Август Туманов
Эхо тьмы

Глава 1: Ночь в Клинцовке

Тёмная августовская ночь накрыла Клинцовку, как сырой саван, пропитанный запахом гнили и мокрой земли. Деревня затаилась, словно зверь перед прыжком, и тишина её была не живой, а мёртвой – той, что давит на уши, пока не затрещит в голове. Дома, скособоченные, с почерневшими брёвнами, стояли молча, будто давно смирились с участью доживать свой век в этой глуши. Ставни скрипели на ветру, хлопали о рамы, и этот звук – надрывный, похожий на стон старухи, которой не дают умереть, – разносился над улицами, утопавшими в грязи. Луна, ущербная и бледная, едва пробивалась сквозь тучи, и свет её падал на землю пятнами, похожими на следы чьих-то грязных лап.

На широком крыльце крепкой, но ветхой избы лежала девушка. Её кожа, белая, как мел, была вымазана чёрной землёй, которая размазалась по щекам и шее, будто кто-то пытался стереть её с лица этого мира. Джинсы и кофта промокли, прилипли к телу, облепили худые рёбра, что торчали под тканью, как ветки сухого куста. Она хватала ртом воздух – судорожно, с влажным и булькающим хрипом, словно в горле у неё скопилась вся сырость этой ночи. Марина. Так её звали. Но имя это теперь звучало пусто, как эхо в заброшенном доме, теряясь в ужасе, что плескался в едва живых глазах.

Рядом сидела старуха – сухая, сгорбленная, с руками, похожими на корявые сучья. Местные звали её Василисой. Седые волосы, стянутые в узел, выбивались тонкими прядями и цеплялись за морщинистую шею, а серые глаза, глубоко утопленные в глазницах, смотрели на правнучку с такой пронзительной силой, что, казалось, вот-вот пробьют насквозь. Она держала руку Марины – крепко, до боли, и холод её шершавых пальцев, с длинными жёлтыми ногтями, пробирал девушку до костей. Но Марина не вырывалась. Не могла. А может уже и не хотела.

– Что, что ты там увидела? – голос Василисы был низким, хриплым, с резкой ноткой, что резала тишину, как ржавый нож. Она наклонилась ближе, и её дыхание – кислое, с привкусом трав и прогорклости – коснулось лица девушки.

Марина открыла рот, но слова вырывались обрывками, тонули в хрипах. Её распахнутые глаза блестели в темноте, а в них был ужас – чистый, животный, тот, что лишает разума и оставляет только пустоту.

– Баба Вася… там… там… Игорь… в землю ушёл…

– Как ушёл, Марина? Где? – Василиса сжала руку правнучки сильнее, ногти вонзились в кожу, оставляя красные полосы. Голос её стал твёрже, но в нем слышался страх – старый, въевшийся, как плесень в стенах этой избы.

Девушка махнула слабой, дрожащей рукой в сторону старого погоста. Он прятался за деревней, заросший бурьяном и кривыми крестами. Пальцы оставили в воздухе грязный след, будто рисовали карту её кошмара.

– В землю… с головой… я так испугалась…

Голос Марины слабел, слова растворялись в шёпоте, похожем на шелест сухих листьев, и затихали. Она смотрела в небо – тяжёлое, мрачное, с облаками, которые ползли медленно, как черви по гнилому мясу. Дыхание замедлялось, каждый вдох был длиннее, а выдох – слабее. Василиса отпустила её руку, и та упала на доски крыльца с глухим стуком, как сорванная ветка. Старуха наклонилась ниже, почти касаясь её щеки, и замерла, прислушиваясь. Тишина. Только свист ветра да лай собаки где-то вдали.

Марина не дышала. Глаза её, полуоткрытые, застыли, глядя в пустоту, туда, где рассвет ещё не пробился сквозь тьму. Василиса с хрустом в костях выпрямилась и оглядела двор. Ночь слабела, отступала перед серым туманом, что поднимался от земли, цеплялся за траву, за забор, за сарай. Клинцовка была пропитана безысходностью – вязкой, как грязь под ногами. Дома молчали, их окна были слепы, забиты досками или завешаны старыми тряпками. Ни огонька в этой тьме. Люди здесь не жили – существовали, тянули дни, как больной, забывший зачем дышит. Они ждали, когда их заберёт земля. Или что-то похуже.

Василиса знала это лучше других. Семьдесят с лишним лет в Клинцовке – годы скрипа половиц, запаха прелой соломы и шёпота ветра с погоста. Её изба стояла на отшибе, ближе к лесу, и это было совсем не случайно. Люди шептались за её спиной, называли колдуньей, но приходили, когда беда стучала в дверь. Она не спорила. Она знала, что они правы. И знала, что эта ночь – не просто беда. Это было нечто большее. То ужасное, что Марина видела на погосте и что теперь лежало мёртвым грузом в её глазах.

Она подняла ладони к груди Марины – медленно, с осторожностью, будто боялась разбудить ушедшее. Надавила, слегка, и из горла девушки вырвался звук – протяжный, низкий, как стон зверя. Василиса наклонилась ещё ближе, её сухие, потрескавшиеся губы раскрылись и она втянула этот стон, глубоко, жадно, как воздух после долгого ныряния. Глаза её подёрнулись белёсой поволокой, но лишь на мгновение, она быстро встряхнула головой, отогнав подступающее видение.

– Ты мне ещё расскажешь, – пробормотала она, и шепот её унес ветер. Она встала, опираясь на перила, скрипнувшие под её весом, и направилась к курятнику. Дверь его, раскачиваясь, висела на одной петле, внутри было темно. И лишь слабое кудахтанье доносилось из угла – сонное, ленивое, будто куры знали, что ночь несёт беду. Василиса шагнула внутрь, схватила чёрную птицу с блестящими, как мокрый уголь, перьями. Курица дёрнулась в скрюченных руках, но старуха сжала её сильнее, чувствуя, как бьётся маленькое сердце.

Она вышла во двор, порывистый ветер ударил ей в лицо, принеся гнилостный запах земли – тот, что витал над погостом и цеплялся к Марине. У старого пня – низкого, потемневшего от крови, впитавшейся в трещины, – старуха остановилась. Пень стоял, как свидетель не только её грехов, но и её силы. Василиса положила на него курицу, удерживая лапы левой рукой. Птица вытянула шею, прикрыла глаза, и этот жест – покорный, безнадёжный – был страшнее крика.

Старуха раздвинула клюв курицы пальцами – жёстко, без жалости, чувствуя, как хрупкие кости подаются под давлением. Глаза её сузились, дыхание вмиг отяжелело и она выдохнула стон Марины – тот самый, что втянула из правнучки, – прямо в открытый чёрный клюв. Это был не просто воздух. Это был густой, влажный звук с привкусом смерти, который вырвался из её горла с низким, вибрирующим гулом. Курица задрожала, перья на ней встали дыбом, а обычно тусклые, равнодушные глаза вдруг выпучились и стали красными, как свежая кровь. Они заблестели, расширились, и в них мелькнуло что-то – не разум, не страх, а отголосок того, что видела Марина, того, что теперь жило в этой птице.

Василиса взяла топорик – старый, с отполированной рукоятью и острым лезвием. Подняла его, и свет луны блеснул на металле. Грудь её сжалась, будто кто-то давил изнутри. Она знала, что делает. Каждый раз, когда лезвие падало, в ней умирала маленькая частичка души, которая ещё помнила жизнь без этого.

– Прости, – шепнула она, но рука не дрогнула.

Топорик опустился одним движением. Хруст – резкий, влажный, как ломающаяся кость, – смешался с коротким, быстро оборвавшимся кудахтаньем. Голова упала на землю, глаза остались открытыми, мутными, глядящими в никуда. Тушка неловко дёрнулась, лапы заскребли по дереву, и кровь, горячая, алая и густая, хлынула из обрубка шеи. Она била струёй, заливала пень, стекала на землю, смешиваясь с грязью. Запах – металлический, тошнотворный – заполнил всё вокруг.

Василиса подставила старую, с синими цветочками по краю, что казались нелепыми в этом кошмаре, миску. Кровь лилась в неё, булькала, стекала по стенкам. Голова курицы моргнула – медленно, устало, как бы прощаясь, – и в этом движении был весь ужас Клинцовки, весь её мрак. Старуха замерла, дыхание её остановилось, а сердце сжалось от непереносимой тоски.

Она отвернулась, сжимая миску, и кровь капнула на сорочку, оставив тёмное пятно.

Василиса пошла назад, перешагнула, по-прежнему лежащую без сознания Марину, и, не глядя на неё, вошла в избу. Рассвет, слабый, розовый, лживый, пробивался сквозь тучи. Он нёс с собой не надежду на лучшее, а лишь по-своему напоминал, что Клинцовка своих не отпускает.

Глава 2: Незнакомка

Душный августовский вечер висел над Клинцовкой, как застарелая лихорадка, что не отпускает даже в прохладе ночи. Воздух был густым, липким, пропитанным запахами пота, дешёвого пива и прелой земли, которая лежала на полях за деревней. Улицы, утопавшие в грязи после вчерашнего дождя, блестели в тусклом свете единственного фонаря, мигающего у перекрестка, словно подыхающий зверь. Свет его падал на облупившиеся стены домов, на покосившиеся заборы, на ржавые остовы машин, которые стояли у обочин. И всё это казалось мёртвым, застывшим в ожидании конца. Клинцовка не жила. Она выживала, тянула свои дни, как старик, что давно забыл вкус хлеба, но всё ещё цепляется за дыхание.

Единственным островком шума в этой тьме был клуб. Он располагался в низком здании на краю деревни, сложенном из серых бетонных блоков, облупившихся и потрескавшихся, как кожа на руках старухи. Над входом – выцветшая до бледных пятен, вывеска "Клинцовка Night", буквы которой едва угадывались под слоем пыли и паутины. Изнутри доносилась громкая, рваная музыка, с басами, что били по ушам, как молот по наковальне. Свет неоновых ламп, красных и синих, пробивался сквозь мутные окна, падал на асфальт перед входом, смешиваясь с грязью и окурками, валяющимися под ногами у входящих. Люди здесь собирались не для веселья. Они приходили, чтобы забыться, утопить тоску в пиве и дешёвом самогоне, заглушить её криком под музыку, которая давно всем надоела, но при этом всё ещё играла, как заезженная пластинка.

Марина стояла у стены, прислонившись к холодному бетону, что впитал в себя сырость ночи. Её джинсы, потёртые на коленях, липли к ногам от пота, а кофта, тонкая, синтетическая, с выцветшим рисунком, облепила спину, пропитавшись влагой. Она держала в руках пластиковый стакан с тёплым, мутным пивом, с пеной, что давно осела и пахла кислятиной. Глоток обжёг горло, но она всё равно пила, медленно, глядя на толпу внутри через открытую дверь. Люди двигались вяло, будто марионетки с обрезанными нитями, их бледные, с тёмными кругами под глазами лица казались масками, которые давно забыли, как улыбаться. Густой, едкий дым от сигарет висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота и пролитого алкоголя, создавая духоту, от которой кругом шла голова.

Её взгляд цеплялся за Игоря. Он стоял у барной стойки. Это был высокий, подтянутый молодой человек, с широкими, мощными плечами под чёрной футболкой. Его русые волосы, чуть влажные от жары, падали на лоб, и он то и дело отбрасывал их назад резким движением руки. Марина знала эту привычку. Она знала также его громкий, чуть хриплый смех, который легко было услышать сквозь шум клуба. Знала, как он смотрит на неё, или, по крайней мере, ей казалось, что знала. Они не были парой, но в её голове он давно стал её парнем. Она рисовала себе их будущее, глупое, простое, деревенское: дом, дети, огород, может, даже собака. Это было всё, о чем она могла себе позволить мечтать в Клинцовке, где надежда умирала быстрее, чем мухи на липкой ленте.

Но сегодня что-то было не так. Игорь не смотрел на неё. Он стоял у стойки, лениво крутил в руках бутылку пива, и взгляд его блуждал по залу, будто искал что-то или кого-то. Марина сжала стакан сильнее, пластик захрустел и смялся под женскими пальцами, а пиво выплеснулось ей на руку. Она вытерла ладонь о джинсы, чувствуя, как в груди закипает что-то тёмное, не то обида, не то предчувствие. Ей не нравилось, как он стоял, как двигался, как будто забыл, что она здесь, как будто она вообще перестала для него существовать.

А потом случилось это.

Дверь клуба хлопнула, и в проём шагнула девушка. Высокая, стройная, с прямой спиной, она казалась чужой в этой сутулой толпе. Её чёрные джинсы обтягивали ноги, как вторая кожа, а белая рубашка – простая, но слишком чистая для Клинцовки – подчёркивала тонкую талию. Русая чёлка упала ей на глаза, но она откинула её лёгким движением руки – небрежным, но точным, как удар ножа. Лицо незнакомки было бледным, почти мраморным, с острыми скулами и губами, на которых застыла холодная, едва заметная, как тень на воде, улыбка. Её голубые, глубокие, словно колодцы, в которых тонет свет, глаза были тем, что по-настоящему цепляло. Они смотрели сквозь людей, сквозь стены, сквозь эту ночь. В них было что-то, от чего у Марины по спине пробежали мурашки.

Толпа замерла, не сразу, не все, но волна тишины прошлась по залу, как круги по воде. Музыка продолжала греметь, но голоса стихли, головы повернулись, взгляды прилипли к незнакомке. Она не замечала этого или не хотела замечать. Шагала уверенно, не глядя по сторонам, и каждый её шаг отдавался в ушах Марины, как стук молотка по шляпке гвоздя. Она остановилась у барной стойки, в двух шагах от Игоря, и замерла, скрестив руки на груди. Её холодный, оценивающий взгляд скользнул по залу, будто она искала что-то, одно ей известное, и не находила.

– Кто это? – шепнула Марина сама себе, но голос её утонул в шуме. Она шагнула ближе к двери, чувствуя, как пот стекает по шее, как сердце бьётся быстрее, чем нужно. Её трясло – не от холода, не от жары, а от чего-то другого, что она не могла назвать.

Игорь заметил незнакомку. Он медленно повернулся, вроде бы без желания, но в тоже время казалось, что он просто не смог удержаться. Молодой человек улыбнулся той улыбкой, которую Марина считала своей, и шагнул к блондинке. Наклонился к её уху, сказал что-то, что заглушила, а потом и вовсе поглотила музыка. Девушка бросила на него короткий взгляд, резкий, как удар хлыста, потом посмотрела внимательнее, окинула парня с головы до ног. Марина знала, что та видит: подтянутую фигуру, сильные руки, красивое мужественное лицо, которое в этой дыре выглядело живым. Она знала это лучше всех. И ненавидела её за то, что она была не на её месте.

Незнакомка протянула тонкую, с длинными пальцами руку, схватила Игоря за край футболки и подтянула к себе. Прошептала что-то ему на ухо, так близко, что её губы почти коснулись его кожи. Марина не слышала слов, но видела, как Игорь замер, как глаза его на миг остекленели, будто кто-то выключил свет внутри. Девушка отпустила его, развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Её чёрные джинсы мелькнули в свете неона, рубашка колыхнулась от сквозняка, а дверь захлопнулась за ней, оставив после себя тишину, которая тут же заполнилась гулом голосов.

Игорь стоял на месте, бутылка пива в его руке дрожала. Он резко и в тоже время неуверенно, тряхнул головой, как собака, что отряхивается от воды, огляделся, будто не понимал, где находится. Потом улыбнулся глупо, криво, как ребёнок, не знающий, зачем смеётся, и побрёл на выход, вслед за блондинкой. Его шаги были тяжёлыми, неровными, и каждый из них отдавался в груди Марины, как удар по рёбрам.

Она не могла поверить. Игорь – её Игорь, тот, кто обещал отвезти её на озеро, тот, кто смеялся над её шутками, уходил с этой… этой тенью в белой рубашке. Марина сжала руку в кулак так сильно, что пиво, которое все ещё было в помятом пластиковом стакане вылилось ей на ноги, липкое, тёплое, как кровь. Она бросила стакан на грязный пол, не замечая, как люди косились на неё и шептались за спиной. Её лицо горело, глаза щипало, но слёз не было, был только гнев, чёрный, вязкий, поднимающийся изнутри, будто грязь со дна колодца.

– Куда это он? – пробормотала она, дрожащим голосом, больше похожим на хрип. Она шагнула к двери, толкнула её плечом и спёртый воздух клуба сменился душной ночью – влажной, тяжёлой, с запахом земли и чего-то кислого, что витало над деревней. Улица была пуста, только фонарь мигал вдали, отбрасывая длинные тени, которые шевелились, словно живые. Марина огляделась, щурясь в темноте, а потом заметила их – две фигуры, удаляющиеся в сторону леса. Не в сторону кафе, не к домам, а туда, где ничего не было – только старый погост, заросший бурьяном, и тишина, что глушит всё живое.

Она замерла, чувствуя, как холод пробирает её спину и ноги становятся ватными. Ей хотелось закричать, броситься за ними, вцепиться в эту бледную девку и утащить Игоря обратно. Но что-то держало её – не страх, не разум, а предчувствие, что гнало мурашки по коже. Это было неправильно. Всё было неправильно. Клинцовка никогда не спала спокойно, но эта ночь была другой, какой-то особенной, она дышала, смотрела, ждала. И Марина, сама того не понимая, шагнула за ними, в эту мглу, что пахла землёй и гнилью.

Тьма за деревьями скрывала угрозу, неизбежную и безжалостную, и Марина шагала к ней, не подозревая, что ночь эта оборвёт её жизнь. Только одно жгло и распирало её изнутри: Игорь уходил, и она просто не могла его отпустить.

Глава 3: Кладбищенский ритуал

Ночь над Клинцовкой сгустилась, обернувшись густой и липкой тьмой, словно смола, вытекшая из старого дерева. Лес за деревней стоял чёрной, непроглядной стеной, с ветвями, изогнутыми, будто пальцы, цепляющиеся за небо. Ветер шевелил листву, и шорох её напоминал шёпот, низкий и невнятный, будто кто-то бормотал во сне. Старый погост прятался за этими деревьями, скрытый бурьяном и поднимавшимся от земли туманом. Кресты торчали из почвы криво, как сломанные кости, а могильные плиты, покрытые мхом и трещинами, проваливались внутрь, словно земля под ними дышала, жадно втягивая всё, до чего могла дотянуться.

Марина пробиралась вслед за Игорем и незнакомкой, выдерживая расстояние, чтобы её шаги тонули в шуме ветра. Ноги её вязли в холодной и скользкой грязи, которая безжалостно облепила кроссовки по самые щиколотки. Джинсы промокли и липли к коже, а кофта, пропитанная потом и сыростью, тянула плечи вниз, как груз. Сердце стучало в груди, громко, неровно, и каждый удар отдавался в ушах, заглушая шорох листвы. Она не понимала, зачем идёт сюда, в эту глушь, где даже днём никто не появлялся без нужды. Но остановиться не могла. Игорь уходил с белобрысой девкой! Мысль об этом жгла её изнутри, как угли, брошенные в сухую траву.

Они свернули налево, к погосту, и Марина замерла за деревом, прижавшись к шершавой коре. Её пальцы вцепились в ствол, оставляя грязные следы, а дыхание вырывалось короткими рывками, паром растворяясь в тумане. Она выглянула, щурясь в темноте. Луна спряталась за облаками, и свет её пробивался тонкими нитями, которые падали на землю пятнами, похожими на разлитую ртуть. Игорь и незнакомка остановились у свежей могилы, с ещё не осевшим холмиком земли, и крестом, криво воткнутым в грунт. Марина прищурилась, пытаясь разглядеть их лица, но тьма глотала детали, оставляя только силуэты.

Лена (как позже узнает Марина) стояла с прямой спиной, острой и холодной, как лезвие ножа. Её белая рубашка казалась пятном в темноте, а чёрные джинсы сливались с ночью, делая ноги почти невидимыми. Она откинула русую чёлку с глаз и повернулась к Игорю. Тот стоял рядом, чуть сгорбившись, и его плечи дрожали, но не от холода, а от чего-то другого, скрытого под кожей. Лена что-то тихо сказала и голос её, хоть и не долетел до Марины, резанул воздух, будто пенопласт по стеклу. Игорь кивнул, медленно, как марионетка, и опустился на колени перед могилой.

Марина сжала губы, чувствуя, как горло сдавливает тошнота. Она хотела крикнуть, броситься туда, но ноги её не слушались, приросли к земле, как корни старого дуба. Игорь начал копать прямо голыми руками, жадно, вгрызаясь в почву, словно зверь, почуявший добычу. Земля летела в стороны, чёрная, влажная, с комьями, падавшими с глухим звуком. Его пальцы пачкались, ногти ломались, но он не останавливался, и скоро из ямы показалась зелёная ткань с пятнами плесени. Марина моргнула, не веря глазам. Это была грязная старая рубаха. А под ней – тело.

В могиле лежал старик, смуглый, лысый, с кожей, сморщенной и потемневшей, как кора сгнившего дерева. Его руки раскинулись в стороны, будто он загорал на пляже, а рот приоткрылся и обнажил редкие зубы, жёлтые и кривые. Глаза, белёсые, мутные, как варёные яйца, смотрели в небо, в них не было жизни, только пустота и застывшее вечное ожидание. Игорь рывком выдернул покойника наружу и тело шлёпнулось на землю с влажным звуком, от которого у Марины свело желудок. Она прижала ладонь ко рту, сдерживая рвотный позыв, но запах – сладковатый, гнилостный, с ноткой сырости – уже пробился к ней и окутал словно дым.

Лена стояла рядом, скрестив руки, и смотрела на Игоря с холодным любопытством, как учёный на подопытного зверя. Она наклонилась, быстрыми, резкими движениями начертила на земле круг, оставляя в грязи знаки, похожие на когтистые лапы. Луна выглянула из-за облаков, и линии круга вдруг блеснули, словно на них падал не свет, а тень. Игорь, не глядя по сторонам, потянулся к мертвецу, схватил его за синевато-коричневую ногу, с отслаивающейся лоскутами кожей и поднёс к своему лицу. Марина ахнула, тихо, почти беззвучно, но звук застрял в горле, как кость.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.