Марго Эрванд
Слепой жребий

Портрет убийцы. Триллеры о профайлерах

© Марго Эрванд, 2024

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2025

Пролог

Пять лет назад моя жизнь раскололась на части, точно фарфоровая ваза, которую я не удержала в руках.

Был ли это мой выбор? Сознательно ли я пошла на этот шаг?

Едва ли.

В тот день, открывая дверь своей квартиры, я с уверенность смотрела в будущее. Я видела себя…

….успешным профайлером, который научился во благо общества использовать монстра, живущего внутри;

… женой и, может быть, даже матерью, счастливой и гармоничной;

… дочерью и сестрой, доброй и самоотверженной;

… подругой, преданной и чуточку безрассудной.

Все в моей жизнь выглядело идеальным…

… вот только дверь в тот день закрыла не я…

Я не выбирала кричать и сопротивляться… не выбирала проходить через ад под названием насилие…

… но это я выбрала в тот день прийти раньше с работы, чтобы подготовиться к празднику. Мне исполнилось 25, и этот ублюдок сделал так, что я запомнила этот день на всю жизнь…

Не думаю, чтобы это было случайностью. Это был его выбор, а мой…

… я выбрала смерть.

Глава 1

Когда я выхожу из метро, на улице довольно темно, тусклый свет уличных фонарей слабо освещает дорогу, покрытую мокрыми пожелтевшими листья. Сегодня в Нью-Йорке пошел первый снег и резко похолодало. До дома всего пара кварталов, но я неожиданно для себя тяжело вздыхаю, отправляя в воздух облачко морозного пара.

Ненавижу это время года. Ненавижу сумерки: липкие и холодные.

Поднимаю воротник своего пальто, тревожно озираясь по сторонам, после чего делаю шаг вперед, вступая в схватку с промозглым ноябрьским ветром.

Я стараюсь двигаться быстрее. В шаге от меня старушка осторожно переставляет перед собой ходунки. Я едва на нее не налетела, успев в последний момент резко увернуться, задев плечом молодую женщину. Она не реагирует, точно не замечает меня. Смотрю ей вслед и вижу, как она льнет к груди какого-то коренастого мужчины с блестящей лысиной. Позади идет пара подростков, девушка с бейглом, женщина с тяжелым пакетом из гастронома. На улице полно людей, но никому из них нет до меня дела. С губ слетает вздох облегчения.

Показалось.

Вот уже неделя, как медиум Джена находится в отпуске. Вот уже неделя, как я использую студию для спиритических сеансов как кабинет расследований. Хрустальный шар, свечи, карты и прочие магические атрибуты пылятся на кушетке, в то время как стол завален распечатками личных дел преступников, выпущенных на свободу в прошлом месяце.

Там все: и мелкие воры, и наркоманы, и убийцы, и, разумеется, насильники. И хотя у меня нет уверенности в том, что среди них есть тот единственный ублюдок, которого я ищу, я продолжаю рыться в их делах от рассвета до заката, вглядываясь в их лица до тех пор, пока мне не начинается казаться, будто я могу слышать их запах и дыхание.

Последним, кого я пыталась понять сегодня, стал Маркус Уорд, мужчина, десять лет назад выследивший свою девушку в парке и нанесший ей больше двадцати ножевых ранений. Его одутловатое лицо с рытвинами и шрамом на щеке до сих пор стоит у меня перед глазами.

«Еще только один квартал, и я дома. В безопасности», – проносится в мыслях, и я снова напряженно озираюсь.

От одной мысли о безопасности у меня по коже бежит мороз, и я точно знаю, что причина тому не усилившийся ветер. Бессмысленно и дальше отрицать очевидное, я сознательно заставляю себя думать об Уорде, чтобы не впасть в отчаяние, чтобы не позволить панике завладеть моими мыслями.

Еще будучи в метро, я поймала на себе чей-то пристальный взгляд. Вагон был полным, пассажиры плотно жались друг к другу, синхронно покачиваясь на поворотах. Стараясь сохранять равновесие, я вглядывалась в лица попутчиков, пытаясь найти единственно нужного.

«Кто это? Старый знакомый? Снова Ник? А может быть, пациент, или…»

Мужчина, одетый в черный плащ, в кепке, натянутой на глаза, стоял у другого входа, и его надежно укрывала крупная высокая женщина. Все, что я видела, – это крепкую мускулистую кисть, плотно сжимающую поручень у него над головой, и глаза – холодные и напряженные.

Две оставшиеся остановки я была в ступоре. Я гнала от себя тревожные мысли, поглядывая на умные часы – подарок Винсента на мой день рождения и гарант того, что в этот раз мой зов о помощи будет услышан. Да, там, на глубине в несколько десятков метров под землей, я обещала себе позвонить, как только окажусь на станции «116», но, едва ступив на перрон, буквально вросла в землю.

Каждый раз, оказываясь здесь, в месте, которое уже давно и беспросветно стало пристанищем бомжей и наркоманов, я тороплюсь присоединиться к кучке людей, спешащих наверх, желая поскорее выбраться из этого темного мрачного подземелья и вдохнуть глоток воздуха. Но сегодня меня не страшило остаться там дольше обычного и без тревог и сомнений взглянуть в глаза каждому местному обитателю: бездомному, неспешно толкающему перед собой тележку, доверху набитую каким-то вонючим тряпьем, старику, громко ругающемуся на каком-то иностранном языке, безрассудно размахивающему руками, и женщине с глупой улыбкой на лице, растянувшейся на картонке в углу.

Меня трясло, но не от страха, а от злости. Я крутила головой, но его там не было… и я снова начала дышать.

«Его здесь нет. Просто тяжелый день. Его здесь нет, нет», – убеждала я себя, но сейчас, оглянувшись назад, я снова его вижу.

Мужчина в черном плаще, в черной кепке, натянутой на глаза, идет за мной. Делаю глубокий вдох. Ускоряю шаг. Я вижу свет витрины магазинчика на углу третьей и 115 улицы. Иногда я захожу туда, чтобы купить газировки, обычно там много людей, и за прилавком стоит приветливая темнокожая женщина средних лет.

Делаю глубокий вдох и, убедившись, что успеваю проскочить перед темной машиной, перебегаю дорогу на красный свет. На удивление посетителей в магазине немного: высокий худой мужчина в потертой кожаной куртке, молодая девушка в рваных чулках… и я. Но главное разочарование – это, конечно, хмурый и напряженный мужчина-продавец, силящийся удержать в поле зрения каждого из нас.

Тяжело сглатываю, тревожно оглядываясь на вход. Стекло двери обклеено рекламными наклейками, но в узкие щелки стыковок видно улицу. Горит зеленый свет светофора, и пешеходы в спешке переходят дорогу, и никто из них не сворачивает к магазину.

– Доллар двадцать пять центов, – хриплым голосом возвращает меня к реальности мужчина за прилавком.

Я и не заметила, как схватила с полки бутылку газировки.

– И даже не думай сбежать, не заплатив!

В такое время здесь промышляют мелкие воришки и проститутки. От такого нелестного сравнения чувствую, как губы подрагивают в легкой улыбке. При других обстоятельствах я бы, может, съязвила ему что-то или даже швырнула бутылку обратно на полку, но не сегодня.

Я испытываю не только раздражение к нему, но и благодарность. Его магазин дал мне возможность перевести дух и подавить страх.

Молча выкладываю перед ним смятую долларовую купюру и четвертак. На мгновение задерживаюсь у выхода, оценивая обстановку на улице. Мелкий снег продолжает сыпать на землю, образуя на асфальте новые лужи. Взрослый седовласый мужчина, прикрываясь от снега зонтом, последним перешел улицу, и светофор переключился на красный. Самое время для финального рывка: еще буквально 400 футов, и я буду дома.

Выхожу на улицу и, ни на что не отвлекаясь, уверенно начинаю идти к цели, мысленно считая шаги.

«Пять, шесть, семь… пятнадцать», – поначалу это меня успокаивало, но я только что споткнулась на счете «двадцать».

Походка становится быстрой и пружинистой, и кажется, я слышу позади чьи-то тяжелые шаги. Кто-то синхронно со мной хлюпает по лужам. Крепче сжимаю в руках бутылку, точно это какое-то оружие, способное меня защитить. Впереди идет компания местных ребят. Скорее всего, они уже что-то приняли, но сейчас меня это не волнует и не страшит.

Резко оборачиваюсь, и мужчина в черном плаще спотыкается на месте. Пользуясь его секундным замешательством, я мгновенно иду в атаку, толкая его в грудь, угрожающе поднимая над головой газировку.

– Какого хрена тебе надо? Зачем ты за мной идешь? – ору я, привлекая внимание.

Меня трясет от страха, но я стараюсь никак себя не выдать: таращу глаза, скалю зубы и дышу часто и отрывисто. Кажется, мне удалось заинтересовать парней, что шли впереди, боковым зрением вижу, как они останавливаются. Не спешат вмешаться, но и не бегут врассыпную, как принято в этих краях.

Я чувствую на себе их взгляд, сама же я не свожу глаз с высокого крупного мужчины.

– Чего тебе надо?

Он не торопится с ответом. Чувствую, как теряю контроль над ситуацией. Не знаю, чего я ждала: сопротивления, агрессии, попытки сбежать. Какое угодно активное действие, но он продолжает молча стоять и смотреть на меня в упор, не двигаясь. Его голубые глаза точно холодные льдины сверкают из-под козырька черной кепки; губы – тонкая нить, в надменной улыбке, двухдневная ровная щетина…

Улыбка?

– Джен? Ты же Дженнифер, верно? – Он прерывает молчание, и теперь мой черед впадать в ступор. Хмурю брови, вглядываюсь в его лицо. У меня отличная зрительная память, я точно знаю, что видела его… но правильно ли я считала события?

– Кто ты? – спрашиваю я, опуская бутылку, но все еще продолжая держать его за грудки.

– Хиро, – хмыкает он, и его губы подрагивают в насмешливой улыбке. – Хиро Ридл, бывший парень Синди. Мы же были соседями, забыла?

Говоря о Синди, он, разумеется, имеет в виду Синди Вуд – блистательную телеведущую, настоящую диву прайм-тайма. Когда-то мы действительно были соседями и неплохо ладили. Это было пять лет назад, это все было в другой жизни.

Ослабляю хватку, нехотя выпуская из ладони его заметно смятый плащ. Всматриваюсь в его лицо, он самодовольно улыбается, с вызовом глядя на меня.

Я его помню. Вероятно, не так хорошо, как он меня, но все же. Синди жила с ним, в квартире этажом ниже. И мы даже пару раз проводили время вчетвером: я, Ник, Синди и… Хиро. Однако сблизиться и стать друзьями так и не успели… моя жизнь дала крен… мне не было дела ни до Синди, ни, тем более, до ее парня, которого, если меня окончательно не подводит память, она вскоре перевела в статус друзей.

– Какого черта ты следил за мной? – спрашиваю я, делая шаг назад.

Боковым зрением вижу, как группа парней, так и не дождавшись активного развития этой стычки, возвращается к своим делам – неспешно продолжает путь в сторону сквера.

– Тише-тише! Ты чего так всполошилась?

– Ты преследовал меня! Зачем?

– Сдурела? Я шел к Эмилю, а ты на меня почему-то решила напасть.

– Эмиль? Кто это?

– Полагаю, все еще твой сосед, из 5Е. Я думал, вы давно съехали из этой дыры… Как дела у Ника?

– Не знаю, – задумчиво тяну я, прокручивая в голове его слова, и неожиданно для самой себя зачем-то добавляю: – Мы расстались.

– Ясно. Бывает, – бросает Хиро, засовывая руки в карманы своего черного плаща. – Ну так что, я могу идти, или у тебя есть еще какие-то вопросы?

– Да, конечно, извини… похоже, я обозналась.

– Все нормально. Тут не очень безопасно в это время, давай провожу, коль все равно идем в одну сторону.

– Спасибо, – выдыхаю я, вынужденно принимая его предложение. – А Эмиль это кто? Я почти не знаю своих соседей.

* * *

Оказавшись в стенах своей маленькой квартирки, я закрываю дверь на все замки и тут же приклеиваюсь к глазку. Мы расстались с Хиро на лестнице: я пошла к своей двери, а он продолжил подниматься наверх. У меня нет причин сомневаться в его словах, парень, которого он описал и назвал именем Эмиль, попадался мне несколько раз на глаза, и он действительно живет где-то наверху… и все же я хочу быть уверенной на все сто процентов. Обзор у меня неважный, лестницы почти не видно, только край перил, но я не сдаюсь…

«Мне ничего не угрожает и не угрожало. Хиро просто старый знакомый, – мысленно веду сама с собой разъяснительную беседу, продолжая крепко сжимать в руках газировку. – Бывший сосед, который пришел навестить старого приятеля. Наша встреча – случайность. Он не следил за мной. Он не мой враг».

Девятнадцать дней назад ублюдок, искалечивший мою жизнь, вновь вторгся в мой дом. Пять лет тихого безумия, молчаливого ада и непонимания со стороны родных и близких, мучительные часы терапии, трудный поиск себя и внутренней опоры, и вот, когда мне начало казаться, будто я справилась, подстроилась к новой реальности… он сделал это снова.

И это не было случайностью. Он точно все рассчитал… продумал все до мелочей… как и пять лет назад. Ни цифрового следа, а он принес в квартиру букет цветов, ни нечаянного взгляда в единственную камеру видеонаблюдения, что висит на первом этаже, ни отпечатка пальца, а он касался входной двери, столешницы на кухне, шкафчика в ванной и наконец, красной помады, следы которой остались на зеркале в виде его циничного послания: «С годовщиной!»

На лестничной площадке слышны голоса. Плотнее наваливаюсь на дверь, желая расслышать хоть слово. Петли предательски скрипят, и я перестаю дышать. Грузная темнокожая женщина идет по коридору в мою сторону. Она ковыряется в бесформенной сумке, ругаясь по телефону, зажатому между ухом и плечом.

«Слушай меня, ублюдок чертов! Еще одно только слово, я не шучу!» – долетает до меня обрывок ее речи, когда она подходит к моей двери и неожиданно останавливается.

На мгновение мне кажется, что наши взгляды встречаются, но это невозможно – между нами дверь. Но в следующий миг женщина резко выставляет руку вперед, показывая в глазок средний палец. Сомневаюсь, чтобы она сделала это, испытывая ко мне какую-то личную неприязнь, я уверена, что вижу ее от силы второй раз, и, хотя регулярно слышу ее крики и нецензурную брань в адрес сына, ни разу не пыталась позвонить ни копам, ни в службу соцзащиты. Видеть меня она совершенно точно не могла, и все же каким-то образом узнала, что я стою за дверью…

Парадокс, сейчас, когда я молчу и делаю все, чтобы никак себя не выдать, соседка меня не просто обнаружила, но даже, можно сказать, вступила в невербальное общение. Однако пять лет назад, когда я отчаянно кричала и неистово звала на помощь, меня никто не слышал…

Глава 2

15 ноября для меня особенная дата. Два года назад в этот день родились мои племянники – Дэни и Лео. Два очаровательных мальчугана, знакомство с которыми у меня произошло только месяц назад. Меня не было рядом, когда они родились, я не держала их на руках, когда они еще не могли ходить, я не подарила им ни одного подарка ни на один праздник, меня нет на семейном фото с их первого дня рождения, которое занимает почетное центральное место на камине в родительском доме… но сегодня им исполняется два, и я рада наконец стать частью этого торжества, о чем мне молчаливо напоминают два больших бумажных пакета с яркими мультяшными рисунками, что стоят у входа, перевязанные разноцветными лентами. Два года я покупала им подарки и, не имея возможности подарить, складывала на антресоли в шкафу, сегодня там уже лежат мои личные вещи, и это убедительное доказательство того, что мне удалось сломать стену отчуждения, надежно разделяющую меня и Винсента последние несколько лет. Нам, безусловно, еще много нужно проговорить, прожить, принять и отпустить…

… главное, все снова не испортить…

Мысль о том, что мы вновь можем замолчать на годы, жестоко вычеркнув друг друга из жизни, сводит меня с ума. Но я стараюсь быть честной не только с другими, но прежде всего с самой собой. Тот факт, что пару дней назад я набросилась на случайного прохожего только потому, что он был одет во все черное и шел одной со мной дорогой, заставляет задуматься о главном. В этот раз мне, считай, повезло, это был старый знакомый, который не будет писать на меня жалоб и распускать слухи, но что дальше?

Совершенно очевидно, что я снова теряю над собой контроль, как уже было со мной однажды. Тогда я на бешеной скорости летела вниз, даже не пытаясь сопротивляться. Я по собственной воле выбрала смерть, ни разу не подумав о последствиях. А что изменилось теперь? Достаточно ли во мне силы и крепости воли, чтобы не сорваться вновь?

Я завариваю себе утренний кофе, по привычке включая выпуск новостей. Меня не интересует ни блок политики, ни светские сплетни, только криминал. Обычно это мой привычный ритуал, фон, спасающий от бесконечных криков и возни шумных соседей, но вот уже второй день, как для меня это стало чем-то много большим.

Мне нужно отвлечься… нужно переключить свои мысли… мне нужно новое дело.

– … Тело молодой женщины было найдено в мусорном баке, – я увеличиваю громкость, и голос диктора, зачитывающего новости, заглушает не только внешний мир, но и мои собственные тяжелые мысли. – По предварительным данным, вчера в частной галерее состоялось открытие ее первой персональной выставки…

У меня звонит телефон, на экране высвечивается имя Кевин, и я тут же теряю всякий интерес к блоку новостей.

– Мерида, как дела? – слышу я фирменное приветствие Кевина, отвечая на звонок. – Не передумала насчет моей кандидатуры?

– А ты не нашел для меня новое дело? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Ты же знаешь, как только – так сразу, но пока ничего стоящего.

– Ну разумеется, разве у тебя может быть иначе?!

– Может, все может быть иначе, например, ты можешь прийти на день рождения племянников в компании молодого, привлекательного, первоклассного детектива…

После проникновения в мою квартиру, случившегося 25 октября, Кевин стал более настойчив и упрям в своем желании доказать, что он единственный, кто знает, как сделать мою жизни счастливой и безопасной. Обычно меня это раздражает и даже злит, но сейчас у меня нет ни сил, ни желания ругаться, а потому я устало тяну:

– И такого скромного.

– Идеальных людей не существует… ну разве только ты.

– Не говори ерунды.

– Я не шучу. Ты же знаешь…

– Я знаю, что мне нужно уже собираться, если я не хочу опоздать на праздник.

– Могу помочь, только скажи.

– Лучше приберегу это злоупотребление твоим служебным положением для чего-то более стоящего. Например, для раскрытия какого-нибудь сложного и запутанного дела.

– Где ж его взять…

– И не говори, никак не могу привыкнуть к тому, что мы наконец-то шагнули в идеальный мир без лжи, интриг, предательств и, разумеется, убийств. Научиться бы еще не смотреть новости по утрам…

* * *

О том, что Винсент с Лией купили дом в Юнион Сити, я узнала еще три года назад. Тогда я была убеждена в том, что никогда не смогу побывать у них в гостях в реальности, а потому, слушая мамины рассказы, я каждый раз закрывала глаза и мысленно входила в дом моего брата: садилась в плетеное кресло-качалку, рассматривала антиквариат, оставшийся от прежних владельцев и бережно отреставрированный Винсентом, и наслаждалась треском поленьев в камине; включала телевизор размером с панно, наполняя комнату разными голосами; помогала накрыть на стол, вдыхая аромат пряного яблочного пирога, который Лия готовит каждую среду; заходила на кухню, просторную и светлую, и прежде, чем взять газировку, внимательно разглядывала фотографии, которыми Винсент с Лией украсили всю поверхность дверцы холодильника, ну и, разумеется, украдкой читала романтические послания, которое они по очереди пишут на магнитной доске друг другу по утрам.

И все же час назад, когда Винсент и Лия предложили мне миниэкскурсию, я не смогла отказать себе удовольствии увидеть этот дом их глазами: заглянуть в спальню мальчиков, больше похожую на картинную галерею. Каждый свободный дюйм стены здесь отдан под настоящий предмет искусства: динозавры от Дэни и строительная техника от Лео. Гостевую комнату, с цветочными обоями и пестрым покрывалом в технике пэчворк – результатом двухнедельного отдыха Лии перед рождением близнецов. Следующей по плану была их спальня и домашний офис Лии, но снизу послышались голоса пунктуальных гостей, и экскурсию было решено продолжить в следующий раз.

Это простое обещание «следующий раз», которое Винсент небрежно бросил, сбегая вниз по лестнице, заставило меня задержать дыхание. И сейчас, стоя в гостиной с бокалом вина, слушая мамину, уже ставшую привычной, трескотню о беременности, я незаметно щиплю себя.

Я не сплю.

– … Ты обратила внимание на круги под ее глазами, на отечность лодыжек, – настойчиво пытается вовлечь меня в беседу мама, наклоняясь ближе к моему уху. – … Возможно, я преувеличиваю, но я бы повременила с путешествиями… и то, что у Идана недавно диагностировали Альцгеймер; сложно переоценить риски…

Если бы мама не рассказала мне о том, что три месяца назад мистеру Дюфо поставили такой страшный диагноз, я бы и не догадалась. Да, он выглядит чуточку потерянным и порой дольше обычного думает над ответом, но сейчас он вместе с папой сидит в гостиной, активно обсуждая новостную повестку: судя по кадрам, мелькающим на телеэкране, речь идет о публичных слушаниях в рамках расследования о возможном импичменте президента Дональда Трампа.

– Мам, зачем ты себя накручиваешь? Все у них хорошо. И с малышом, я уверена, тоже все отлично.

– Дай бог, но нужно всегда быть начеку. Перл всю жизнь работала в торговле, Лия витает в облаках, так что, считай, выбора у меня нет.

– Тот факт, что ты несколько месяцев работала медсестрой в больнице, не делает тебя врачом, – говорю я и тут же осекаюсь, понимая, что мои слова прозвучали неожиданно резко и грубо, я пытаюсь тут же принести свои извинения, но со второго этажа в столовую спускается миссис Дюфо или, как она представилась, когда нас знакомили – просто Перл, и мой голос тонет в детском смехе. Она заметно старше моей мамы, но при этом с внуками управляется так легко и ловко, как будто совершенно не устает ни от их нескончаемых криков и драк, ни от постоянного потока вопросов и неиссякаемых желаний. Близнецы карабкаются по ее ногам, в то время как она уверенно прокладывает путь на кухню.

– Прости, я не хотела тебя обижать, – запоздало приношу извинения маме, после чего наклоняюсь и подхватываю на руки одного из племянников.

Мне пока с трудом удается их различать, а потому сегодня мальчиков специально нарядили в разные футболки: Дэни – в зеленой с динозавром на груди, а Лео – в желтой с экскаватором. Он радостно пищит, когда я целую его в щечки, при этом продолжая вертеться из стороны в сторону, точно всерьез пытается освободиться.

– А ты уже был в Музее естествознания?

– Его бы воля, он бы там жил, да, Дэни? – вклинивается в нашу беседу Винсент, ероша волосы сына. – Расскажи тете, какой твой любимый динозавр.

– Ну конечно, тираннозавр Рекс, я права? – нарочно даю неверный ответ я, широко улыбаясь.

– Нееее, – верещит Дэни. – Он плохой. Он ест животных. Самый лучший – это дилодок! Он высокий и красивый!

– Диплодок, – поясняет Винсент, когда я бросаю на него вопросительный взгляд.

После этого малыш наконец вырывается и, едва оказавшись на полу, тут же мчится на кухню, где пару минут назад скрылся Лео. Мы с Винсентом обмениваемся улыбающимися взглядами, он нежно пожимает меня за плечо и прежде, чем тоже скрыться на кухне, шепчет мне в ухо:

– Я рад, что сегодня ты с нами.

Уже второй раз за день его простые слова заставляют мое сердце щемить в груди.

Я не хочу снова жить в изгнании, я не могу вновь всех подвести.

– В отличие от тебя, Лия ко мне прислушивается, – с горечью в голосе сообщает мне мама, когда мы вновь остаемся наедине. – Да, она молодая женщина, но сорок пять – это не двадцать и даже не тридцать. Я же вижу, что она тяжелее переносит эту беременность. И если я могу что-то дополнительно узнать, будь то из книги или телепередачи, я это сделаю. Вы мои дети, и нравится тебе это или нет, но так будет всегда, пока я жива.

– Мам, прости, я не хотела тебя обидеть. Просто иногда мне кажется, что ты дуешь на воду. К тому же Альцгеймер, насколько я помню, редко передается по наследству.

– А кто говорит про наследственность? Ты меня даже не слушаешь, я говорю, что эта новость стала для нее дополнительным стрессом, а впереди еще этот чертов круиз по Карибским островам.

– Значит, я тебя неправильно поняла, прости и за это, – говорю я, обнимая маму за плечи, утыкаясь носом в ее волосы. – Я так долго мечтала побывать в этом доме, что, наверное, до сих пор до конца не верю в то, что это все-таки случилось.

– А ведь еще пару недель назад так возмущалась. Тебе нужно чаще меня слушать, я ведь не враг тебе.

– Знаю.

– Ну раз ты это признаешь, может быть, все-таки позвонишь Нику?

И как я могла быть такой наивной? Примирив меня с братом после почти пяти лет дистанции, она в полную меру ощутила свою власть и вседозволенность. Получилось один раз, получится и второй.

– Мам, давай не будем об этом, хорошо? Я уже не знаю, что еще тебе сказать, чтобы ты наконец поняла: меня это не интересует. Я не хочу больше говорить про Ника, пожалуйста, услышь меня!

– Джени, а ты видела последние новости? – слышу я голос отца.

Вероятно, я снова не сдержала эмоций и звучала гораздо громче и жестче, чем следовало.

Мама смотрит на меня во все глаза, поджав губы. Парадокс, я научилась безошибочно читать эмоции и чувства по мимике, но вот мама для меня до сих пор остается загадкой.

Она сейчас обижена? Удивлена? А может быть, она разочарована?

– Джен, эту женщину нашли в мусорном баке, неужели полиция не привлечет тебя для расследования? – продолжает упорствовать отец, появляясь в дверях столовой.

– Кого нашли в мусорном баке? – ахает Перл, выскакивая из кухни.

Началось.

Я тяжело вздыхаю, прекрасно понимая, что ситуацию уже никак не спасти.

– Кажется, она была художницей. Сейчас в новостях показали, – охотно продолжает развивать тему отец.

– Вы были знакомы? Какой ужас!

– Нет, я просто думаю, что Джени обязательно привлекут к расследованию. Она же у нас крутой профайлер. Она не любит, когда мы об этом говорим, ну а как иначе? Помните, летом, громкое дело о пианисте, которого на глазах у сотни гостей загрызла собака?

– Папа, не надо, – мучительным шепотом прошу я, мечтая провалиться сквозь землю, но он пришел спасать меня и ни за что на свете не остановится на полпути.

Удивительно, они такие разные: мама – упрямая бунтарка, а папа – жесткий дипломат, но когда дело касается семьи, они сделают все возможное и невозможное, чтобы сгладить все углы и вернуть мир и покой в наши сердца.

– Профайлер – это как в кино? Лия говорила, что ты психолог…

– Так и есть, я просто…

Просторная столовая, еще минуту назад казавшаяся мне такой уютной и теплой, внезапно стала похожей на арену для кровавых боев. Теперь мне кажется, что стена за спиной холодна, как бетонное перекрытие, и от него веет сыростью.

Я обезоружена. Меня окружают со всех сторон, точно берут в плотное кольцо, готовясь к решающему удару.

Кто это будет? Кто вонзит в меня свой чертов меч? Мама – со своим неконтролируемым желанием возродить мои отношения с Ником? Папа – и его желание похвастаться сомнительными достижениями дочери, очевидно, не оправдавшей его ожиданий? Перл – и ее живой интерес узнать больше о сестре своего зятя? Винсент…

– Так, хватит обсуждать мою сестру! Мы собрались не в ее честь. Моим мальчикам сегодня два года, и они готовы задувать свечи! – перетягивает на себя все внимание Винсент, спасая меня от неминуемой беды.

Глава 3

К концу следующей недели я уже чувствую, как закипает мой мозг, будто нейронные связи, которые когда-то сбрасывали давление, куда-то испарились. Пропал здоровый сон, исчезли мои теннисные матчи с Джесс, не помню, когда развлекалась в последний раз. Лица убийц, наркоманов, воров и прочих преступников мерещатся повсюду: на улицах города, в магазинах, в метро… отчасти именно поэтому я уже второй раз вызываю такси.

Здравый смысл подсказывает, что мне нужно отвлечься, может быть, съездить куда-то на выходные, но мой внутренний прагматик строго напоминает, что если я не возобновлю работу спиритического кабинета, мне будет нечем платить по счетам. А мое воспаленное нутро все так же неумолимо жаждет расправы.

Делаю большой глоток вина, и на языке остается противное кислое послевкусие. Морщу нос и, отставив бокал в сторону, тянусь к пульту, включая телевизор. Где-то надо мной раздается громкий вопль соседки, и я даже не пытаюсь вслушаться в ее ругань.

В этом доме никто никогда не спит и не молчит, разве, может быть, только я. Блок новостей закончился, и теперь у меня есть редкая возможность посмотреть ток-шоу Синди Вуд. Ее шоу идет каждый вечер, и я честно вношу лепту в его стабильно высокие рейтинги просмотров по стране, но при этом я крайне редко пытаюсь вникнуть в сюжет и понять тему программ. Ее шоу выполняет для меня куда более важную роль, чем просто развлечение, с его помощью я отгораживаюсь от бурной жизни моих соседей и от шума неспокойного Гарлема, но вместе с этим ее программа служит мне фоном, помогая не зацикливаться на себе и своем одиночестве.

– … Кто он – маньяк или же горем убитый брат, на которого полиция пытается повесить жестокое убийство сестры? – в своей фирменной манере задает вопрос Синди, обращаясь не только к телезрителям, но и к аудитории в зале. Я же замираю на месте, словно она спрашивает меня одну. – Мы попытаемся разобраться в этом сегодня, встречайте нашего гостя – Шелдона Саммерса.

Я наклоняюсь ближе к экрану, вглядываясь в высокого худощавого мужчину лет сорока, который только что вошел в студию под звенящую тишину трибун. Немного ссутулившись, словно он физически ощущает весь груз осуждения и отвращения, который на него внезапно свалился, он подходит к свободному креслу рядом с Синди и неуклюже садится, сразу же сложив руки в замок на груди.

– Прежде всего мне хотелось бы выразить вам мои глубочайшие соболезнования, – начинает Синди, вкладывая в свой голос все сочувствие, на которое только способна. Мужчина коротко кивает, продолжая смотреть на нее, насупив брови. – Сегодня мы попытаемся понять, что случилось, и, быть может, с помощью наших экспертов, которые скоро присоединятся к нам в студии, сможем даже разобраться, по какому сценарию будет разворачиваться расследование этого дела, и не станет ли эта трагедия еще одной страшной страницей в хрониках нашего города, историей без начала и конца. Итак, мы слушаем вас, Шелдон Саммерс. Расскажите нам свою версию событий.

– Я плох в этом… у меня никогда не выходило складно говорить… – начинает Шелдон, при этом камера показывает, как он нервно сжимает подлокотник кресла. Резкая смена плана, и вот уже его глаза блуждают по залу, точно он пытается в массе лиц разглядеть того, кто сомневается, того, кто готов поверить ему. – Но вы правильно сказали, я не хочу, чтобы смерть моей старшей сестры осталась просто очередным делом без начала и конца… но каковы шансы, если их единственный подозреваемый – это я. Я!

Его показывают крупным планом: он смотрит Синди в глаза. Но я не вижу былой растерянности или смущения, скорее, вызов и злость.

– Нет, нет, нет! Черт! Покажите мне его лицо, – ругаюсь я с телевизором, когда происходит очередная смена плана.

– Я этого не делал. Лин… она удивительная, она так много делала для меня… она моя сестра… Она единственный родной человек, моя опора… она… – он вновь начинает мямлить, опуская взгляд.

– Но, похоже, ее сильно тяготила роль опоры для родного брата, раз вы постоянно ругались и даже дрались, – добавляет перца в беседу Синди. А на экране осуждающие лица гостей в студии.

После такого дополнения парню нелегко будет склонить их на свою сторону.

Тянусь к своему бокалу и, прокатив по стенкам вино, делаю большой глоток, разом допивая теплые остатки.

За спиной раздается какой-то глухой стук, следом за которым дом сотрясается от громкого визга.

– Где мои деньги, паскуда? Ублюдок, ты что сделал? Я тебя убью, сволочь!

Если бы эти крики услышали в каком-то другом районе Манхеттена, то хотя бы один неравнодушный сосед непременно набрал бы номер службы спасения, но мы в Гарлеме, и тут такими заявлениями мало кого удивишь или испугаешь. Орут, значит, живы.

– … Да, я не лучший брат, но я и не извращенец! Да, у меня есть проблемы, да… я бываю груб, но зачем мне ее резать?! Зачем? Я зависимый, но не маньяк! – слышу я возмущенную речь Шелдона Саммерса. Его худощавое лицо с клочковатой щетиной растянуто на весь экран. Нависшие веки делают взгляд тяжелым и неприятным. – Хорошо, я не подарок, я мерзавец, но я не потрошитель! Лин убил извращенец… Он убил ее, а после того, как она умерла, изуродовал. Он отрезал ей грудь и гениталии, как вам такое? А что, если у нас завелся серийный убийца?

Камера скользит по изумленным лицам гостей в студии. Еще недавно мне казалось, что заручиться их поддержкой и сочувствием ему поможет только чудо. Тогда я и подумать не могла, что это чудо сможет в равной степени быть важным, как для него, так и для меня.

Синди смотрит в камеру и говорит какую-то короткую речь, я вижу, как шевелятся ее губы, но не слышу ни звука.

«Лин убил извращенец, он отрезал ей грудь и гениталии! Он лишил ее половых признаков!» – звучит у меня в голове.

На экране Джордж Клуни противостоит гангстерам ради чашки вкусного кофе. И я впервые в жизни смотрю блок рекламы с самодовольной улыбкой.

* * *

Ночью я почти не сомкнула глаз. Мысль о том, что смерть художницы – Линды Саммерс – может быть делом рук серийного убийцы, вскружила мне голову. До вчерашнего вечера это дело меня совсем не интересовало, более того, беглого взгляда на Шелдона Саммерса было достаточно, чтобы и я при необходимости вынесла ему обвинительный приговор.

Но он бы убивал иначе…

Некросадизм – это не то, что человек может совершить в состоянии аффекта, как могло бы быть в случае с Шелдоном Саммерсом. Некросадизм – это редкое и очень серьезное сексуальное расстройство, у которого всегда есть глубокие корни и которое легко можно отнести к маниакальным проявлениям.

Глубокие корни для меня значит только одно: если в городе орудует серийный убийца, то должны быть и другие убийства со схожим почерком. Если бы у меня был доступ к полицейской базе, поиски не составили бы большого труда, но, поскольку я действую самостоятельно, то и опираться могу только на архивные базы СМИ. Я начинаю со штата Нью-Йорк, поскольку серийные убийцы часто орудуют в рамках знакомой и понятной им местности, но не найдя ни одного похожего случая, расширяю географию поисков до размеров целой страны. И бинго. Удача находит меня в архиве газеты «Новый Орлеан Таймс Пикауин» за 2014 год.

«… 25 июня в шесть утра на пересечении улиц Бурбон и Биенвиль рядом с мусорным баком было обнаружено тело пятидесятипятилетней женщины. По предварительным данным убитую звали Эми Милтон…. Вчера в баре Дринкери было выступление местной рок-группы «Мусорный мальчик», однако существует ли между этими событиями какая-то связь, следствию еще только предстоит выяснить. Официальных заявлений от участников группы пока не поступало… Единственное, что известно точно на данный момент, так это то, что женщину сначала задушили, после чего уже надругались над телом, отрезав половые органы. Она была сотрудницей одной из местных гостиниц… одежда со следами крови и водительские права были обнаружены в мусорном баке… муж и двое детей утверждают, что у убитой не было врагов и угроз в свой адрес она никогда не получала...».

Статья датируется 26 июня 2014 года, и я уверенно выписываю имя Эми Милтон в блокнот.

Следующим подходящим под мои характеристики случаем стала смерть матери-одиночки из Пенсильвании.

«… Тело Мелиссы Фриск, пятидесятивосьмилетней женщины, было найдено возле мусорного бака в эту среду…. Родные до сих пор не могут понять, зачем ей понадобилось ехать в район Доменных печей Скрантона, но именно там, на территории стоянки, и было обнаружено ее тело с жуткими увечьями… Очевидных причин для такого жестокого убийства нет, а потому следствию предстоит выяснить, кто и почему не просто убил женщину, но и нанес ей сексуальные увечья…»

«7 июня 2017» – записываю я в свой блокнот, и это уже третья жертва, смерть которой схожа с двумя предыдущими.

Неужели это действительно серия?

Когда робкие рассветные лучи пробиваются в комнату, на листке бумаги у меня уже выписано пять имен: Эми Милтон, Нэнси Оуэн, Франческа Мессони, Мелисса Фриск и Бобби Джексон. И, несмотря на изнурительную бессонную ночь, осознание того, что где-то поблизости может находиться серийный убийца, готовый в любой момент снова нанести удар, придает мне сил и разжигает внутренний огонь. Впервые за последние пару недель меня интересует кто-то, не связанный с моим личным делом.

Может быть, это и есть та самая соломинка, которая поможет мне снова не упасть в пропасть отчаяния?

Глава 4

Несмотря на привычное возбуждение, которое я испытала в момент поиска возможных жертв серийного убийцы, уже через два дня я вновь сидела в кабинете для спиритических сеансов с красными от усталости и напряжения глазами, пытаясь разобраться, подходит ли под нужный мне профиль Хосе Эрнандеса, сутенер из Трибеки, на счету которого кражи, побои и, разумеется, все формы насилия над женщиной.

«…При задержании оказал сопротивление… набросился на офицера полиции… угрожал холодным оружием…» – читала я историю его ареста, когда кто-то настойчиво постучал в мою дверь.

Кабинет медиума Джены не работает уже больше двух недель, поэтому, вздрогнув, я тревожно вытянула шею в ожидании. Через секунду стук повторился, но прежде чем я успела среагировать, в коридоре послышался чей-то голос, и наконец мой непрошеный гость исчез в неизвестном мне направлении.

Это стало последней каплей к осознанию того, что мне нужно передохнуть. Отложив дело Эрнандеса в сторону, я заставила себя переключить внимание на историю Линды Саммерс. И когда на экране моего лаптопа появилась подборка статей о ее трагической смерти, я поймала себя на мысли: «Интересно, каким был последний день ее жизни: что она делала, что она видела, о чем думала?..»

И вот час спустя в поисках ответов на эти вопросы я еду в Краун-Хайтс, не самый благополучный район Бруклина, где расположилась небольшая частная художественная галерея «Вдохновение».

Когда я выхожу на станции «Парк Плейс», уже начинает смеркаться. Поезд резко стартует с места, и я чувствую вибрацию земли. Вокруг меня типичный спальный район – жилые четырехэтажные дома, в окна которых при желании можно заглянуть, путешествуя от остановки к остановке. Вот они, недостатки жизни вблизи наземных станций метро.

Делаю глубокий вдох, запрокидывая голову. Надо мной висят тяжелые грозовые тучи. По прогнозу дождь должен был начаться еще час назад, но сейчас я думаю о том, что было бы неплохо, если бы он еще немного задержался.

С этими мыслями я спускаюсь по лестнице и быстрым шагом начинаю свой путь к Франклин-авеню. Не думаю, чтобы мне доводилось бывать здесь прежде, а потому с интересом смотрю по сторонам, точно турист, который пытается вобрать в себя все прелести жизни в этих местах. С одной лишь разницей: меня больше интересует не архитектура и муралы, а то, кто здесь живет и как изменилась их жизнь после случившегося, видел ли или, может быть, слышал кто-то из них, как убивали Линду Саммерс?..

Франклин-авеню – узкая односторонняя улица с активным движением. По обе стороны припаркованы машины, стены домов украшены яркими граффити, в основном это надписи и какие-то карикатуры. Галерея «Вдохновение» находится на первом этаже жилого трехэтажного дома, зажатая между продуктовым магазином и салоном красоты. Входная группа ярко-желтого цвета выигрышно выделяет островок искусства на фоне своих более сдержанных соседей, и все же это не самое удачное расположение для галереи.

Вхожу внутрь светлого пространства, в центре которого стоит гигантское изваяние, больше похожее на какую-то бесформенную гипсовую массу, нежели на предмет искусства. Смотрю по сторонам в поисках других ценителей прекрасного, но, кажется, я единственный человек, который не пожалел потратить этот вечер на сомнительную экспозицию: на тех полотнах, что я вижу, изображены какие-то странные вытянутые бесполые лица с выпученными глазами, больше похожими на гигантские тарелки, написанные случайными красками, от красно-оранжевого сочетания до черно-зеленого.

Я подхожу к стенду, где рядом с листом для обратной связи лежат буклеты. На белой плотной бумаге сверху вниз размещена информация о галерее «Вдохновение», которая появилась пять лет назад и, если верить тексту, уже успела открыть миру искусства таких художников, как Энрике Кэпрон, Кэрри Свонг и Антонио Мария. На обороте буклета я пробегаю взглядом по скудной информации о Линде Саммерс, которая в пятьдесят два года отважилась показать миру свое хобби. Это была ее первая персональная выставка, которая могла бы стать новым витком в ее скучной биографии медсестры и кассира в сети супермаркетов, но не случилось…

– Я не знала, что здесь кто-то есть, – раздается за спиной низкий женский голос. – Добрый вечер и добро пожаловать в галерею «Вдохновение».

Резко оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с высокой широкоплечей женщиной с короткими красно-рыжими волосами, оттенка, очень схожего с моим. Сильно накрашенные глаза перетягивают на себя все внимание, хотя уверена, без такого количества темных красок и блестящих теней светло-зеленые глаза смотрелись бы более прозаично.

– Буду рада, если вы оставите свой электронный адрес. Мы маленькая галерея и дорожим каждым ценителем прекрасного.

– Меня сложно назвать эстетом, я здесь скорее из любопытства, – честно отвечаю я, все же заполняя семнадцатую строчку, оставляя адрес своей электронной почты.

– Да, увы, но иногда творцов прославляет не столько их видение прекрасного, сколько смерть, – говорит женщина, и я наблюдаю, как она меняется в лице: от приветливой открытой улыбки до сдержанной учтивости.

– Ужасная история. Но у нее действительно необычные работы, может быть, вы мне немного расскажете о выставке и о художнице, если, конечно, у вас есть время, – говорю я, чувствуя противный тремор в ногах.

Тревожно смотрю по сторонам, пытаясь понять, что происходит, и не стала ли я случайно частью какой-то скрытой инсталляции.

– Это всего лишь метро. Те, кто здесь живут уже давно, привыкли к этим вибрациям, мы их даже не замечаем, – приходит мне на помощь женщина, твердым шагом сокращая расстояние между нами. – Давайте начнем нашу экскурсию вот с этой работы, думаю, вы и сами догадались, что это оммаж Эдварду Мунку и его знаменитой картине «Крик».

* * *

– Линда пыталась запечатать в своих работах боль и обиды, которые терзали ее душу, – говорит хозяйка галереи, представившаяся именем Чарли Манн. – Многие сегодня выбирают экспрессионизм, но не у всех получается так глубоко заглянуть внутрь себя и вытащить на поверхность свои истинные эмоции и чувства, но у Линды был потенциал. Вы только посмотрите на эти глаза.

Чарли указывает на глаза-блюдца, выполненные в серо-черной гамме, с красной сердцевиной, похожие на мишень для метания дротиков. Они настолько большие и несуразные, что требуется несколько секунд для того, чтобы осознать – это глаза на грушевидной вытянутой гримасе ужаса и скорби. Я где-то слышала интересную мысль: «Глаза – зеркало души». Если это так, то я бы сказала, что эти полотна кричат о боли, отчаянии и потере себя.

– «Страдание», – читаю я название картины. Как по мне, она мало чем отличается от той, на которой изображено лицо-мандолина и которую автор почему-то назвала «Надежда», но я только коротко киваю, потому как уже успела услышать достаточно о нюансах цветопередачи чувств и эмоций. Мне это все не понять. Никогда.

– А сейчас мы с вами подходим к особенной части экспозиции. Я для себя называла ее будуаром, потому как здесь столько личного, – чувственно понизив голос, говорит Чарли, наклоняясь ко мне.

Терпкий запах ее духов с древесными нотами раздражает мои рецепторы, а напористый взгляд приводит в замешательство. На многих картинах я заметила наклейку «Продано», но она сильно ошибается, если надеется совершить со мной сделку.

– Да, работы необычные… можно сказать, уникальные… как думаете, почему она выбрала вашу галерею для своей дебютной выставки?

– Она выбрала? Нет, сладкая, это я ее нашла. Считаю это своим призванием – находить самородков и помогать им в жизни. Линда была как раз такой, она выкладывала свои работы в сеть… Не думаю, чтобы она когда-то всерьез задумывалась о том, какой талант горит у нее в груди. Увы, но на своих плечах она много-много лет носила груз боли, вины, угрызений совести…

– И что же так беспокоило ее? – аккуратно спрашиваю я, продолжая вглядываться в размытое полотно.

– Сложно сказать, мне она никогда не исповедовалась. Но к такому возрасту все мы, полагаю, уже имеем за плечами то, о чем сожалеем и что хотели бы изменить, будь у нас такая возможность, разве нет? – хмыкает женщина, покачиваясь на пятках. – Кстати, искусство в таких случаях оказывает как раз целебное свойство. Вы только посмотрите на это полотно, – продолжает Чарли, предлагая мне обратить внимание на картину с двумя вытянутыми пятнами, по форме напоминающие асимметричные восьмерки. – Это одна из моих самых любимых ее работ.

Прочитав название «Оборотная сторона луны», я, как мне уже было предложено ранее, стараюсь увидеть картину целиком, не заостряя внимание на главных фигурах: очевидно, женской, с темно-бордовой шляпой и сине-черными глазами-блюдцами, и мужской, с серо-зелеными глазами, явно доминирующей как над женским образом, так и на картине в целом. Выглядит она такой же депрессивной, как и все остальные, но в ней чувствуется какая-то дополнительная драма.

– Эта картина изначально называлась «Изнанка», но я посоветовала сделать что-то более изящное. Ведь в искусстве историю рассказывает не название, а движение кисти. Обратите внимание на эти лица. Здесь и страсть, и одержимость, и животная агрессия, и, разумеется, страх и отчаяние. Люди врут, а искусство лишено фальши, это нагота души творца.

Снова смотрю на полотно, но вижу все ту же жуткую картину, рядом с которой даже находиться неприятно.

Чарли снисходительно улыбается, едва заметно поглядывая на часы на правом запястье. Я же смотрю за окно: уже стемнело. Прячу руки в карманы своего кашемирового пальто, но все еще чувствую неуютный морозец внутри.

– Простите, я совсем забыла спросить: вино, чай, кофе? В больших галереях такого вам не предложат, но я стараюсь, чтобы у нас все чувствовали себя как дома: комфортно и расслабленно.

– Благодарю, но это лишнее. У вас и без этого очень уютно, – выдавливаю я откровенную ложь.

Чарли продолжает с улыбкой смотреть мне в глаза, становится неловко.

– Говорят, это сделал ее брат, но в ее работах я не увидела какого-то особого отношения к семье. Или вот это «Страдание» родом из детства?

– Сегодня модно все списывать на детские травмы, но это незрелый подход к проблеме. Мы – продукт выборов: тех, что приняли сами или же принятых за нас кем-то. Но так или иначе, выбор и только выбор решает все. Что касается брата, то мне об этом ничего не известно. Насколько я знаю, его в тот вечер здесь не было, во всяком случае, в галерею он не заходил.

Чарли уже показала мне все картины, и мы стоим с ней перед выходом. Единственная работа, про которую еще не было сказано ни слова, это странное бесформенное изваяние в центре холла.

Я делаю шаг вперед и читаю с таблички – «Причина всему».

– Это тоже работа Линды?

– Нет, – качает головой Чарли, прокатывая языком по внутренней стороне щеки. – Это мое творение.

– Необычный выбор, – парирую я, принимая ее правила игры.

– Вот это уже другой разговор. Верно, не травмы детства, но осознанный выбор. Эта работа как раз такая, первая, которую я сделала, полностью соединившись со своим внутренним «я», – благодарно улыбнувшись, отвечает она, внимательно заглядывая мне в лицо.

– А это случилось где-то недалеко отсюда, верно?

Чарли оборачивается к двери, словно пытаясь проследить за моим взглядом. Несколько секунд я смотрю на ее широкие плечи, плотно упакованные в классический темно-синий пиджак в мелкую вертикальную полоску.

– За салоном красоты находится пустующая территория, что-то вроде складских помещений. Ее нашли там, – сообщает Чарли, снова поворачиваясь ко мне. – Но вы можете не беспокоиться, здесь всегда довольно тихо и безопасно.

– Полагаю, Линда думала так же.

– Заглядывайте к нам еще, буду рада вновь стать вашим проводником в мир прекрасного.

Невольно оборачиваюсь назад и вновь смотрю на странную скульптуру, а также пробегаюсь глазами по мрачным картинам на стенах.

У нас определенно совершенно разное чувство прекрасного.

* * *

Я сажусь в такси, когда телефон в кармане начинает отрывисто пищать, оповещая меня о новых сообщениях. Пять уведомлений о пропущенных звонках, но я не успеваю среагировать, как в запястье неожиданно ощущается странная вибрация. На экране часов высвечивается имя – Винс, а вслед за часами оживает и телефон.

Подношу его к уху, приветствуя брата.

– Покупая тебе эти часы, я думал, это будет гарантом того, что мы сможем услышать друг друга в любое время, – говорит Винсент, минуя слова приветствия. – Ты чем-то сильно занята?

– Нет, была в картинной галерее, – отвечаю я. – Странно, но я только получила твои сообщения о пропущенных звонках. Аж пять раз звонил. Что-то случилось?

– А то. В общем, мы решили, что будет здорово всем вместе встретить не только День благодарения, но и Рождество. Что скажешь? Согласна?

– Конечно, – радостно выдыхаю я. – Это будет здорово, а как же ваш круиз?

– Я поменял билеты, но это пока секрет. Хочу обрадовать родителей в День благодарения.

– Это лучшая новость за весь день.

* * *

Профессор Лимерман, человек, который в студенческие годы стал для меня надежным проводником в мир поведенческого анализа, любил акцентировать внимание на том, что профайлер должен уметь опираться не только на почерк убийства, но и на жертву. Теперь, когда я лично увидела работы Линды, а также побывала на месте ее смерти, мне есть что выписать на магнитную доску, скрывающуюся за тяжелой гардиной в моем кабинете.

Линда Саммерс – художница, работающая в стиле экспрессионизма, скорее всего, была несчастна в любви, о чем свидетельствует как минимум пара картин ее выставки, вела замкнутый образ жизни; по словам хозяйки галереи, в вечер открытия поддержать художницу пришла лишь горстка людей.

Ее фотографию и эти характеристики я размещаю в верхнем правом углу доски. Это пока что моя главная жертва рук серийного убийцы. Кстати, его я уже, по традиции, определила в самый центр. В одной из статей, посвященных Линде Саммерс и заметно выделяющейся на фоне остальных, журналист провел параллель между посмертными увечьями жертвы с теми, которые наносили себе последователи мистической секты «духовных христиан»[1], а убийцу окрестил «Нью-Йоркским скопцом». Не помню, чтобы мы разбирали эти увечья в контексте какого-то религиозного учения во время учебы, и все же это сравнение показалось мне интересным, как, впрочем, и то, что журналист, писавший ту статью интуитивно, а может, и умышленно, одним только этим прозвищем повысил статус убийства до серии. Убийцам-одиночкам прозвищ не дают, а вот у серийников оно, как знамя, горит на первых полосах. У меня пока нет другого подходящего для него определения, а потому я с легкостью использую предложенное.

Так, по моим расчетам, «Нью-Йоркский скопец» – это мужчина в возрасте от 30–35 лет, крепкого телосложения, физически развит и имеет сильные пальцы. Возраст Линды пятьдесят два года, что говорит о том, что у него могли быть проблемы с матерью. Вероятно, он подвергался насилию с ее стороны и сейчас, убивая, он проживает какой-то травматичный опыт из детства.

Он душит жертву, доказывая свою силу и господство. Но вот что значит для него оскопление?

Глава 5

Кевин настоял на ужине в ресторане «Бальтазар», хотя я предлагала что-то проще и спокойнее. Но в контексте последних событий он использует любую возможность произвести на меня впечатление и доказать – я не такой, как другие, я не такой, как Ник – я буду тебя завоевывать, а не брать силой и угрозами.

Он продолжает подозревать Ника в проникновении в мою квартиру, хотя я уже привела ему все разумные доводы и суждения. Но когда он что-то решил и представил в своей голове, переубедить его сложно, если не сказать невозможно. И это касается всего, даже выбора ресторана.

Я уступила, во многом потому, что и сама люблю бывать в Сохо.

Теперь же, когда вхожу в переполненный зал ресторана, я понимаю, что есть у этого решения еще как минимум два очевидных плюса – в такой какофонии голосов Кевин не будет предпринимать бессмысленные попытки говорить о личном, при этом у меня возрастает шанс склонить его на мою сторону без лишнего сопротивления.

Официант провожает меня к столику в центральной части зала. Кевин поднимается со своего стула и, приобняв за талию, чмокает меня в щеку, после чего помогает снять пальто.

– Утром ты была такой таинственной, – неуклюже начинает Кевин, протягивая мне бокал вина, когда мы садимся за стол. – Я решил не нарушать традиций и взял твое любимое.

Натянуто улыбнувшись, делаю глоток вина, откидываясь на спинку своего стула. По обе стороны от нас сидят шумные компании, хотя сложно их винить в беседе на повышенных тонах, когда в зале нет ни одного свободного столика.

– Кажется, твой вариант был бы спокойнее и тише, – перехватив мой взгляд, замечает Кевин.

– По крайней мере, здесь должно быть божественно вкусно.

– Да, советуют попробовать луковый суп, ну и, разумеется, стейк тартар, если ты такая же голодная, как я.

– Звучит как хороший ужин.

Мы делаем заказ и снова остаемся наедине, насколько это вообще возможно в имеющихся условиях. Кевин смотрит на меня, точно мы не виделись вечность: с нежностью и неутолимой тоской. Это создает ненужное напряжение, а потому я отвожу взгляд в сторону, переключая свое внимание на компанию, что сидит за соседним столиком справа. По отдельным репликам, которые долетают до нашего стола, можно легко догадаться, что темой их жаркой дискуссии стала повальная мода на отказ родителей от вакцинации детей.

– … Я убеждена в том, что у меня нет права что-либо решать за моего ребенка… странно получается, сегодня я решаю за него, какие прививки ему ставить, а завтра могу ведь тогда и дальше пойти… повторить опыт этих обезумевших звезд и начать пичкать его гормонами, думали об этом? – долетают до меня обрывки пламенной речи пышногрудой блондинки в ярко-красном платье.

Никогда бы не подумала, что тема вакцинации может привезти к такой деформации восприятия мира. Надо будет при случае узнать у Винсента, делают ли они мальчикам вакцину и не считают ли они это нарушением их прав и свобод.

Чувствую, как от этой мысли у меня губы разъезжаются в слабой улыбке, и, прежде чем Кевин обратит на это внимание, успеваю натянуть на лицо серьезную маску.,

– Как прошел день рождения племянников?

– Волнительно. Еще пару месяцев назад я и мечтать о таком не могла.

– Ну вот видишь, как бывает. Все меняется, мы меняемся…

– Это верно, но кое-что остается неизменным, – перебиваю его я, и Кевин слегка приподнимает брови, продолжая нагло поедать меня глазами. – Мне снова нужна твоя помощь.

– Ну разумеется, – покашливая, отвечает он. Натянуто улыбнувшись, поднимает свой бокал и делает глоток. – Я начинаю всерьез задумываться о том, чтобы открыть кабинет с тобой по соседству. Сначала дело беременной Сяомин Цинь, потом не менее громкое и необычное убийство пианиста Морриса. Что на этот раз?

– Это ты мне скажи.

Кевин хмурит брови и, сделав еще один глоток вина, ставит бокал на стол. Он весь во внимании.

– Как дела на работе?

– Все как обычно: преступления совершаются, дела раскрываются. Все идет своим чередом. Скоро жду повышения.

– Ясно, а можно, о делах поподробнее?

– Ничего интересного: угоны, кражи, убийства.

– Убийства?

– Убийства, что за странные вопросы? Что тебя интересует? Рассказывай.

– Да так, ерунда. Не бери в голову. У меня просто была сложная неделя…

– То есть скучная неделя! Я знаю этот тон. Снова решила поиграть в Нэнси Дрю? Дай угадаю, дух троюродной тетки бедного родственника из Кентукки сообщил об убийце его внука?

– Очень смешно. Но ты прав, вопрос у меня имеется.

– Слушаю.

– Что у тебя с Линдой Саммерс?

– Мертвой художницей? Ничего, она не в моем вкусе, у тебя нет причин для ревности.

– Паяц, ты понял, о чем я говорю.

– А тебе она зачем? – спрашивает Кевин с серьезным лицом, но я замечаю опасный блеск в его глазах и следом слышу: – Понял, она тоже к тебе приходила?

– Если бы. Тогда бы я со стопроцентной уверенностью тебе сказала, кто ее убил.

– Да тут как бы двух мнений быть не может. Братец!

– А я бы поспорила.

– Марчело Попи, Роджер Филл, Мэтью Ройс. Дальше перечислять?

– Кто это?

– Психопаты, которые один в один подходят под описание братца убитой художницы.

– Не поняла. Они тут при чем?

– Мерида, я же тебя не первый день знаю. Сейчас ты начнешь мне рассказывать, что я не прав, что ее брат – не убийца. А такие, как он, поверь мне, могут не только убить, но и сделать что похуже. Правда, это не стоит твоего внимания, – говорит Кевин, встречаясь взглядом с официантом.

Молодой парень выкладывает на стол наш заказ: французский луковый суп для меня и стейк тартар для Кевина. После чего так же незаметно исчезает из вида, ловко маневрируя между столами.

– Круто, но раз ты так хорошо меня знаешь, то, очевидно, понимаешь, что выслушать меня тебе все-таки придется.

– Прям сейчас? – Я смотрю ему прямо в глаза.

Он сдается, откладывая в сторону вилку, готовую вонзиться в стейк.

– У тебя две минуты, иначе мой ужин будет окончательно испорчен.

– Мне хватит! – соглашаюсь я. – Я почти уверена, что это не первое его убийство. Этот человек убивал раньше. Хотелось бы взглянуть на экспертизу вскрытия, но в целом, думаю, все именно так. Что, если в городе появился серийный убийца?

– Хорошо, что не собака.

– Если ты снова пытаешься шутить, то сегодня явно не твой день.

– Когда уже он наступит, этот мой день, – сухо замечает Кевин, отводя взгляд в сторону молодой пары, что сидит за столиком слева от меня.

Он выждал паузу и справился со своими эмоциями. Черты его лица смягчились. Он снова смотрит мне в глаза и, кажется, даже улыбается.

– Мерида, я тебе это уже говорил и повторю снова, это сделал ее брат. Он психопат. То, что он сотворил со своей сестрой, – чудовищно, но дело, считай, закрыто.

Я снова слышу оживленную беседу противников вакцинации, где темнокожая женщина эмоционально рассказывает историю, в которой после вакцинации у ребенка начала отмечаться задержка в умственном развитии, и он за две недели полностью утратил способность выражать свои мысли. Парочка влюбленных слева, пожалуй, единственные в зале, кто держатся за руки и общаются тихим чириканьем, поочередно нависая над столом с красивыми и ароматными блюдами.

Мы же с Кевином молчим.

* * *

Час спустя, так и не наладив диалог, мы выходим из ресторана. Такая дистанция в наших отношениях явление нечастое, если не сказать небывалое.

Оказавшись на улице, я кутаюсь в пальто и, покачиваясь на пятках, смотрю по сторонам в поисках старенького, но очень колоритного «мустанга» Кевина, пока тот отвлекся на телефонный звонок. Я понятия не имею, с кем он разговаривает, и стараюсь не вникать в суть беседы, и все же до меня долетают некоторые странные обрывки: «я тебя предупреждал!», «я не отказываюсь помогать, но сейчас я не могу…», «все, у меня нет на это времени», «да, у меня есть своя жизнь!»

– Прости, достали, – виновато говорит Кевин, убирая телефон в карман куртки.

– Видимо, было что-то действительно срочное, раз звонили столько раз подряд.

– Если это твой способ узнать, кто это был, то это Мортимер. Помнишь нашего бравого комиссара? – Я невольно улыбаюсь, вспоминая полноватого коренастого мужчину с густыми рыжими усами, которые он любил подкручивать, прогуливаясь по коридорам полицейского участка. – Он навесил на меня стажера и решил, что я буду с ним нянчиться…

– Но вместо этого ты нянчишься со мной.

– Увы, но за тобой я пока только приглядываю, – Кевин берет меня под руку и тянет в сторону улицы Кросби. – Я бросил машину за углом.

– Я хочу прогуляться.

– Не в мою смену!

– Хорошо, тогда у меня к тебе есть просьба.

– Если ты снова про дело Саммерс…

– Две просьбы! Во-первых, я хочу взглянуть на материалы вскрытия.

– Пустая трата времени. А вторая?

– Проверь, пожалуйста, для меня эти имена. Если получится, я была бы рада ознакомиться с материалами следствия, – говорю я, протягивая ему заготовленный листок бумаги.

– Кто это? Они как-то связаны с твоим случаем?

– Нет. Но мне это очень нужно.

– У меня есть повод для беспокойства?

– Это просто мое маленькое расследование.

Кевин смотрит на меня с недоверием, но ему, как и всегда, хватает здравомыслия не совать голову в петлю и просто выждать время. Одна проблема за раз – этого правила придерживаюсь не только я, но и он. Может быть, мы не такие уж и разные…

Глава 6

Последний раз я виделась с Джесс в аэропорту, когда мы только вернулись из нашей поездки «во все тяжкие» в Новом Орлеане, а потому в эту субботу, почти месяц спустя, я рада, по традиции, собрать свою спортивную сумку и, прихватив ракетку для тенниса, отправиться на корт в Маккаррен-парке.

Представляя этот матч, я видела себя быстрой и уверенной, на деле же сегодня явно не мой день: подачи нет, удара тоже, а ноги так и вовсе как будто вросли в пол.

– Джен, ну ты чего такая вялая, я же тебя всухую обыгрываю! – кричит Джесс, когда ее резаный мяч ударяется о покрытие корта и тут же отскакивает в сторону, лишая меня шансов размочить счет. – Соберись давай, а то так и азарта никакого нет!

– Я стараюсь, – говорю я, растягивая руки так, точно собираюсь стрелять из лука, подбрасываю мяч и тут же бью по нему ракеткой. Вытягиваюсь в струну, кажется, мяч попал в аут, но Джесс показывает мне большой палец вверх, одновременно подбегая к мячу.

– Ну вот, это же совсем другое дело, – кричит она, но, вопреки ее ожиданиям, розыгрыш заканчивается уже после четвертого удара по мячу. – Перерыв!

Я вынужденно соглашаюсь, удрученно шагая к лавке. Справа от нашего корта занимается регулярная секция детей младших классов. Незаметно наблюдаю за тем, как двигаются их ноги, как четко они бьют по мячу, невольно ловлю себя на мысли, что надо будет предложить Винсенту отдать мальчиков на теннис.

– Ты чего в облаках витаешь? Я что-то пропустила? – спрашивает Джесс, делая большой глоток из своей бутылки с водой.

– Берем конус и держим его в неударной руке, задача – тянуться конусом вверх к мячику, чтобы ваше неударное плечо было выше ударного, – громким звонким голосом объясняет тренер условия нового упражнения своим подопечным, и я вижу, как дети вытягивают над головой яркие оранжевые конусы, зажатые в их маленькие ладошки.

– Такие малыши, а лупят по мячику так, как мы с тобой уже никогда не сможем, – говорю я, аккуратно меняя фокус ее внимания.

Я решила сохранить в тайне тот факт, что ублюдок вновь вторгся в мою жизнь. Это касается только меня и его. Достаточно того, что об этом знает Кевин.

– Да, они монстры, – соглашается Джесс. – Но тут как бы каждому свое, кто-то рожден быть Вильямс или Агасси, а кто-то скромно двадцатого декабря поет премьеру на Бродвее.

Я таращу глаза, растягивая губы в счастливой улыбке.

– Ну, официальная премьера состоится только в феврале, но, сама понимаешь, этот шедевр можно смотреть вечно.

– Я так за тебя рада! – ахаю я, обнимая подругу.

Карьера Джесс не всегда складывалась так удачно, а потому каждый раз, когда она получает новый спектакль, мы радуемся этому, как в тот далекий и желанный первый раз.

– Я так тобой горжусь! Уверена, он станет настоящей сенсацией сезона!

– Очень на это надеюсь! Все-таки последний раз «Вестсайдскую историю» на Бродвее ставили десять лет назад, и тогда это действительно был прорыв. В общем, я, конечно, очень волнуюсь, но это того стоит.

– Шикарный подарок всем нам к Рождеству! – резюмирую я, салютуя ей своей бутылкой с водой.

– Да уж, – тянет Джесс, вращая в руках ракетку. – Но, кажется, Скотт пропустит мой триумф.

– Он до сих пор в клинике или ты планируешь отправить его туда снова?

– Не надо так. Джен, я знаю, ты злишься и не понимаешь ни меня, ни его, но…

– Ошибаешься, я отлично понимаю и тебя, и его, а главное, я понимаю, к чему все это идет.

– Ну разумеется, ты же у нас всезнающий медиум! – щетинится Джесс, ударяя ракеткой об корт. – Знаешь, мне больше нравилось, когда ты была просто мозгоправом на Манхеттене, по крайней мере, тогда ты не лезла ко мне в душу.

Она резко вскакивает, точно ей стало дико некомфортно находиться рядом со мной. Но это она, а не я нанесла решающий удар по ее «внутреннему ребенку». Если бы глубоко внутри она не была согласна со мной, ее бы не ранили ни мои слова, ни, тем более, то, что я могу обо всем этом думать. А ей больно, и я это вижу. Она стоит в нескольких шагах от меня, бессознательно прокручивая в руке ракетку. У нее всегда безупречная красивая осанка, но сейчас в линиях идеально сложенной фигуры я вижу напряжение и скованность

Как верно заметила Джесс, это уже далеко не первая моя попытка протянуть ей руку помощи, хотя она, конечно, трактует мои действия иначе. Ей кажется, что я несправедлива, и каждый оступившийся имеет право на второй шанс, беда в том, что Скотт уже потерял счет тем самым шансам, которые так бездумно раздает ему Джесс.

– Сегодня какой-то совершенно идиотский день, – слышу я сдавленный голос подруги.

Она продолжает стоять ко мне спиной, слегка задрав голову вверх. В холодное время года над открытыми кортами Маккаррен-парка натягивают огромный резиновый тент, с купола которого свисают небольшие блинчики освещения, на один из которых сейчас как раз так напряженно смотрит Джесс.

– Прости, я психанула.

Мы обе понимаем, что она не просто психанула, а потому я продолжаю молча выжидать продолжения.

– Он обещал, что все изменится, сказал, что этого не повторится, но три дня назад я не нашла свое кольцо, – говорит Джесс, наконец поворачиваясь ко мне. – Представляешь, он начал таскать мои вещи.

Я представляю. Падение Скотта происходит настолько хрестоматийно, что я была уверена, ценные вещи он начнет тащить еще год назад. Но либо он действительно держался, либо Джесс поздновато заглянула в шкатулку.

– Мне очень жаль, – говорю я, вставая со скамейки и обнимая ее напряженное тело.

– Джен, он заложил мое обручальное кольцо, – почти рыдая, выдыхает Джесс.

– Разворачиваем корпус, отбегаем приставным шагом, и – удар! – осипшим басом продолжает муштровать детей тренер на соседнем корте. – Не забываем про касание сетки!

– Слушай, игра у нас сегодня не задалась, пойдем-ка лучше сразу в «Гибсон», – предлагаю я.

* * *

Как бы мне ни хотелось продолжить разговор про Скотта, я прекрасно понимала, что Джесс этого не допустит. Тот факт, что она рассказала мне про кольцо, уже можно считать небывалым прорывом. Но не все сразу. Стоит нам занять один из свободных столиков у окна, и я отчетливо вижу, как Джесс меняется в лице: на смену растерянной и опустошенной женщине, какой она была на корте и по дороге сюда, приходит яркая, живая кокетка и хохотунья. А это означает только одно – тема Скотта снова закрыта. Снова на неопределенный срок.

По традиции мы заказали напиток дня, как только вошли в «Гибсон», и пару минут спустя официант ставит на наш стол две клубничные «Маргариты». Джесс тут же притягивает к себе свой бокал и, покрутив трубочкой, делает пробный глоток.

– Недурно, – сообщает она, задумчиво шагая кончиками пальцев по тонкой стеклянной ножке. – Но самая вкусная – это та, которую я заполучила обманом, помнишь?

Благо у нас не так много было постыдных эпизодов в юности, а потому мне не нужно напрягаться, чтобы на мгновение вновь провалиться в тот памятный предрождественский вечер. Нам было не больше семнадцати, но, по ощущениям и взглядам на жизнь, мы казались себе уже такими взрослыми и опытными. Общение с тупоголовыми сверстниками тяготило, ведь у них на уме были только секс и алкоголь. Другое дело – студенты колледжа, без пяти минут банкир и архитектор. Кажется, их звали Дилан и Боб, хотя, возможно, это просто попытка моего мозга романтизировать события тех лет и наделить их хоть каким-то смыслом. Единственное, в чем я уверена, так это то, что в тот вечер мы с Джесс попали на дискотеку по поддельным документам и головокружительно танцевали и до хрипоты в горле орали с новыми знакомыми «Достучаться до небес»[2]. А после они дерзко рассуждали о будущем, критиковали Буша-младшего и угощали нас арбузной «Маргаритой». Правда, из нас двоих это Джесс успела сделать пару глотков, а наказание и запрет на дискотеки заработала я.

– Ты помнишь лицо Винса, когда он нас увидел?

– Удивительно, что его запомнила ты, на тебя-то он смотрел так только единожды, а вот я терпела его нападки и нравоучения еще месяца три, не меньше.

– Ну и что, зато нам было весело, и теперь есть что вспомнить и есть, с чем сравнить, – говорит Джесс, делая еще один глоток «Маргариты». – Кстати, как вы? Закопали топор войны?

– Мы и не воевали, просто не общались.

– Это все лирика, рассказывай, как у вас дела?

– Вроде неплохо, во всяком случае мы оба стараемся восполнить пробелы, – отвечаю я, глядя в окно.

Светит яркое солнце, но тепла его совсем не чувствую. Слегка поежившись, набрасываю на плечи пальто.

– Я недавно сходила на день рождения племянников. Было здорово.

– Клаудия, наверное, счастлива.

– Не то слово.

– Она звонила мне на прошлой неделе.

– Мама? – спрашиваю я, испытывая неприятное чувство тревоги.

– Я тоже удивилась. Сначала даже испугалась, думала, может, что-то у тебя стряслось, но она быстро меня успокоила.

– Что она хотела?

– Вот так прям сразу в лоб? Не хочешь послушать про ее пожелания о том, как мне было бы лучше жить и как я впустую трачу свою жизнь?

– Джесс, мне очень жаль. Она иногда бывает невыносима, – мямлю я, пытаясь подобрать нужные слова, но их нет. У этой выходки нет оправдания. – Я с ней поговорю…

– Знаешь, сначала я разозлилась, даже прокручивала в голове парочку колких ответов, но вовремя поняла, что она звонила ведь явно не ради ценных советов мне, – играя трубочкой, хмыкает Джесс. – Она попросила достать на премьеру один дополнительный билет для тебя.

– В смысле, дополнительный билет?

– Для Ника. Твоя мама хочет, чтобы он непременно составил тебе пару, – улыбаясь, сообщает мне Джесс. – Полагаю, это должен быть сюрприз, поэтому не выдавай меня, пожалуйста.

От бессильного возмущения я закатываю глаза, испуская странный мучительный стон.

* * *

Я выхожу из вагона метро на станции «Юнион-сквер», чтобы пересесть на зеленую ветку и продолжить свой путь домой, но, едва оказавшись на перроне, будто попадаю на импровизационное выступление. Высокая темнокожая женщина с роскошной копной волос и пышными формами, ритмично покачивая бедрами, заводит уставшую после рабочего дня толпу, приглашая присоединиться к ней и прожить известный хит Уитни Хьюстон «Я хочу танцевать с кем-то»[3]. В ней столько энергии и страсти, что я вижу, как люди замедляют шаг, образуя вокруг нее живое кольцо, частью которого неожиданно для себя становлюсь и я.

«О, я хочу танцевать с кем-то. Я хочу ощутить чей-то жар», – поет она с призывом, не обращаясь ни к кому конкретно, но при этом, очевидно, рассчитывая на поддержку собравшихся. Молодой парень снимает и бросает свою куртку к стене и тут же присоединяется к ней. Они вместе танцуют и поют в один микрофон, а толпа зевак начинает хлопать в такт. Я охотно присоединяюсь к ним, мне нравится хотя бы на мгновение отвлечься от своих тягостных дум и просто насладиться красивой песней и ярким зажигательным исполнением.

«Мне нужен мужчина, который решится на любовь, что, сильно пылая, не будет заканчиваться», – пою я одними губами, когда кто-то хватает меня за талию, с силой притягивая к себе.

От этого прикосновения я вздрагиваю, пытаюсь обернуться, но незнакомец бьет меня по плечу, зарабатывая себе дополнительное время. Я едва не падаю на женщину, что стоит передо мной. Резко оборачиваюсь, замечая высокую черную фигуру, пробирающуюся сквозь толпу зевак. У меня перехватывает дыхание, будто окружающая меня реальность перестает существовать. Нет звуков проезжающего вагона метро, ни музыки, ни ритмичных хлопков, только гулкий стук сердца в груди.

Тух-тух-тух.

Меня трясет, я будто снова оказываюсь на пороге своей квартиры, в тот самый момент, когда он меня резко притягивает к себе, так сильно, что я чувствую каждый позвоночник, каждое ребро.

Звуки внешнего мира обрушиваются на меня так же внезапно, как и исчезли несколько секунд назад.

Я снова начинаю дышать. Глаза тут же выхватывают в толпе фигуру в черном пальто. Он стоит на ступенях и, хотя на глаза у него натянута кепка, я точно знаю, что он смотрит на меня. Меня пробирает мороз, но, откинув страх в сторону, я начинаю распихивать людей локтями.

«Не хочешь потанцевать? Скажи, что хочешь потанцевать», – поет девушка, когда я замечаю тонкую улыбку на его губах, прежде чем он резко разворачивается и стремительно взбегает вверх по лестнице. Тяжело дыша и продолжая бороться с любителями бесплатных концертов в подземке, я не оставляю надежды догнать его.

Перепрыгивая через ступеньки, я бегу наверх. Голова гудит. На площади, как и всегда, полно людей. Я будто из одного улья тут же угодила в другой, такой же шумный, музыкальный, живой… и душный.

Я часто дышу, выпуская в воздух морозный воздух, но при этом задыхаюсь. Кручусь на месте, пытаясь найти в сгущающихся сумерках одинокий черный силуэт.

– Ты здесь… я знаю, ты где-то здесь, – шепчу я, продолжая бессмысленно вглядываться в прохожих, когда за спиной раздается противный дребезжащий клаксон.

Я едва успеваю отскочить в сторону, и мимо меня проносится какой-то велосипедист. Он одет во все черное, и я делаю отчаянную попытку ухватить его за пальто, но пальцы смыкаются вокруг пустоты.

Глава 7

Сегодня кабинет медиума Джены снова открыл свои двери. И тому есть очевидная причина – деньги. За студию в Бруклине я плачу три тысячи долларов в месяц и почти столько же за квартиру в Гарлеме.

Когда за разговор с духами мертвых ты получаешь от ста до двухсот долларов в час, платить по счетам не составляет большого труда. Но когда ты все свое время тратишь на поиск ублюдка, искалечившего твою жизнь пять лет назад, или же на убийцу, который безнаказанно кромсает своих жертв на протяжении уже нескольких лет, и не получаешь за это ни копейки – каждый новый счет вызывает в тебе панику. Запись пока неполная, мне нужно время, чтобы снова прийти в форму: ловко тасовать карты, таинственно округлять глаза, прощупывать воздух пальцами, но главное, придавать своему голосу грудное, или, как я люблю называть, замогильное звучание. И все же Грета Фишер – женщина с выраженной тревожностью и гиперопекой по отношению к тридцативосьмилетнему сыну, а также любительница розового цвета – не заметила ни моей рассеянности, ни волнения. Когда в комнату «вошел» дух ее покойного мужа Карла, она, как и всегда, вытянулась в струну, и, поправив оттопырившиеся край пиджака на животе, тут же начала рассказывать ему о наболевшем:

– Карл, а ведь я сделала, как ты сказал. Я дала им больше свободы, чем хотела. Но она… эта девица… девушка… ох, она спит до обеда, ты представляешь? Она не думает о том, что Майку нужно гладить рубашки, он ведь работает в банке! Он сам, ты представляешь, он сам их гладит…

– А почему это так вас беспокоит? – спрашиваю я, украдкой поглядывая на часы. До конца сеанса десять минут. – Он взрослый мужчина, почему он не может сам погладить свои рубашки?

– Это же не мужское дело! Он мужчина, а не домработница. Карл, ты хоть раз гладил их? – продолжает возмущаться миссис Фишер, даже не замечая, что вопрос ей задала я – Джена, а не ее покойный супруг Карл. – Нет! А почему наш сын должен? Я хотела сделать сама, но он не дал… понимаешь? Я видела стыд и неловкость в его глазах, ему было неприятно, что я это заметила. А эта гадюка, мало того, что спит до обеда, так и работает всего три дня в неделю.

Вовремя успеваю опустить голову, чтобы не вытаращить на нее глаза в молчаливом изумлении. Она не просто мешает своему взрослому сыну самостоятельно жить, но еще и негодует, как он – мужчина! – может сам себе гладить рубашку?

А что в этом такого? У него что, руки не из того места растут?

– А чем занимаетесь вы? Как проходит ваш день? – интересуюсь я, справившись с эмоциями. – Вы прислушались к советам Карла?

– Ох, это… ну, я попробовала сходить на танцы… но сложно там… слишком много парфюма… у меня же астма… кулинарные курсы – тоже не мое… этот повар ничего не смыслит в приготовлении пастушьего пирога. Противный тип…

– Может быть, попробовать книжный клуб? Вы же любите читать?

– Не знаю…. А почему мы снова говорим обо мне? Карл, Майку плохо, это сейчас куда важнее меня!

– Для Карла вы, Грета, всегда были и остаетесь на первом месте. Он переживает за вас…

– А как же Майки? Как я могу читать книги и ходить в какой-то клуб, когда наш мальчик сам себе жарит картошку на ужин? Как? Карл, помнишь, как мы смотрели на то, как мучается сын твоей троюродной тетки, и ведь подумать тогда не могли, что у нас может случиться такое же…

Тот факт, что она уже попробовала себя как минимум в двух секциях, вселяет в меня надежду. Главное, подобрать нужный ключ, и миссис Фишер непременно найдет занятие по душе, способное ее не просто увлечь, но и прежде всего отвлечь от личной жизни ее взрослого сына.

– Джена, я же его не слышу… что он говорит? Что мне делать?

– Он предлагает вам записаться в книжный клуб.

– К черту этот клуб! Что мне делать с этой гадюкой? Я ведь только из-за тебя, Карл, не выставила ее за дверь. Я ведь послушала тебя, дала ей шанс, и что теперь?

– Мне очень жаль, но он ушел, – отвечаю я, фокусируя взгляд на специальной точке на стене. – Он устал…

– Что значит, устал? – Грета Фишер тяжело поднимается со стула, возмущенно озираясь по сторонам, точно пытается разглядеть его удаляющуюся фигуру. – Карл, вернись! Какого черта ты вытворяешь? Как это устал? Ты там только и знаешь, что отдыхаешь, и, кажется, совсем про нас забыл. Как ты можешь быть таким спокойным?!

Качаю головой. Мне больше нечего добавить.

Миссис Фишер ничего не остается, как положить на стол сто долларов, и, тяжело вздохнув, начать свой путь к выходу. Я помогаю ей надеть розовую шубу из искусственного меха, и, проводив за дверь, позволяю себе выдохнуть с облегчением.

– Хорошо, что сегодня у меня записана она одна, – говорю я, запирая дверь студии.

Захожу в комнату для спиритических сеансов и, включив напольную лампу, по очереди задуваю свечи, а также выключаю заунывную медитативную музыку, которой целый час мучила не столько миссис Фишер, сколько саму себя.

«Джена, соберись! Нужно снова войти в форму», – мысленно даю себе установку, окидывая пространство придирчивым взглядом.

Теперь, когда папки с досье надежно спрятаны под кушеткой, на столе снова стоит хрустальный шар, а по углам расставлены свечи и палочки благовоний, комната выглядит опрятной и таинственной, какой она и должна быть для моих пациентов. Но едва я успеваю испытать чувство удовлетворенности, как в ящике моего стола пищит телефон, оповещая о новом сообщении, а также явственно напоминая о том, как я была близка к провалу.

* * *

У меня два непрочитанных сообщений. Одно от мамы, которое я уже видела пару часов назад, а второе пришло только что, и оно от Кевина.

Открываю его и тут же впиваюсь взглядом:

«Проверил список. Дела давно закрыты и на серию не похожи. Увечья схожи, но почерк разный. Тебе нужно отдохнуть. Готов с этим помочь. Жду ответа. Время пошло».

Перечитываю сообщение, обращая внимание на смысл, скрытый между строк: «дела давно закрыты» – ты впустую тратишь мое и свое время; «увечья схожи, но почерк разный» – ничего примечательного и достойного твоего внимания; «тебе нужно отдохнуть» – держаться подальше от убийств и прочих опасных ситуаций; «время прошло» – я хочу знать, где ты и чем занимаешься, в противном случае брошусь тебя спасать, используя все ресурсы полиции.

Власть, контроль, подчинение…

Тяжело вздыхая, сообщаю ему, что у меня все в порядке, и только после этого открываю файл с именами, который составила несколько дней назад.

В этом списке шесть женщин, включая Линду Саммерс. Меньше всего на свете Кевин хотел мне давать хотя бы какую-то информацию, и все же фраза «увечья схожи, но почерк разный» – говорит о том, что я на верном пути.

Эми Милтон – жена и мать двоих детей, работала горничной в отеле, увлекалась фотографией, мечтала сделать персональную выставку. В день убийства в местном баре «Дринкери» выступала рок-группа «Мусорный мальчик», и, хотя тело женщины было найдено возле мусорных баков, связи с участниками музыкального коллектива установлено не было.

– … Были отрезаны половые органы, – читаю я подробности в статье.

С этими словами встаю со своего кресла и сдвигаю в сторону тяжелую портьеру, скрывающую мою рабочую доску.

Вписывая в верхний левый угол имя Эми Милтон, я понимаю, что она, возможно, была первой жертвой серийного убийцы.

Следом идут пятидесятивосьмилетняя Нэнси Оуэн, убитая осенью 2015-го, шестидесятилетняя Франческа Мессони – 2016, пятидесятилетняя Мелисса Фриск – 2017, шестидесятилетняя Бобби Джексон – 2018 и наконец, пятидесятидвухлетняя Линда Саммерс.

– Ты начал в две тысячи четырнадцатом, или это просто самая ранняя жертва, которую мне удалось найти? – спрашиваю я, кусая кончик ручки. – Одно убийство в год, почему? Или я кого-то упускаю?

Начинаю ходить от одной стенки к другой, попеременно бросая взгляд то на фотографию Линды Саммерс в верхнем правом углу доски, то на Эми Милтон в левом и всех остальных, которых разместила сразу под ней. Разный рост, вес, раса… Даже несмотря на схожий возраст, все они выглядят по-разному: кто-то молод и привлекателен, как Бобби Джексон, а кто-то, напротив, рыхлый и отечный, как Нэнси Оуэн.

Как именно ты отбираешь своих жертв? Оскопление – это попытка очистить тело от гендерного неравенства или… это какой-то ритуал… Что это значит для тебя?

Глава 8

После нового вторжения в мою квартиру, случившегося 25 октября, я будто снова проживала ужас пятилетней давности. С одной лишь разницей: в этот раз я не могла поговорить об этом ни с мамой, ни с Джесс, ни с кем-либо еще…

Тогда я просто включила свой лаптоп, и чистый лист, растянутый на весь экран, вобрал в себя всю мою боль и отчаяние. Это было письмо, которое я писала себе, но отправила… папе.

В тот день мне хотелось быть услышанной именно им. В тот день я, как никогда прежде, нуждалась в его поддержке.

И он дал мне то, чего я так желала, и даже больше… теперь мы с ним ведем тайную переписку. И то, что мы печатаем в письмах, словно навеки остается скрытым в нашей личной переписке и никогда не поднимается при личных встречах. Это моя исповедь, а он словно мой проводник в этой непростой беседе с самой собой…

Я читаю статью касаемо расследования смерти Линды Саммерс, когда на экране моего лаптопа всплывает уведомление: новое письмо от пользователя Harry_in_a_hurry@gmail.com

Сворачиваю окно браузера и, облокотившись на спинку своего кресла, разминаю затекшую шею, пока загружается текст письма.

«Привет, мой Светлячок!

Мне тоже бывает грустно и одиноко… В такие моменты хочется убежать ото всех и, как в детстве, забраться на большой дуб, что рос в конце участка… в домик, который я там соорудил, в мою крепость. Я тебе никогда об этом не рассказывал, но… когда умер мой дедушка… мне было стыдно плакать при маме и бабушке… мне было уже пятнадцать лет, когда я потерял того, кто заменил мне отца. И вот я остался единственным мужчиной в семье и не мог распускать нюни. А мне хотелось выть от этой утраты вместе со всеми.

И ночью, когда никто меня не видел, я спрятался в домике на дереве и просидел там до самого утра… Я плакал, разговаривая с дедом, рассказывая ему свои яркие воспоминания… но, несмотря на то, что я был один, в ту ночь я был не одинок. Я знал, что дед рядом со мной, что он надежно укроет меня от злого ветра грядущих перемен. Его мудрость осталась во мне…

В ту ночь, несмотря ни на душевную пустоту, ни на беспомощность, я чувствовал себя в безопасности. Но мне тогда было только пятнадцать, а потому утром я, конечно, ругал себя за эту излишнюю сентиментальность. Домик на дереве показался мне местом слабости, а не крепостью. А потому в тот же день разломал это место.

Однако с годами я понял одну важную вещь: крепость – это не место, это состояние души. И стоит тебе ее единожды построить, она навсегда останется с тобой».

Мои губы растягиваются в смущенной улыбке, когда я читаю его подпись: «Твой папа-утка». Это прозвище я дала отцу, когда он впервые пришел домой в ярко-желтой строительной каске.

«Привет, папа-утка!

К счастью, у меня никогда не будет такой истории. Ведь мой отец всегда рядом со мной, хотя и без домика на дереве. Но я рада, что ты со мной поделился. Теперь у нас стало одним секретом больше.

Хотела бы и я найти свой замок… но, кажется, стоит мне к нему приблизиться, как он тут же рассыплется… от нахлынувших воспоминаний. Я снова остаюсь стоять одна на пустом и холодном морском берегу моей уже взрослой жизни.

До замка еще далеко, папа.

Пока я все еще пробираюсь через густую чащу, где за каждым раскидистым деревом мерещится мой враг… я точно знаю, он где-то здесь… наблюдает за мной, прислушивается, принюхивается… он что-то задумал, но я не могу понять, что… это сводит меня с ума. Он запутывает свои следы, и я хожу по кругу. Как будто это уже не мой лес, а его.

Я заблудилась в этом лесу, понимаешь? А мне так хочется снова выйти к морю. Жить свою жизнь, ту, какой она могла быть, если бы…

В моей жизни так много переменных…

Кажется, я окончательно запуталась. И он вновь вынуждает меня сделать выбор…»

Я дважды перечитываю свое письмо, после чего ставлю подпись – «Твой Светлячок» и только после этого нажимаю кнопку «отправить».

* * *

Вот уже больше двадцати минут, как экран моего лаптопа сохраняет свою статичность, и я невидящими глазами смотрю на текст, не пытаясь прочитать и строчки из этой криминальной заметки.

Я знаю ее наизусть, но сильнее прочих цепких слов и мыслей, которыми автор щедро наполнил свой небольшой текст, в голове у меня пульсирует только одно: «Нью-Йоркский скопец». А на столе исчерканный лист бумаги жестоко напоминает о тщетных попытках понять, кто же он такой, Нью-Йоркский скопец. Я все еще держу наготове карандаш, в надежде на внезапное озарение, но чуда не происходит. Очевидно одно, он существует, и уже порядка пяти лет безнаказанно убивает и оскверняет тела женщин, воплощая в жизнь неведомый мне замысел…

– Он убивает один раз в год… при условии, конечно, что я нашла всех, но их явно не много… – бубню я, тыча затупившийся стержень карандаша в бумажный лист. – Почему такой длинный период охлаждения? Может быть, это форма аккуратности? Попытка не засветиться? Значит, он не одержим какой-то идеей… не пытается воплотить в жизнь какой-то замысел… реализовать свою фантазию… это больше похоже на своеобразную месть, нежели на попытку подчинить… но почему оскопление?

От этих нескончаемых вопросов у меня звенит в голове. Закрываю уши руками, пытаясь сконцентрироваться на чем-то одном, но уже в следующий миг от бессилия хватаю телефон.

– Мерида, рад слышать! – отвечает Кевин, когда я уже собираюсь положить трубку. Голос у него запыхавшийся, точно он бежал марафон.

– У тебя все в порядке?

– Если ты позвонила сообщить о своем согласии, все станет просто чудесно!

– Даже так! Ну, тогда у меня к тебе встречное предложение, которое поможет мне быстрее принять решение относительно пятничного ужина.

– Все что угодно!

Хитро улыбаюсь, наконец отрывая взгляд от исчерканного листа.

Глаза тут же впиваются в статью, опубликованную 12 ноября в «Нью-Йорк пост», через два дня после убийства Линды Саммерс: «Тело стало холстом в руках убийцы».

– Тогда хочу знать все подробности о твоих успехах с мертвой художницей.

– Милая, с художницей все уже давно решено. Там не о чем говорить.

– И все же, дело до сих пор не закрыто…

– Виноват, но я работаю над этой оплошностью, постараюсь решить ее до конца этой недели.

– Даже так, – тяну я, поднимаясь со своего кресла.

Отдергиваю занавеску, и на меня, словно по команде, устремляют свой взор сразу шесть пар глаз. Поочередно смотрю в лицо каждой из них, точно здороваясь: Эми Милтон, Нэнси Оуэн, Франческа Мессони, Мелисса Фриск, Бобби Джексон и наконец, Линда Саммерс.

– То есть, это все-таки сделал ее брат?

– Это сделал убийца, и я отправлю его за решетку, чтобы одна очаровательная и любознательная красотка наконец перестала забивать свою голову всякой ерундой.

Качаю головой, закатывая глаза от этой приторно-слащавой речи. Он что-то говорит, продолжая упиваться своим превосходством, в то время как я веду нешуточную борьбу сама с собой. Часть меня отказывается признавать поражение, а потому, вновь встречаясь взглядом с женщинами на доске, я понимаю, что с таким подходом дело ему не закрыть ни на этой неделе, ни даже в этом месяце. Это серия, а не убийство в состоянии аффекта, каким он желает его видеть.

– … Я прочитал отзывы, там очень красиво, вкусно, и по вечерам играет живая музыка… – говорит Кевин, и я неожиданно осознаю, что он воспринял мое затянувшееся молчание как знак вынужденной капитуляции.

– А как насчет списка женщин, который я тебе давала с похожим почерком убийства за последние пять лет? Ты вообще его изучал, или тебе проще продолжить настаивать на том, что художницу убил слетевший с катушек брат?

Кевину требуется не меньше тридцати секунд, чтобы переварить полученную информацию, а, возможно, и подавить волну гнева, которую в нем каждый раз вызывает моя открытая непокорность.

– Ключевое слово – «похожим», – нарушает затянувшуюся паузу Кевин, все тем же раздражающим меня вкрадчивым голосом, точно разговаривает он не с равноправным зрелым собеседником, а нашкодившим несмышленым ребенком. – Все убийства в той или иной степени схожи, в конце концов, в каждом таком эпизоде есть убитый…

Тяжело вздыхаю, закатывая глаза. Если я продолжу слушать эту проповедь, у меня точно судорогой сведет челюсть.

– Я тебя услышала, – снова перебиваю его я. – Ко мне пришла пациентка…

– Что насчет пятницы?

– Давай поговорим об этом завтра, пока ничего не могу обещать.

Не дожидаясь его ответа, я вешаю трубку.

– Значит, переходим к плану «Б» – говорю я в пустоту. Сажусь за компьютер и прежде, чем меня охватит сомнение, пишу еще одно письмо.

В нем всего три предложения.

Шесть фотографий. Пять ссылок на публикации в СМИ. Без подписи, но есть адресат. Christopher_Cyrus@nypost.com

Глава 9

Еще месяц назад в моей жизни существовало правило, которого я придерживалась на протяжении нескольких лет: посещение родительского дома по воскресеньям строго по «своим дням», которые закономерно чередовались с воскресеньями Винсента.

Когда он придумал это жестокое и несправедливое расписание и внедрил его в нашу жизнь, я чувствовала себя настолько опустошенной и раздавленной, что у меня не было сил спорить и ругаться. Я молча согласилась и безоговорочно следовала ему. Теперь же, когда мы снова разговариваем, выходные в родительском доме стали похожи на какое-то театральное представление: тетя Джени носится с детьми по дому, пытаясь за несколько часов переиграть с ними во все мыслимые и немыслимые игры, Лия и мама хлопочут на кухне, участвуя в пассивной войне за звание лучшей хозяйки, и, разумеется, папа с Винсентом, сидя в кабинете, то молчаливо смотрящие куда-то вдаль, то активно обсуждающие новостную повестку. Но в момент кульминации мы всегда собираемся за обеденным столом, и в эти мгновения мое сердце наполняется таким теплом и счастьем, что я каждый раз незаметно щиплю себя, чтобы убедиться: это не сон.

– Не давай им печенье! – ругает отца Винсент, заметив, как тот украдкой угощает внука. – Дэни, Лео, пока не съедите индейку, никаких сладостей!

Мальчики на мгновение замирают на месте, точно два диких зверька, ошарашенных яркой вспышкой света, но не проходит и минуты, как они возобновляют свой бег по кругу, сопровождая его странными криками и улюлюканьем.

– Ну ты, конечно, стратег, милый, – подтрунивает Лия, тяжело поднимаясь со своего стула. Стула, который раньше был моим. Теперь же я сижу прямо напротив, рядом с мамой и по левую руку от отца.

– Ее сегодня снова стошнило, – бурчит мне в ухо мама. – Это плохой знак.

Лия выходит из гостиной, прихватив со стола тарелку сладкого батата. Поймав одного из мальчиков (сейчас, когда они одеты в одинаковые красные свитера с каким-то мультяшным героем, я даже не пытаюсь угадать, кто из них кто), я вижу, как она что-то говорит ему на ухо, после чего он берет дольку с тарелки и отправляет ее в рот.

– Вкусно, – озвучивает эту сцену мой папа, расплываясь в улыбке. – Сынок, а вы когда уезжаете в круиз? Не передумали?

– С чего бы? Лия, правда, уже обчистила все наши карты, но отпуску быть, правда, мы решили немного отодвинуть наше путешествие, чтобы снова собраться всей семьей у вас на Рождество.

– Ой, это же так здорово! – ахает мама, сияя от счастья.

– Ну, а в круиз выдвигаемся сразу после, двадцать шестого декабря самолет до Майами, там два дня, и грузимся на лайнер, – говорит Винсент, поливая кусок индейки клюквенным соусом.

– А что врач говорит? Противопоказаний нет?

– Мам, у нас все хорошо. Не волнуйся.

– Ты же знаешь, я не могу не волноваться. Вы все – мои дети. Вот станут мальчики постарше, поймешь меня, – ворчит мама, выпивая остатки вина из своего бокала. – Ну значит, двадцатого числа мы сможем все вместе пойти на премьеру мюзикла Джесс. Она обещала достать нам билеты. Прям как раньше, пойдем большой дружной семьей!

То ли от словосочетания «как раньше», то ли от «большой семьей» меня передергивает. Челюсти активно пережевывают мягкую запеканку из зеленой фасоли до тех пор, пока я не перестаю чувствовать вкус.

Интересно, она уже успела пригласить Ника?

Однако мои эмоциональные качели, похоже, остались без внимания мамы и Винсента, а потому я слышу, как они живо обсуждают сюжет «Вестсайдской истории».

– … Это очень похоже на сюжет «Ромео и Джульетты», но здесь уже вражда не между семьями, а уличными бандами. Джесс, разумеется, играет главную женскую роль – Марию, сестру лидера одной из банд, а вот кто будет играть ее возлюбленного – Тони, я так и не поняла. Она называла мне имена артистов, но связь в тот день была такой плохой…

Обычно связь становится плохой исключительно в тех случаях, когда разговор перестает двигаться в нужном направлении. Даже Джесс прекрасно поняла, что причиной маминого чрезмерного участия и заинтересованности в ее судьбе стала необходимость любой ценой добыть «плюс один билет» для меня, ее до сих пор неустроенной дочери.

– Джени, ты о чем задумалась? – Сквозь гул в ушах прорывается мамин голос, когда она заглядывает мне в лицо.

– Догнать, догнать! – кричит один из близнецов, пробегая мимо.

– Можно тебя на пару минут? – говорю я, решительно вставая со своего стула.

– Что-то случилось? – встревоженно вклинивается папа.

– Все хорошо, просто женские сплетни.

Я предлагаю маме пройти в кабинет и, прежде чем закрыться там, встречаюсь взглядом с Винсентом. Он коротко кивает мне – словно одобряя этот непростой разговор.

* * *

– Интересно, выпадет снег на Новый год? В прошлом году мальчики так этого ждали, а в этом году будут встречать его под пальмой в Мексике, – говорит она, задумчиво глядя в окно. При этом она вкладывает в свои слова столько чувств и эмоций, будто это единственное, что ее сейчас по-настоящему беспокоит.

На самом деле она оттягивает неизбежное, как, впрочем, и я, когда, вместо того чтобы начать разговор, подхожу к книжным шкафам, давая себе время не только прочитать корешки книг, но и вспомнить счастливые мгновения прошлого.

В детстве я любила здесь играть: прятаться под столом, листать толстые книги в поисках ярких сказочных иллюстраций, подниматься на лестницу, чтобы дотянуться до верхней полки, представляя себя пленницей в заколдованном замке чудовища.

Сейчас же, глядя на всю эту библиотеку, я испытываю только грусть и тоску по несбывшимся мечтам и ожиданиям.

– Что-то случилось? – осторожно спрашивает мама, точно прощупывая почву. Она поворачивается ко мне, взволнованно заглядывая в лицо. – У Джесс все хорошо?

– Да, все отлично. Но, возможно, будут проблемы с билетами, зал ведь не резиновый, а ты попросила на один больше запланированных.

Мама кусает губу, слегка тараща глаза в удивлении. Она не только хитрая, но и очень мудрая женщина, а потому в глубине души, я уверена, прекрасно понимала, что такое может случиться, и все же она в замешательстве. Как, впрочем, и я. Только сейчас, озвучив это, я осознала, что подставила Джесс, а ведь обещала этого не делать.

Похоже, теперь придется выкручиваться не только маме, но и мне.

– А что в этом такого? – очевидно, мама решила идти ва-банк. – Я буду с Гарри, Винсент с Лией, а ты? Опять одна?

– А меня спросить об этом ты не думала?

– Я много о чем думаю, но тебя разве это интересует. Джени, я устала тебе это повторять, но ты с каждым днем воздвигаешь между нами стену, и я не знаю, как через нее пробиться.

Разумеется, это полная чушь. Ничем подобным я не занимаюсь, но то, с какой болью и надрывом звучит мамин голос, заставляет меня отступить.

Прошлый раз все начиналось так же, а закончилось сердечным приступом и нашей с Винсентом разлукой.

Тревожный звонок.

– Вот именно, мама, ты всегда идешь напролом, – вяло протестую я. – Хоть раз попыталась бы найти входную дверь, что ли…

– У многих людей она не предусмотрена планом строительства, – парирует мама. – Вот твой брат – другое дело. Никогда не подводил.

– А я, значит, тебя подвела?

– Не передергивай. Не надо цепляться к словам!

– А за что мне еще цепляться?.. – куда-то в пустоту бормочу я.

Выгадывая время, чтобы успокоиться, привести мысли в порядок и наконец найти верное решение, я снова начинаю изучать книжные полки. Раньше здесь стояла художественная литература, в основном классика, но сейчас все больше книг по медицине и прикладной психологии.

– Ни в одной из этих книг я так и не смогла найти ответ, как тебе помочь, – продолжает мама, вероятно, ошибочно приняв мое молчание за согласие. – Я хочу видеть тебя счастливой.

– Я случайно узнала о твоей просьбе. Сама решила попросить Джесс о дополнительном билете, – говорю я, впервые обманывая маму. – Решила пойти со старым приятелем. А она сказала, что ты уже это сделала за меня.

– Ты что?.. Старый приятель… Джени, я ведь не знала… ты же ничего не рассказываешь. Кто он?

«Может, и вправду пора открыть маме свои двери, чтобы она не билась о стену, а то каждый раз мой душевный ремонт обходится все дороже», – проносится в мыслях, но вслух я говорю:

– Просто друг. Не против, или у тебя был какой-то другой запланирован кандидат?

– Нет, я никого не планировала. Ты хочешь прийти с этим полицейским? – Я коротко киваю, и мама разочарованно закатывает глаза. – Ты же понимаешь, что это ни к чему не приведет.

– А мне ничего и не нужно. Мне хорошо одной, – признаюсь я, не желая и дальше городить ложь.

– Я не молодею, Джени. Да и здоровье уже не то. Неужели я так много прошу? Ты этого не понимаешь сейчас, а потом будешь пытаться заполнить пустоту в душе животными. Станешь как эта чокнутая, что превратила свой дом в кошачий двор? Такого будущего ты хочешь?

– Мама, меня вполне устраивает быть дочерью, сестрой, тетей, подругой. Это все, что мне нужно. Ну и еще моя работа, разумеется.

– Что за вздор! Ты красивая, здоровая, молодая женщина. Неужели я так и умру, не увидев тебя счастливой?

– А теперь глупости говоришь ты! Тебе еще жить и жить, кто знает, может, я еще успею передумать? – пытаюсь отшутиться я, хотя в груди противно покалывает. Мама не любит разговоров о смерти.

Еще один тревожный звонок? Или это уже колокольный перезвон?

– Успеешь ли? – выдыхает она, тяжело опускаясь в кресло, точно у нее внезапно подкосились ноги.

И сейчас, глядя на нее, я вновь вижу ее растерянной и беспомощной, какой она была, когда у нее случился сердечный приступ. Она прикладывает руку к груди, делая ритмичные вдохи и выдохи через рот.

– Мам, все в порядке? Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Просто давление с утра немного шалит.

– Ты ничего от меня не скрываешь?

– Мы поменялись ролями? – спрашивает она, наигранно улыбаясь.

Она пытается снова натянуть на лицо маску, которую, похоже, все это время успешно носила, но я увидела достаточно, чтобы не купиться.

– Мы договаривались не лгать. Что происходит? – спрашиваю я, опускаясь перед ней на колени и, взяв ее холодные ладони в свои, пристально смотрю ей в глаза. – Когда мне плохо, я всегда прихожу к тебе.

– И я этому очень рада, Джени.

– Мам, что происходит? Ты никогда не говоришь о смерти.

– Ой, это просто такая фигура речи, – отмахивается мама, пытаясь встать.

Но я не двигаюсь с места.

– Мам, мы не врем друг другу, помнишь?

Она тяжело моргает, виновато поджимая губы. Над нами повисло тяжелое, гнетущее молчание, от которого больно давит в груди, а в ушах стоит такой звон, будто моя голова превратилась в тревожный колокол.

– Похоже, мне не избежать операции на открытом сердце, – сдавленным голосом произносит мама, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами.

Глава 10

Почти всю ночь я провела на медицинских сайтах, читая научные статьи о мамином диагнозе, а также на форумах, пытаясь понять, как проходит реабилитация людей, которые уже прошли через это.

Пять лет назад она чуть ли не за руку водила меня от одного врача к другому, точно я была маленьким ребенком. Сегодня мой черед позаботиться о ней и снять с ее плеч эту тяжелую ношу.

Однако, когда утром мне звонит Кевин, я будто очнулась от одного тревожного сна, чтобы с головой уйти в другой.

Его обещания сделать все, чтобы закрыть дело художницы до конца этой недели, не были пустыми словами, Кевин действительно вознамерился доказать мне свою правоту: это убийство не является частью серии, его совершил… и на этот раз под подозрением оказался Ари Бойд – бывший сожитель Линды, который не раз поднимал на нее руку и которому она, по всей видимости, посвятила большую часть своих гротескных работ с блюдцеглазыми существами.

– Если я приглашу тебя за стекло, молчаливым свидетелем моего триумфа, это поможет тебе решиться? – спросил Кевин, продолжая настаивать на походе в ресторан.

Ужинать с ним вторую пятницу подряд – плохой знак и потакание его несбыточным мечтам, но вот оказаться за стеклом допросной и хотя бы одним глазком взглянуть на этого Ари всерьез хотелось.

– А что, если это будет не ужин, а обед? Давай после твоего триумфального допроса сразу это и отметим, – я сделала ему встречное предложение, стараясь вложить в голос все свое радушие.

Кевин согласился, хотя и без особого энтузиазма. И вот теперь, два часа спустя, занимая свое место за фальшзеркалом, я беспокоюсь только о том, что смогу выжать из допроса человека, которого заведомо считаю непричастным как к убийству Линды Саммерс, так и остальных женщин.

И все же, стоя у стекла, я наблюдаю, как в комнату для допросов входит худощавый, немного сутулый мужчина с седыми длинными волосами, собранными в лохматый хвост, в черной объемной куртке. Не думаю, чтобы он был в этих стенах впервые, судя по тому, как твердо ставит ногу, как уверенно смотрит перед собой, не шаря взглядом по периметру комнаты. При этом он явно нервничает, его неуверенность выдают круглая спина, немного задранные плечи, точно он пытается вдавить в них шею, а вместе с ней и голову, и, разумеется, заискивающая улыбка, с какой он смотрит на Кевина, когда они садятся за стол. Но это, скорее всего, просто одна из масок, которую он умело использует в жизни.

– Когда ты видел Линду Саммерс в последний раз? – начинает беседу Кевин.

– Да как тут вспомнить? Давно. Расстались же мы. Надоела она своим нытьем. Знаешь, есть такие бабы, им лишь бы жаловаться на все, ныть, – я была уверена, что Ари начнет юлить и лебезить, он же решил пойти другой дорогой. – А вот Поля – классная. Она все делает как надо и с первого раза все понимает.

– А с Линдой как было? Не слушалась тебя?

– Нет… бывали у нее, конечно, светлые дни, когда она не забивала свою голову всякой дурью… но это редко… – говорит Ари, убирая руки под стол. Я вижу, как он протирает о джинсы вспотевшие ладони. – Я и не знал, что она рисовать может…

– То есть, пока вы были вместе, она картин не писала?

– Ну, не знаю… я на стенах в сортире тоже, бывает, что-нибудь изображу, но на искусство это не тянет…

– Значит, писала, но тебе не нравилось…

– А что там нравиться-то может? Одним зеленые человечки мерещатся, а она черных, по ходу, видела… Вот реально, такие головастики с безумными глазами.

«Интересное сравнение», – мысленно подмечаю я, внимательно изучая мистера Бойда.

Линду убили и ее тело бросили возле мусорного бака, так же убийца поступил и с телами остальных женщин. Как бы мне ни не хотелось рассматривать Ари как потенциального убийцу, но даже такому хлюпику, как он, вполне под силу такой подвиг….

– Тебе не нравилось ее увлечение живописью?

– О как! Живопись. Да мне по барабану. Когда она с красками возилась, хоть мозги мне не колупала.

– А из-за чего обычно ссорились? Что тебя в ней раздражало?

– Раздражало? Нытье! Вот! Вот это прям бесило, и эта постоянная фраза: «Я не такая, как все… Я плохая сестра… я недостойная женщина…» А еще по ребенку своему любила страдать. У нее же дочка была, так она ее на усыновление отдала, когда той два или три года исполнилось. С того дня уже больше тридцати лет прошло, а она все ныла и ныла…

– И тогда ты ее бил, в терапевтических целях, разумеется, да?

– Ну, бывало. А как еще? Ну, я терплю раз, два, но это же было постоянно. Вроде такая милая, добрая, но такая нудная… или, как эти сейчас говорят… ну, эти, умные… душная! Вот точно, она была душной.

– Да, есть такие, – тяжело вздыхает Кевин, подыгрывая своему собеседнику, и я вижу, как он выкладывает перед ним несколько фотографий.

С моего ракурса сложно понять, какой именно козырь он решил разыграть в этот момент, но уже в следующую минуту я понимаю, что на стол легли фотографии Линды, сделанные на месте преступления.

– Они иногда бывают настолько противными, что хочется взять и придушить. Ты так и сделал, да? Что она сказала тебе в тот вечер? Снова ныть начала? Жаловаться?

– Я чего? Не видел я ее! Зачем мне это?!

– То есть на выставку ты не приходил?

– Нет, конечно! Выставка?! Смеетесь вы все, что ли?! Тоже мне, искусство нашли!

– Когда ты видел Линду последний раз?

– Когда видел… а вот когда последний раз поцапались, тогда и видел… летом, наверное… тепло было. Я на автосервис тогда работать устроился. Вот, спрашивается, чего еще надо ей было? Нет, вывела меня! Я прям сильно ее тогда, конечно, к косяку приложил, да и по роже прошелся. Копы приезжали, думал, все… но нет… очухалась она. Заяву писать не стала, ну, меня и отпустили. А через пару дней я ее послал… Она меня с Полей застукала… в общем, как-то так…

– То есть ты после того случая встреч с ней больше не искал? Не пытался вернуть?

– Линду? Зачем? Я что, дурак?

– Складно рассказываешь, а как это объяснишь? – спрашивает Кевин, выкладывая на стол следующую порцию фотографий. – Эти снимки были сделаны в галерее в день открытия выставки Линды.

Перед допросом он показал мне свою главную улику – снимок стоп-кадра, сделанного из изъятых видеофайлов в галерее «Вдохновение». Сходство, безусловно, есть, но у меня остались сомнения относительно того, что на снимке действительно Ари Бойд, а потому я подхожу ближе к стеклу, жадно наблюдая за его реакцией.

На фотографии Линды он почти не смотрел, только бросил в их сторону какой-то брезгливый взгляд и все, здесь же он подается вперед, словно собирается лечь прямо на стол. Аккуратно поднимает один из снимков и внимательно изучает его.

Эта молчаливая сцена длится не меньше минуты, после чего Ари выпрямляется и снова уверенно смотрит в глаза Кевина.

– Узнаешь?

– Узнаю, и что? Он тут вообще при чем?

– Это ты!

– Я что? Ты думаешь, на фото я? – прыскает Ари, впервые за все время допроса позволяя себе выдать искреннюю быструю эмоцию. – Блин, тебе, чувак, очки носить надо! Это не я!

– Хватит дурака валять, у меня есть свидетель, который…

– Да хоть десять! Не было меня там! Что я там потерял? Нет, это не я.

– Хорошо. Ты сказал, что узнал человека на снимке. Кто это?

– Ривер…

– Ривер, и все?

– Ну, он мне документы свои никогда не светил. Зовут Ривер, а может, это кличка такая. Он тату-мастер.

– Где его найти?

– А я откуда знаю? Он романтик, сегодня – здесь, завтра – там.

– Отличный вариант. Ты его только что придумал, чтобы отвести подозрение? Где ты был десятого ноября с девяти до полуночи?

– Какой это день был?

– Воскресенье.

Ари снова придвигается вперед. И начинает что-то считать на пальцах. Я вижу, как шевелятся его губы, но не слышу ни слова. А судя по тому, как напряженно Кевин сводит брови, сомневаюсь, чтобы и ему удалось расслышать хоть слово из этого бормотания.

– У меня смена была. Точно говорю, не веришь – проверь! Меня там пацаны все видели. Они подтвердят.

– Что за смена?

– Кев, спроси его про Ривера, – впервые нарушаю свое безмолвное наблюдение я, радуясь тому, что настояла на микрофоне и наушнике у Кевина в ухе.

– Так я на траке работаю же. Уже два месяца. Жрачку по штату развожу. Куда ездил в тот день, не помню, но в базе точно все есть. У меня же маршрут.

– Отлично, по дороге от одной точки в другую заглянул к бывшей на выставку, почему нет? – словно не слыша меня, продолжает гнуть свою линию Кевин.

– На кой черт оно мне надо было? Говорю же, у меня Поля. С ней все тип-топ. Зачем мне эта страдалица?

– Спроси про Ривера! Что еще он про него знает? – настаиваю я.

– Допустим, это действительно не ты, – наконец уступает Кевин. – Допустим, это действительно некто по имени Ривер. Кто он?

– Я же сказал, просто чувак один, зависал раньше с нами на районе.

– Район – это где? – спрашиваю я, и на этот раз Кевин синхронно озвучивает мой вопрос в комнате для допросов.

– В Бушуик[4]. Мы там квартирку снимали на Гров-стрит 115 или 117, ну, и зависали рядышком. Ну, он к нам сам как-то прибился. Скользкий такой типок. Дружбы ни с кем особо не водил. Говоришь, фото сделано в галерее? – Кевин коротко кивает, и Ари продолжает: – Ну, может, он в этом говнище что и понимает, он же тоже, типа, художник. Хотя вот он работы делает что надо!

– А может быть, ты заехал по дороге на выставку к бывшей, ну, бывает же такое, старые чувства, ностальгия. И тут увидел ее с другим, и это вывело тебя из себя. Ты потерял контроль, позвал ее на улицу, а там уже не смог остановиться…

Ари откидывается на спинку своего стула, выставив перед собой руки с растопыренными ладонями.

– Э… нет. Вот этого точно не было. Ты меня вообще слышал, на кой черт, она мне сдалась? Не было такого. Я не знаю, кто ее так отделал. Поля, она у меня иммигрантка из России. Легальная, у нее документы все в порядке, ты не подумай, – он снова наваливается на стол и заговорщическим голосом продолжает: – Так вот она сказала, что это какая-то ритуальная штука… или что-то типа того. Я в этом не разбираюсь, это вы сами решайте. Но я тут не при делах. Жалко Линду, конечно, но это не я. Да, было дело, морду бил, не горжусь, но это в прошлом.

Кевин нехотя отпускает его, и я вижу, как Ари Бойд беспрепятственно выходит за дверь допросной.

– Он не убивал Линду Саммерс, и ты это знаешь, – говорю я в микрофон, и Кевин поворачивается ко мне, с досадой глядя в фальшзеркало.

* * *

По коридору постоянно курсируют полицейские: кто-то только вернулся с выезда, кто-то с обеда, кто-то просто вышел из кабинета, чтобы размяться.

Я пообещала Кевину сходить с ним на обед, потому приходится сидеть и ждать его, стараясь не встречаться с полицейскими взглядом. Среди них может оказаться тот, кто работает здесь больше пяти лет, а значит, вероятно, был знаком со мной, как с подающей надежды стажеркой ФБР. Сегодня все это уже кажется таким далеким и нереальным, и все же…

– А я тебя знаю! – неожиданно громко звучит мужской голос, и я ловлю на себе чей-то взгляд. Концентрирую внимание на пуговице своего пальто в надежде, что он обращался не ко мне, в надежде, что он просто пройдет мимо. – Ты же эта ведьма из Бруклина, да?

Он подходит ближе, настолько, что меня начинает тошнить от запаха жаренных сосисок и соуса барбекю.

Я поднимаю голову, с вызовом заглядывая ему в лицо: над правым глазом густая черная бровь с аккуратным ровным шрамом, точно он получил его не в драке, а специально надрезал для усиления своей животной харизмы, тонкие губы, разъехавшиеся в издевательской ухмылке, ямочка на подбородке, сглаженная ровной щетиной. Он не кажется мне знакомым.

– Ну точно! Я же говорил, это она.

Двое мужчин, что стоят рядом с ним, улыбаются, разглядывая меня, словно зверушку в зоопарке. Становится противно.

– Это про которую Норт рассказывал? – внезапно спрашивает один из его дружков.

– Ну, а кто же еще? Горе-профайлер, которого выкинули из ФБР за профнепригодность. Сначала наберут всякую шваль, а потом расхлебывай.

– Все сказал? – с вызовом говорю я, скрещивая руки на груди.

– Где твои лохмотья? Ты не стесняйся, ходи, как душа велит!

– Что еще про меня знаешь?

– Звездой себя возомнила?

– Лучше быть звездой, чем петухом, не думал об этом?

Он прокатывает языком по внутренней стороне щеки, точно пробует на вкус неизвестное блюдо. Однако, когда смысл сказанного достигает его задетого самолюбия, он мгновенно меняется в лице.

Эти секунды я наблюдаю, как замедленные кадры кинофильма: улыбка сползает с лица, он раздувает ноздри, глаза сужаются до щелок. Кисти превращаются в кулаки.

Он делает шаг вперед, нависая надо мной. Его зловонное дыхание перекрывает мне кислород.

– Что ты сказала?

– Что здесь происходит? – вмешивается Кевин, оттаскивая от меня верзилу. – Совсем ополоумел?

– Эта сука должна ответить за свои слова! Она…

– Еще раз назовешь ее так, и будешь иметь дело со мной. Пошел вон отсюда.

– А то что? Снова рожу бить мне будешь?

Верзила в упор смотрит на Кевина. Два прихвостня, ради расположения которых, скорее всего, и затевалась эта показательная порка, молча стоят на расстоянии, неуютно наблюдая за происходящим. Не думаю, чтобы они были готовы вмешаться, если того потребует ситуация.

– Кев, не надо, – прошу я, пытаясь встать между ними. – Он тебя провоцирует.

– А я все понял… – внезапно меняется в лице верзила, точно его действительно осенило. Его губы снова растягиваются в самодовольной ухмылке. – Теперь понятно, почему у тебя такая хреновая раскрываемость, с такими консультантами повышения тебе не видать как своих ушей!

Я не успеваю среагировать, как Кевин начинает размахивать кулаками, без разбора нанося удары по верзиле. Тот тоже не остается в долгу. В коридоре становится неожиданно душно, тесно и запредельно шумно. Я начинаю пятиться, пока не упираюсь в какую-то стену. Последнее, что я вижу, это Кевин валит верзилу на пол. В голове – шум, обрывки фраз и диких оскорблений. Зажимаю уши руками, но продолжаю их слышать, все громче и отчетливее. Они звучат в моей голове и озвучены моим голосом. Закрываю глаза, и это я уже лежу на полу в своей гостиной, отчаянно сопротивляясь и уворачиваясь от ублюдка, который навалился на меня. Он выкручивает мне руки, запихав в рот какой-то вонючий кусок ткани, но я продолжаю орать и звать на помощь.

– Прекратите! – пронзительно кричу я, и на этот раз меня слышат.

Глава 11

После того как Кевин и Мигель, тот, кого я про себя назвала верзилой, провели в кабинете комиссара полиции Альберта Мортимера не меньше двадцати минут, наконец возвращаемся к своему первоначальному плану, с одной лишь оговоркой: вместо пафосного ресторана, на который теперь нет ни времени, ни настроения, мы заходим в бистро, что находится в паре кварталов от полицейского участка. Во многом именно его отдаленное расположение и определило наш выбор, хотелось тишины, уединения и минимального количества полицейских на расстоянии дыхания.

– Из-за чего ты подрался с ним в прошлый раз? – спрашиваю я, после того как мы сделали заказ у стойки и заняли столик в конце зала.

Теперь, когда на нас не смотрят из-за каждого угла, я могу спокойно рассмотреть последствия стычки: над глазом красная припухлость, нет сомнений, к вечеру это будет хороший синяк, губа разбита, волосы дыбом.

– Неважно, он давно нарывается.

– Тот раз тоже в участке?

– Давай о чем-нибудь другом. Сначала этот ублюдок Ари с крючка слетел, потом Мигель, еще эта взбучка от Мортимера. Так себе денек. Мне нужен пряник.

– Прости, но я умею печь только кексы, пряники – не мой профиль.

– Бессердечный ты человек, Мерида, – говорит Кевин, пытаясь улыбнуться, но тут же морщится от боли. – Как прошел День благодарения?

– Вроде неплохо. Раз я все еще член семьи, значит, не облажалась.

– Никогда не понимал выходок твоего брата.

– Давай о чем-нибудь другом, – предлагаю я, когда на табло высвечивается номер нашего заказа.

Жестом прошу Кевина оставаться на месте и иду за нашим подносом с напитками и двумя бургерами.

В Нью-Йорке есть одно негласное правило: если в обеденное время в заведении много свободных мест, скорее всего, ваш завтрак, обед или ужин будет таким же вкусным и сочным, как подошва башмака. И это самое лучшее определение, которое заслуживает котлета, зажатая между двух половинок заветренной булки. Два укуса, и аппетита как не бывало. Отодвигаю свою тарелку в сторону, радуясь тому, что газировка, независимо от качества кухни, всегда остается неизменной: холодной, бодрящей и приторно-сладкой.

– Считаешь, он придумал этого Ривера?

– А ты ему поверила? – Я только коротко пожимаю плечами, давая возможность Кевину поделиться со мной своими соображениями. – Я уверен, что это сделал ее брат. Но Ари тоже подходит, и в его алиби я не верю. Этого Ривера он выдумал. Это был он.

– Ясно.

– Пока что мне ясно одно, ты меня держишь за дурака. Я же вижу твой интерес к этому делу. С первого дня, как ты про него узнала, у тебя этот странный блеск в глазах.

– Возможно, только это все бессмысленно, ты же не хочешь меня даже слышать.

– Ты знаешь, наверное, сейчас твой звездный час, – морщась, говорит Кевин, промакивая салфеткой кровоточащую рану на губе. – Мне крайне больно говорить. Я идеальный слушатель.

Виновато улыбаюсь, отчасти все это случилось из-за меня. Хотя, судя по контексту, и без моего присутствия обстановка в участке не из приятных.

«Интересно, какая кошка пробежала между Кевином и Мигелем?» – думаю я, но вслух начинаю делиться своими мыслями относительно жестокого убийства Линды Саммерс.

* * *

– Ты обещал мне прислать экспертизу вскрытия, но так этого и не сделал, – заканчиваю я свой рассказ. – Я убеждена, что убийца действовал твердо, уверенно и со знанием дела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Была особенно распространена в России во времена Петра I. Скопцы считали, что единственным путем спасения души является борьба с плотью путем оскопления.

Вернуться

2

Knockin’ On Heaven’s Door – автор и исполнитель Боб Дилан.

Вернуться

3

I wanna dance with somebody.

Вернуться

4

Бу́шуи́к – район на севере Бруклин, Нью-Йорк.

Вернуться