Он сначала подавился, а потом выплюнул кофе, который только что отхлебнул, прямо на газету.

– Все хорошо? – удивился Юкия явно взволнованному другу.

– Юкия… я впервые в жизни вижу тебя в таком… таким! – заикаясь, начал оправдываться Сэм.

Юкия рассмеялся, подошел к Сэму, выхватил чашку из его рук – хотя нетронутый кофе, предназначенный для него, стоял рядом – и отхлебнул.

– Мне нужно вернуть свою машину. И, да, я снова иду в школу, – как ни в чем не бывало проговорил Юкия, не обращая внимание на смущенного его поведением друга. – Подкинешь меня?

Месть

Первый урок – математика. Зачем я пришел? Этот пустой коридор, эти двери и запах краски… Меня тошнит, тошнит еще больше, когда я смотрю на двери, ведущие в туалет. Я снова опоздал. Да, мне все равно, что ты мне говоришь, выглядывая, словно злобный сурок, из своего подземного укрытия, из-за этой массивной красной дубовой двери, и только сейчас я замечаю, как много трещин на этом старом дереве, и даже сотни слоев лака не могут их полностью скрыть.

Еще раз злобно окинув меня взглядом с головы до ног, вычислительная машинка наконец-то разрешила войти в класс. Яркое солнце тут же ударило мне в глаза, ослепив на мгновение. И в этом чувстве белого разливающегося по ткани молока я начал утопать в вязком веществе, из которого не вырваться наружу. Я открыл рот, чтобы вздохнуть, но вязкое вещество уже проникло туда, и я начал задыхаться, пытаясь выплюнуть противную субстанцию.

Зачем я пришел сюда: любопытство или возмездие?

Глаза машинально забегали по лицам одноклассников в поисках одного-единственного, и он сидел возле окна, потупив взор и делая вид, что не смотрит на меня.

– Иди, пересядь на мое место, – сказал я парню, который сидел сбоку от того, из-за кого я явился в школу. Тот с недоумением посмотрел на меня, но шум поднимать не стал и уступил мне место.

Учительница погрузилась в объяснения каких-то правил, когда я пнул ногой стул сидящего рядом со мной соседа. Тот от испуга выронил книгу и ошеломленно посмотрел на меня этими своими невинными синими глазами, которые в свете заливающего класс солнца превратились в переливающиеся сапфиры. Я тоже смотрел на него, даже не намекая на то, что хотел бы с ним заговорить.

Поведение парня было явно скромнее того, что мне пришлось увидеть вчера, потому как краска начала заливать его лицо до самых ушей.

– Мистер Блондэйл, у вас все в порядке? – вдруг раздался хриплый, шепелявый голос учительницы, которая грозно посматривала то на меня, то на него.

Меня забавляла ситуация, мне было смешно, но я не мог засмеяться, скорее всего, выпрыгнул бы в открытое окно от вдруг прилившей волны адреналина.

– Все в порядке… – еле слышно проговорил он, пряча лицо за книгу.

– Хорошо, откройте учебники…

– Я забыл учебник!

– Мистер Драфт, не так ли?

– Да.

– Прекратить ребячество, – огрызнулась она на зашумевший класс, – Дэй, поделитесь с соседом учебником.

Я почти вплотную навалился на мальчишку, якобы изучая что-то там на страницах его учебника. К моему удивлению, ему совершенно не нравилось такое поведение, потому как он начал отодвигаться. Это раззадорило меня еще больше. Я начал поглаживать его бледные руки, которые он судорожно отдергивал с таким видом, будто спит и все это ему снится. Я решил проделать с ним тот же трюк, что он позволил себе со мной вчера: сначала слегка прикоснулся к его тонким пальчикам, затем резко поднес его руку к своему рту и засунул туда сразу чуть ли ни всю его ладонь. Дэй ошарашенно рванулся от меня и упал на пол.

Учительница разразилась громкими криками и направилась к нам, он, не посмотрев на меня и не позаботившись о том, чтобы забрать свой учебник из моих рук, схватил рюкзак и юркнул за дверь. Меня поразило, с какой грациозной пластичностью двигалось его тело. Движения были легкими, непринужденными, он – словно линии рисунка в искусственном пространстве.

После урока я решил найти его. В коридоре, переполненном учениками, которые ходили по солнечным окнам, голова моя шла кругом: уже очень давно я не видел такого скопления людей. Кто-то из них поздоровался со мной, я хотел ответить, но не разглядел, кто это был – в глазах все плыло. Кто-то кричал, что я иду не в ту сторону, что следующий урок будет в другом кабинете. Наконец-то, чего я и ожидал, то, что должно было рано или поздно произойти, случилось: дверь с неожиданным грохотом раскрылась прямо передо мной и припечатала меня к стене.

Задыхаясь и с жадностью глотая воздух сада между кампусами, я рухнул на скамейку. Рядом со мной стояли и курили какие-то девушки. Их соблазнительные ноги, на которые были натянуты синие гетры, немного подергивали мое извращенное воображение. Одна из девушек, недолго думая, подошла ко мне.

– Привет, хочешь закурить? – предложила она, от чего ее подруга захихикала.

– Я не люблю длинные тонкие сигареты, терпкий запах духов, исходящий от фильтра, и сладкий вкус табака. Хотя, может быть, для твоих изящных девичьих рук, курносого носика и пухлых губ это кажется вполне себе приемлемым.

– Ты его знаешь? – с недоумением спросила девушка, стоявшая рядом с курящей.

– Юкия Драфт, кто же еще? – улыбнувшись, сказала она, поставив одну из ног на скамейку, на которой я сидел, и облокатившись на нее всем телом.

Я не отрываясь смотрел на ее обнаженную стройную ногу: чулок немного съехал, и мне захотелось погладить нежную бархатную кожу бедра, на которой поблескивали в лучах солнца тонкие волоски. Как давно это было, когда я в последний раз прикасался к женской мягкой и податливой плоти, вдыхал аромат бархатной кожи и задыхался в бесконечном множестве оргазмов?

Она заметила, что я с каким-то звериным голодом рассматриваю ногу, и поспешила снять ее со скамьи.

– Аманда! – вдруг раздался крик на весь сад, но тут же оборвался на полуслове.

Он принадлежал тому, ради кого я пришел сегодня в школу.

Девушка поспешила к нему, так как он не решался подойти ближе, и что-то прошептала ему в самое ухо. Я тоже встал и направился к ним… к нему.

– Что за цирк ты устроил в классе?! – чирикнул он, словно злой и толстый птенец, вывалившийся из гнезда, без понимания холода, в котором очутился, хотя мгновение назад его согревало уютное материнское тепло.

Какая-то волна гнева вдруг нахлынула на меня. Как можно менее грубо я ударил его учебником в живот. Парень упал бы, но девушка успела его подхватить.

– Слушай, вчера у вас вышло с ним маленькое недоразумение, – девушка схватила меня за запястье, я поморщился от боли, она надавила на швы, – но это не значит, что тебе надо изводить его теперь до конца твоих дней. К тому же, это я его научила, как надо делать это, – она медленно подняла мой средний палец и уже была готова положить его в свой рот, как вдруг я заметил, что ее губы были влажными и красными, они соблазнительно начали открываться, тошнотворный ком подкатил к моему горлу и что-то вырвалось наружу…

«Не надо! Уйди! Оставь меня в покое! Нет!»

Рвотные позывы заставили упасть меня на колени.

– С ним что-то не так, – парень, все это время стоявший в оцепенении, как заледенелая статуя, вдруг пришел в себя и подбежал ко мне, схватив за плечо. – Аманда, иди позови медсестру.

Девушка убежала, оставив меня наедине с ним. Я знал, что времени немного, но этого было достаточно.

– Прости меня, – что-то хриплое вырвалось из него, словно хруст проросшей ветки, – я не думал, что эта шутка сделает тебе так больно, – он начал вытирать мне рот платком.

Растерянный, испуганный…

Непонимающий, невинный…

Чистый…

– Ты – это то, что у меня забрали, – откуда вдруг взялось это тревожное чувство? Не понимая себя, я говорил ему, глядя в эти синие глаза: – Не позволяй никому забрать у тебя эту чистоту, впустить в это теплое, нежное, доверчивое, до боли податливое и неопытное тело холод, эту боль, которая изо дня в день становится тобой, вытесняя все, что было человеком.

Он прижимался ко мне и плакал, прижимался как последний листок, срываемый потоком ветра с оголенного ствола дерева, и я был не в силах удержать его. Ветер унес последнее тепло, частичку тела, делая меня пустым и замедляя реку времени, оголяя вены, постепенно успокаивая пульсирующий в них поток.

Увидев приближающихся к нам людей, я встал, пошатываясь на неустойчивых ногах, и побежал, рубашка в том месте, где его лицо прислонялось ко мне, была мокрая, но я не оглянулся. Добежав до места, где я оставил вчера машину, я обнаружил кучу прикрепленных к лобовому стеклу штрафов. Поспешно смахнув их на асфальт, открыл дверцу машины – на этот раз никто не мешал мне выехать – и рванул, не желая думать. Убегая из этого места навсегда. Исчезая из жизни тех, кого я толком не успел узнать, но уже сделал их частью своего извращенного тщеславия, больного воздержания и развратного желания.

У одного из светофоров, ослепленный неожиданным желанием обладать, я притормозил вдруг с такой силой, что на асфальте остались следы от колес.

Еще никогда в жизни мне не хотелось с такой силой причинить кому-то боль, подчинить себе чью-то волю, поработить и свести с ума. Чувство незнакомого соперничества и приступы оглушительной ревности окатывали все тело – все это приводило меня в восторг.

Я еще не понимал, что вызвало во мне целую волну новых ощущений, но это что-то засело внутри, словно посаженное в гнилой земле семя начало вдруг прорастать. Что-то похожее я уже испытывал там, на незнакомой мне железнодорожной станции.

Немного посидев, я повернул на Пятую Авеню. Вдавливая педаль газа все глубже в пол, я понял, чего я хочу, и это была Эстер.

Накинувшись на нее с порога, я явно привел ее в восторг и одновременно с этим поверг в ужас. Мы повалили мебель. Вгрызаясь в ее мягкую розовую плоть, зарываясь во вьющиеся каштановые волосы и покусывая опухшие губы, я срывал с нее одежду с таким остервенением, что она пару раз вскрикнула от боли, но не произнесла ни слова, мягко прикасаясь к моим рукам и целуя их.

Ее стройное тело постоянно выскальзывало из моих онемевших рук, она вдруг показалась мне огромной скользкой рыбой. Я поспешил отстраниться. Она лежала совершенно голая и закрывала лицо руками, по ее щекам текли слезы. Внезапно вспыхнувшая страсть оказалась пустым пшиком, словно кто-то повернул выключатель, и в комнате вдруг стало темно.

– Зачем ты пришел? – захлебываясь слезами, кричала она. – Это что, это ты мне так мстишь?! Убирайся, слышишь, никогда не приходи сюда больше! Ты думаешь, ты поступил благородно, свалив всю вину на себя? Ты лишь себе больнее сделал! Да что мы для тебя такое?

Я обернулся уже около самой двери и посмотрел в ее красные от слез глаза. Почему-то я видел не ее, а лишь страдания, которые испытывало ее тело от моего присутствия. Ничего не сказав, я захлопнул за собой дверь, но был не в силах куда-то идти и лишь беспомощно сполз по двери ее квартиры на пол. Нащупав телефон в кармане, я позвонил единственному человеку на земле, который совершенно определенно сходил по мне с ума, но скрывал это в себе за сотнями замков, не позволяя зверю вырваться наружу… Подумав об этом, я немного задержал свой палец на кнопке вызова: а что, если он когда-нибудь все же спустит его на меня, что тогда будет?

Гудки оборвались и раздался встревоженный голос друга, который я перебил:

– Сэм…

Встреча. Пролог I

Люди – словно фигурки, вырезанные из бумаги: плоские, замирающие в колеблющихся движениях под разрывающий пространство дабстеповый, совершенно дикий ремикс. Потные и отрешенные, головы словно на шарнирах, как у игрушечной собачки. Вверх и вниз – бесконечная череда повторяющихся действий, столкновений, прикосновений в мелькающем свете прожекторов в такт музыке. Все тело взмокло, к нему прилипла одежда. Кто-то касается меня сзади, а кто-то трется спереди. Тянется к моим губам, целует их и отрывается с мечтательной улыбкой.

Фигурки крутятся в пространстве, точно кто-то выстрелил им в ноги, рассыпаются в такт неумолимо дикого резонанса, исходящего от бьющихся, похожих на вогнутые груди с приплюснутыми сосками, вибрирующих, словно крылья бабочки, гигантских сабвуферов.

Оседая и застывая в этом изогнутом пространстве светотени, с пеной у рта и грязными ногтями царапаешь меня, откладывая в ранки, размером с наконечник тоненькой иголки, белые икринки, заражая меня своими паразитами, создавая во мне благоприятный для них дом. Порабощенное сознание заселено твоим потомством. Оно постепенно съедает меня изнутри, выедает оболочку, расщепляет структурные связи моего застывшего в пространстве тела. И, словно из бумаги, слоями старой желтой книги я рассыпаюсь на этом мокром, грязном танцевальном полу.

Толпа продолжает свой бесноватый танец, я чувствую их ноги, их запах пота на себе и в то же время вдруг понимаю, что стал чем-то другим, приобрел другую суть. Сердце бьется нематериальной частью огромного кластера, объединенного высокоскоростными каналами связи. Передо мной бесконечное множество сгибается под давлением гравитационных сил, соединенных в единое скопление, на век застывшее того, что во мгновение ока. Я стал частью единого организма, в такт которому забилась в венах кровь. И вдруг оно прошептало: «На нас двоих одного пространства мало».

Словно поморщившись от приступа брезгливости, не желая принимать меня в своем огромном теле, оно подцепило ноготком то, что от меня осталось, движением, как будто выковыривавшим из зуба застрявшее зернышко мака, и вышвырнуло меня в открытое, голодное, безжизненное пространство пустоты.

Дрейфуя в межгалактическом пространстве с кучей пыли, я вдруг увидел, как ты отделилась от нематериального эфира и поплыла навстречу мне. До чего же ты прекрасна! От этой красоты у меня оборвалось дыхание, и закружилась голова.

Всем существом я потянулся к твоему высокому, стройному, словно отлитому из белого мрамора, телу. Длинные прямые волосы, точно грива, развивались за твоей спиной каким-то причудливым оттенком темного вперемешку с медовым шоколада. Густые темные брови и два темных глаза, пристально всматривающихся в меня с нотками недоверия и нетерпения. Какое же красивое у тебя лицо! Я тут же протянул свои безжизненные руки и обхватил его ладонями. Огрубевшая плоть вмиг почувствовала бархатный мед твоей кожи.

Ты – сама жизнь, рассвет в безжизненном пространстве, в котором я дрейфовал, пока ты не замаячила передо мной ярко-красным огнем совершенного тела.

Кровавые губы твоего чуть изогнутого рта зашевелились, и ты прошептала мне свое имя. И в тот же самый миг я понял – ты сделаешь меня своим рабом.

Встреча

Не знаю, зачем Сэму это было нужно, но, увидев меня сидящим на скамейке возле дома Эстер, он вдруг решил, что нам с ним необходимо развеяться. На днях ему позвонил один из его «непростых» знакомых и сообщил, что достал приглашение в клуб «Уэбстер Холл». Там как раз проходили дни электронной музыки. Так мы попали на рейв-вечеринку в самый эпицентр гламурных фриков Манхэттена.

Мы явно ошиблись с прикидом, потому как на мне была школьная форма, а на Сэме – его обычный изысканный костюм: узкие брюки, белая рубашка и приталенный пиджак на одной пуговице. Собравшаяся там пестрая толпа людей, скорее всего, в париках-дредах всевозможных цветов, была одета в удивительные костюмы из латекса, перетянутые ремнями разной длины и ширины, больше напоминающие костюмы для БДСМ-игр. И все они изображали подобие танца, содрогаясь в конвульсиях перед безумно популярным дабстеп-диджеем, ремиксы которого заставляли этих людей вытворять гротескные движения руками и ногами. Мне стало смешно, и уже через пару минут наблюдений, расположившись за стойкой, к которой нас припарковал Сэм, я разразился истеричным хохотом.

– Что будете пить? – к нам подошел чернокожий бармен с накрашенными розовыми губами, это заставило меня схватиться за живот в приступе болезненного смеха.

Не обращая внимания на мое истеричное поведение, Сэм поспешил заказать нам по коктейлю, в который, перед тем как употребить, я высыпал изрядную порцию порошка. И после этого я увидел, как беснующаяся толпа поплыла в каких-то странных сверкающих сценах с застыванием и последующим быстрым ускорением.

– Мы только пришли, – Сэму явно не нравилось то, что я уже был не в себе. – Не умеешь ты получать наслаждение, растягивать его.

– Да что ты. Значит, не умею? – пошатываясь, я сполз с барной стойки. – Тогда я доставлю его тебе, – я стянул с себя свитер, который был на мне еще с утра и являлся частью дурацкой школьной униформы.

Меня пустили в клуб только потому, что сочли Сэма за «дома», который привел своего «малыша» в школьной форме повеселиться.

Шатаясь, я направился в самую гущу бесноватой толпы в гротескной латексной одежде всех цветов радуги. По сравнению с ними я, должно быть, казался послушником церкви Святого Георгия или человеком, который сидит на очень тяжелых препаратах. Последнее вполне соответствовало действительности. Я начал двигаться в меру возможностей своего тела, подражая некоторым танцующим в толпе. Посмотрев на Сэма, я понял, что ему действительно нравится наблюдать за мной, потому как его глаза были хищно прищурены. А мне нравилось дразнить его, зная, что ему никогда не удастся подчинить мою волю, поработить и сделать своим.

Увлеченный шуточными заигрываниями с Сэмом, я не заметил, как какие-то люди из толпы начали тереться об меня, подходя все ближе и прижимаясь со всех сторон. Они трогали меня за волосы, талию, руки, лезли под рубашку, кто-то поцеловал меня прямо в губы. Я вскрикнул, когда один из них провел своими ногтями по моему животу, оставляя три кровавые полоски. Затем уже другой нагнулся и начал слизывать эту кровь. Меня затошнило.

Где-то вдалеке послышался скрип двери. Там, за окном, темный и спокойный лес. Ступая по мокрой и прохладной земле, я лишь забавлялся огнями глаз смотрящих на меня хищных зверей, готовых броситься и разодрать мою плоть.

– Ты здесь самый красивый мальчик, – прошептала она мне, подходя вплотную и отводя в сторону, заявляя свои права на меня как госпожа. Никто не смел перечить ей, она, облаченная в черное платье из латекса, высокие кожаные сапоги, с плетью в руках, была жрицей плотских утех. Ее тело было храмом, а мы – ее рабами. – Хочешь, чтобы тебя разодрали в клочья?

– А что, если хочу? – прошептал я ей в волосы, вдыхая медовый аромат.

– Привет, веселую компанию ты себе нашел, – Сэм уже был тут как тут, и хвост торчком.

– Она просто сводит мой пах с ума, – прохрипел я, облокачиваясь о стену в коридоре.

– Юкия, эта девушка, она немного не… это же любительница БДСМ-штучек. Мой тебе совет: не связывайся с ней.

– Да брось, – я отодвинул его руку в сторону, чтобы рассмотреть девушку. – Ты посмотри, какая красивая, я еще не видел таких красивых.

– В этом ты чертовски прав, – с каким-то благоговением проговорил Сэм, но тут же одернул себя, – Юкия, она тебя свяжет и исхлещет этой плеткой.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого, – я подошел к ней и стал вырывать плетку из ее рук, покусывая при этомее немного округлое белое плечо.

Ей явно это не нравилось, но постепенно дикарка начала сдаваться и выронила плетку, тогда я развернул ее к себе и посмотрел прямо в глаза. Она вдруг прижала меня к стене с такой силой, что еще немного, и я бы подумал, что она трансвестит. Но, когда она положила мою руку на свою округлую, чертовски приятную выпуклость размером с мою ладонь, сомнения покинули меня, а внутри все загорелось желанием.

– Ты что это делаешь? А ну убери от нее свои грязные руки, – послышался злобный голос приближающегося к нам здорового бородатого мужика.

– А это, должно быть, ее папа? – не унимался со своими колкостями Сэм.

Он подбежал к нам, как взбесившийся вепрь, и с силой оттолкнул девушку от меня. Та, не устояв на высоких каблуках, упала на пол.

Я посмотрел на нее: судорога боли исказила ее лицо, дав мне сигнал к тому, что нужно усмирить бородача. Я схватил валяющуюся плетку и начал угрожающе рассекать воздух. Мужика это взбесило так, словно я размахивал перед ним красным пледом, и он бросился на меня, как бык. Но я начал хлестать его с такой силой, что каждый удар рассекал его толстую кожу, оставляя продолговатые красные отметины, из которых вскоре засочилась кровь. В знак своего подчинения, в меру своей извращенности, он опустился передо мной на колени, а я поставил на него свою ногу и еще раз рассек плеткой воздух. Судя по тому, что он застонал и забыл про свою госпожу, его это сильно возбудило.

– Ну и представление ты тут устроил, – Сэм подбежал ко мне и вырвал плетку.

Только сейчас я заметил, что на нас смотрел весь клуб.

– Пора сваливать, – одобрительно кивнул я.

– Подожди! – девушка схватила меня за руку. – Я еще никогда не видела такого сильного мужчину, как ты. Ты смог его поработить, даже мне это не удавалось так легко! Это все твои глаза.

– Как тебя зовут?

Словно оценивая новую игрушку, она улыбнулась и обошла меня вокруг, грациозная и изысканная, как статуя, ожившая и сошедшая со своего пьедестала. Не выдержав близости столь прекрасного лица, я обхватил его руками, на что она слегка поморщилась, но в глазах я заметил вспыхнувший огонек. Эта девушка явно не любила подчиняться.

– Эшли, – проговорила она мне в самые губы.

***

– Только ты можешь пойти в клуб и познакомиться там с самой сомнительной девушкой из всех, – ворчал Сэм, подглядывая в зеркало за тем, как я ласкал эту подергивающуюся, точно дикая лань, обольстительницу на заднем сиденье его машины.

– Сэм, просто отвези меня… нас домой… это Пятая Авеню…

– Да неужели, а я и забыл!

– Ты что, живешь на Пятой Авеню? – задыхаясь, проговорила девушка.

– Хех, да бомжует там, побирается у местных швейцаров!

– Аха-ха, обожаю его за эти глупые шутки.

– А ты что, вроде тех богатеньких сынков, у которых с ориентацией не все конкретно.

– В смысле?

– В смысле, ты с ним спишь?

– Я и он? Да нет, да ты что… я и Сэм?! Аха-ха-ха…

– Ну да, конечно, сейчас он будет уверять тебя в том, что он охренеть какой натурал, – Сэм резко остановил машину у входа в гостиницу.

– Это же «Гранд Палас», твою мать! – девушка была явно в восторге. – Да я даже мимо боялась пройти, а какой-то дрыщик, – при этом она пихнула меня локтем, – живет в этом божественном здании.

– Ты не представляешь, каково было мое удивление, особенно когда я могу позволить себе лишь двухэтажный пентхаус на Ист-Ривер, – начал прибедняться Сэм.

– Да что вы вообще забыли в этом клубе? Я думала, что такие люди только с охраной ходят, – не переставала удивляться девушка.

– Вот ему охрана явно не помешает!

– Э-э-э, дальше я сам, а ты отправляйся домой, – нежно обхватив девушку за талию, я завел ее в сверкающий вестибюль гостиницы. Навстречу мне тут же поспешил швейцар с каким-то конвертом в руках.

– Добро пожаловать, сэр, вас не было целый день, а это письмо было велено срочно передать вам, – с тревогой в голосе сказал он.

– О, привет, Микки!

– Твою мать, ты и вправду здесь живешь! Я чувствую себя Джулией Робертс.

– Ты намного красивее ее, детка, – прошептал я ей в ухо в уже поднимающем нас наверх лифте.

– Да неужели, сколько тебе лет?

Когда она зашла в мои апартаменты, ответ ее уже мало интересовал, так как девушка не переставала восхищаться убранством и декором, видом из окна, трогала обивку мебели и путалась в длинных портьерах, будто залетевшая в окно маленькая птичка. Особенно ее восхитила огромная хрустальная люстра, стоя под которой она начала крутиться, расставив руки в стороны. Я подумал, что если бы вдруг что-то пошло не так, и люстра упала, она бы проткнула ее тело насквозь, заливая зеркальный пол черной кровью. Я редко когда приводил сюда людей, часто разъезжая по домам своих знакомых, в основном все они были друзьями Сэма.

Глядя на эту чудо-девушку, я совершенно проигнорировал письмо, достал из бара бутылку «Дом Периньон» и начал возиться с пробкой. Мне всегда с трудом давались такие вещи. Заметив мои мучения, она подошла, вырвала из моих рук бутылку и с размаху ударила горлом по круглому мраморному камню декоративной колоны, украшающей лестницу.

– Ты дикарка, – я разразился смехом.

– Ты необыкновенный!

– Ты так думаешь? – она начала оттеснять меня в угол, наступая с острым горлышком бутылки в руках.

– Живешь как сын миллиардера, но не в состоянии даже бутылку для девушки открыть. Еще немного, и, кажется, ты бы начал звать на помощь своего друга.

Я вырвал бутылку из ее тонких рук и молча разлил содержимое по бокалам.

– Ты не сказал, как тебя зовут? – отставляя протянутый мной бокал в сторону, даже не сделав глотка, вдруг спросила она.

– Что-то не так? – удивился я.

– У меня непереносимость алкоголя, падаю безжизненным трупом. Думаю, это не то, чего ты хочешь сегодня ночью, – она начала расстегивать свое облегающее платье, которое слетело с нее, словно листок бумаги, повергнув меня в полнейший восторг от увиденного.

На груди у нее была татуировка в виде птицы.

Я подошел к ней и полил птичку содержимым своего бокала.

– Что ты делаешь? – недоуменно спросила она.

– Ну, я подумал, эта птичка летала так высоко, что устала, поэтому решила присесть и отпить воды.

– Ты такой добрый или просто любишь животных?

– Мое сердце, как птица, бьется от того, что ты здесь, – я приложил ее руки к своей груди, – возможно, это я не могу напиться, утолить жажду, которую испытывало мое тело до того, как я увидел тебя. Растворись во мне водой, подари мне ночь, от которой я еще долго буду парить высоко над облаками, – нагнувшись к ее татуировке, я провел языком по рисунку.

Она обняла меня своими руками-крыльями и унесла высоко, за все пределы того, на что было способно мое тело.

Письмо

Вскоре я наткнулся на тот самый конверт, который мне вручил швейцар еще неделю назад и который я усердно стремился игнорировать все эти дни, проводя время в компании моей новой девушки и ее безумных друзей, как будто зная, что содержимое этого письма написано тем, о ком я пытался не думать и кого хотел вычеркнуть из памяти. Этот монстр замаячил бледно-серым призраком…

Сначала я потеребил его в руках, потом понюхал, даже лизнул, но ничего необычного в нем не было, за исключением того, что впервые в жизни мне прислали письмо таким способом. Было в этом что-то мистическое, по-старому наивное. Я долго думал, открывать его или нет. Положив письмо на столик рядом с графином, в течение дня я то и дело натыкался на него, раздираемый любопытством по поводу того, что может быть там написано.

Может, это простая записка или юридические бумаги, или просто пустой конверт. Да что угодно может быть в нем.

Я уже был готов открыть его, как мне сообщили, что приехал Сэм.

Не успел он зайти, как я набросился на него с этим письмом и заставил открыть и прочитать мне.

– Мне казалось, ты проводишь время в более веселой компании твоей новой девушки, нежели в компании какого-то письма, – ворчал он, усаживаясь на диван в гостиной. Вскоре его брови медленно поползли вверх. – Похоже, что это стихотворение.

Я с интересом подошел к нему и заглянул через плечо.

– Что за идиотизм, кому вдруг вздумалось писать мне стихи? – я пошел к барной стойке и налил нам по бокалу вина.

– А вот здесь ты ошибаешься. Думаю, это кто-то из твоих тайных поклонников. Чья-то романтичная душа в муках писала тебе эти строки, пытаясь донести до тебя су…

Я оборвал его на полуслове, всучив ему опустошенный бокал вина и вырвав письмо из его рук.

Я с жадностью впился в строки, сначала пробежав глазами, а потом читая вслух, чтобы убедиться в том, что мы оба это слышим и мне это не мерещится:

Взглядом кидаясь на осколки,

Заглядывая так далеко, как никогда,

Свет от тебя распадался на фракталы,

И я прислушивался к эфемерности твоей.

Словно туманность из ионизированного газа,

Ты шепчешь мне:

«Я повернул бы время,

Уничтожил знания», —

И в этой пустоте

Ты словно многожильный провод

Создаешь помехи и шипишь.

Я посылаю свою стаю белых птиц к открытости

твоей

И без окончания знаю:

Тебе нет дела до меня.

Путаясь в словах

На мертвой и неподвижной ткани из времени

и пыли,

Причудливым узором растекаются твои слова,

Вырываясь, точно чужой из грудной клетки,

На миллиарды лет застывшим столпом творения

Того, что во мгновение ока.

Я засыпаю, и слезы мои – вода из крана.

Распадаясь на слои,

Словно переплеты старой книги,

Твои слова приобретали краски;

Скомканными, как снежки,

Их разрывало изнутри

От ужаса с восторженным намерением.

Преодолевая время,

Рождённое из пузыря, в котором ты живёшь,

Освободившееся в хруст мысли,

Наваждением преследуя,

Дергая во сне,

В судорогах пробуждая

Без сил, с разбитым опытом червя,

Задыхаясь от воздуха, которым ты дышало,

Взрывом освобождая оболочку

Твоих причудливых и необъятных снов,

Я прокричал:

«Что мы для тебя?!»

– Что бы это ни было, оно звучит прекрасно, – нарушил затянувшееся молчание Сэм, – и, похоже, его писали самым настоящим пером. Посмотри, какая плотная бумага, и слова написаны жидкими чернилами, прямо как во времена Эдгара Аллана По.

– Эстер…

– Думаешь, она?

– Она сказала что-то подобное в последний раз, когда я с ней виделся, но только это на нее не похоже.

– Это совсем на нее не похоже, – сказал как отрезал Сэм, перечитывая явно понравившиеся ему строки. – Мне никогда и никто ничего подобного не писал. Завидую тебе, ты еще так молод, а уже получаешь такие письма.

– Смотри не заплачь.

– Ну, на маньяка это не похоже, скорее всего…

– Я сам разберусь, – сказал я, выхватывая письмо из его рук.

– Для этого тебе придется посетить школу.

– Я не думаю, что это как-то связано со школой, – дрожащим от волнения голосом проговорил я. – Что, если это…

– Да что ты так перепугался? Это всего лишь наивный стих, его явно школьник писал.

– Надо выяснить, кому это принадлежит, пока я не сжег все к чертовой матери, – кричал я Сэму по пути в гардеробную.

– Хе-хе, «рукописи не горят»!

Я решил, что больше в жизни не надену эту серую, убогую школьную форму, поэтому второпях натянул на себя черные джинсы с рваными коленками, футболку с очень большими вырезами по бокам и какой-то кричащей надписью и высокие зауженные у щиколотки черные кеды. Сорвал с манекена первую попавшуюся кожаную куртку, которая так сильно обтянула мою грудь, так что я не стал ее застегивать. Ворот ее был оторочен драгоценными камнями в виде шипов – это был подарок от моей старшей сестры на семнадцатилетие. На голове у меня была новая стрижка, которую сделала мне Эшли, выбрив часть затылка и оставив большую часть волос спереди.

– Ну что, «хичкокнутый», с чего начнем наше расследование? – Сэма явно забавляла ситуация, и еще сильнее будоражила его сознание моя еще юношеская стройность в этой дорогой гламурной одежде.

После того, как мы спустились в зеркальный вестибюль гостиницы, я, недолго думая, нашел швейцара, который передал мне то письмо, но тот лишь сказал, что его доставил сюда курьер неделю назад. Это совершенно обрубило все мои надежды на поиски хоть какой-то вразумительной зацепки. Письмо было написано. И написано так, чтобы я не смог узнать адресанта.

Когда мы вышли на улицу, я вдруг заметил, что в машине Сэма сидит еще пара человек:

– Это еще кто такие?

– Думаешь, ты единственный, с кем у меня особые отношения? – пихнул меня в бок Сэм, подталкивая к машине.

– Я могу поехать на «Мустанге».

– А это не его сегодня забрал эвакуатор за то, что ты проигнорировал все штрафы? Или поедешь на такси?

Облепленный, точно мухами, со всех сторон друзьями Сэма, я думал о письме, вспоминал те страшные дни моего детства, когда получал записки от своей матери, которые наш дворецкий приносил мне в конверте на серебряном подносе. Она писала мне перед тем, как собиралась навестить своего «мальчика». Иногда это были стихи, иногда любовные поэмы, иногда просто выписки из журналов с каким-то описанием мужской красоты, которое явно подходило моему образу. А порой это выглядело так извращенно, что я с истерией разрывал ее корреспонденцию в клочья от стыда и мысли, что это писала мне родная мать.

Кому бы ни принадлежало письмо, он будет сожалеть о том, что заставил меня вспомнить о прошлом. О той его части, которая языками адского пламени сожгла меня заживо, и пепел которого я похоронил под надгробной плитой склепа семьи Драфт.

– Юкия, если этот аноним писал чернилами и пером, то руки у него должны быть в чернилах, таких сине-черных подтеках, которые не отмываются, – сказал один из парней, сидящих справа от меня. Кажется, его звали Джимми, – и еще видно, что почерк каллиграфический. Это значит, что он или она постоянно этим занимается.

– И что, я как маньяк буду бегать по школе и смотреть всем на руки?

– Я думаю, тебе никто не откажет, – усмехнулся Сэм.

– Да я тебя умоляю! У кого угодно руки могут быть испачканы чернилами, к тому же в школе есть кружок по каллиграфии.

– А ты откуда знаешь, что он там есть?

– Ну, попал я как-то туда. В общем, меня выгнали с урока, когда я начал попивать чернила соседа…

Раздался оглушительный смех всех четверых пассажиров машины.

– Да, очень смешно, я был не в себе!

– А сейчас ты уже что-нибудь принял? – парень, сидящий слева от меня, развернул мою голову к себе и пристально посмотрел в глаза.

– Не надейся там что-либо разглядеть, у него самые камуфляжные глаза из всех, что мне приходилось видеть, – заявил сардонически Сэм.

– Я вообще не понимаю, чего ты так завелся? Ну, прочитал ты стих, да и пускай, – говорил Джимми, читая стихотворение. – Это мне напоминает хороший секс и совершенное отсутствие хоть малейшего представления о том, с кем он был.

– Чему ты учишь Юкию? – рявкнул на него Сэм.

– Твой Юкия сам кого хочешь научит. Да, Юкия?

– Я знаю, что сделаю. Наделаю тысячу копий и раскидаю по всей школе. Думаю, это не оставит автора равнодушным.

– Удачи тебе, Юкия! – кричали мне все вслед, когда я наконец вывалился из машины Сэма, весь истисканный этими парнями.

Мне было не очень приятно снова оказаться перед грубоватым зданием школы из красного кирпича. После недолгих препираний с охраной, которая не хотела впускать меня из-за моего внешнего вида, я направился к копировальному автомату.

Из-за отсутствия малейшего опыта обращения с подобными машинами, мне пришлось попросить проходящих мимо школьников помочь напечатать копии.

– Зачем так много? – недоумевали они, посмеиваясь.

– Я хочу, чтобы вы мне помогли найти того, кто это написал, – сказал я, протягивая им одну из сотен копий, произведенных этой машиной.

Написанное явное не произвело на них должного впечатления, поэтому их лица с выражением безразличия начали растягиваться в улыбке.

– А ведь ты хочешь опозорить этого человека на всю школу.

– Давно не было такого фана, – запрыгала в восторге девушка, вытаскивая из аппарата пачку листовок, – я раскидаю это по ящикам в кампусе девочек.

– А во время перемены я скину пару сотен прямо из окна третьего этажа во двор сада, – сказал коренастый парень в очках с толстой оправой.

– Какие вы милые ребята, – ванильно промурлыкал я. – И что бы я без вас делал?

– Ну, наверное, работал бы почтальоном.

В предвкушении веселого дня они, громко смеясь, отправились с листами отксерокопированного стихотворения исполнять задуманную месть.

Я же, в свою очередь, начал втыкать листовки во все места, которые только попадались мне на глаза, в кампусе для мальчиков.

На перемене, как обычно, поток школьников рванул в коридоры, то и дело натыкаясь на разбросанные по всем углам листовки со стихом. Не было почти ни одного школьника, который бы не прошелся ногой по листовке или не поднял ее, прочитав, или не скомкал и не запустил бы в своего соседа. Даже учителя, недоумевая от устроенного в школе беспорядка, поднимали стих и читали его. Неожиданно во время перемены, когда большая часть учеников пошла во двор школы, с третьего этажа на их головы посыпались листовки.

Изгибаясь и искажаясь, они слетали вниз, и на каждой мелькали строки, которые врезались в мою память словно выгравированные надгробные имена.

Школьники из толпы тут же начали подпрыгивать и хватать слетающие сверху листы бумаги, как купюры. Они непослушно отталкивались от пальцев и комкались под ногами, издирались в клочья под давлением голосов и истеричного смеха.

Я стоял и курил в стороне, наблюдая за этим представлением и реакцией раззадорившейся ребятни, когда меня вдруг кто-то сильно толкнул в спину. Я повернулся и увидел девушку с вьющимися каштановыми волосами, по ее щекам текли слезы, и она шмыгала носом, комкая в руках листки бумаги, которые вдруг начала истерично рвать и осыпать ими меня, будто это было конфетти.

– Так это твоих рук дело? – я выдохнул дым от сигареты прямо ей в лицо.

– Какое же ты все-таки ничтожество, – зашипела она, подходя ко мне вплотную и замахиваясь, чтобы ударить по лицу.

Я позволил ей ударить себя. Хлопок ее руки по моей щеке был громким, он разнесся эхом, оттолкнувшись от стен здания – все вдруг стихло, стало настолько тихо, что я слышал, как шелестят листки бумаги, падающие вниз. Ученики смотрели на нас. Кто-то даже снимал на камеру телефона.

– Этим ты втоптал в грязь каждое слово, которое было здесь написано исключительно для тебя, Юкия Драфт. Вдребезги разбил переполненный чувствами к тебе сосуд. Слетая вниз, он раскололся, и из него вытекал весь такой наивный – я.

Я не заметил, как он подошел к нам и начал обходить меня вокруг, глядя мне в лицо своими потемневшими синими глазами и шепча так тихо, что приходилось лишь догадываться по движению губ о том, что он говорил.

Была зима, но он был в одной белой рубашке, его кожа покраснела, на золотых волосах и на ресницах сверкал белый иней – он явно был здесь уже давно. Его губы посинели, и он пытался скрыть дрожь во всем теле.

– Дэй, – вскрикнула Аманда, подбегая к нему, – где ты был? Я везде искала тебя! Что с тобой, ты весь дрожишь, – она поспешила снять с себя пальто и накинуть на его худое тело, но он скинул его с себя.

Я заметил на его пальцах черно-синие разводы чернил, когда он смахивал с себя пальто.

– Дэй, это ведь ты написал? – к нам подошел тот самый парень в очках с толстой оправой. – Я это сразу понял, стиль-то твой!

Новая волна смеха донеслась до нас со стороны учеников, которые еще пару мгновений посмотрели на представление, затем кто-то выбросил листки в помойное ведро, а кто-то сложил и засунул их в свою сумку. Тем не менее, все они начали расходиться, наконец узнав правду о моем анониме.

Дэй резко рванул в мою сторону, прислонился своим телом, поддуваемый ветром, словно изогнутый морозным инеем листок, – прикосновение чуть заметное, почти прозрачное, – приподнялся на ногах так, чтобы дотянутся ртом до самого моего уха и прошептал: «Мы – голод ненасытной стаи».

Затем он развернулся, выскальзывая из рук пытающейся его удержать Аманды, и побежал от нас за ворота школы.

Все это время, с момента, когда он только появился, нашептывая слова, я как будто выпал из реальности, и сейчас, увидев, как его тонкое тело, словно линии рисунка, грациозно изгибается в процессе бега, я побежал следом за ним.

Для такого хрупкого телосложения, какое было у него, Дэй оказался довольно юрким: ему с легкостью удавалось проскальзывать мимо пешеходов, которые пару раз чуть не стали виноваты в том, что я упустил его из виду. Я то и дело натыкался на прохожих, отпихивал их или они меня, и, наконец, кончиками пальцев мне один раз все же удалось дотянуться до его рубашки, но он с ловкостью кошки увернулся и на одном из перекрестков свернул в сторону Центрального парка.

Если я не поймаю его сейчас, то там точно уже не смогу его найти. От бега я почувствовал вкус крови в горле, и меня затошнило. Ноги постепенно начала сковывать судорога вперемешку с холодом. Я немного приостановился, наблюдая за тем, как он удаляется в сторону парка. Собрав последние силы, я рванул за ним, замечая, что нагоняю его. Наконец, я споткнулся прямо около него и, падая, утащил за собой – мы оба кубарем скатились на замерзший лед пруда.

Я придавил его своим телом, мы оба тяжело дышали, наши сердца бились в одном диком ритме.

Под нами начал трещать лед.

– Откуда ты знал? – задыхаясь, проговорил я ему в самое лицо, не обращая внимания на то, как сквозь образовавшиеся разломы проступала вода.

– Я не знал… Я так чувствую…

– Почему? – крикнул я ему, пытаясь встать на колени. Тонкий лед неумолимо лопался.

– Потому что я…

Его губы что-то проговорили, но я уже ничего не слышал, вода поглотила нас в свои ледяные объятия. Тысячи иголок врезались в мое тело, сковывая дыхание и движения.

Кровавый стон, истерзанное тело в руках надменной пустоты.

Катарсис

Помню, как в детстве мы часто путешествовали с отцом. Он нередко брал меня с собой в командировки по всему свету, ему нравилась моя любознательность, то, с какой радостью я воспринимал все новое в этом мире и как все это не переставало поражать и удивлять меня своей красотой.

Как-то мы поехали с экспедицией, которую проводил один из очень близких друзей отца – ученый по имени Говард Стерн – на озеро Абрахама в восточной части Алберты в Канаде.

Белая пустыня вечных льдов, местность подобна искусственно созданному амфитеатру, потому что ни за что на свете нельзя поверить в то, что природа могла создать сама такое изысканное произведение искусства.

Осторожно выплывающий рельеф скалистых гор, верхушки которых украшает покров из нетающего снега. На фоне белых горных вершин пролегало совершенно фантастическое небо. Таким низким оно мне еще не казалось никогда. Как будто горное озеро – разнообразно синее, кристально-прозрачное, лиловатое – низвергалось над застывшим рельефом гор, а пролетающие облака – словно их искаженное отражение на этой бездонной глади.

Но то, что из себя представляло настоящее озеро у подножия этих гор, было поистине захватывающим зрелищем, ради которого и была организована экспедиция.

В чуть розоватом свете зарождающейся зари, разливающейся по ледяной поверхности озера, словно тонкое желе, взору предстало то, что скрывает это место. В толще льда застывшие пузыри воздуха всевозможных форм, похожие на хрустальные шары, выстраивались в подобие насаженных друг на друга бусин.

В этом прозрачно-холодном воздухе, скованном ледяным панцирем, в самом эпицентре, в толще промерзшей до самого дна воды воздух вонзался и укреплялся тончайшими волосистыми щупальцами – ветками, венами.

Касаясь руками поверхности, изъеденной трещинами, из которых вырывался шипящий звук, точно замерзшее дыхание спящих пузырей, я представлял себе, на что они похожи. Немного отогнув рукав своей куртки, я посмотрел на проступившие под тонкой кожей вены и сравнил их с белыми полосками в толще льда.

– Как что-то настолько безжизненное может напоминать своими формами саму жизнь? – спросил я у отца.

Он ненадолго задумался. Всегда с ярым тщанием подбирая слова, прежде чем заговорить, он присел рядом со мной на корточки и, завороженно глядя на пузыри, проговорил:

– Ибо в неведомом все мы едины, и не только солнце и луна связаны друг с другом, как день и ночь, но и человек с ними, и с каждой живой тварью, и с каждой рыбой в море, и даже с болотной травою, и даже с бурым льдом вечной мерзлоты³.

Седьмое февраля

– Где Юкия? – спросила у пары ребят за стойкой с алкогольными напитками длинноногая девушка на высоких каблуках, в красном латексном платье, подчеркивающем красивые овалы ее грудей. На оголенные плечи спадали каштановые вперемешку с медовыми прядями локоны, броский макияж делал ее и без того красивое лицо поистине неотразимым.

– А… – один из парней оторопел от вида девушки, не зная, что сказать.

– Вроде они с ребятами на втором этаже играют в какую-то игру, – заплетающимся языком ответил парень, стоящий рядом с ним.

Эшли молча посмотрела на них и начала подниматься по мраморной лестнице на второй этаж особняка, набитого людьми сверху донизу. Отовсюду раздавалась оглушительная музыка, крики пьяных юношей и девушек, а на фоне кромешная тьма за окном.

Как они и сказали, напротив огромного телевизора на кожаном диване сидели человек десять, и играли в какую-то игру, на экране мелькали взрывы и были слышны выстрелы, и все это действо сопровождалось оглушительными возгласами и руганью парней. Среди них оказался и тот, кого она искала.

Нахмурив брови, девушка быстро подошла и вырвала геймпад у него из рук под возмущенные реплики его приятелей.

– Пошли, мне надо поговорить с тобой!

– Да ладно тебе, Эшли, – он шел за ней, пошатываясь, – сегодня же мой День Рождения!

Ей явно не нравилось находиться в этом доме посреди какого-то леса, в компании бесноватой пьяной толпы.

– Отвези меня домой сейчас же! – вспылила она.

– Тебе что, здесь не нравится? – пытаясь держаться ровно, спросил ее Юкия.

– Мне вообще ничего не нравится! – снова переходя на высокие тона, проговорила она.

Он икнул и чуть было не упал – благо рядом находилось кресло, в которое он и свалился.

– Какого черта ты нажрался как свинья? – возмущалась девушка. – Знаешь что? С меня хватит! Мало того, что ты привез меня в эту богом забытую дыру, из которой мне теперь придется выбираться самой, так еще и весь этот месяц вел себя как последний дегенерат! – прокричала Эшли на весь зал.

– Что? – округляя глаза, протянул Юкия.

– У тебя даже не встает на меня! Когда в последний раз мы занимались сексом? Педик! – издевательским тоном прошипела девушка.

Это явно разозлило Юкию, и он начал сползать с кресла, чтобы попытаться ее остановить, но она продолжила:

– Я тебя больше не возбуждаю. В таком случае, может, пойдешь трахаться со своим дружком? Как там его…

– Эшли, перестань, – он грубо схватил ее за локоть.

– Отпусти меня! – взвизгнула она, отталкивая парня от себя.

Он упал на пол, а девушка поспешила спуститься по лестнице на первый этаж.

Несколько ребят подошли к Юкие и помогли ему встать. Он тут же бросился за Эшли.

– Постой, мы еще не закончили! – крикнул он ей вдогонку.

– Да пошел ты! – громко отозвалась она, выходя из дома. Девушка на высоких каблуках шла по дорожке из гравия, то и дело спотыкаясь о мелкие камушки. – Ты ничего не видишь, кроме самого себя!

– О чем ты? – прохрипел он, догоняя ее и хватая за волосы.

– Ай! – снова взвизгнула она от боли. – Отпусти меня, придурок!

– Чего я не вижу? – спросил он, притягивая ее к себе.

– Ты думаешь об этом мальчишке постоянно! Что, считаешь меня дурой, которая ничего не понимает?

– О каком мальчишке? – Юкия снова икнул. – О чем ты вообще?

– Об этом блондинчике – радости для педофила!

Юкия закатил глаза, поняв, о ком шла речь.

– Слушай…

– Нет, это ты послушай, – она вырвалась из его рук, – всем этим избалованным детям, которыми ты себя окружил, нет никакого дела до тебя, разве что до твоих денег. Уверена, половину людей в этом доме ты даже не видел ни разу в жизни!

– Да какая тебе разница?!

– Я расстаюсь с тобой!

– Да пожалуйста!

– Сукин сын! – она развернулась и пошла в сторону безлюдной дороги.

Красное платье – все, что было надето на ней в эту холодную зимнюю ночь.

– Эшли, постой! – прокричал он ей вслед. – Я вызову тебе такси!

Зима еще не закончилась, на улице было холодно, дороги покрылись тонкой корочкой льда, макушки деревьев были в снегу, кругом стояла кромешная тьма, и вскоре Юкия потерял Эшли из виду.

– Сэм, – Юкия ввалился в дом, окликнув друга, но его нигде не было. Тогда он начал искать его, спрашивая у людей, но Сэма никто не видел. Юкия снова поднялся на второй этаж в надежде найти его там, как вдруг заметил на диване возле окна своего друга вместе с Дэем, – Сэ…

Он оборвал себя на полуслове, потому что Дэй сидел на коленях у Сэма и целовал его.

Эта сцена повергла Юкию в ужас.

Золотые волосы мальчика мерцающим абрисом светились в темном окне, его тонкая шея, которую нежно трогала рука Сэма, его лицо в профиль, похожее на лицо маленького купидона, искажалось, пока он открывал свой миниатюрный ротик и касался губ его друга.

Юкию затошнило, глаза широко раскрылись, где-то в них далеко показались крылья белой птицы, сердце забилось с дикой скоростью, стало невыносимо жарко. Он расстегнул черную жилетку и скинул ее с себя, оставшись в одной рубашке, быстро спустился по лестнице и вышел во двор.

«Как что-то настолько прекрасное и невинное, – слышал он свои слова откуда-то издалека, – может быть таким грязным и порочным?»

– Нет, – проорал он, – не трогай его!

Образы замелькали в голове, он схватился руками за волосы – и снова эта комната с видом на лес и скрипнувшая дверь.

– Юкиний?

Юноша обернулся, рядом никого не было, но в оконном отражении он увидел ее.

– Уйди! – завопил он на всю улицу и бросился к своей машине.

Заведя двигатель, Юкия тут же рванул на полной скорости в кромешную тьму дороги.

Обрывки из прошлого мелькали в его голове. Чистый и светлый образ мальчика, который положил его палец себе в рот – самое порочное, что он сделал в своей жизни – и как он оттолкнул его от себя.

Юкия стукнул по рулю.

– Зачем ты так поступил со мной, Сэм?!

Он бежал за ним по улице, тонкое стройное, словно у лани, тело юноши, распадалось и растворялось, пока окончательно не исчезло в толще воды.

Слезы потекли по щекам, слышался оглушительный рев его машины.

– Я же говорил тебе… – снова прокричал он, – я бы никогда не тронул его!

Он еле вписался в поворот, машину занесло. Не справившись с управлением, Юкия на полной скорости слетел с дороги. Уже перед самым стволом огромного дерева, которое раскрыло черные руки, готовое принять его в свои объятия, он, видя, что столкновение неизбежно, проговорил:

– Теперь я твой, мама…

Машина с треском врезалась в дерево, передняя часть «Мустанга» изогнулась от резкого столкновения, и, так как Юкия не был пристегнут ремнями безопасности, его вышвырнуло через лобовое стекло. Пролетев несколько метров, он упал на снег и, будучи еще в сознании, посмотрел на средний палец своей левой руки, вдоль которого была сделана татуировка со словом «Blame». Моргнув еще пару раз, он закрыл глаза, из-под волос прямо на лицо потекла тонкая струйка крови.

Блэйм

Два месяца назад.

– Да, привет.

– Я звоню тебе с самого утра. Почему ты не отвечаешь?

– Мам, ты же знаешь, я только переехал, у меня дел по горло! Ищу работу. Гостиницу.

– А мог бы обойтись и без этого, если бы…

– Давай не будем!

– Хорошо. В общем, я звоню не за этим. Я перенаправила твой рецепт на выдачу таблеток в аптеку CVS Pharmacy на Флэтбуш Авеню в Бруклине, сегодня мне звонили и сказали, что ты до сих пор не забрал их. Уже неделя прошла с тех пор, как ты принимал лекарство в последний раз! Я хочу, чтобы ты немедленно сходил за ними!

– Черт! Я совсем замотался. Хорошо, я сегодня схожу и заберу их…

– Если ты не сходишь до моего приезда, я не позволю тебе остаться в этом городе одному. Ты же знаешь, что тебе без них нельзя, или ты добиваешься очередного срыва?

– Да-да, я понял тебя! Я же сказал, что забыл!

– Не нравится мне этот твой Бруклин. Я слышала, что это не самый благополучный район Нью-Йорка…

– Здесь дешевые гостиницы!

– Я даже слышать не хочу про то, что ты живешь в какой-то гостинице…

– Мама… – развозчик пиццы, проезжающий мимо на мопеде, не вписался в поворот и задел худощавого высокого юношу, выбив из его рук мобильный телефон. – Ну, спасибо, приятель!

Парень на мопеде, не останавливаясь, махнул ему рукой и тут же скрылся за очередным поворотом.

«Еще и панель треснула, вот кретин!» – ругался юноша про себя, провожая развозчика пиццы злобным взглядом, горящим из-под густых рыжих бровей.

Тут же раздался очередной звонок.

«Я не могу сейчас разговаривать с тобой, – думал юноша, переводя телефон в спящий режим. – Мне нужно успеть на собеседование!»

– Ты что-то задержался, – возле входа в здание, где ему была назначена встреча, стоял человек в брючном костюме и теплой зимней куртке, в руках он держал кожаный портфель.

– Простите, мистер Лонгман, – поспешил извиниться юноша. – Я еще очень плохо ориентируюсь в нью-йоркском метро.

– Ну, это ты сбежал из отеля сразу же после того, как мы прилетели сюда, – возмущенно проговорил мужчина. – Я уже хотел связаться с министерством в Лондоне, чтобы тебя отыскали и отправили обратно.

– Такого больше не повторится, – выдыхая пар изо рта, ответил он.

– Разумеется, не повторится, через пару дней приедет твоя мать…

– Спасибо, я знаю, – перебил он мужчину. – Может быть, пройдем уже на собеседование, мы и так задержались.

Они поспешили зайти в неприметное серое здание, над входом которого металлическими буквами поблескивала надпись: «Министерство социальной опеки».

– Значит, Блэйм⁴, – сотрудница министерства ходила по кабинету, хмуро просматривая резюме изпод очков на цепочке. – Блэйм, – снова зачем-то повторила его имя. – А вы, мистер? – обратилась она к мужчине средних лет, сопровождавшему парня.

– Фрэнсис Лонгман. Меня приставили к нему, чтобы я временно курировал пребывание моего подопечного в США…

– Ах, значит социальный работник из лондонского министерства? – удивилась она, просматривая протянутое удостоверение.

– Да, с этим юношей мы уже давно знакомы, он состоит у нас на особом учете, – с какой-то злой иронией проговорил мужчина. – Пару недель назад мы вынуждены были временно перенаправить его дело в Нью-Йорк по семейным обстоятельствам…

– Я знаю подробности, – грубо перебила сотрудница министерства. – А теперь, мистер Лонгман, не могли бы вы оставить нас наедине.

– Да, конечно, – он тут же встал, достал из портфеля какие-то документы, положил их на стол и вышел из кабинета, но по неразборчивому силуэту за прозрачной перегородкой было видно, что далеко мужчина не ушел и стоял совсем рядом, так что ему не составило труда услышать дальнейший разговор.

После того, как они остались наедине, женщина снова обратилась к парню:

– Вы… ты же понимаешь, что это Нью-Йорк? – она бросила резюме на свой стол и постучала по пластиковой перегородке к соседке по офису. – Мелисса, дорогая, принеси мне кофе!

– Да, мэм! – отозвалась сотрудница, после чего тут же сорвалась с места и побежала к кофейному автомату в коридоре. Там сидели еще около двадцати человек, которые на данный момент находились в поисках работы, и им, также как и Блэйму, было назначено собеседование на восемь утра. Все они сидели в старых низких коричневых креслах, занимающих половину и без того узкого прохода и расположенных вдоль обшарпанных стен с облупившейся краской. Среди безработных было очень много афроамериканцев, одетых в желтые ботинки, мятые джинсы и широченные куртки – они сверкали огромными белками глаз и с каким-то пошлым интересом, посмеиваясь, рассматривали сотрудницу, которой с трудом удавалось перешагивать через их ноги, чтобы не разлить кофе.

– Из Англии? – в следующий раз женщина заговорила только тогда, когда кофе стоял на ее столе и приятно щекотал нос своим терпким дешевым ароматом.

– Да, все верно… из Лондона, если быть точнее. Там указан адрес.

– У меня от твоего акцента уши в трубочку сворачиваются, – засмеялась она. – Мелисса, ты хоть что-нибудь понимаешь из того, что он говорит?

Из-за перегородки послышался обрывистый смех.

– Ох уж эти англичане, никогда не понимала ваш клокочущий говор. Вас специально ему учат?

– В провинциях еще хуже, – пытался шутить в ответ юноша.

– Аха-ха-хах, наверное, я бы там и слова не поняла, и пришлось бы покупать специальный разговорник, расшифровывающий все эти странные фонетические особенности языка.

– Думаю, до этого бы не дошло, – снова улыбнулся юноша.

– Ты чертовски обаятельный парень, – она вдруг резко ударила кулаком по столу, схватила бланк и начала в нем что-то выписывать. Через некоторое время, уже отложив бумаги в сторону, она снова откинулась на спинку стула и, не спеша попивая кофе и пристально рассматривая парня, продолжила: – Так вот, желающих найти работу в этом чертовом городе – без конца и края! Что же тебе не сиделось в родной Англии? В резюме не указано, что ты где-то учишься. Значит, ты сюда не учиться приехал?

– Все правильно, но мне срочно нужна работа.

– Всем нужна работа! – снова нахмурилась она и указала на людей, сидящих в коридоре. – Все, кто там сидит, приходят ко мне каждый день, многие из них уже месяц сюда ходят. У большинства грудные дети, которых нечем кормить, и я не могу дать им работу из-за возраста, цвета кожи, отсутствия образования. У большинства даже школа не окончена! И тут приходишь ты – весь такой англичанин, еще и несовершеннолетний – и просишь у меня работу?

– К резюме прилагается разрешение моей матери и пригласительное письмо…

– Я не слепая – видела!

– Простите…

– Не извиняйся, я ознакомилась с твоим делом и даже уже позвонила куда надо и все разузнала про тебя. На нас возлагается огромная ответственность по делам несовершеннолетних, если мы устареваем их на работу, не дай бог с вами, болванами, что-то случится – администрация города тут же прикроет все наши конторы к чертовой матери. Я буду с тобой честна, мне не нравятся две вещи: первая – это то, что ты сидишь на «Прозаке»⁵, а вторая – твоя судимость. Что может гарантировать твое самообладание и то, что ты снова не выкинешь подобное, как два года назад? Там сидят люди намного адекватнее и здоровее тебя, почему я должна отдавать их рабочие места таким, как ты? Из-за цвета кожи?

Парень уже не знал, куда деть ноги от волнения, они то и дело дрожали под столом, руки вспотели.

«Мама была права, нужно было принять лекарство», – подумал про себя он.

– Конечно, попробуй я отдать место чернокожему, а не англичанину там какому-то по специальной программе иммигрантов, меня, мексиканку, тут же уволят с работы! – она злобно сверкнула карими глазами и пристально посмотрела в мутно-зеленые глаза парня. – Я буду каждый день звонить и интересоваться, не натворил ли ты чего. Даже если бумажку мимо мусорного бака бросишь, я тут же вышлю тебя обратно в Лондон, – она протянула Блэйму документы по устройству на работу, ехидно улыбнувшись.

– Спасибо вам огромное! – тут же вскочил парень. – Я… я очень рассчитывал на эту работу, спасибо вам!

– Да-да, исчезни с глаз моих.

Не смея больше задерживаться в этом месте, Блэйм схватил свой рюкзак, промчался мимо мистера Лонгмана, который что-то крикнул ему вслед, и, перепрыгивая через ноги сидящих в узком коридоре, выбежал из душного помещения на улицу, сжимая в руках папку с документами о приеме на работу. Он достал из рюкзака пачку сигарет и закурил.

Пальцы, сжимающие сигарету, тряслись, ноги тоже ходили ходуном – ему пришлось присесть на ступеньки под огромной вывеской желтого цвета «Министерство социальной опеки США», чтобы хоть как-то успокоить дрожь, охватившую все тело. Шнурок на черных кедах развязался, мешковатые изношенные джинсы серого цвета почти спадали с бедер, тонкая жилетка, из-под которой выглядывал воротник рубашки в серо-белую полоску, и легкая ветровка – он явно был одет не по погоде, на улице вот уже несколько дней стоял сильный мороз. Докурив и хоть как-то усмирив очередной приступ паники, он, наконец, развернул папку и начал просматривать документы.

– Черт, я ничего не понимаю! Она должна была прочитать мне! – крикнул он в голос, когда на одном из документов увидел, что должен прибыть на место работы в двенадцать дня. Посмотрев на часы, он с ужасом осознал, что не успеет осилить такой объем текста и сориентироваться в метро до полудня.

«Ну уж нет, обратно я не вернусь», – вставая со ступенек и надевая рюкзак, подумал он и накинул на свои темно-рыжие волосы капюшон.

Блэйм поспешил уйти от здания до того, как оттуда выйдет куратор, который, судя по всему, задержался у новой наставницы обсудить его нелегкую судьбу.

Блэйму не хотелось лишний раз слушать унизительные наставления. Куратор был крайне ему неприятен, но если бы не его помощь, то, скорее всего, парень бы не смог прилететь в этот город самостоятельно и уж тем более найти работу.

Направляясь по скользкому тротуару в сторону метро, он быстро набрал номер матери, надеясь на то, что она сможет ему помочь:

– Мам, это я.

– Ты сходил в аптеку?

– Нет, я…

– Я же предупреждала! Почему ты не берешь трубку?

– Мама, послушай меня. Я только что был в этом министерстве, они дали мне работу!

– Меня это мало интересует, тебе не нуж…

– Послушай меня, я не могу разобраться в…

– И что ты предлагаешь? Меня ничего не интересует до тех пор, пока не заберешь свои таблетки!

В телефонной трубке послышались короткие гудки.

– Чтоб тебя! – крикнул Блэйм, спускаясь по лестнице в метро.

Оказавшись на перроне, он подождал, пока толпа людей загрузится в электричку, затем пошел по опустевшей станции и вскоре наткнулся на двух смуглых школьниц-латиноамериканок лет тринадцати, к которым, не раздумывая, и направился.

– Привет!

Те сначала смутились, затем засмеялись.

– Вы не могли бы мне помочь?

Девочки снова засмеялись, краснея одна сильнее другой.

Блэйм глубоко вздохнул, давая им время на то, чтобы посмеяться.

– А… а что у тебя случилось? – наконец отозвалась одна, и тут же раздался новый взрыв хохота.

Он, не раздумывая, сунул им папку с документами:

– Вот, прочитайте мне, пожалуйста, первую страницу, – тоже краснея, попросил парень.

Девочки замолчали и с недоумением посмотрели на него.

– Черт, ладно, – он уже собрался уходить, как одна из них выхватила папку из его рук.

– Ну, хорошо, что там у тебя?

Блэйм улыбнулся им, и девочки опять растаяли, став совсем пунцовыми.

– Тут написано, – немного запинаясь, начала одна из них, – «Министерство социальной опеки США»…

– Нет, не то. Что на другой странице? Вот здесь… – Блэйм вырвал из ее рук первую страницу и указал на середину другого листа.

Девочки с минуту смотрели на него округлившимися от удивления глазами, а затем начали зачитывать ему следующее:

– В двенадцать часов Мистер Холлдэй будет ожидать вас в кабинете по приему персонала №7, на втором этаже торгового центра «Росс Нью-Йорк»…

– А метро, станция метро какая?

– Ах, это, – девочки забегали глазами по листку. – «Пенн-Стейшн»! – в один голос прокричали они и снова залились смехом.

Послышался грохот приближающейся электрички и топот людей, спускающихся по ступеням.

– Спасибо, – Блэйм выхватил папку из рук девочки, – вы выручили меня…

– А что с тобой не так? Почему ты не умеешь читать? – спросила одна охрипшим от смеха голосом.

– Это долгая и скучная история, – медленно выговаривая каждое слово, с какой-то странной болью в голосе проговорил он. Глаза его вдруг сделались мутными, взгляд потупился, парень всматривался в лица приближающихся людей.

Девочки попытались его успокоить, но шум от электрички заглушил их слова. Через мгновение Блэйм скрылся в толпе, заходящей в вагон, без конца повторяя название станции метро.

В вагоне выяснилось, что, по крайней мере, пять человек едут до «Пенн-Стейшн», а один из них совершенно случайно направлялся на работу в торговый центр «Росс», куда и надо было попасть Блэйму.

– Ты здесь недавно? – парень в черной кепке, надетой задом наперед, закурил, выходя из метро на «Пенн-Стейшн».

– Третий день, – Блэйм поднес зажигалку и помог ему зажечь сигарету, затем закурил и сам. – У меня едет крыша от всех этих зданий, – он развел руки в стороны.

– Аха-ха-ха, там чуть дальше находится Эмпайр-стейт-билдинг.

– Да ты что? Небоскреб на этой станции метро? – Блэйм посмотрел в ту сторону, куда указывал парень, и увидел пик одного из самых высоких зданий в городе.

– Если хочешь, можем вместе сходить на смотровую площадку после работы.

Блэйм улыбнулся, и они обменялись номерами телефонов. Парень по имени Джерри стал неожиданно полезным знакомым, работающим логистом в торговом центре «Росс Нью-Йорк» на полставки вот уже на протяжении трех лет.

– Скажи, а кем именно тебя взяли на работу? – удивился он. – Сюда очень трудно устроиться.

– Я и сам еще не знаю, – Блэйм потрепал изрядно измятую папку с документами в руках и злорадно усмехнулся. – Не думаю, что что-то серьезное, мне еще нет восемнадцати лет.

– Что? – у Джерри чуть не выпала сигарета изо рта. – Что же ты тут делаешь?.. А, ты вроде этих, которые приезжают сюда, ну, знаешь, модельный бизнес и все такое?

Блэйм окинул его серьезным взглядом, в котором не осталось и капли от прежней веселости и доброжелательности:

– Я уже опоздал на час. Наверное, мне влетит. Увидимся, Джерри, – бросил он на ходу, поднимаясь на второй этаж в офис №7.

– Мистер Холлдэй? – спросил парень, осторожно открывая дверь в кабинет. Там сидел мужчина лет пятидесяти с изрядно поседевшей макушкой и наливал себе в бумажный стаканчик из-под кофе виски «Джек Дэниэлс».

– Ты еще кто такой? – пряча бутылку под стол, прорычал начальник отдела по работе с персоналом.

– А, ну, я из министерства по трудоустройству несовершеннолетних, вам должны были позвонить по поводу меня. Вот все необходимые док…

– Давай документы. Вон там лежит одежда и листовки, – буркнул он. – Сегодня будешь работать до пяти со стороны Шестой Авеню. Выплата после смены в офисе на первом этаже. У меня все.

Без лишних вопросов Блэйм взял вещи, которые предназначались для него – костюм зеленого попугая с огромной головой и листовки, на которых пестрели надписи об акциях и скидках на всю осеннюю коллекцию одежды в суперцентре «Росс».

На улице было очень холодно, но по Блэйму текли капли пота под душным и неудобным синтетическим костюмом попугая нелепого размера. Где-то в середине смены он увидел еще одного человека, разгуливающего в таком же наряде. Промоутер подошел к Блэйму поздороваться и сказал, что работает со стороны Бродвея.

Люди с каким-то остервенением вырывали листовки из зеленых с плюшевыми коричневыми когтями рук Блэйма.

Уже ближе к вечеру повалил пар из канализаций, начали загораться неоновые вывески магазинов, включались фонари, пошел редкий снег, засверкала елка возле входа в торговый центр, где стоял Блэйм. Вскоре ему на смену пришел другой попугай.

– Как первый день? – Джерри зашел в раздевалку, в которой Блэйм просто срывал с себя уже ненавистный ему костюм.

Весь красный, как рак, он что-то невнятно проговорил и начал снимать прилипшую к телу мокрую футболку.

– Это еще что, ты не представляешь, как жарко в них летом.

– Ты издеваешься? – выдохнул Блэйм. – Они еще и летом в этих костюмах заставляют работать?

Джерри сочувственно развел руками.

Раздался звонок мобильного телефона Блэйма.

– Да, я только отработал первую смену. Хорошо. Я уже иду. Да. Пока. – неразборчиво ответил он, стараясь как можно быстрее закончить разговор.

– Девушка? – поинтересовался Джерри.

– Что? – Блэйм неожиданно растерялся, натягивая на себя жилетку. – Ах, нет, мама.

– Аха-ха-хах, просто это так необычно, чтобы подростки твоего возраста работали здесь. Большинство из малолеток либо с девушками, либо уже с детьми. Я тоже подумал, что у тебя есть семья. Ладно, не буду задерживать, – Джерри докурил сигарету, пожал Блэйму руку и пообещал, что в следующий раз сводит его в Эмпайр-стейт-билдинг.

По пути в гостиницу, где он снимал комнату, Блэйм заскочил в аптеку и наконец забрал «Прозак». Так и не дойдя до своего номера, он рухнул на лавку возле автомата с напитками и трясущимися руками положил себе в рот сразу две таблетки. На часах было уже девять вечера, когда раздался очередной звонок от матери.

– Да?

– Ты забрал таблетки?

– Да.

– По голосу слышу, что да, – сердито прохрипела она в трубку. – Кем ты работаешь?

– Промоутером.

– Ты что смеешься? Ты пошутил?

– Нет. А ты думала, они дадут мне руководящую должность в шестнадцать лет?

– Не ерничай, Блэйм! Ты совсем отбился от рук, я уже не знаю, что мне с тобой делать!

Повисла напряженная пауза.

– Я звонила в центр, они сказали, что ты можешь приходить в любое время, когда будет удобно, их адрес в Бруклине я уже выслала на твой телефон, не забудь проверить почту. Групповые занятия проходят ежедневно. Обязательно сходи туда, ведь ты уже давно не посещал встречи.

– Да, хорошо, сегодня… сегодня мне пришлось просить маленьких девочек, чтобы они прочитали адрес, куда я должен был ехать на работу.

– Это потому, что ты уже месяц не ходил на занятия! – уже еле сдерживаясь, проговорила мать Блэйма.

– На выходных схожу туда.

– Я скоро приеду к тебе. Мне сегодня уже звонили, сказали, что…

– Я не хочу слушать.

– Блэйм, ты же понимаешь, что все это благодаря тому человеку.

– Давай не сейчас, я устал и хочу спать.

– Пожалуйста, береги себя там, это огромный город, я ночами не сплю спокойно, зная, что ты там один!

– Мама, ну я же не девушка, я могу постоять за себя.

– Да мало ли что!

– Я позвоню тебе завтра.

Убрав телефон в карман куртки, Блэйм достал из белого пакетика пузырек с таблетками, открыл крышку, взял еще одну, а остальные бело-зелеными шариками посыпались на покрытый инеем асфальт.

«Сколько еще это будет продолжаться? В тайне от нее я уже год их не принимаю и со мной все хорошо, – думал Блэйм, медленно шагая к своей гостинице. – Я больше не сорвусь. Такого больше не произойдет. Я ведь все делаю, чтобы доказать ей, что у меня все в порядке, чего ей еще нужно?»

Дверь в номер Блэйма скрипнула, узкое окно было открыто, шторы порывом ветра занесло внутрь комнаты. Она была темной и маленькой: около стены стояла кровать, чуть поодаль располагался шкаф со сломанной дверцей, возле входа находилась кухонная стойка и дверь, ведущая в ванную комнату.

Скинув верхнюю одежду и рюкзак, Блэйм тут же прошел в ванную – после двух таблеток «Прозака» его тошнило. Выдавив из себя скудный завтрак и кофе, он, испытывая слабость, отполз от унитаза и умылся. На лбу выступил пот. Его начало лихорадить.

После душа юноше стало немного лучше. Рухнув на кровать, он проверил почту. Узнав новый адрес центра, о котором говорила мать, Блэйм отшвырнул телефон в сторону. Краем глаза увидел, что ему написал что-то новый знакомый, но намеренно проигнорировал это сообщение.

За стеной кто-то кричал, по коридору раздались чьи-то громкие шаги, сверху кто-то свалился на пол так, что штукатурка посыпалась прямо Блэйму на лицо.

– Это дурдом какой-то, – он перевернулся на живот и положил на голову подушку.

Но стоило закрыть глаза, как сверкающий монстр пронесся по улицам города, словно всадник без головы, и ничто – ни светофор, ни другие машины – не стояло на его пути: он летел со скоростью свободы на всех запрещенных скоростях.

«Уже так близко.

Уже так скоро.

И это снова произошло.

Мой утомленный свет.

Застывшее сияние».

– Нет! – завопил Блэйм, вскакивая с постели весь мокрый.

Тут же в стену забарабанили и закричали, чтобы он заткнулся и не мешал людям спать.

Оглядевшись по сторонам, Блэйм не сразу понял, что произошло, но потом постепенно, сначала опираясь на локти, а потом, полностью опустившись на подушку, он прислушался к бешеному биению своего сердца.

В темноте парень увидел отделившуюся от стены высокую фигуру – нечеловечески изогнутая она приближалась, покачиваясь и протягивая к нему что-то, издали напоминающее руки, с которых стекала черная вязкая субстанция, похожая на смолу.

– Это что-то новое, раньше такого не было, – тихо прошептал Блэйм. – Что за таблетки она мне выписала на этот раз? – сорвав с себя одеяло и натянув джинсы на длинные ноги, он вышел из номера в тускло освещенный коридор гостиницы и направился в кафетерий.

Кафе располагалось на первом этаже. К удивлению Блэйма, он был не единственным, кого мучили кошмары этой ночью – весь вестибюль гостиницы погрузился в терпкий сигаретный дым.

Он тут же вспомнил, что забыл свою пачку в номере.

Женщины с накрученными на бигуди волосами и в сползающих с плеч халатах ходили с огромными белыми кружками кофе, разговаривая по телефону. Мужчины в комнатных тапочках сидели в изодранных кожаных креслах и читали вчерашний выпуск газеты «Нью-Йорк Таймс».

Блэйм подошел к столику с кофеваркой и тоже налил себе кофе.

– Не спится? – обратилась к нему старая женщина с трясущимися руками.

– Не знаю почему, но сегодня я не могу уснуть, – Блэйм позволил себе немного откровенности с этой незнакомой женщиной. Ему показалось, что это была самая подходящая компания на всем белом свете.

– Ты не из Нью-Йорка, – она прищурила глаза пристально всматриваясь во внешность Блэйма. – Ты вообще не американец! – вдруг ахнула она.

– Я из Лондона.

– Что? Ну и акцент у тебя… Я такой слышала, наверное, в шестидесятых, когда запоем слушала радиопередачи «Би-би-си» про группу «Битлз».

Блэйм улыбнулся.

– Я сначала подумала, ты из Ирландии, такие рыжие только там, – немного подумав, сказала женщина.

Тут, к непередаваемому счастью Блэйма, она достала старый портсигар из кармана своего халата.

– Что, тоже куришь? – женщина протянула ему портсигар, и тот, не задумываясь, схватил сигарету в коричневой обертке. – Я тоже в твоем возрасте курила, – задумалась она, – но не помню, чтобы меня мучили кошмары. – Пока Блэйм с выступившими на глазах слезами еле подавлял кашель от невыносимой горечи сигареты, она продолжила: – Сейчас по телевизору показывают одни ужасы, неудивительно, что столько психов ходит по улице. Молодежь совсем слетела с катушек. Рядом с моим номером живут два каких-то парня, и, я тебе говорю, эти панки затеяли что-то недоброе.

– Кх-кх, вы уверены? – наконец выговорил Блэйм. – Вам следует заявить в полицию.

– А я уже это сделала!

– И что?

– И ничего. Сказали, что только по факту преступления! Так просто они не приедут.

– Вы поэтому не спите? Они мешают вам?

– Нет, – она махнула рукой, – мои болячки не дают мне спать, – женщина отогнула рукав халата и показала ему побледневшую опухоль на коже руки.

– Это меланома? – тут же спросил Блэйм.

– Да, а ты откуда знаешь? – удивилась женщина.

– Я видел однажды такую, – выдыхая сигаретный дым, неуверенно соврал он.

До утра они просидели в кафе, в основном говорила женщина. Блэйм многое узнал о ее семье и о ней самой. О том, что в сорок пятом году она состояла на службе в военном госпитале, где была медсестрой, и познакомилась с офицером, который служил в военно-морском флоте во время Второй Мировой войны. Мужчина был родом из Ирландии – в точности такой же рыжий, как Блэйм – и волей случая стал ее мужем. Вместе они прожили всю жизнь, она родила от него троих сыновей, но пару лет назад он скончался от инсульта прямо на ее руках.

– Дети сейчас уже выросли и разъехались кто куда, – женщина протянула потемневшую от времени фотокарточку, на которой она стояла вместе с мужчиной в военной форме и держала на руках маленького мальчика, а рядом к ней прижимались еще двое детей, только чуть повзрослее. – Счастливое было время, – с каким-то смиренным отчаянием проговорила она.

Блэйму нравилось, когда люди рассказывали ему о себе. Он с упоением прослушал историю ее жизни до самого утра.

Уже совсем рассвело, когда к их столику подошел какой-то человек и кинул газету, что-то ворча себе под нос.

– Что такое, мистер Дэниелс? – тут же поинтересовалась собеседница Блэйма.

– Да ребятня совсем с катушек слетела! – возмущенно бубнил он в свои гусарские усы.

– Что-то случилось? – спросил Блэйм.

– В Центральном парке вчера двое подростков провалились под лед, один из них был сыном какого-то миллиардера.

Женщина разразилась хохотом.

– Так это что, в этот пруд провалились?

– Да, прям под самый лед!

– Погибли?

Блэйм медленно встал из-за стола – на странице газеты он увидел статью, которая занимала практически всю полосу в разделе светской хроники, – и тихо вышел из кафетерия, так и не попрощавшись с пожилой дамой.

– А, ну это я еще не дочитал, – ехидно ухмыльнулся ее новый собеседник.

Блэйм не заметил, как оказался перед дверью своего номера. Заскочив в комнату, он начал лихорадочно искать телефон. Ему срочно нужно было убедиться, что прочитанное в газете произошло на самом деле.

– Мама? – шепотом обратился он к сонному голосу в телефоне.

– Что-то случилось? Почему ты звонишь мне в восемь утра? Ты разбудил меня!

– Прости. Тебе еще не звонил этот человек?

– С чего вдруг тебя стало это интересовать?

– Я увидел его имя в нью-йоркской газете. Похоже, у него случилось несчастье в семье.

– Ах, это. Значит, ты уже знаешь?

– Я всегда знал.

– Это не отменяет моей поездки. Я приеду в среду.

– Провалился под лед он?

– Зачем ты спрашиваешь? Мы больше не будем говорить о его семье! Я вообще не знаю, зачем ты уехал в Нью-Йорк!

– Кто провалился под лед?

– А что ты хочешь услышать?

– Имя.

– Ты, что, переживаешь за его семью?

– Просто скажи мне чертово имя!

– Не разговаривай так со мной!

– Он умер?

– Блэйм, что за разговор в восемь утра, я тебя умоляю!

– Хорошо. Прости меня. Я позвоню тебе вечером, нужно собираться на работу.

– Что… Блэйм!

День прошел как в тумане. Чуть ли не за руку Джерри затащил Блэйма на смотровую площадку Эмпайр-стейт-билдинг после смены. Ледяной ветер свистел в ушах и трепал волосы, пронизывая тело до самых костей. Близился закат.

Джерри, глядя в смотровой бинокль, показывал Блэйму реку Гудзон, торговый порт и еще один из самых значимых небоскребов Нью-Йорка, считающийся по праву, как и Статуя Свободы, лицом города – Крайслер-билдинг.

– А там находится Всемирный Торговый Центр, – Джерри нахмурился, увидев, что его приятель рассеян. – Ты меня вообще слушаешь, Блэйм?

– Что? – неуверенно отозвался тот, продолжая изучать брошюру, которую им выдали при входе в здание.

– У тебя что-то случилось? Ты сегодня сам на себя не похож, – взволнованно проговорил Джерри.

– Ты когда-нибудь желал смерти кому-либо? – резко повернув голову в сторону Джерри, глядя своими ледяными зелеными глазами прямо в его глаза, спросил Блэйм.

У Джерри мурашки побежали по всему телу то ли от ветра, то ли от этого взгляда.

– Да, было пару раз, когда напарник по смене чуть не свалил на меня целую палету с мужским нижним бельем.

Губы Блэйма начали расползаться в неуверенной улыбке, вскоре оба парня начали покатываться со смеху.

– Знаешь, ты очень красивый, – неожиданно сказал ему Джерри.

– И что это значит? – Блэйм выхватил бинокль из его рук и начал смотреть в сторону Центрального парка.

Джерри немного запнулся: он был на несколько лет старше Блэйма, но иногда просто не знал, что ему ответить, теряясь от охватывающего все его тело волнения каждый раз, как только видел своего нового знакомого.

– Я не хочу обидеть тебя.

– Мне не обидно, – Блэйм убрал бинокль от глаз и протянул его Джерри. – Пойдем, мне нужно успеть еще в одно место.

– Что, вот так просто возьмешь и уйдешь?

– А ты чего-то ждешь от меня?

– Я бы все отдал, чтобы ты поцеловал меня.

– Даже свою жизнь?

Джерри засмеялся.

– Прости, Джерри, я не готов к таким экспериментам. До завтра, – Блэйм покинул смотровую площадку первым, оставив совершенно растерянного приятеля в полном одиночестве.

«Он что, думал, я брошусь на него с поцелуями? – недоумевал Блэйм, спускаясь в лифте. – Если он гей, то значит все вокруг тоже геи что ли? – выйдя из здания, он остановился, чтобы закурить. – Я сразу понял, как только он подошел ко мне в электричке, что у него на уме. Как будто он первый…».

Раздался звонок мобильного телефона.

– Да, мам?

– Ты уже ходил к отцу?

– Давай не сейчас! – Блэйм закричал на всю улицу так, что несколько прохожих шарахнулись в сторону, в телефоне тут же послышались обрывистые гудки.

«Она точно издевается надо мной», – думал он всю дорогу, возвращаясь в гостиницу. Из раздумий его вывела машина скорой помощи, отъезжающая от входа.

Как только машина скрылась из виду, Блэйм заметил мистера Дэниелса, стоящего в комнатных тапочках на заснеженном асфальте.

– Что случилось, мистер Дэниелс? – спросил у него встревоженным голосом Блэйм.

– Марта, она… о, боже, Марта… – и старик разразился рыданиями.

Как позже выяснилось, пожилой даме, которая стала случайной собеседницей Блэйма накануне, стало плохо – ремиссия ее болезни оказалась недолгой, и ее снова положили в больницу, чтобы сделать курс химиотерапии.

Блэйма это обстоятельство несколько огорчило, но убиваться он не стал, ограничившись бутылкой пива и пачкой сигарет на подоконнике своего номера.

Ближе к ночи пришло сообщение от Джерри с извинениями, и только тогда Блэйм вспомнил, что хотел пойти в центр после работы, а Джерри сбил его с толку. Со злости он просто удалил сообщение, даже не ответив.

«И снова ночь. Как же я не люблю это время суток. Не хочу оставаться один. Может, пойти к панкам, о которых говорила Марта?», – думал он, сидя на подоконнике и докуривая последнюю сигарету.

В результате закончив свой день тем, что нашел в интернете аудиокнигу про падение великой Римской империи под натиском северных племен гуннов и под нее вскоре погрузился в глубокий и тревожный сон.

На следующее утро, между 400 и 600 годами н.э. и звонком матери, он проснулся как обычно в полной растерянности и с трясущимися руками.

– Да?

– Я сегодня прилетаю.

– Что, уже сегодня? Во сколько?

– Не нужно меня встречать! Ты слышишь, не встречай меня. За мной приедут. Я не люблю путешествовать налегке. Когда я приеду в гостиницу, уже оттуда позвоню тебе и вышлю за тобой машину, вместе поедем к отцу.

– Ты что, поедешь вместе с этим человеком в гостиницу?

– Да, а что?

– Нет, ничего. Совсем все нормально, – Блэйм снова начал срываться на крик.

– Ты принимаешь таблетки?

– Да.

– Что-то непохоже.

– Я работаю сегодня до пяти, завтра у меня будет выходной, так что, если хочешь прислать за мной машину, то лучше сделай это завтра.

– Хорошо.

– Твою мать! – срывая с себя пропитанную потом футболку, Блэйм направился в ванную, пытаясь хоть как-то усмирить дрожь в теле, не дававшую ему спокойно стоять и чистить зубы. В конце концов, швырнув зубную щетку, он вцепился обеими руками в раковину. – Нужно успокоиться, или меня уволят, – говорил он своему отражению в зеркале.

Где-то вдалеке послышался разрывной шум мотора приближающейся на большой скорости машины.

– «Папа!»

– Остановись, – Блэйм зажмурился и вцепился в раковину еще сильнее.

– «Матч еще не начался?»

– Нет. Остановись!

– «Я решил, что дождусь тебя!»

– «Сегодня на работе у меня было внеплановое совещание с профессором из Нью-Йорка по поводу предстоящей операции, поэтому я задержался».

– Прошу тебя.

– «Мама знает, что ты пришел меня встретить? Уже поз…»

Свет от фар заглушил собой это пространство. Уже совсем близко послышался скрежет рвущихся об асфальт дымящихся шин автомобиля.

– Не-е-ет!

В дверь забарабанили.

– Эй, чертов наркоман! А ну, хватит орать! Я тебе все кости переломаю!

Блэйм пришел в себя на кафельном полу ванной комнаты, из носа шла кровь, из глаз текли слезы, голова разрывалась от страшной боли, ко рту подкатил тошнотворный ком, в животе все скрутило.

– Я должен был остаться дома и смотреть этот чертов матч, я отвлек его, когда он переходил дорогу! Я должен был просто сидеть и смотреть чертово регби! – он со всей силы ударил ногой о стальную ванну, та со скрежетом сдвинулась с места, оставляя под собой черную полосу на белом кафеле.

Через некоторое время он достал из заднего кармана джинсов сотовый телефон и набрал номер директора торгового центра:

– Алло, мистер Холлдэй, это Блэйм, да, я не смогу сегодня прийти на работу, с утра у меня идет кровь из носа, я только что из больницы…

– Что? Ты в больнице?

– Да, простите меня, им пришлось сделать мне кровоостанавливающий укол.

– О, господи, а я думал уже звонить твоему куратору. Ну, раз так, то я не буду сообщать ей о прогуле. Выздоравливай, мальчик, завтра у тебя выходной. Надеюсь, тебе станет лучше!

– Спасибо, сэр, – проговорил Блэйм, лежа на кафельном полу ванной комнаты.

Кое-как он дополз до рюкзака и достал из бокового кармана оставшуюся таблетку «Прозака» и только сейчас заметил, что на капсуле было написано: «60 мг».

– Шестьдесят миллиграмм, раньше же было двадцать, почему она… сумасшедшая! Позавчера я за один раз хватанул сто двадцать миллиграмм «Прозака»?! Идиот! – ругал себя Блэйм, вскрывая капсулу и высыпая содержимое на стол.

Аккуратно разделив порошок на две равные дозы, он слизал одну из них.

Через пятнадцать минут дрожь в руках и ногах начала проходить.

Окончательно придя в себя, Блэйм решил отправиться в центр, при этом заглотнув изрядную дозу кофеина из кафетерия гостиницы.

Доехав до «Парксайд Авеню», он, недолго поплутав, наконец, зашел в серое здание, на котором было написано: «Центр помощи людям, страдающим дислексией».

Налив себе еще один стакан кофе, он прошел в светлую широкую аудиторию, в центре которой находилась трибуна, а вокруг стояли стулья, большая часть которых была занята. Выбрав место подальше от основного скопления людей, он весьма удобно пристроился на задних рядах в ожидании начала.

Во время сеанса очередная жертва с врожденной дислексией вышла за трибуну и начала вещать о том, какие они все необычные люди и что все они, несомненно, одаренные и талантливые. Что даже сам Эйнштейн страдал от дислексии. Где-то в середине своей заученной речи женщина все же ошиблась, и ей потребовалось минуты две, чтобы прочитать забытое слово.

После выступления начались групповые сеансы, где участники в паре с любым из пришедших читали отрывок из понравившейся книги, подбадривая друг друга и с терпением выжидая, пока коллега по несчастью правильно разберет слово.

Блэйму досталась светловолосая девушка лет девятнадцати, без макияжа, с приятным светлым лицом. Он предложил ей читать первой.

– Спасибо, вообще я не люблю, когда меня слушают.

– Мне будет очень приятно, если ты почитаешь мне первой, – настаивал Блэйм.

Она зачитала отрывок из книги «Моби Дик».

Блэйм завидовал девушке, ведь у нее была не та форма дислексии, что у него. Болезнь девушки была излечимой, и со временем ей удастся научиться разбирать слова практически без ошибок. С каждым предложением у нее получалось все лучше и быстрее читать. Когда очередь дошла до Блэйма, они остановились на главе «Ковровый саквояж».

Уже на втором предложении он взмолился о помощи, и она присоединилась к нему, чтобы разбирать непонятные слова вместе. Девушка каждый раз удивлялась, как он раз за разом читал неправильно только что прочитанное слово.

– Только по памяти я могу произнести правильно с первого раза. А когда читаю, то вижу все наоборот, – улыбаясь, ответил Блэйм.

– Вот это да!

– Знаю, с первого взгляда кажется, что я притворяюсь, но это действительно так.

– Что же ты тогда делаешь здесь? – изумилась девушка. – Почему ты не в медицинских центрах… как их…

– Неврологических? – помог он ей с ответом.

– Да, я думала, над такими людьми ставят эксперименты, как над подопытными мышками, ну, знаешь, чтобы изучить болезнь еще глубже и помочь другим.

– И там я уже был…

Он с облегчением выдохнул, когда сеанс закончился и все начали расходиться. Девушка попросила у него номер телефона и сказала, что он может звонить ей, чтобы иногда, если ему станет совсем невмоготу, она могла читать ему книги. Блэйм не стал возражать и говорить об аудиокнигах, которых у него было предостаточно, не хотел обидеть ее.

После того, как он провел эти два часа в компании людей с той же проблемой, что и у него, Блэйму стало действительно легче. Ему захотелось расцеловать их всех, стоя на смотровой площадке Эмпайр-стейт-билдинг.

«Каждый из них был моей частичкой, и каждый дополнял меня. Дополнял этот безымянный остров, затерянный посреди бескрайнего океана имени самого себя».

Встреча. Пролог II

Меня скрутило и выбросило к берегам безжизненного острова, словно труп белого кита, чтобы там я разлагался и становился его частью.

Казалось, что это какое-то неистовое начало моего конца, когда я, омываемый бурлящей морской пеной, валялся там, и камни царапали мою кожу.

Я стал одиноким трупом в безжизненной колыбели – теперь это мой новый дом.

Из-под полуоткрытых темных глаз, испугавшись, как ребенок, я наблюдал за тем, как свет умирал, я хотел смотреть на его рассеивание вечно.

– Остановись! – прокричал я. – Теперь я знаю, что мы для тебя!

Не слушая меня, что-то подползало ближе и сворачивалось в спирали вокруг безжизненной туши. Насмехаясь надо мной танцем жизни и вечностью юности.

Смеялось мне в лицо и поглощало живительную воду, испивая ее из своих тонких прозрачных рук.

Бестелесное создание, остановись!

Ты сведешь меня с ума.

Что же ты такое?

Прошу, застынь, хотя бы на мгновение!

Остановись!

Хочу смотреть на тебя и становится трупным ядом, отравляя твою обитель

Встреча 2

– Ты бы мог одеться и поприличнее, – укоризненно заметила мать, когда после недельной разлуки увидела Блэйма возле Центральной больницы Манхеттена.

Она была в строгом костюме черного цвета, густые каштановые волосы забраны в пучок на затылке, в руках женщина держала черную сумку и мобильный телефон.

– Это твой лимузин стоит там?

– Почему сразу мой?

– Ну, это ведь тебя на нем сюда привезли.

– Прекрати, Блэйм!

– Каково это – быть богатыми? – он шел спиной вперед, держа руки в карманах и глядя на лимузин марки «Бентли».

– Ты меня спрашиваешь?

– Ну, ты же с ним общаешься, с этим Драфтом.

– А ты думаешь, что он такой же, как его сын?

– Да мне вообще все равно.

– Он пригласил тебя поужинать в «Гранд Палас».

– Ты что, разместилась в самой дорогой гостинице в городе?

– А ты уже начал разбираться, что здесь сколько стоит?

– Что за ужин?

– Семейный.

– Я пойду только для того, чтобы не оставлять тебя с ним наедине.

Под каменным взглядом матери Блэйм зашел в лифт для VIP-пациентов.

– Сколько еще раз тебе говорить: если бы не деньги этого человека, твоего отца давно бы уже не было в живых.

– Сколько еще раз тебе говорить: если бы не его ублюдок, мой отец работал бы сейчас в этой больнице, а не был ее VIP-пациентом.

– Мне что, пойти и убить его теперь за это?

– Не надо себя утруждать, убийцей стану я.

– Мне всегда нравились эти твои шуточки, в них звучит доля какой-то страшной правды.

Доехав наконец до самого верхнего этажа больницы и выйдя из лифта, они попали в обширный белый холл, украшенный зеркальным потолком и кафельным полом. Вдоль стен стояли обитые белой кожей скамейки с огромными расписными цветочными вазами по бокам.

– Так, а я не понял, мы в больницу пришли или в музе…

– Нэнси, я жду вас уже целый час, – он был стройным мужчиной высокого роста. Его седые волосы красиво контрастировали с голубыми глазами на остром, аристократически бледном лице с тонкими губами и безупречно прямым носом. Он казался героем любовного романа, только что приехавшим с поля для игры в гольф: в бежевых брюках, рубашке поло и с повязанными вокруг плеч рукавами белого свитера. Добрые, загадочные глаза, казалось, смотрели в самую душу с какой-то ухмылкой, с врожденным чувством превосходства.

– Ох, Эйден, простите меня, я задержалась из-за сына – он совершенно не разбирается в нью-йоркском метро, а на такси, которое я за ним выслала, ехать отказался!

Эйден с каким-то странным чувством боли и сострадания посмотрел на Блэйма, который по-прежнему стоял, опустив руки в карманы.

Мужчина неловко протянул ему руку, и только тогда Блэйм вытащил свои вспотевшие ладони из потрепанных джинсов и поздоровался с ним как можно более великодушно.

– У вас очень красивый сын, Нэнси.

– Красота не главное, – строго заметила она. – Боюсь, он стал черствым, как сухарь, в последние годы. Я перестала находить с ним общий язык.

На что Эйден Драфт лишь глубоко вздохнул.

– Я слышала о несчастье, которое произошло в вашей семье. Надеюсь, с ним все хорошо?

– Ах, вы про Юкию?

Блэйма перекосило от одного только имени, он тут же вырвал руку и поспешил в палату к своему отцу.

– Простите, мне не стоило…

– Ничего, не извиняйтесь, Эйден. Я не представляю, как вы управляетесь с четырьмя вашими детьми.

– Ну, это хороший вопрос. Иногда кажется, что мне стоит написать об этом книгу, – задумчиво проговорил он.

Ничего не ответив ему, Нэнси подхватила мужчину под локоть, и они, не спеша, направились в палату к Лэсли Хаббарду.

В больничных покоях было темно, жалюзи на окнах плотно задернуты. Здесь поддерживался специальный микроклимат.

Сам Лэсли лежал, подключенный к всевозможным трубкам, компьютерам и мехам, которые фильтровали воздух в его легких.

Профессора практически не было видно за всей этой техникой.

Блэйм прошел вглубь комнаты и встал напротив окна, посматривая сквозь задернутую штору и потирая затылок. Это был не первый раз, когда он видел его: просто после перевода из больницы в Лондоне – и после последнего визита Блэйма – прошла целая неделя. Перевод осуществлялся в связи с тем, что появилась возможность провести какие-то электромагнитные импульсы через мозг его отца и что необходимая аппаратура находилась в Нью-Йорке. Из-за этого Блэйму пришлось переехать в этот город на время, пока Лэсли будет здесь.

Он прекрасно осознавал, что ничем не может помочь ему. Сколько было бессонных ночей, которые Блэйм провел наедине с ним, и просьб, чтобы тот открыл глаза…

Все это прошло и притупилось в памяти. Его агония. Его слезы. Конец его беспечного детства случился в палатах лондонских больниц.

Несмотря на это он все равно не мог оставить его: а если тот умрет и Блэйма не окажется рядом?.. Или он будет лететь в самолете, когда отца не станет…

Хотя это уже давно произошло. Его отец уже давно умер. Кома, в которой он находился, скорее всего, никогда не закончится. И, наверное, придется отключить аппарат жизнеобеспечения прежде, чем они дождутся хотя бы малейшего движения его рук или даже век.

В палату зашли Нэнси и Эйден, выведя Блэйма из глубокого раздумья.

Проблема была в том, что они с матерью не хотели его отпускать. Хотя в последнее время Блэйм все чаще стал ловить себя на мысли, что ему единственному все это было нужно, матери уже стало все равно. Все это стало ей в тягость. Глубоко в душе она тоже ненавидела всю эту семейку.

– Врачи говорят, что проведут процедуру на следующей неделе, – нарушил затянувшееся молчание Эйден. – Вы ведь будете не против, если я составлю вам компанию на эту неделю?

– Что вы, Эйден, ваше время дорогого стоит!

– А Блэйм?

– А что Блэйм? Не обращайте на него внимания, он сам по себе. Говорит, что устроился на работу…

– Мама, – оборвал ее сын.

– На работу? Кем? – удивился Эйден.

– Неважно, – огрызнулся Блэйм. – Вы, кажется, говорили о процедуре?

– Ах да, специалисты утверждают, что такую операцию они проводили только животным в экспериментальных лабораториях, но гарантируют стопроцентную безопасность. В случае провала состояние пациента останется прежним. Позже я познакомлю вас с профессором, он подробнее объяснит всю суть процедуры, – с последним заявлением он с нежностью обратился к Нэнси.

– Спасибо, Эйден, за все, что вы для нас делаете.

У Блэйма от отвращения засосало под ложечкой, и он, недолго думая, решил вмешаться:

– А что там насчет «семейного ужина»? – съехидничал он.

– Ах, я совсем забыл, – стукнул себя по лбу Эйден, – конечно, если ты не против, я с удовольствием познакомлю вас с моей семьей! Я очень рад, что ты не отказываешься от предложения провести этот вечер в нашей компании.

Они направились к выходу из палаты, Блэйм мельком взглянул на отца.

– Как же я скучал по этому английскому акценту, – с каким-то странным благоговением в голосе проговорил Эйден. – Сам я тоже вырос на улицах Лондона, но с годами он просто выветрился из меня и моих детей. Сейчас все они говорят, как прожженные американцы.

– Ах, это вы про Блэйма? Да, акцент у него что надо, только ирландский пьяница после десятой кружки сивухи сможет разобрать его речь. Порой даже я не понимаю, что он говорит. Думаю, что с его акцентом случился небольшой перебор.

Эйден рассмеялся, провожая их и давая им обоим зайти в лифт.

– Вы не против, если я устрою вам небольшую экскурсию по Манхэттену? Посмотрим на всемирные торговые центры…

– Я с удовольствием. Слышала, вы тоже участвуете в строительстве будущего Нью-Йорка.

– Скорее, являюсь совладельцем акционерного общества. Я уже давно отошел от глобальных застроек, пара зданий действительно построены на мои средства, но они принадлежат строительным конгломератам, соучредителем которых я и являюсь…

– Ох, боже мой, у меня от вашей речи все запуталось в голове, если честно, я ничего не поняла! – резко оборвала его Нэнси. – Знаете, я полжизни проработала в библиотеке: Томас Эллиот, Шекспир, Оскар Уайльд…

– Это прекрасно, – какой-то странный огонек загорелся в глазах мужчины, и Блэйму захотелось провалиться в шахту лифта, лишь бы не видеть этого типа рядом со своей матерью. – Вы закончили филологический?

– Да, в свое время я преподавала английскую филологию. Так, в общем-то, мы и познакомились с Лэсли. Знаете, он со своими растениями, а я со своим Байроном.

Блэйм неуверенно улыбнулся, и на его глаза навернулись слезы.

– Простите, я просто… продолжайте. Не обращайте на меня внимания.

– Наверное, я очень фамильярен с вами, вашему сыну это не нравится, – выходя из лифта, Эйден сказал это матери Блэйма так, чтобы тот не услышал.

– Не придавайте этому большого значения. Совершенно избалованный ребенок. Если честно, я в ужас прихожу от того, что с ним делать дальше. Он настоящий фаталист! А ведь у него еще вся жизнь впереди, – причитала Нэнси, когда они выходили из больницы. Эйден лишь внимательно посмотрел вслед уходящему юноше…

– Нэнси, дайте ему время. Я вижу, что он мальчик с мозгами – мне всегда нравились такие люди. Люди, у которых трудно прочитать мысли. Никогда не знаешь, о чем они думают на самом деле.

– Он очень гордый. Боюсь, жизнь обломает его крылья, и ему станет невыносимо жить, – с каким-то испугом в голосе прошептала женщина.

– Нэнси, перестаньте читать Байрона, – попытался сыронизировать Эйден.

Вскоре они уже ехали по нижнему Манхэттену, поднимая головы кверху так высоко, насколько это было возможно, чтобы хоть как-то разглядеть один из самых высоких небоскребов в мире.

– А оно выше Шанхайского Торгового Центра? – поинтересовался Блэйм у Эйдена.

– Нет, Шанхайская башня на сто метров длиннее.

– Ничего себе!

– Ты интересуешься строительством, Блэйм?

Парень залез обратно в салон лимузина.

– Нет, мне просто интересно. А мама говорила вам о моей неизлечимой форме дислексии?

– Блэйм, – Нэнси стукнула его по ноге.

– Что? У него дислексия? Я думал, это несерьезная проблема.

– О, только не в его случае, – резко оборвала разговор Нэнси, оставив Эйдена в недоумении.

– А вот и дом, милый дом, – они, наконец, подъехали к зданию «Гранд Палас», выполненному в кричащем стиле ар-деко, который гармонично вписывался в панораму одной из самых знаменитых улиц мира.

С первого взгляда небоскреб напоминал зиккурат. Темная с золотом скала величественной тенью падала на улицы Нью-Йорка. До тридцатого этажа насыщенно-черный фасад здания был выполнен в незатейливом стиле, зато, подняв голову повыше, можно было разглядеть, как пышно он декорирован золотыми пилястрами и карнизами на самых высоких этажах, а верхушку украшали небольшие башенки золотого цвета.

– Вы называете гостиницу милым домом? – язвительно заметил Блэйм, когда они заходили в зеркальный вестибюль.

– В строительстве этого здания я принимал непосредственное участие, – сухо заметил Эйден. – Несколько этажей в этом здании я выкупил у своих акционеров еще на этапе строительства и сейчас использую их в качестве служебных квартир. На данный момент мои дети проживают здесь, – сказал он, когда они входили в лифт с позолоченными дверями.

Нэнси готова была испепелить Блэйма взглядом за его наглость.

Вскоре они приехали на сорок восьмой этаж и прошли в обширный зал, посреди которого стоял огромный обеденный стол, за которым уже собрались дети Эйдена.

– А это моя роза – Виктория, мы зовем ее Викки, – указал он на свою старшую и единственную дочь.

– Папа, прекрати, – засмущалась пухлощекая девушка с вьющимися золотыми кудрями и ярко-голубыми глазами. Что-то было в ее внешности викторианское: крупные молочные руки, статная осанка, длинная шея – она напоминала портреты женщин с полотен Эдуарда Мане. – Я очень рада вас видеть, мисс Хаббард. Спасибо, что не отказали и пришли вместе с Блэймом к нам на ужин.

Пропустив наигранную прелюдию дочери мимо ушей, Эйден продолжил:

– Это Александр – единственная надежда семьи Драфт и мой преемник. В этом году ему исполнилось тридцать пять лет.

Высокий худощавый мужчина со светлыми волосами и такими же, как у Эйдена, глазами, вскочил из-за стола и подбежал к Нэнси, чтобы пожать ей руку и еще раз принести свои соболезнования по поводу того, что их семья стала причиной такого несчастья.

Нэнси уже была с ним знакома: именно он тогда улаживал все дела после аварии с семьей Хаббардов и решал проблемы с финансами, необходимыми для лечения профессора.

Она лишь мило улыбнулась.

– Ну, а это Джеймс. В этом году он поступил в Йельский университет. Хочет быть адвокатом.

Джеймс был очень похож на Викки, тоже пухловатый, с такими же глазами и прилизанными светлыми волосами.

– Очень приятно, – сдержанно проговорил он, но подходить к Нэнси не стал.

– Нэнси, Блэйм, пожалуйста, присаживайтесь.

Виктория настояла на том, чтобы Блэйм сел рядом с ней.

– А где же миссис Драфт?

– Кхм, она сейчас как раз в Лондоне, – немного замялся Эйден.

– Знаете, Эйден, все ваши дети очень сильно похожи на вас! – воскликнула, наконец, Нэнси.

– Ах, ну это потому, что матери у них разные, – казалось, сам себе в укор заявил Драфт-старший.

После его слов Викки вместе с Алексом тихо рассмеялись, а Джеймс, сжимая салфетку в руках, казалось, готов был лопнуть от негодования.

Подали изысканный обед под серебряными колпаками, на серебряных тарелках и с фужерами из хрусталя, в которых пенилось шампанское.

– Ты планируешь остаться здесь на все то время, пока твоего отца будут лечить? – ласково спросила Викки у Блэйма.

«Лечить, – мысленно передразнил ее Блэйм. – Скорее, ставить над ним опыты, как над лабораторной крысой».

– Д… да, наверное, – замялся с ответом Блэйм.

– Викки, милая, он ужасно сильно смущается в обществе девушек, – встряла в их разговор Нэнси. – Ему пару месяцев назад исполнилось шестнадцать лет, и он совершенно не умеет себя вести в обществе дам!

Викки улыбнулась:

– Ему следует пообщаться с Алексом, уж он-то в этом деле настоящий пикап-мастер. Недавно охмурил какую-то кинозвезду и в традициях лучших мыльных опер расстался с ней. Бедняжка месяц лежала в реабилитационном центре.

– Боже, как жестоко! – воскликнула Нэнси.

Алекс с упреком посмотрел на Викки и уже было открыл рот, чтобы возразить, как его прервал Джеймс:

– Не хотите принять участие в скачках, которые пройдут на следующей неделе в Дубае?

– Какие ставки? – тут же встрял Алекс.

Джеймс хотел было назвать цифру, но потом посмотрел на присутствующих гостей и перевел взгляд на отца, который пристально глядел в ответ, затем достал ручку из кармана и на салфетке написал какую-то длинную цифру и передал ее Алексу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Форрест Гамп – главный герой одноименного художественного фильма Роберта Земекиса, вышедшего на экраны в 1994 году.

Вернуться

2

Юкиний – полное имя главного героя, далее – Юкия (Ukia, Ukiah), сокращение от полного имени Юкиний; вольная производная от оригинального имени Юстиниан, Юстиний (латынь).

Вернуться

3

В. Я. Голованов, «Остров, или оправдание бессмысленных путешествий».

Вернуться

4

Blaime – правильное написание имени персонажа на английском языке, дело в том, что по-русски это имя пишется так же, как и слово «Blame», что означает «вина». Это имя является омофоном.

Вернуться

5

Прозак или флуоксетин – антидепрессант, один из основных представителей группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина.

Вернуться