Марина Крамская
Кошмар в кабинете химии

Серия «Самая страшная детская книга»

© Марина Крамская, текст, 2025

© Оксана Ветловская, ил. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

I

В последний учебный день перед весенними каникулами мы надеялись, что Михал Саныч – наш химик и классный руководитель – отпустит нас пораньше. И он отпустил. Но не по доброте душевной, а потому что Нинка хлопнулась в обморок.

Она всегда была тощей как щепка, ни одной выпуклости на теле, на месте живота – впадина, только нос клином топорщился посередине лица. Никому она не нравилась: закладывала нас направо и налево, девчонки ее даже побить хотели, но я их отговорила. Не струсила, нет, просто Нинка бы снова наябедничала, и ничего бы они не добились. Да и жаль ее стало.

Так вот, шел урок химии. Ну как шел – тянулся жвачкой, от асфальта к подошве. Михал Саныч объяснял нам задание на каникулы, а я чертила на полях «косичку». В лампе над головой бился то ли мотылек, то ли муха, тихо постукивая о плафон крыльями. «Косичка» уже дотянулась до последней клетки, когда раздался жуткий грохот.

Я даже не сразу поняла, что случилось, – вынырнула из полусна и завертела головой – что? как? А потом увидела руку в проходе между партами – тонкую, кожа и кости. И кляксу черных Нинкиных волос. Никто не бросился ей на помощь, зато Таня-Танк завопила, прижав ладони к щекам. И этот крик испугал еще сильнее: она шла на золотую медаль, и нервы у нее были совершенно железные.

Зато Михал Саныч мгновенно сориентировался, рухнул на колени рядом с Нинкой и стал щупать ее шею. Он в целом походил на шкаф или скорее даже на комод – приземистый, на толстых коротких ногах, к тому же носил длинный пиджак, из-за которого казался еще более непропорциональным. Так вот, он нащупал у Нинки пульс и отправил Таню-Танк за помощью в медпункт, чтобы та перестала вопить. Потом осторожно похлопал Нинку по впалым щекам. Лицо у нее было белее молока, и тогда я впервые подумала: а что, если она прямо сейчас, прямо здесь умрет? Кони двинет, как сказал бы Серый. Белые тапочки примерит.

Мне сразу представилось кладбище и как мы, все двадцать человек, стоим у раскопанной ямы: девочки в черных платьях, мальчики держат черные зонты, и седой пастор читает прощальную речь. По крайней мере, именно так всегда происходило в моих любимых сериалах. А потом мы плачем навзрыд и виним себя в смерти Нинки. Пусть она ябедничала, пусть ни с кем не дружила, но ведь она ЧЕЛОВЕК, и мы должны были ей помочь. А что, если и вправду кого-то из нас обвинят? Что, если найдут ее дневник и выяснится: это мы, мы все виноваты? Такое я тоже видела в сериале, и мне бы страх как не хотелось оказаться убийцей.

Все эти мысли варились и закипали в моей голове, пока голова Нинки на тонкой шейке моталась из стороны в сторону от пощечин Михал Саныча. От нее прямо-таки веяло могильным холодом. Конечно, мы не любили ее, презирали, а порой и ненавидели, но представить, что Нинка больше не посмотрит на нас, не наябедничает… Ох, что будет!

А ее родители? Я их видела на собрании, когда Михал Саныч разрешил мне присутствовать, как взрослой. От Нинки пришли и мама, и папа. У мамы было опухшее лицо, будто она долго плакала, красные глаза, и она беспрестанно терла кончик носа, отчего тот тоже покраснел. Папа смотрел исподлобья, мрачно, как какой-нибудь коршун. Он скрестил руки на груди, а под конец собрания совсем низко опустил голову и захрапел. Нинкина мама толкнула его в бок, на что он немедленно, не открывая глаз, выдал ей затрещину. Остальные родители промолчали, но чувствовалось, как им неловко.

Нинкиной маме тоже стало неловко, она сжалась и захлюпала красным носом. С собрания они, тем не менее, ушли под ручку и слегка покачиваясь, будто под неслышную музыку. Я подумала, что у них, наверное, какие-то неприятности.

– Одна у них неприятность, – вздохнула моя мама, когда по дороге домой я спросила, что она думает о Нинкиных родителях. – Водка называется.

Мне тогда стало до смерти жаль Нинку, но на следующий день она снова заложила нас, когда мы списывали домашку в туалете, и жалость прошла.

Тут веки у Нинки задрожали и медленно приоткрылись. Карие глаза уставились на Михал Саныча с удивлением, перерастающим в ужас. Она, видно, быстро поняла, как теперь ее будут дразнить, и так густо покраснела, словно из бани вышла. Химик помог ей сесть и басовито посоветовал:

– Ты подыши, успокойся. Ничего страшного не случилось. С каждым бывает.

Она кинула на нас выразительный взгляд, словно всех сгребла в одну сеть, а мы молча уставились на нее. Хотя видно было, как у Алины, например, так и просилась на лицо гаденькая ухмылка. Нинка, конечно, была ябедой и плаксой, но мне показалось, что издеваться над ней сейчас – даже как-то низко.

А она неожиданно вскочила на тощие ноги, похожие на ходули, и выбежала из класса.

– Нина! – Михал Саныч поспешил за ней, оставив нас одних.

– О-бал-деть! – по слогам, нарочито медленно выговорила Алина. – Ну Баранкина дает, думает, самая хитрая! Небось домашку не сделала, а Михал Саныч сегодня с начала списка обещал пойти, вот и устроила себе «освобождение».

– Это не дело, – прогундосила Рита, лучшая Алинина подружка, или, как ее звали за глаза, «Рита-Прилипала». – Нечестно так, других подставлять.

– Саныча она, может, и обманула, но нас не проведешь, – Алина поднялась со стула и обвела высокомерным взглядом притихших одноклассников. – Надо ей объяснить, что никто за нее отдуваться не обязан, правильно? Ее очередь отвечать – так нечего прикидываться больной, а не то можно и впрямь…

Она замолчала, поскольку дверь в кабинет открылась и вернулись Михал Саныч с Таней-Танком, а Нинка, видимо, осталась в медпункте. Химик бегло оглядел наши лица и вздохнул:

– С Ниной все в порядке, – «успокоил» он, не подозревая, что большинство из нас его заверения злят, а не утешают. – Просто переутомление. Надеюсь, за каникулы она отдохнет и наберется сил. Как и все вы.

Мы закивали. При всем при том, Михал Саныч был, хоть и препод, но добряк, каких поискать, и его не хотелось подставлять, срывать ему уроки, как остальным учителям. Так что, хоть наш класс дружным назвать было никак нельзя, но в отношении Саныча мы оставались единодушны, а он платил нам выездами на природу с шашлыками и гитарой. Заодно никого из нас не закладывал родителям, предпочитая обсудить проблему наедине и вместе поискать решение. В общем, Саныча мы уважали и потому убедили, что сочувствуем Нинке, но я знала: так просто это событие не оставят.

С урока нас отпустили, а я, повеселев и даже как-то забыв о Нинке, спустилась в столовую за последней на ближайшую неделю ватрушкой – наша повариха Зулейха пекла их так, что можно было проглотить три подряд и не заметить. Столы пустовали, последний урок еще не закончился, так что я, получив заветную ватрушку и доброе напутствие Зулейхи, села в дальнем углу.

Ватрушка лежала на сколотом по краям блюдце, румяная, с запекшимся кружком творога по центру и капелькой малинового варенья сверху. Сглатывая слюну, я полезла в портфель за салфетками, протерла руки и приготовилась вкусить райское блюдо, как тут же с визгом подскочила на ноги.

На вершине, прямо на малиновом пятне невозмутимо потирал лапки здоровенный рыжий таракан. Его длинные усы мягко колебались, а две пары ног увязли в варенье. Я схватила в охапку рюкзак и отскочила на добрые пару метров от стола.

– Что такое? – тут же примчалась на мой вопль Зулейха. – Ай-я-яй! Негодяй какой! А ну пшел, пшел, кому говорят!

Таракан лениво отклеился от ватрушки и, оставив след из красных липких бусинок, как ни в чем не бывало скрылся под столом.

– Развелись, паршивцы, – ругалась Зулейха, опасливо косясь на меня. – Сейчас новую тебе дам. Ты только не говори никому, ладно? Они на днях появились, мы их живо вытравим.

– Спасибо, не надо, – буркнула я.

Аппетит у меня напрочь отшибло, но что куда хуже – я рисковала больше никогда не захотеть волшебную ватрушку Зулейхи.

Не успела я надеть куртку, как откуда ни возьмись появилась Таня-Танк, дернула меня за рукав и потащила в кружок девчонок, собравшихся возле женской уборной.

– Серый все подтвердил, – увещевала Алина, стоя в центре круга, будто дрессировщик на арене цирка. – Нинка еще в школе, прячется. Нужно ее проучить, сегодня, обязательно. А то после каникул забудется, и она решит, что мы ничего не заподозрили. Ну, кто со мной?

Быть заодно с Алиной означало быть на вершине мира. А те, кто отказывался, катились под откос, со свистом и грохотом, и не в последнем вагоне, а в кабине машиниста, чтобы отчетливо видеть приближающийся конец. Разумеется, никто не хотел такого путешествия, и потому чаще всего без разбора соглашались с любым Алининым предложением, опасаясь ее дружков. О них мы знали немного, но достаточно, чтобы не лезть на рожон. Старшеклассники, на уроках физкультуры они часто зависали на турниках, подтягивались, отжимались и демонстрировали всем желающим и нежелающим свою силу. Таким попадешься и пиши пропало, сломают надвое, как ветку какую-нибудь, и ничего не докажешь, только хуже сделаешь.

Девочки принялись рьяно вскидывать руки. Все как одна – никто не хотел выпасть из этого тесного кружка и оказаться по Нинкину сторону баррикад. Риткиным взглядом из-за Алининой спины можно было выжигать по дереву, будто если бы она заметила, что чья-то рука дрожит от неуверенности, этот кто-то стал бы в очередь на расстрел за Нинкой. Она была Алининым «Санчо Панса» и вела для нее блокнот со списком всех когда-либо провинившихся.

– А ты? – грозно обратилась она ко мне.

Я оглядела круг – частокол поднятых рук. В нем зияла лишь одна дыра. И этой дырой была моя рука.

– А я пас, – ответила я Рите.

Лицо у нее так противно исказилось, как у рычащего дворового пса. Будь ее воля, она бы точно вцепилась мне в волосы и оттаскала на глазах у Алины. Ей нравилось причинять боль, и всем это было известно.

– Вот значит как, Мороз, – процедила Алина.

Да, это у меня такая дурацкая фамилия – Мороз. Хотя куда важней, что если Алина к кому-то обращалась по фамилии, этот кто-то уже крупно влип.

– Значит, ты голосуешь против всех? – едко уточнила Рита.

Глаза у нее посверкивали.

– Мне некогда, – бросила я небрежно. – Мы с предками уезжаем, так что пардоньте, но я домой.

– И куда это ты уезжаешь? – прищурилась Алина. – Брось заливать. Откуда у твоей матери бабки на поездку? Просто откосить хочешь, так и скажи, не дрейфь. Мы за правду не бьем, а вот за трусость – да.

– Реально? – деланно изумилась я. Кровь у меня закипела и прилила к голове, ото лба до кончика подбородка я сделалась пунцовой. – А что ж тогда на Нинку гоните, когда она учителям правду говорит?

– Правда разная бывает, – огрызнулась уязвленная Алина. – За одну бьют, за другую – медаль дают.

– Мне плевать, – рявкнула я, выйдя из круга под изумленные взгляды одноклассниц. – У меня правда одна, моя собственная. А вы делайте, что хотите.

– Ох и пожалеешь ты об этом, – прошипела мне в спину Рита. – Еще придешь прощения просить!

Я, не оборачиваясь, показала через плечо неприличный жест из трех пальцев и, сгорая от злости, зашагала через вестибюль на выход.

Что они мне сделают? Да ничего! Сплошная болтовня, а до дела не дойдет. Конечно, не стоило с ними так уж ругаться, но им тоже не нужно было трогать мою семью. Не их собачье дело, куда и на какие деньги мы едем. Тем более, на самом деле мы действительно никуда не уезжаем, а я все придумала, чтобы не участвовать в травле Нинки. Ничего, мы еще поквитаемся. Я выберу подходящий момент и напомню Алине, как однажды увидела в раздевалке синяки у нее на руках и спине, будто ее палкой колотили. Тогда я ее пожалела, да и она так умоляюще смотрела, но теперь прошло время сочувствия.

Как известно: кто к нам с мечом, тому мало не покажется.

II

Мы с мамой жили в соседнем со школой доме. Идти – всего пять минут, так что и встать я могла за четверть часа до начала урока. Мама, правда, такой подход не одобряла: «Носишься ураганом по дому, от тебя ветром предметы с полок сдувает». Она не понимала, какой это кайф – проснуться по ЕЕ будильнику и лежать еще полчаса, слушая фен в ванной и шкворчание яичницы на кухне. Однако сколько бы она ни ворчала, а из кровати меня волоком не тащила, за что я ее особенно уважала.

Когда я пришла домой после стычки с Алиной, мама сразу все поняла:

– Что стряслось? – спросила она, глядя на мое мрачное лицо.

– Ерунда, – отмахнулась я. – Просто устала.

– А почему раньше пришла?

– Саныч нас отпустил.

Мама покачала головой, а мне вспомнилась Нинка – бледная моль, а не человек. Что с ней случилось? А что будет со мной из-за ссоры с Алиной? Забудется за каникулы? Вряд ли. Девчонки злопамятные. И зачем я только в это впуталась?

– Я за человека одного заступилась, – призналась я, когда мама налила мне суп.

– Молодец, – одобрила мама. – Слабых нужно защищать.

– Это да, – протянула я. – Только вот теперь из-за этого все остальные против меня сговорились.

Мама приспустила очки на кончик носа и нахмурилась. «Спокойствие, только спокойствие» – вот что я больше всего в ней любила.

– Ты знаешь, хорошие поступки – они в итоге все равно к добру приводят. Может, и не сразу, но приводят. А если против тебя из-за хорошего дела сговорились, то и не стоят они твоего внимания. Людей вокруг много, а ты у себя одна.

Я кивнула, хотя спокойнее мне не стало. Легко ей говорить! Я, конечно, и не собиралась с Алиной дружить, но воевать… Тоже не очень.

После обеда потянуло в сон. Я, сколько могла, сидела за приставкой, убивая монстров, ползущих из-под текстур, но глаза слипались. Еще и Лео пришел, улегся в ногах и давай мурчать, как испорченный холодильник. А плед мягкий, уютный, как кокон, и нет в нем места ни для Нинки, ни для Алины.

И вдруг я снова оказалась в классе. Сижу, зубрю теорему Пифагора, и тут свет на мгновение гаснет, и неизвестно откуда налетает ураганный ветер. Он вздыбливает страницы тетради, он бросает мне волосы на лицо, он царапает кожу песчаной пылью, и когда я открываю глаза, не сразу понимаю, что произошло. У меня почему-то пропали ботинки вместе с носками, а по голой ноге ползет какое-то насекомое. Присматриваюсь – вот же гадость! – а это таракан. Следом за ним другой, за другим – третий. И тут до меня доходит, что пол в классе, обычно розовый, окрасился ржавчиной, и она двигается. Пол двигается. Потому что весь ровным слоем покрыт тараканами.

Я подскакиваю, с ногами забираюсь на парту, ору дурниной. Одноклассники сидят как ни в чем не бывало, усердно переписывают решение теоремы с доски. А входная дверь рябит, будто вода по ней стекает. Ржавая вода…

Я заорала и свалилась с дивана. Плед опутал меня, я билась в нем, как в сети, Лео оторопело таращился с подлокотника, пока я возвращалась в себя. Судя по тишине в квартире, мама ушла в магазин. Я еще несколько минут посидела на полу, а затем рассмеялась. Ну и дура! Так перепугаться какого-то глупого сна, чтобы грохнуться с дивана. Хорошо еще хоть ничего не сломала, вот была бы история, расскажешь – не поверят. Это все дурацкий таракан из столовой, будь он неладен!

Затолкав воспоминание о сне поглубже и прихватив с кухни пару бутербродов с колбасой, я вышла на балкон и, облокотившись на ограждение, стала наблюдать за спортивной площадкой возле школы. Стычка с Алиной уже подзабылась, однако стоило вспомнить ее слова – щекам снова становилось горячо, а сердцу тесно. Надо было ее заткнуть при всех, ох, вот была бы сцена! Увидеть их лица, их изумленные взгляды, но главное – беспомощность Алины и закипающую в ее глазах ненависть.

Но прошлого не вернуть, так что остается только и дальше кусать локти.

С балкона был виден главный фасад школы и несколько окон, подсвеченных желтым светом. Их осталось всего пять – четыре на первом этаже и одно на втором. Последнее принадлежало Михал Санычу – он часто задерживался, проверяя тетради. Личной жизни, как мы знали, у него не было: жена ушла, забрав сына, вроде бы к любовнику, а может и нет. Главное, злобы он не держал и на нас не срывался, как математичка в разводе. Мужик, что тут скажешь.

На окнах колыхались оранжевые занавески, которые мы стирали дома в качестве летней практики. За ними промелькнула квадратная тень, прошла из конца кабинета в начало и скрылась в подсобке с реактивами и пробирками. В навалившейся с неба темноте подсвеченные изнутри предметы читались без труда. Глядя на окно нашего кабинета, я задумалась о Нинке и о том, почему она вечно стучала на нас. Неужели ей так уж не хотелось с нами дружить? Ведь никто не просил ее врать, только помалкивать, разве сложно? Но она упрямо выдавала любую нашу провинность. Может, ей просто нравилось смотреть, как нас отчитывают? Тогда я зря вступилась за нее сегодня. Вот только мама всегда мне говорила – тебе необязательно делать, как все. У тебя может быть свое мнение.

Я уже совсем было ушла в свои мысли, когда в окне вновь появилась тень Михал Саныча. И еще одна, над его головой.

Она походила на тучу, персональную тучу Михал Саныча. Судя по тому, как спокойно он продолжал стоять у окна, он либо еще не заметил этого странного природного явления внутри его кабинета, либо не видел в нем ничего угрожающего. Не прошло и минуты, как из тучи пролились первые капли – черные точки падали вниз, слишком быстро для воды. Михал Саныч вздрогнул, задрал голову и застыл. Странные капли продолжали падать ему на лицо, а туча на глазах уменьшалась.

И вдруг он вцепился руками в лицо, приплясывая на месте, как во время сильного мороза. Туча продолжала осыпаться на него, он побежал в подсобку, но редеющее облако легко последовало за ним. Наконец, оба скрылись, свет в классе погас, и окно сравнялось с остальными соседями.

Я закрыла глаза и зажала рот рукой.

«Мне почудилось, – повторяла я про себя. – Почудилось. Отсюда ничего толком не видно, далеко. Ничего там не было. Это все кошмар, будь он неладен, я все еще сплю, да, точно – это очередной дурацкий сон».

Я сдавила пальцы в кулаки так, что ногти больно впились в ладонь. Нет, не получается проснуться. Значит, все наяву?

И что теперь делать? Позвать на помощь? Но кто мне поверит? А если не поверят, то что – бросить Михал Саныча? Он, конечно, мужик крепкий, но уже немолодой и к тому же прошлого поколения – ни черта не понимает в гаджетах и доверяет только собственным глазам.

Под оглушительный стук сердца в ушах я приоткрыла веки. Руки у меня дрожали, в груди бухал молот, по спине сползла змейка холодного пота.

Окно по-прежнему зияло пустой глазницей. Значит, Михал Саныч так и остался в подсобке, один на один с этой жуткой, напавшей на него тучей! Я вспомнила, как он вцепился в свое лицо, будто хотел отодрать кожу и вырвать себе глаза. Меня затрясло, я вскочила на ноги, еще не зная, чем могу помочь, но точно не собираясь оставаться на месте. Сбежала по лестнице и помчалась к школе, в голове у меня стучало: «Нужно позвать на помощь!»

На входе охранник Пал Палыч перехватил меня за локоть:

– Эй, Морозко, куда летишь?

Он всегда меня так звал – именем сказочной девчонки – и этим раздражал, спасибо хоть не при одноклассниках, а тет-а-тет. Я вывернулась из его мягких пальцев.

– Забыла домашку Михаилу Александровичу сдать. Я быстро.

И полетела дальше. Но мне стало спокойнее: Пал Палыч к нам, девчонкам, был ласков, а мальчишек гонял только так. Говорили, он прошел войну, и я не сомневалась – на него можно положиться.

Коридоры и лестничные пролеты пустовали. По дороге я встретила лишь две парочки старшеклассников, которым, видимо, негде было зажиматься, кроме как по школьным углам. Заслышав грохот моих шагов, они отлипали друг от друга, а увидев, что перед ними всего лишь мелюзга без права голоса, фыркали и вновь переплетались, как две танцующие змеи.

А я летела. Летела сквозь гардероб, через холл первого этажа, вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Ноги несли меня вперед, а в голове ныл противный голосок: «Придумала черт знает что, каких-то монстров, будто они существуют. Ну подумаешь, тень, это могло быть что угодно».

Ну да, что угодно. Только вот что? И тут меня осенило: а что, если Михал Саныч проводил какой-то химический опыт, в результате которого появилась эта туча? Ну вроде как суперзлодей из супергеройских комиксов – он кажется душкой, его любят ученики, а на самом деле он – чокнутый ученый, который под прикрытием разрабатывает какое-нибудь оружие. И вот, эксперимент вышел из-под контроля, а его результат убил ученого и теперь ждет следующую жертву.

То есть меня.

Запоздало я заметила, что трясусь с ног до головы, и врываться в класс, чтобы спасти Михал Саныча резко расхотелось. Вообще вся эта чертовщина с тучей в окне показалась ужасно бредовой – просто разыгралось воображение. Поэтому я подошла к двери и постучала костяшками пальцев, надеясь, что Михал Саныч откроет и удивится моему позднему визиту. Но шагов по ту сторону слышно не было – тишина, нарушаемая шелестом штор. Возможно, Михал Саныч уже ушел, и мы разминулись. Так даже лучше: пусть никто не узнает, какая глупость мне почудилась. Вот постучу еще раз и пойду домой, выпью чай, лягу спать пораньше, может, даже обойдется без кошмаров.

Я постучала, мысленно уже покидая школу. Никаких шагов. Но появился другой звук.

Тихое шебуршание.

В замке двери была круглая замочная скважина. Мне не хотелось в нее заглядывать, все внутри протестовало, сердце маршировало в груди, но я все равно нагнулась и заглянула внутрь.

Сперва мне показалось, что изнутри вставлен ключ, однако темнота была не кромешной. Я вглядывалась в нее пристально, до рези в глазах, пытаясь привыкнуть к мраку, но тщетно. Возможно, там ничего и не было, просто пустота, безвредная, логичная, даже успокаивающая.

А потом в ней что-то зашевелилось, и чья-то хитиновая лапка царапнула мой глаз, приставленный к скважине.

Я заорала так, как не орала, даже когда на меня однажды бросилась бешеная собака. Страх и брезгливость толкнули меня в грудь с такой силой, что я приземлилась на пятую точку и крабом поползла назад. Из скважины на бежевый линолеум выпал таракан – точно такой, как тот, что испортил мою ватрушку. Он проворно побежал ко мне, а следом один за другим его братья повалились из скважины и полезли сквозь щель под дверью. И это полчище шло на меня ровными, как по линейке выстроенными рядами. Они не спешили, но приближались очень быстро, а за спиной у меня белела стена, и чтобы сбежать, мне пришлось бы раздавить их растущую армию.

На ногах у меня были кеды на толстой рифленой подошве – они казались достаточно прочными, но море тараканов разрослось настолько, что они шли волнами и продолжали сыпаться из замочной скважины, как если бы кабинет кишел бы этими тварями до самого потолка. Я набрала воздуха в грудь и приготовилась бежать по хрустящему месиву. Но едва моя нога рухнула на их усатые головы, размазывая хитиновые тельца по линолеуму, они кинулись врассыпную. Я почувствовала копошение возле лодыжки: десяток-другой мерзких тварей заползли в ботинок и щекотали сквозь носок.

Я бросилась наутек.

Силясь не обращать внимания на зуд в лодыжках, я неслась по коридору, думая лишь о том, как выбраться из школы, напрочь забыв о Михал Саныче и о том, что он, возможно, заперт или уже съеден рыжей ордой. Лишь на мгновение я обернулась, чтобы оценить, далеко ли мне удалось оторваться от преследования, и тут же смачно врезалась во что-то костлявое, ойкнувшее и упавшее рядом со мной.

Из глаз у меня посыпались белые звезды, я схватилась за лоб и только тогда сквозь слезы увидела Нинку: она тоже терла голову и растерянно смотрела по сторонам, будто до сих пор не поняла, откуда пришелся удар.

– Нино! – воскликнула я, и в висках у меня зазвенело.

– Мороз? – Нинка прищурилась. – А ты здесь что забыла?

Что я должна была ответить? Уж точно не правду. Зуд в ногах прошел, и на мгновение я почти поверила, что мне все привиделось. В ботинках моих больше никто не копошился, и нигде вокруг не было заметно ни одного таракана.

Но не могла же я все это придумать?

– Хотела домашку Санычу сдать, а его нет, – объяснила я, поскольку Нинка все еще таращилась на меня в ожидании ответа.

В ее бледно-серых глазах мелькнул страх. Но чего она испугалась? Что я сдам ее Алине?

– Он ушел, – пояснила Нинка, имея в виду Саныча. – Я… тоже его искала. Но не застала.

Глаза ее говорили что-то еще, что-то, что нельзя было произносить вслух. Я заметила, как ярко проступили веснушки на ее белом от страха лице, и тогда мне подумалось: а если она тоже видела? Если она…

– Слушай, Нино, – начала я решительно, – а почему ты сегодня?..

– Тсс, – она приложила палец к губам. – Не здесь. Здесь нельзя. ЭТО услышит.

Видимо, в моих глазах еще светился тот ужас, от которого я бежала по коридору, ничего не видя. И Нинка знала, ЧТО я видела. Потому что она тоже столкнулась с ЭТИМ.

Мы кое-как поднялись, потирая ушибленные места, и, не сговариваясь, побрели к лестнице. Там, на пороге мимо меня пробежал маленький рыжий таракан, и я непроизвольно зажала рот рукой.

Нинкин взгляд тоже проводил мелкую тварь, и она бесцветным тоном сказала:

– Идем. Поговорим по дороге.

Никогда прежде мы с ней не разговаривали о чем-то личном. Нинка стала изгоем почти с первого дня в новом классе. После того как наябедничала, что Алина списывает. Тогда и Алине, и Тане-Танку поставили по «паре», но злость обеих обратилась не друг к другу, а упала черной сетью на Нинку.

С тех пор мало что изменилось.

Мне Нинка не мешала: я не списывала, а мои ошибки даром никому не сдались. Но говорить нам было не о чем, да и не хотелось мне демонстративно идти против всего класса. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Пал Палыча видно не было, но в его подсобке ревел телевизор в унисон с раскатистым храпом. Мы с Нинкой незаметно выскочили из школы и побрели к спортивной площадке, где можно было посидеть и поговорить наедине.

– Значит, ты тоже встретила ЭТО? – произнесла Нинка, когда мы подошли к сетке, которая окружала спортивную площадку.

– Сегодня, – призналась я, содрогнувшись от воспоминаний. – Что ЭТО такое?

– Не знаю, – Нинка нахмурилась. – Но только я ЕГО в туалете сегодня в первый раз увидела, когда из медпункта шла. Они там везде сидели, веришь? Везде! И смотрели так, словно решали, что со мной сделать, как будто у них один разум на всех. У тараканов, смешно, да? Думала рассказать кому, но кто поверит?

– Я, – у меня защемило в груди. – Я тебе поверю.

– Теперь-то понятное дело. А до того, как сама увидела? Вот-вот. Тем более МНЕ. Чтобы кто-то поверил МНЕ, должно небо на землю грохнуться.

– Ну, не настолько, – меня неожиданно взяла досада. – Тебе как раз верят. И в этом проблема…

– Думаешь, я специально? – Нинка серьезно взглянула на меня. – Думаешь, мне нравится стучать?

Я ошеломленно на нее уставилась. Она говорила так зло и так горячо одновременно, что мне и жалко ее стало, и как-то противно.

– Если не нравится, то зачем тогда стучишь? – недоумевала я.

Она отвернулась, будто боялась, что я считаю правду по глазам. А затем тихо-тихо, едва слышно спросила:

– Мороз, а у тебя есть тайна, которая может сломать твою жизнь?

Ответить я не успела.

III

На площадку высыпала стайка девчонок – все, как одна, в капюшонах. Их смех долетал до нас, и я поняла, зачем они здесь собрались.

Нинка, завидев их, остановилась как вкопанная, будто стаю бродячих собак встретила. Площадку огораживала мелкая сетка, и выхода было всего два: вернуться назад, пройдя с половину футбольного поля, или добраться до калитки за маленьким отрядом Алины. Нинка инстинктивно отступила на шаг.

Отряд двинулся на нас.

Я стояла на месте и ждала. Никакого конкретного плана у меня не было: может, позвать на помощь, а может, самой врезать Алине так, чтобы всю спесь из нее выбить. Пусть на секцию бокса я отходила всего три месяца, но это все равно больше, чем у Алины и ее подружек.

Тем временем «банда» выстроилась полукругом, так что я могла заглянуть Алине в глаза и вспомнить, как она цедила: «Откуда бабки?»

Сейчас ты узнаешь откуда.

– Семеро на двоих? – громко крикнула я, предпочитая нападение защите. – А не страшно?

Таня-Танк опешила, глаза у нее расширились и в них ясно читалось: «Мороз, ты совсем рехнулась! Беги отсюда!»

Но я уже решила стоять насмерть.

– Вы посмотрите, кто пришел, – нараспев протянула Алина, надменно глядя на нас сверху вниз. – У тебя, Мороз, весеннее обострение, что ли? Давай, скажи, в чем дело, и мы тебя не тронем.

– А ты попробуй тронь, – огрызнулась я. – Только учти, мелочиться не буду. Новые синяки поверх старых расцветут. Ой, прости! Ты ведь рассказала своим гиенам, кто тебя отделал, правда?

Алина позеленела. Ее красивое лицо перекосило, но глаза заволокло пеленой отчаяния. Она и забыла о том инциденте, и удар оказался для нее внезапным. Наверняка ей бы хотелось переиграть ситуацию и не связываться со мной. Но было поздно.

– Заткнись! – прошипела Рита, стараясь прикрыть собой подругу. – Мы даем тебе последний шанс уйти! И поверь – это щедрое предложение!

– Так кто это был? – продолжила я гнуть свое, а они постепенно замыкали нас в кольцо. – Раз ты никому не сказала, значит, кто-то из своих. Ну, кто? Отец?

Алина сделалась пугающе-бледного цвета. Глаза ее просили остановиться, она молча умоляла, но мне страшно хотелось отомстить ей. За маму, за сплетни о моей семье, которые она распускала, думая, что я ничего не знаю.

– Ну все, Мороз, – рыкнула Рита. – Ты доигралась.

– Нет-нет, не отец, – продолжила я невозмутимо. – Всем известно, что он у вас раз в неделю ночует. Значит, мать?

Алина наконец не выдержала и кинулась на меня с вытянутыми вперед руками и растопыренными пальцами. Она поддалась порыву ненависти, удвоив мое преимущество. Мне не хотелось ее бить, даже не потому, что об этом наверняка донесут маме, а потому, что противно было опускаться до ее уровня. Но теперь я защищалась. И потому вмазала Алине под дых так, чтобы она упала, но и так, чтобы смогла подняться.

Девочки впали в ступор – они не верили, что кто-то мог ударить Алину. Я бы не удивилась, если бы они захлопали. Но вместо аплодисментов над нами повисла зловещая тишина.

Пока я лихорадочно соображала, что дальше, Алина подняла на меня взгляд, от которого мне стало совсем не по себе. Я не боялась, нет, но почувствовала, что переступила грань. И война между нами из холодной на глазах перерастала в горячую и кровопролитную.

– Молоток! – вдруг завопила она. – Молоток!

Он тут же появился, отлепившись от школьного фасада.

Мы все знали Молотка – Петьку Молотова из десятого класса. Учился он в десятом, а должен был – в двенадцатом. Его дважды оставляли на второй год и, по слухам, планировали продлить заключение снова. Он был здоровенный, наголо бритый, вечно в кожаной куртке – и в школе, и на улице. Ходили слухи, что у него при себе всегда имелся нож. И что он занимается борьбой. И что даже старшеклассники обходят его стороной. Но что уж точно было правдой – его всегда сопровождали трое друзей, чуть поменьше ростом и размахом плеч. Они тоже отклеились тенями от стены и вчетвером зашагали на Алинин крик.

У меня в глазах потемнело. Сумрак, и так окутавший площадку, стал совсем густым. В нем я наощупь схватила Нинку за руку, и мы обе бросились бежать.

Из всех звуков остались только наши сбитые дыхания, из всего ландшафта – калитка в сетчатом ограждении. Едва мы остановились перевести дух, раздался зычный бас:

– А ну стоять, лохудры! Хуже будет!

Не знаю, на что рассчитывал Молоток, но только мы с Нинкой припустили еще быстрее. Вылетели за пределы площадки и кинулись к следующей калитке – в решетчатом заборе вокруг школы, – за которой простиралась упоительная свобода. До нее оставалось чуть-чуть, когда из ниоткуда вынырнул друг Молотка и растопырил руки, будто собираясь нас обнять. Я дернула Нинку, и мы снова свернули к школе. Из кустов на нас с гоготом выпрыгнул другой молотковский приятель – мы чудом увернулись от его клешни, схватившей воздух над нашими головами. Нинка пронзительно взвизгнула – на дорогу перед нами выскочил сам Молоток и с удивительным проворством прыгнул на нас.

Все пути оказались отрезаны, мы попали в западню. Круг смыкался, Молоток угрожающе хрустнул суставами. Нинка ногтями впилась в мою ладонь. Мы попятились и чуть не рухнули, запнувшись о ступень крыльца. За нашими спинами оказался центральный вход в школу. Дальше отступать было некуда. Оставался лишь один крохотный шанс, лишь маленький огонек надежды…

– Попались, – поигрывая мускулами, выступил вперед остальных Молоток. – Ух, и получите! Подправим ваши личики, чтобы улыбки пошире стали…

Он был психом – безумие плескалось в его глазах и шипело сквозь стиснутые зубы. Ухмылка скосила рот на одну сторону, пальцы на руках невольно сжимались, будто он уже представлял, как схватит одну из нас за шею, а вторую – за волосы. Но окончательно ужас парализовал меня, когда из-за пазухи Молоток вытащил складной нож, и его лезвие засветилось, поймав отблеск взошедшей луны.

Молоток двинулся на нас – шагов десять ему оставалось пройти, когда я поняла, что нужно использовать все шансы до последнего.

Ощупью я нашла ручку двери за спиной и потянула медленно, чтобы не спровоцировать Молотка на бег. Сердце мое, оглушительно барабанившее в груди, вдруг замолчало. Дверь поддалась, беззвучно, будто покрывала меня. Я искоса взглянула на Нинку – она явно прощалась с жизнью. Отпустив ручку, я, не поворачивая головы, под улюлюканье приятелей Молотка прошипела:

– Насчет «три» заходим внутрь.

Нинка уставилась на меня так, словно я протянула ей лопату и предложила самим выкопать себе по могиле. Но уловив решимость в моих глазах, она кинула.

…раз.

Молоток ступил на крыльцо, покручивая в пальцах рукоять ножа.

…два.

– Я вас под такие матрешки разукрашу, что мать родная в детский дом сдаст, – прихихикивая, пропел он.

…три!

Я рывком распахнула дверь, толкнула Нинку внутрь и схватила стоявшую в углу метлу, которой уборщица по утрам сметала палые листья или снег с крыльца. Метла была тощая, прутья из связки повыпадали, но черенок выглядел крепким. Его-то я и просунула за ручку с обратной стороны двери, и Молоток, дернув ее, остался ни с чем. Сквозь разделявшее нас стекло я видела, как перекосило его лицо, как глаза налились кровью и в них заклокотала ярость проигравшего.

– Идем, – сипло прохрипела я Нинке, и тут черенок затрещал под натиском рук Молота. – Быстрее!

Мы ворвались в холл. Телевизор все еще бормотал, а храп стих. Но это означало главное: Пал Палыч все еще здесь, никуда не ушел, миленький! И в кои-то веки я была готова броситься ему на шею, а не проклинать за то, что он отчитал меня за забытую сменку.

– Спасены! – выдохнула я, улыбнувшись смертельно бледной Нинке. – При нем они нас не тронут.

– Н-не уверена, – пролепетала Нинка, но я уже на всех парах спешила в подсобку.

Сейчас мы разбудим нашего славного Пал Палыча, и он защитит нас. Он большой и сильный – сильнее Молотка уж точно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.