Екатерина Байшева
В городе И

Глава 1. Сказка о княгине Каташе ¹

… Ужасна будет, знаю я,

Жизнь мужа моего

Пускай же будет и моя

Не радостней его!

Нет, я не жалкая раба

Я женщина, жена!

(с) Николай Некрасов – «Русские женщины»

I

– Храни тебя Бог, – мать перекрестила в последний раз свою дочь, коснулась её душистых кудрей своими губами и, закрыв глаза, сжала её руки в замок. – Делай, как велит твоё сердце, мой ангел.

В утренней дымке, затянувшей летний Тверской бульвар, карета тихонько тронулась и отправилась из спящей Москвы в неизвестном направлении. В Сибирь. Хотя нет, эту весть с раннего утра уже знала и вся Москва, и Петербург. Выбежав со двора, мать ещё долго смотрела вслед своей дочери, перекрещивая дорогу перстами, и держала из последних сил слёзы. Она девочка сильная, справится.

Все сказки о принцессах похожи на мечты девочек о трудном, тернистом пути, в конце которого их ждёт счастье и любовь. И только сказки о княгинях похожи на мифы о богатырях, где сквозь трудности и препятствия героиня находит покой и умиротворение. Стоял 1826 год.

Ей не приказчик сам царь государства российского и пересуды общества за спиной только освещают дорогу вперёд. Она запомнит ту декабрьскую ночь, когда босиком бежала на порог дома, а его нет. Близкого, родного, любимого мужа. Забрали. В числе двадцати приговорённых декабристов сослали в неизведанные тёмные сибирские дали. И она поехала за ним. Своим Серёжей. Трубецким.

Пышное кисейное платье, булавки с жемчугами в волосах и накидки из бархата, – всё это капля в море, оставленная в родном Петербуржском доме. Оставить пришлось всю себя, и научиться жить по-новому.

Она ступала по первому рыхлому снегу, слепо шаря глазами в кромешной темноте. Сумерки. Рука вытягивается вперёд и ею возможно нащупать перед собой бесконечно долгую дорогу, ведущую к свету. А свет там, где её чувствительная точка на сердце. «Но я должна быть с ним. Должна!» – думала она, зябко кутая себя в одежды. Холод. Нет, мороз. В этих местах он начинается столь рано и так люто, что от каждого вздоха в груди воздух леденеет. Но разве это всё важно, когда она его, своего светлого Сергея Петровича, более может не увидеть? Ссылка, каторга и в бумагах печать – «пожизненно».

Платье её шуршало по грязному снегу, собирая как метлой с дороги все тяготы прошедших путников. Руки скрутила боль от холода и только ноги продолжали свой путь. За спиной вились струйки дыма от печей, кругом висела тяжёлым гнетущим облаком тишина, но глаза её продолжали смотреть вперёд, угадывая по следам на дороге полозья телеги, в которой везли её мужа на каторгу.

Ей было двадцать шесть лет отроду. Здесь, в Иркутской губернии, она была для всех Катериной Ивановной Трубецкой. А ещё весной, первыми дуновениями мартовского ветра, отец и мать обнимали её и ласково называли игриво, по-домашнему – «Каташа». Это было где-то в недавнем, но уже далёком прошлом.

«Вперёд, Каташа, только вперёд», – стиснув зубы, тихонько вторила она себе и всё же шла, не замечая, как силы покидают.

Она решила пойти вслед за своим мужем. Сама. Одна. Быть первой женщиной во всяком деле – задача со звёздочкой. Быть первой женой декабриста, уехавшей вслед за мужем в Сибирь – задача про удачу и упорство. Сентябрьским вечером, покачиваясь по ухабам, кибитка въехала в Иркутск. Устало Катя приоткрыла глаза, глядя на то, что называлось городом – совсем игрушечный, уездный: дома не поднимаются выше первого этажа, будто в землю заколочены, – все сплошь деревянные, прижаты друг к другу крепко, как пришитые на тугую надёжную нитку. Бездорожье, на каждом повороте колеса кибитка грозит перевернуться. Этот город почти уходит в воды Ангары, выстраиваясь прямиком косыми заборчиками у берега. Стоит себе с виду негостеприимный, обособленный, собой припугивает столичную барышню развернуться и ехать обратно. А люди говорили, судачили: что где-то там, на каторге, житья ей никакого не будет. Говорили, а она не слушала. Кибитка остановилась у ворот усадьбы. Мимо проходит люд – простой, не искушенный балловство высшего общества, и смотрит в лицо приезжих с благодатью. Город всё же создают не крепости и заборы, а люди в нём живущие. За плотно сжатыми между собой улочками промелькивают острые, сверкающие шпили церквушек и соборов. Они как маяки, как спутники мигают перед глазами путника, обозначая улицы и предместья. И вселяют надежду, что завтра будет лучше, чем вчера.

Но первый визит, второй, за ним третий, и Каташа Трубецкая стала ходить в дом гражданского губернатора Ивана Цейдлера каждый день, как бабы крестьянские ходят по воду на Ангару с утра и до вечера. Только её визиты были беспомощно безрезультатны.

– Прикажите дать лошадей. Я поеду на рудники одна, – каждую встречу повторяла Екатерина Ивановна. Пышнотелая, не блистающая исключительной красотой хрупкой куколки она обладала какой-то миловидностью с самого детства. А теперь вот ещё – в глазах играла воинственность, чего себе ни одна дама света не могла позволить в присутствии мужчины.

Гражданский губернатор брал в руки бумагу с гербовой печатью царя-государя и повторял из раза в раз одно и то же:

– Вы обрекаете себя на судьбу стать женой каторжного. Ни титулов, ни привилегий. Ни будущего Вашим детям, ни счастья нынешней Вам жизни.

Екатерина Ивановна крепко сминала в руках перчатки.

– Это всё мне известно со слов государя. И сейчас, как и тогда, я согласна со всем. Только лошадей, запрягите, пожалуйста, и пустите меня к мужу.

С той самой декабрьской ночи Катя знала почти каждый день путь своего мужа: Петропавловская церковь, разговор с царём, казнь товарищей, ссылка, и вот теперь его следы уводили во глубину сибирских руд. Нерчинские рудники. Она была готова следовать, без остановки, и со дня приезда в Иркутск так по-прежнему не вынула ни одной вещицы из сундука. Ведь этот город лишь остановка, малая и не долгая. Но указами, шедшими из Москвы, отправление затягивалось: из сентября в октябрь, из октября в ноябрь. Задержать и не допустить.

– Вы устали, верно, пока шли до моего дома? Вам бы, Екатерина Ивановна, отдохнуть, – говорил одинаково быстро Иван Богданович, и тем заканчивалась каждая встреча.

В этот раз, помолчав, ради шутки он добавил:

– Изволите пойти до рудников сами – ваша воля. Дорога здесь одна.

Ей было двадцать шесть лет, а «отвага», «самоотверженность», «доблесть» и любовь существовали к ряду девятнадцать веков. Всегда примерная воспитанница петербужской великосветской семьи Лаваль, она шла против любого слова теперь. “Подумайте, какие люди попадают на каторгу. Падшие, живые скелеты. Вас последними словами будут встречать в тех рудниках. И дети Ваши, Катерина Ивановна, не будут значить ничего – их за крестьян будут считать», – без упорства говорил княгине Трубецкой гражданский губернатор, по-своему понимая её упорство. Но хотел задержать. Погибнет ведь, не выдержит суровых условий в кандалах. Девичьей щеки коснулся огонь. Пробежала слеза, колючкой застыв на подбородке. «Могу ли я его забыть, оставить, отказаться? Нет, не имею права!» – говорила сама себе Каташа, уже не чувствуя и пальцев ног на пути к мужу. Те ботиночки, что приехали с ней из Москвы, были шуткой для сибирских морозов. В начале ноября река Ангара покрывалась тонкой коркой льда, и окна избушек были выкрашены белыми узорами утренней измороси. Но нет, для Екатерины Трубецкой ни времени года, ни времени суток не существовало. Был только возраст её одиночества. Скоро год как она без его лица перед собой, без его руки в своей руке.

Любовь начиналась как безоблачное двадцатилетие.

Они познакомились в Париже на приёме у княгини Потёмкиной.

– Сергей Петрович – капитан императорской гвардии, князь Трубецкой.

– Екатерина Ивановна Лаваль – Ваш в будущем преданный ангел.

Сестра Екатерины – Зинаида Лебцельтерг помнит, как долгими часами князь и княгиня говорили друг с другом. Ещё не успев сказать и слова, уже знали, что будут друг другу отвечать завтра, послезавтра и до конца жизни. Десять лет разницы, а они равно одинаково находили о чём поговорить: музыка, живопись, литература, круг общения, платья, политика. Милейшим образом две души быстро привязались друг к другу. Кроткая и тихая Екатерина, скромный и благородный Сергей были созданы в глазах окружения для того, чтобы написать историю общей любви. Спустя год душевной привязанности Екатерина Ивановна сменила фамилию, дав вековое обещание быть при муже и оберегать его от невзгод.

Оберег не знает ни возраста, ни времени года, ни расстояний, ни трудностей. Ноги Екатерины уже не передвигались вперёд, а ведь только и успела уйти за пределы города. Вернуться? Ещё раз написать царю прошение отправиться на рудники и получить отказ, или верно ждать весточки от него? Сердце её откликнулось больно, колюче. Проехав тысячу вёрст, пережив лихорадку между Москвой и Иркутском, непроходимые дороги, страх и опасности тайги, может ли она свернуть теперь и в одночасье сдаться?

– Гони! Скорее! Не останавливайся! – кричала не своим голосом Екатерина Трубецкая кучеру, в миг побега от разбойников в Уральских горах.

– Не сдавайся! – шептала и теперь она себе, не замечая, как падает. В белый пушистый снег, лишаясь чувств.

Лёд. Байкальский лёд он не такой как на иных реках и озёрах. Он прозрачен. Опасно прозрачен. Изумрудные волны застывают в причудливые ломаные линии и если в них долго-долго всматриваться, то этот чарующий изумруд начинает затягивать тебя в тёмные озёрные глубины. Как незаметна эта грань между тёмным и светлым, между прошлым и будущим. А голубые девичьи глаза всматриваются, тянутся туда, на дно. Лошадь резко идёт по своему пути, качая телегу на крутых поворотах в разные стороны с подпрыгиванием, а под полозьями лёд ёкает раскатистым громом. И ему в такт стучит женское сердце. Разрывается. Екатерина Ивановна вытянула голову навстречу ветру, стремясь поскорее обогнать его, и ткнуться щекой в тёплую грудь своего Серёжи. Прижаться к его руке и от бессилия засмеяться, от счастья заплакать. Его мужественное лицо миражом во льдах сияло ярче, чем солнце на самом пике небосклона. Екатерина потянулась, и снова треск льда пронзил ей слух. Ледяные волны схватили в своё окружение, закрутили в воронку и кончился воздух.

– Серёжа, Серёжа…

Екатерина Ивановна широко распахнула глаза, чуть не вскочив с места. Она очнулась в тёплой постели. За окном был всё тот же ноябрь, светило дневное солнце.

– Ой, матушка, очнулась. Бог милостив, – запричитала рядом сидящая крестьянка и тут же бросилась за князем Ефимом Кузнецовым, что приютил Екатерину Ивановну с первого же дня прибытия в Иркутск. Её нашли без сознания ближе к ночи после самостоятельного побега замужем. Спасли. Две ночи в бреду от холода она металась по постели и, не приходя в себя, повторяла имя любимого. Серёжа. Он снился ей.

Их встреча краткая. Как миг. Когда бежала Каташа в расстегнутой шубке, с упавшим на плечи пуховым платком по снегу, посреди ночи к нему. Не разбирая дороги, с улыбкой на лице. К своему князю Трубецкому. Иль сон это был, иль – реальность. В забытье было не разобрать, но виделось всё как наяву. В Иркутске телега с каторжными стояла недолго. Пару часов. И она успела. Бог правый, успела. Узнала его спину, затылок и кинулась в объятия. Измученный жарой, дождями, морозами, бессонницей и ранее сильный Сергей Петрович бессильно обнял в ответ, шершавыми губами касаясь заплаканных век любимой Катерины. Упрямая. Ведь приехала. Обрекла себя на гибель и за ним.

– Я за тобой и дальше последую, Серёжа, – шептала княгиня дрожащим голосом, и всё крепче, крепче жалась к нему. Чтобы свои силы все отдать Сергею Петровичу в нелёгкую дорогу.

А он только и мог едва уловимо слабым голосом сказать ей:

– Прощай.

Нет. Это сон. Сон! Екатерина Ивановна упала лицом в подушку и зарыдала.

– Зачем меня только остановили? Зачем? – цедила она слова сквозь зубы, и останавливаться в своих намерениях не думала: у крестьянок купит валенки, укутается во все одежды и снова пойдёт. Сугробами, рекой. Пойдёт.

Тем временем в Иркутск, последовав примеру Екатерины Ивановны, приехала ещё одна звезда пленительного счастья, жена декабриста Волконского – Мария. Одно отверженное сердце это хорошо, а два отверженных сердца – это опасно.

Губернатор Иван Богданович был вынужден проиграть бой двух сильных княгинь за своё счастье.

– Вы сможете отбыть в Нерчинск, когда встанет лёд на Байкале, не раньше февраля. Иного, пути, увы, нет.

Екатерина Ивановна закрыла глаза, сдержала тяжёлые слёзы и сказала своё привычное:

– Согласна.

Впереди было ещё три мучительных месяца ожидания.

II

Стоял 1845 год. Лето. Первые по-настоящему тёплые деньки торжествовали над иркутской землёй. Надвинув шапку поближе ко лбу, извозчик тихонько погонял лошадь. «Аккуратно, детей бы не разбудить», – настоятельно просила голубоглазая миловидная женщина. Бричка замедлилась, качаясь, как детская люлька, по тропинке среди полей и еловых лесов. Запах зацветающей смородины щекочет ноздри и тихо над ухом жужжат проснувшиеся от спячки резвые осы. Бричка затормозила на пригорке, словно любуясь чистотой природы. Женщина подняла глаза и, поставив руку козырьком, слегка прищурилась, вглядываясь вдаль. Маяки церквушек и храмов на месте, всё так же белеют столбиками печные трубы, висящие как будто сплошным заборчиком в воздухе.

– Вот и Иркутск, – прошептала Екатерина Ивановна, опустив руку. Сердце подсказывало ей ощущения узнаваемости этого места, но душой она не могла никак узнать тот город, где почти двадцать лет назад она начала новую жизнь. За её спиной уже была жизнь среди каторжных в Нерчинске, на поселении в Чите, в Оёке, –каждая деревушка на сибирском пути казалась ей похожей на предыдущую. Но Иркутск открывался перед ней теперь как впервые. Всё, что могла вспомнить Екатерина Ивановна об этом городе двадцатилетней давности – это темнота. В своём первом Иркутске она, казалось, не видела ни светлых дней, ни светлых лиц. И зима, сплошная нескончаемая зима под ногами, за которой и города нет. Теперь же для неё царило лето, миниатюрные избушки тянулись стройными рядами к монастырю, очереди обозов шли по улочкам с одной ярмарки на другую, со всех сторон выставляли своё брюхо вперёд белокаменные дома. Иркутск в эти двадцать лет рос, как росла Катерина Ивановна. Он развивался, как развивалось новое поколение Трубецких.

Самой старшенькой из детей, Александре, шёл пятнадцатый год, Лиза была младше сестры на четыре года, Зинаиде вот уж исполнилось восемь лет, а самые младшие Ванюша с Софией были погодками, укрытые пелёнками от знойного солнца, – их Екатерина Ивановна родила уже после сорока. Она смотрела влюблённо на своих ангелов и бережливо прижимала к себе на ухабах. Как зеницу ока каждого держала дорогой от Оёка в Иркутск. Дети. Её счастье и горе. После долгих лет бездетного брака в семье Трубецких появилось девять долгожданных детей. Четверых детей не стало, когда им было совсем мало лет – сказывалась непростые условия жизни. Через два месяца, после дозволения переехать семье в Иркутск, не станет и младшей дочери Софьи. Потери детей, долгожданных, сердечных, любимых укрепили чувство материнского долга в княгине Трубецкой и всё время второй жизни, в Сибири, она посвятила себя воспитанию и учению. Сначала своих детей, потом и других. Как когда-то ей давали безупречное воспитание родители, так и Екатерина Ивановна своими силами, без посторонней помощи стремилась дать лучшую жизнь другим.

Дом в предместье Знаменском. Она вспомнит его. Двухэтажный особняк с маленьким мезонином выделяется особенно в округе, возвышаясь над другими в наблюдательном жесте. Как жираф смотрит на прилегающую территорию. Сюда княгиня Трубецкая, молодая, встревоженная за мужа, холодными днями ходила каждый день и просила – пустить, позволить. Это дом гражданского губернатора Ивана Цейдлера. Его и выкупила для семьи Трубецких мать Екатерины Ивановны – графиня Александра Лаваль (чуть позже она же поможет устроить своих внучек в только что открывшийся Иркутский институт благородных девиц). За заборчиком слышится колокольный звон монастыря, узкой колеей бежит река Ушаковка, а ей волнами шумит в ответ раздольная Ангара. Наконец-то есть тот угол, свой, о котором было трудно мечтать ещё несколько лет назад. Комнаты не те, что в бараках заключённых – светлые, просторные, тихий дворик с благоухающими цветами и деревьями. В первых газетах Иркутска его окрестят как «дом государственного преступника Трубецкого». Смердящий суффикс «государственный преступник» отпадёт лишь с царским указом об амнистии декабристов, застав Сергея Петровича в глубокой старости.

Но иркутская жизнь была. Умиротворённой и светлой. В год переезда в свою семью Трубецкие принимают и двух дочерей декабриста Михаила Кюхельбекера, и сына политического ссыльного Александра Кучевского. Дети. Первые годы в Иркутске Сергей Иванович ещё оставался на удалении от родных, ведя хозяйственную деятельность в Оёке: разведение рогатого скота, выращивание овощей и фруктов, помощь крестьянам в сельском хозяйстве. И Екатерина Ивановна обустраивала жизнь сама. Дом в Знаменском вскоре был известен всем. Ещё более всем была известна хозяйка Трубецкая. Двор усадьбы всегда был усыпан детьми, бедняками, женщинами да стариками. Всяк нуждающийся знал, что хозяйка могла дать и пищу, и одежду, и монету и добрым словом поддержать. Все знали её румяное лицо, наполненное благодушием и сердечностью. Глаза у хозяйки Екатерины Ивановны Трубецкой те, что у святых на иконах – мудрые, полные любви. С утра она уже напитана энергией, как любимые цветы в саду. Наденет своё синее платьице, повяжет передник как простая крестьянка, заплетёт косы корзиночкой на макушке, да и выходит во двор.

– Храни Вас господь, матушка, – говорили ей нуждающиеся за непринуждённым разговором, а она только тепло улыбалась и нежно обнимала своим взглядом. Из Петербурга придёт посылка с лекарствами – она дарует их бедным крестьянам, лежит без дела шаль уж сколько лет – всё им, людям. Чаще всего княгиню Трубецкую видели в монастыре. Она молилась о спасении своей души, – о здоровье матери и мужа, о благополучной жизни детей своих, и не скупилась помочь монастырю, чем могла: деньгами, едой, посудой. Быстро после переезда в Иркутск Екатерине Ивановне и вспомнились те добрые лица, которые попадались ей на пути в её первый приезд. Ведь эти же люди – простые, открытые сердцем, высыпали на берег Ангары, чтобы встретить ссыльных декабристов и обогреть их добрым словом. Тогда Екатерине Ивановне рассказывали, что, ничуть не думая, крестьяне давали каторжным и тёплые вещи, и еду, кто-то нёс книги, иконы, молитвенники. Иные тянулись обнять крепко, ободрить и крестили каждого проходящего в дорогу.

– В добрый путь! – кричали им вслед, и кто-то говорил «спасибо». Не учёные люди, а всё ж понимали, что человек человека спасать должен. Кто как может.

И теперь Екатерина Ивановна спасала их в ответ.

Вместе с княгиней Марией Волконской спасала она и культурный Иркутск. Не успело сесть солнце за вечереющий горизонт, как горожане знали, что сегодня в домах в Знаменском или за Преображенской церковью будет играть музыка, идти домашний спектакль или станут читать привезённый из Петербурга роман «Герой нашего времени». Здесь пели романсы, танцевались кадрили и полонезы, устраивались маленькие балы и по-своему торжественные приёмы. Екатерина и Мария, не имея возможности вернуться в родной Петербург, вносили его в Иркутск всеми возможными путями: посылками, проезжающими на восток столичными друзьями и приятелями.

– Вы в следующий раз привезите сборники стихов. Здесь этого очень не хватает, – говорила Екатерина Ивановна, собирая всё тщательно в домашнюю библиотеку, – и для потомков, и для всех желающих иркутян. Ведь если б не знания, не душевные книги, ей сил бы вот, так морозные годы в Нерчинске, не хватило б прожить. Иной раз примёрзнут в холодной избе волосы к лежанке, а пару стихотворных строк французских согреют, успокоят. И песня льётся с губ, а так куда легче и веселее шить любимому тёплые рубахи, и похлебку готовить. В этих узких крестьянских условиях сразу познаёшь, что всё ж легче жить, подчиняя себя духу искусства.

Спустя пару лет жизни в Иркутске, с ног Сергея Петровича Трубецкого, наконец, навсегда пали кандалы и его душа могла без примесей железного стука оков слушать родной голос любимой Каташи. Для Екатерины Ивановны и детей Сергей Петрович разводит прекрасную оранжерею, затевает строительство отдельных пристроек, музицирует по вечерам с детьми и учит истории и точным наукам сына Ивана. Он прирастает душой к этим сибирским местам, перемолов все испытания как данное – в этих местах ему, его семье суждено было войти в историю, оставить заметный след на карте Иркутска. И, когда верной Каташи не станет, он будет долго утирать старческие слёзы, принося каждый день цветы на её могилу во дворе Знаменского монастыря. И тепло её души останется в сизых, голубоватых как её глаза, стенах той усадьбы, что купит Сергей Петрович своим дочерям как приданное, а по сути как вечную память о своём преданном ангеле Каташе.

Глава 2. Viva la Cuba!²

Маленький такой, а уже смышлёный. Бурый, пушистый. Совсем малыш, размером с ладонь, а уже ловко лезет на плечо – облизнуть своего хозяина, приютиться возле него. Рядом с этим пушистым комочком всякий партийный работник расплывается в улыбке, заходится в мальчишеской радости и с умилением смотрит как косолапые бурые лапки неуклюже, но послушно переваливаются по трапу самолёта. Безобидный малый ребёнок сибирской тайги медвежонок Байкал отправлялся в неизвестную жаркую страну через моря, океаны. Его новым другом стал главный герой майского Иркутска 1963 года.

Утреннее солнце (как штык) по позывным радио «Маяк» уже в пять утра вырастает из-за горизонта, обливая своим светом пустынные просторы на левом берегу Ангары, касаясь едва-едва строительных кранов. Первые рассветные часы здесь не такие как в Москве, не ленивые, это уже рабочее утро. Рабочее субботнее утро. В четыре утра из депо выходит в свой первый рейс троллейбус, в магазине на углу Сухэ-Батора и Карла Маркса выставляют свежий привоз книг – журнал «Новый мир» и повесть некоего Александра Солженицына, в ряд стоят книги в белом переплёте с надписью на корешке – «Э. Хемингуэй» и разворот с картинками «Евгения Онегина», на которого уже в восемь утра встанет очередь. На хлебном заводе печи завершали свою первую партию и вот-вот в универсам потянутся гражданки за свежим мякишем для завтрака. Передовицы газет сообщают о том, что вскоре на левомлевом правом берегу Ангары заживёт полной жизнью район Академгородок. Он ещё скромен, не велик, всего на пять домов по улице Лермонтова, но время всё быстро меняет: руки рабочие несутся складывать кирпичик на кирпичик, окошко к оконцу; студенты в пять утра, уже давят зевок на губах и разводят вязкую жижу шпаклёвки в ведре, насвистывая музыку из кино. Один раз сходил, а она приелась, ззараза.

Не кочегары мы, не плотники, но к сожаленью горьких бед как нет.

А мы монтажники высотники, да!

И с высоты вам шлём привет!

По правую сторону от Ангары растёт ещё один район – Лисиха, слева белеет свежий, молодой во всех смыслах Студгородок. На «Куйбышевском заводе тяжёлого машиностроения» рабочие у станков ведут разговоры о том, что в Ленинском округе, на окраине Иркутска, скоро будут давать квартиры в новеньких хрущёвках. «Заживём!» – с удовольствием восклицает мастер Василий, стоя в очереди у буфета за свежими булочками. С шести утра несуетной Иркутск живёт рабочими заботами. По Чкалова студенты филологического бегут, перепрыгивая мимо прохожих на пары, на ходу выпивая бутылочку свежего молока. Автобусы снуют по Глазковскому мосту с одного берега на другой, развозя рабочую молодёжь в эпицентр грядущих событий. Тем временем из Ташкента воздушный борт особого значения отправлялся в путь до Иркутска.

– Ты стёкла помыл у машины? – под голос диктора из радио спросил дежурный отдела милиции своего коллегу, смотря, как тот начищает до глянцевого блеска свои сапоги.

– Так со вчера ещё, – отозвался тот, заметив, как неровно висят на кителе пуговицы, и кинулся их поправлять – по ровной линии. Во дворе выстроились стройным рядом отмытые до блеска мотоциклы ИЖ, на которые, разинув рты, заглядывались проходящие мальчишки.

Майское здешнее солнце обманчиво. Оно расточает свои лучи в низенькие дворики города. Но не греет. Ничуть. Лучшие метеорологи Иркутска, они же дворники, с раннего утра фиксировали ледяную тонкую корку на дороге – было минус три.

– К вечеру будет плюс шесть, – с экспертным видом заключали они.

Май, как оперная дива, любил на себя примерить роли: то он притворялся мартом, то ноябрём, но на территорию июня и июля не заходил почти никогда.

– Вась, опоздаешь, я всё выгладила. Давай скорей, – крикнула Нина своему мужу, ещё раз проведя раскалённым железом утюга по тоненькой паутинке марлевой тряпки, выравнивая строгую линию парадных шаровар. На лакированной дверце ждала своего часа белая рубашка без воротника с накрахмаленными манжетами, фуражка как музейный экспонат стояла на самом верху стенки – чтоб сын Федя не схватил. Помнёт ведь, батю отчитают. А ему сегодня встречать гостей. Эти гости даже на чай не заедут, да и увидит он их с парапета на Советской улице и не помашет рукой – по уставу не положено.

– Так это что, Хрущёв что ли приезжает? Опять? – спрашивали старички у подъезда, а Вася, усмехнувшись, бежал на службу. В этот год был кое-кто важнее в Советском союзе генсека Хрущёва.

Суета. Она была такой праздничной, непривычной, внезапной. Давно как отгремела первомайская демонстрация, рабочая суббота размеренно стучала у станков в цехах, но всё сегодня как будто повторялось вновь: в кастрюльке девушки кипятили бигуди, кто-то с вечера закрутил свои локоны в жгутики на маленькие полоски из простыней, в кафе на Ленина панорамные окна за утро были вымыты трижды, дворники с мётлами по чистому бульвару Гагарина ходили навстречу друг другу без остановки туда-сюда по сотню раз, трамваи неторопливо, медленней обычного, следовали друг за другом от железнодорожного вокзала до центрального рынка – хоть бы без происшествий. Тише едешь, дальше будешь. В квартирах на Карла Маркса, и без того парадной улицы в любое время года, с раннего утра из окон разливался голос Иосифа Кобзона.

С девяти утра ощущение праздника нарастало, расползаясь по всему Куйбышевскому району, и вскоре захватило и правый, и левый берег Ангары. Народ постепенно стал выходить на улицы.

«Московское время семь утра» – сообщил мелодичный женский голос из настенного репродуктора. Лариса заскочила домой, быстро сбросила тяжёлые сапоги, скинула фартук и халат буфетчицы, и, быстро впрыгнув в туфли на каблучке, схватила платок на шею. Прыжок из квартиры. Быстрый, стремительный. Так она бегала только, чтобы вернуть на заводе кому-нибудь сдачу в три копейки. А теперь ни рабочих, ни очередей, а только свежий воздух и встречное жужжание. Кажется, шум из людских голос вырастал прямо из асфальта, сыпался с неба – он был всеобъемлющим. Обогнув двор на Российской, Лариса выбежала к трамвайным путям и побежала в сторону Карла Маркса – один только адрес сегодня был известен всему городу.

По лестнице общежития студент политехнического университета Женя сбежал, чуть не переворачиваясь через себя, запрятав конспекты лекций под рубашку, и туго затянул пояс на брюках. Стало тяжело дышать, грудь его выгнулась колесом, но зато не потеряет лекцию по гидростроительству. Шнурки его пьяно подпрыгивали в стороны, и затянуть их хоть в косой бантик студент не спешил. Ни секунды на это нет. Пропустит ведь, важный момент.

– Viva la Cuba! – кричали бегущие с уроков с портфелями гурьбой старшеклассники в сторону проезжей части.

– Viva la Cuba! – закричал им в унисон басисто Женька, размахивая руками от счастья и гордости по воздуху. Прыгнул он в битком забитый автобус, почти вываливаясь из дверей, и смотрел, как снаружи мальчишки цепляются за лестницу, абы как доехать хотя бы две остановки.

– Viva la Cuba! – кто-то фальцетиком прокричал у уха, перекрывая стук трамвая.

Растерянная Лариса выкрикнула лишь «Viva!» и, так и не повязав платок, побежала к всеобщему ликованию. Краски яркой субботы сгущались над городом.

– Автобус дальше не идёт, товарищи, просьба покинуть транспорт, – громко отозвался водитель, и двери распахнулись навстречу майской прохладе. С Ангары дул ветерок, временная остановка на улице Чкалова была обозначена несколькими оранжевыми пузатыми автобусами и строгими наблюдателями в армейской форме, в пряжку которых на поясе пробегавшие мимо первоклассницы подмигивали как в зеркало.

Женя, встретив товарищей на пересечении улиц Карла Маркса и Пролетарской, на три часа вернулся в студенческие часы. Гость номер один вот-вот должен был появиться, а молодые люди всё продолжали крутить свою шарманку.

– Ты в корне неправильно понял выводы партии с этого съезда. Сейчас объясню, – вбивая в голову одному фундаментальные знания политики ЦК КПСС второй, ногой староста курса на асфальте чертил другому устройство механизма бурильной машины.

Ещё никому не было важно время, но час ожидания быстро перешёл в два часа. Девушки, улучив минуту, поправляя воротник своего пальто, тихонько отходили в уголок, дабы подкрасить губы одной помадой на пятерых, женщины постарше передавали друг другу рецепты курицы, котлет Пожарских, голубцов и делились сакральными, почти секретными уловками как заквасить капусту так, чтобы она хрустела как малосольный огурец. Всего за час радушные на болтовню хозяйки могли обменяться ста рецептами из ста возможных и можно быть уверенными, – до миллиграмма соли всё запомнится.

Прошёл ещё час.

Мужики в шерстяных пальто, почти все в шляпах, все на одно лицо со спины, слонялись между переулками, вели необязательные разговоры. Вдруг из толпы кто-то прибежал с баяном, да как затянул «Катюшу», его все дружно подхватили. «Пойдёмте, мужики, к Александру. Мы на 9 мая не собирались, а так бы надо вспомнить, товарищей-то» – заметил высокий, стройный, сорокалетний мужичок с выразительным волнистым шрамом на подбородке и, соорудив компанию из четырёх малознакомых мужчин, повёл новообразованную компанию на набережную Ангары, где ещё годы назад, стоял памятник Александру III, сейчас же сиял надраенный до алмазного сияния шпиль, на любом расстоянии напоминавший заводские холодные трубы коммунизма. «Даже помянуть негде» – продираясь через толпу, заметил кто-то, глядя на громаду памятника Ленину. В календаре советских праздников ещё не вписан жирными красными чернилами день 9 мая.

Стрелка на городских часах сдвинулась ещё на час.

– Ребята, Фиделя ещё не было? – звонко кинул крик в толпу, проходящий учитель истории. Крикнул так, будто Фиделем звали вечного прогульщика его уроков.

– Не было, Виталий Константинович, – ответил мальчишка с громадным гаврошем на голове и, втихаря, продолжил с мальчишками отбиваться в самодельное домино на асфальте. Ребята постарше уже успели занять места в нулевом ряду зрительного зала – на заборах чьих-то избушек, стоявших стройным рядом на Карла Либкнехта.

Борт воздушных авиалиний сообщением «Ташкент-Иркутск» пролетает над Красноярском. Под его крылом плыли танцем ансамбля «Берёзка» бугристые просторы сибирской равнины, островки озёр и змейкой тянулись речушки. Художник рисовал эту природу, не иначе. Ведь там, за океаном, такого мало где увидишь – нетронутая, чистая природа. Что характерно – бесконечная. Гость номер один, не отрывая взгляд от иллюминатора, затянул старинную кубинскую песню. Люди в самолёте притихли, выглядывая с высоты полёта: что так заставило его душу петь? Просто Сибирь. Она есть и его сердцу этого было достаточно.

– Предлагаю дружить домами. Вы на Светской – и мы на Советской. Нас только трамвай разделяет, – кучковались инженеры Иркутской ГЭС возле магазина «Молодёжный», познакомившись друг с другом лишь час назад.

Работа на заводах и фабриках окончательно остановилась после полудня, и весёлая, шумная городская толпа умножилась ещё на сто, али двести человек. Никто и не считал. Только бегали ребята по городу и с выпученными глазами передавали друг другу – «людей как омуля в Байкале – тьма».

Лариса стояла в очереди у кафе «Автоматы». Какой час ожидания шёл – она уже не помнила, но биологические часы подсказывали – время страшного желания поесть. Здесь уже было трудно разобрать, кто заходил в магазины и гастрономы что-то купить, а кто просто так – поглазеть да погреться. Но во все двери очередь тянулась на километры вперёд. В помещении, типа «кафетерий», в ряд стояли автоматы по выдачи бутербродов с докторской колбасой и свежайшим хлебом, другой ряд состоял из автоматов с чаем, соками и кофе, и парочку автоматов было, что говорится «для детей» – с газированной водой. Лариса стояла в очереди к бутербродам, вперемешку с фантазиями о госте представляя, с каким блаженством она откусит мягкую булку: вот он поедет, помашет перед её глазами, улыбнётся гагаринской белозубой улыбкой, а она от удовольствия закроет глаза, прожёвывая докторскую колбасу вперемешку с сырком «Дружба».

– Девушка, ну побыстрее проходите, не июль месяц же на дворе, – кто-то подтолкнул мечтательную Ларису вовнутрь кафе, зябко кутаясь в плащ не по сезону. Носы у прохожих были немного красные. Тем и спасались, что, делая выручку кафетериям, каждые полчаса бегали за чаем. Кто-то, проживая неподалёку, пару раз принёс чугунный чайник. Сердце Ларисы суетилось и на секунду, спринтерскими перебежками, она выбегала из очереди на улицу, глянуть – вдруг едет гость. Прошляпит, и до конца жизни будет жалеть. И подружкам в родном посёлке не расскажет, как выглядят те самые иностранцы. Беда.

По переменке девушки из общей уличной суеты успели сбегать кто куда: сменить свой наряд, подкрутить у подруги в гостях свои локоны, сходить в библиотеку за книжками.

За время ожидания томик стихов Сергея Есенина был осилен.

Часам к четырём мало кто знал, что долгожданный гость уже был встречен пионерами и цветами в аэропорту, там же его угостили сочными пельменями и теперь потчевали приветственными словами.

– Дорогой наш товарищ Фидель! Брат наш! – зычным голосом говорили партийные работники, не торопясь выпустить кубинского товарища на свежий сибирский воздух. Живой оркестр выдувал через медные трубы кубинские бодрые напевы, перемешивая их с бодрой коммунистической музыкой. За окнами хмурится небо, нагоняя ветер, тучи.

– Господь всемогущий, только дождя не хватало. Он же весь полёт спрашивал, – какая в Байкале рыба – на рыбалку хотел, – вспотев, перешёптывались партийные работники и едва не перекрещивались, поднимая глаза к потолку. Партия лет пятьдесят назад бога, конечно, отменила, но без него так всегда страшно не справиться с высшими силами: природой, погодой, настроением. А он помогает ведь, то старожилы Иркутска говорят.

– А что у нас оркестр одну мелодию уже пятый раз играет? – нахмурившись, спрашивал кто-то тихонько, чтобы гость ненароком не услышал

– Распоряжение дали играть кубинскую песню. Какие ноты нашли, такие и играют, – волнительно сказал другой, беспокойно глядя на гостя. А он болтал с каждым как с соседом не в газетных новостях, а наяву показывая свою говорливость.

Встреча продолжалась.

– И туда её, мужики! Туда!

В толпе на улице Карла Макса раздался возглас. Люди обернулись. Атлетичные парни в рабочих свитерах, надвинув шапку на затылок, тащили с улицы на козырёк подъезда скамейку, стулья, создавая зрительный зал.

– Дамы, прошу! – почтительный мужчина в белой рубахе раскрыл настежь окна своей конторки, приглашая в «партер» ухоженных старушек на сидячие места. Мальчишки, лузгая семечки, уселись на бордюр у дороги, рядом с ними уселись девушки в платьях – семь часов отстояли, пора и отдохнуть.

– Так я вот говорю, мы в очередь на холодильник сейчас встанем и уже в следующем получим. А Миша мне – «шкаф надо в первую голову купить, шкаф». На кой чёрт ему этот шкаф? Одна рубашка на весь год и штаны у соседа берёт по праздникам. А уже май, курица мороженная скоро за окном закукарекает. Куда я её дену? А мы её до августа оставили, – говорила одна девушка, уплетая коржик, принесённый коллегой из столовой завода.

– Да где он сейчас этот шкаф возьмёт? Вот у меня брат двоюродный у мужа кровать и двери подъезда в шкаф переделал. Ну как с музея принёс. Так то-ж, где ты сейчас возьмёшь эти двери? – отвечала ей соседка по сидячему местечку на асфальте, вытягивая из кармашка горстку кедровых орехов – весь вечер вчера из шишек с дочкой ковыряли, зять с охоты привёз. По улицам Иркутска шла какая-то отдельная жизнь, другая, которой уже не повторить. Вся она, частная, незаметная, простая жизнь высыпала на улице, превращая центр города в один сплошной базар, где, куда ни глянь, – всё знакомые, родные люди.

– Ой, извините, – прошёл парнишка-солдат, толкнув случайно девушку плечом. Пригляделся – ба, Полина, школа, за косички дёргал.

– Нет, вы меня путаете. Я в школу не ходила, болела после войны, – смутилась девушка, пожалев, что так сказала. Глаза солдата ведь безумно синие, смотрят в самую душу. Ещё пару секунд и толпа заберёт его, не оставив и радушной улыбки. Девушка, не теряясь, продолжила, – а, в прочем, да, я помню. Мы учились вместе, когда я уже болеть перестала.

Большая улица стала совсем большой, вытесняя народ с узенького тротуара на дорогу. Военный патруль только сожалеюще пожимал плечами. Кто бы знал, что гость для всех – второй Юрий Гагарин.

Наконец заревели мотоциклы, по тротуару пробежал мужчина в распахнутом пальто с массивным фотоаппаратом на груди, за ним ещё парочку человек бежали, на ходу настраивая свои аппараты для охоты. Ребята на дороге оживились, вскочив на ноги.

– Вон он, едет! – облетел дальние ряды смешанный шум голосов и все закричали, не сговариваясь, хором – «Ура!».

Как в кабриолете в открытой «Чайке» лидер Кубинской революции ехал по Советской улице мимо ликующей толпы.

Вспышки фотоаппаратов раздались вблизи. Скалолазы дворового розлива по-кошачьи вновь вскарабкались на заборы чьих-то домов, чтобы увидеть лучше всех – кто такой этот ваш Фидель.

Второй после Юрия Гагарина он будоражил своим появлением иркутян. Если первого космонавта сибирский человек смотрел на голубых округлых экранах у соседей в гостях, то первое лицо независимой Кубы они видели вот, прямо перед своим носом, когда можно разглядеть со всех сторон. Потрогать руками один на всех воздух – воздух, которым прямо сейчас дышит Фидель Кастро.

Картеж свернул на улицу Карла Маркса. Вверх взмыли транспаранты, шары, накрученные на проволоку бумажные гвоздики.

– Фидель! Вон он! – только и успела услышать Лариса и дальше всё в тумане. Она прижала руку к груди, разинув рот. Замерла, как уже однажды замирала, увидев в газете портрет Муслима Магомаева. Но Фидель не был Муслимом, он был в глазах Лары простым мужичком с налётом восточного принца: под два метра ростом, размах в плечах орлиный, глаза чернючие, густая чёрная борода, по-модному одета набок кепи, сибирская фуфайка, шаровары и весёлая, с хитринкой улыбка озаряет дорогу. Такого Лариса и в представлениях своих не могла увидеть, во снах. А он настоящий, – приветствует каждого, кто пришёл увидеть кубинца хотя бы краем глаза, а почувствовать всей душой. Где ты ещё можешь встретить иностранца? Тут порой годами ждёшь, как бы увидеть людей из других городов, – новосибирцев, тюменцев, хабаровчан, ростовчан, москвичей и ленинградцев, а теперь кубинец, да ещё и весь.

Студент Женя вытянул голову так, что его наклонило вперёд, как берёзку, и он почти лёг своей грудью на чью-то спину. Кто-то рядом взбирался на плечи впереди стоящего солидного мужчины, чтоб помахать приветственно его собственной шляпой перед лицом Фиделя, прикоснуться к нему.

– Это же он, он, Фидель Кастро. Ты видел? – незнакомы голос волнительно обратился к Женьке и от удивления, от сухости во рту, тот лишь смог кивнуть разок. Нет, не верит. И завтра не поверит. И даже если вслух будет повторять родителям письмами в Тулун, не поверит, что эта встреча была взаправду.

Явление гостя зажглось на полчаса, затем скрылось за дверями гостиницы «Ретро», недалеко от драматического городского театра. Вечер, май, суббота. День рабочий всё равно уже был окончен, и толпа ринулась следом за кубинцем. Час ждали, два. Десять раз в майском воздухе прозвучала песня «Куба, любовь моя!», ставшая на ближайшие два дня гимном Иркутска. В этот день усталость в город и не заходила. Время шло к семи вечера, солнце слепило глаза, а иркутяне всё ещё пели, танцевали, снова заводили знакомства – в одном ведь городе живём. Счастливцы и счастливицы рассказывали о своей удаче пожать руку Фиделю лично.

– Мыть не буду, клянусь! И пиджак никуда больше не надену, такая память! – улыбались мужчины, а женщины кокетливо переговаривались – «а пахнет от него нашим, советским одеколоном».

В один момент входная дверь гостиницы «Ретро» несмело открылась. На пороге выросли бородатые фигуры под два метра ростом.

– Глянь, ребята! Он! – закричала в толпе внимательная весёлая девчонка, и вся толпа обернулась к гостям. Министр сельского хозяйства Кубы и заместитель команданте вышли на мини-променад, взглянуть на Ангару – говорят, на закате она особенно завораживает. Но променад их был короче слова: не успели кубинцы дождаться переводчика, не успели и воздуха набрать в грудь, как без малого сто человек ринулись в их сторону. Бежали гости, не помня себя, куда глаза глядят. Эти русские своей любовью и задушить могут. Ей богу могут. Оголтелые девчонки, почти наступая на пятки, бежали следом и кричали наперебой – «Фидель!» Спасаться кубинской делегации пришлось за дверями бывшего Русско-Азиатского банка, крепко держа изнутри дверь. За стеклом мелькали разные, но одинаково счастливые лица, стучались в двери воздушными поцелуями, наперебой на неведомом кубинцам языке сообщая – «Мы вас любим!».

Гости переглянулись, чуть отдышавшись.

– Неужели возможно любить незнакомых людей «за просто так»? – удивлялись они, и эту загадку так до отлёта на Кубу никак не могли разгадать. Переводчик только задумчиво пожимал плечами и говорил, – «Широкая русская душа».

И сам Фидель побыть успел немного русским – иркутянином. В Листвянку поехали – бороздить просторы космического Байкала. Взяли удочки, сели в лодочку и пошли рассекать водную гладь.

– Я себя в этом озере вижу. Как в зеркале. А оно настоящее? – спрашивал, удивляясь, команданте и окунал ладонь в ледяную воду. Как в пух погрузился, а там тепло. Сквозь бороду его исходило детское тепло.

Возвратились в посёлок без улова. На берегу рыбачки разводят костры, и копчёный речной запах разлетается по всей Листвянке, закатываясь дуновеньем ветра и в порт Байкал.

– Мужики, как улов? – спросил кто-то из партийных лиц, мысленно облизываясь на жаренные запахи. А рыбакам что: Фидель или Ванька местный, лишь бы человек был хороший. Они посмотрели на него приветливо. И обращались не к местным партийным лицам с ответом, а к нему – мужичку с Кубы.

– Хорош улов. У нас плохого и не бывает. А что, товарищ с Кубы, гостинца наши примет? – спрашивали рыбаки, шерудя почти готовую рыбу на костре.

Фидель от морских запахов потёр довольно руки.

– А сколько стоит? – спросил Кастро у переводчика.

Тот замешкался, смущённо задал рыбакам вопрос.

– Какие деньги? Вы что?! – воскликнул один из рыбаков, вытирая руки о траву для рукопожатий. – Брат с брата деньги не возьмёт, садитесь!

Угощали лидера далёкой страны нежнейшим хариусом, слушая от рыбаков внимательно простенькие рецепты любой рыбки на костре. Фидель кивал, хвалил мужиков, а партийные все рецепты до единого запоминали, записывали в голову.

Вечером поезд отправлялся из Иркутска в молодой город Братск, а вкус сибирской рыбы всё ещё ощущался на губах. На руках Фиделя резвился косолапый медвежонок «Байкал», подаренный местным лесничим, на верхней полке ютилось чучело глухаря, картина маслом и грудь Фиделя грел значок «Заслуженный металлург Иркутска», – сектор приз на барабане. В какой-то момент министр сельского хозяйства Кубы подумал, что в довесок ко всему им подарят квартиру, – а ведь русские могут. Как прежде загадочный, но не свирепый народ, даже более – таких простых и весёлых не найдёшь на всём свете. Как заводные куклы по щелчку переключаются с работы на веселье, с веселья на стойку коммунизма, с коммунизма на застолье. Где вот у них энергия? Откуда они её берут.

Прилетев на родную Кубу, Фидель Кастро вспомнит Иркутск пятым в очереди советских городов. Всего лишь точка воспоминания, даже не большая, не жирная. А в том сибирском городе письма в адрес кубинского принца будут ещё до конца года лететь в советские газеты. Доярки, студенты, машинисты, учителя, учёные, медики буду корпеть над стихами и песнями, одами, похвалами. Потому что душа о том просила. Помнить будут тот праздник, которого больше никогда не повториться.

Глава 3. Проездом
I. Рудик ³

Поезд отправляется со станции «Слюдянка» и тихо замедляет ход, проходя западным берегом Байкала. Пассажиры вытягивают голову, чтобы увидеть одно из негласных чудес света – бескрайнее сибирское море, покрытое зимой венообразной бирюзовой коркой льда, а летом блестит чешуйками волн как алмазами. Это место прекрасно подходит для мифов, легенд, сказок, былин. Ещё лучшее оно подходит, чтобы выбрать его местом своего рождения.

Стояла весна 1938 года. То время года, когда по крышам уже стучит во всю капель, а мастера спорта и любители ещё бороздят на лыжах трещащий лёд Ангары. Доярка Зина, проснувшись в четыре часа утра для утренней дойки, ещё не знает, что сегодня её наградят почётной грамотой председателя колхоза под Оёком и предоставят право сказать приветственную речь на следующем собрании. Терапевт третьей городской больницы этим утром не узнает, что сына её в числе ста «предателей родины» расстреляли этой ночью в Пивоварихе. Поезд, мчащий по великому Транссибирскому пути во Владивосток, уже знает, что в его стенах рождается будущая мировая звезда.

Из оттаивающей после зимы Казани в холодные дали Владивостока через необъятные просторы уральских гор, сибирских равнин разгонял клубы белого дыма тепловоз. Деревянные нары, пробиваемые сквозняком стены вагонов, битком забитые военными, гражданскими, семьями. Фарида Нуреева ехала с тремя маленькими дочерьми к своему мужу, – офицеру Красной Армии Хамету. Невысокая женщина, а так вблизи и вовсе девушка, казалась совсем слабенькой, а в глазах читалась большая женская сила. И хоть происходила её семья из бедных татарских крестьян, она себя выучила быть женой офицера: выправка в спине, гордый чуть вздёрнутый нос и упрямая бережливость к детям. Убранные назад волосы, в руках тяжёлые чемоданы, под мышкой дети и старшая дочка Роза читает за мать объявления на лоске вокзала – мать была малограмотной. А всё же спешила к мужу в дальний путь. Такова её жизнь, с которой она тихо и с татарским покоем считалась. Садясь в поезд, Фарида нежно приобняла своих девочек, беспокойно посматривая на их макушки, укутанные в платки. Четверо. И всё-таки детей с ней ехало четверо – нелёгкий вынужденный путь застал Фариду-ханум на девятом месяце беременности. Ещё одна красавица-дочь? Наследник фамилии Нуреевых? Фарида просыпалась по ночам, оторвав от куля с вещами свою голову, и смотрела в окно, где сквозь деревья мелькал жёлтый магический диск луны. Просыпалась, думала, сама с собой спорила. Что скажет Хамет, если вдруг снова девочка? Четвертая. «Хамет не простит» – печально думала Фарида в ночном мраке, и её сердце наполнялось ещё большей нежностью. Маленькая жизнь, будь то мальчик, будь то девочка, уже наполняли сквозь холод материнское сердце счастьем. Поезд замедлил ход, дымка рассеялась, перестало пахнуть паровозной гарью, и перед чёрными глазами открылся простор. Словно поезд взмыл куда-то в небеса и шёл теперь по чистому небу, где нет горизонта, а только яркий свет луны. Фарида затаила дыхание, когда в животе малыш пошевелился, словно зная, что мать видит нечто прекрасное. Нет, кто бы ни был, это будет счастливый ребёнок, ведь его окружает красота природы. Сибирь.

– Весь мир обойдёт этот ребёнок. Родиться в дороге – это не просто так, – говорили старушки в вагоне, а Фарида всё-таки надеялась успеть прибыть к мужу. Чтоб всё по-людски: кровать, пелёнки, печка, врач и первый тёплый поцелуй мужа в лоб. В благодарность.

Поезд снова ускорился, в тамбуре послышался крик проводника – «Красноярск, товарищи, скоро Красноярск».

Мартовский Иркутск просыпался в пять утра. Вчерашним снегом припорошило первый большой мост через Ангару – новенький, свежий, построенный во славу Владимира Ильича Ленина. Когда-то маяками иркутских предместий были церквушки, храмы, теперь же над городом ориентирами служили заводские трубы, разбросанные по всем уголкам города: Куйбышевский завод, авиационный завод, чаеразвесочная фабрика, хлебопекарни. Зажав папироску в зубах, товарищ Захар прислонившись к забору, смотрел на леса вырастающего Дома Профсоюзов. Мать, проходя мимо этого места, до сих пор машинально крестится украдкой. Помнит ещё времена, когда детьми они бегали сюда на ярмарку и слушали, разинув рот, колокольный дивный звон Казанского кафедрального собора. Теперь Тихвинскую площадь выкладывали асфальтом, подвозили резные заборы, – скоро здесь вырастет целый сквер. И деревянного забора за спиной вскоре тоже не будет – на его месте вырастет институт. Товарищ Захар шмыгнул носом и развернул газету. Пишут: «Гитлер посетил Вену», – народ поговаривает, война неминуема, «Братский райком партии провёл впервые трёхдневные курсы», – семинар сочувствующих – говорили о предстоящих выборах Верховный совет СССР. Товарищ Захар с вниманием прищурился, читая бегущие строчки заметки. Занятно. На первой странице красуются портреты гордых героев на фоне заснеженных долин, лозунг гласит – «Слава сталинским питомцам – бесстрашным героям-завоевателям и исследователям северного полюса! Папанину, Кренкелю, Ширшову, Фёдорову!». Об их подвиге пишут на двух страницах газеты, им шлют свой привет стахановцы слюдфабрики, научные сотрудники пединститута, коллектив радиостанции, союз писателей, студенты политехнического института. Товарищ Захар пригладил бороду, поглядывая в мутное зеркальце своего грузовика. Похож, не похож? Как сбреет всю растительность с лица, так разом будет похож на всех четверых героев разворота.

– Захар, ну мы едем? Нам минута в минуту быть надо на том берегу, – по плечу его похлопал товарищ Тимофей, садясь за баранку новенького «ЗИЛа». Застоялись. Пора и на базу. Вдоль бульвара, где только-только снесли последние деревянные избушки, прогулочным шагом идут девчонки в беретках, дутых штанах. Смеются, поют. Несут в руках лыжи и тоненькие лыжные палки из бамбука. С утра до вечера и завтра снова они пойдут по льду Ангары, чтобы в следующем году так же, в марте, обойти весь Байкал. От одного берега к другому. Послушать, как он скрипит, волнуется. А по мосту через Ангару ехать совсем как по льду, – ровно, гладко, как в лодке по волнам. На совесть строили, на народные деньги. А под мостом дорога: грохочет, стучит, клубится железнодорожными рельсами. Поезда прибывают один за другим. Товарищ Захар насвистывал песню из своего детства, которую пели они на всех застольях с матерью. Деревенскую, душевную. Вдоль улицы, ведущей к вокзалу, теснились маленькие домики, за которыми не было ничего – поля. За полями луга, поросшие синими ирисами. Захар проехал чуть вперёд, увидев, как, весело хохоча, через дорогу перебегают девушки, размахивая книжками. Колыбельная в репертуаре водителя сменилась на бодрый свист частушек. Март – пора первой нечаянной влюблённости в любую проходящую мимо комсомолку. Время расцвета, рождения новой жизни.

На перроне вокзала гурьбой толпились военные с походными мешками, плотно упакованные в тяжёлые, кило на двадцать, зимние шубы. Рядом с ними с чемоданами украдкой прятались и дети, и женщины, и подростки, кучкуясь, в основном, семьями – беглецы репрессий.

Прибывал московский поезд.

Глаза Фариды закрылись устало. По её лицу мелкими капельками бежал не то пот, не то слёзы несдержанной радости. В руках громко заявлял о себе новорожденный мальчик. Рудик. Он появился на свет на подъезде к Иркутску, когда в окошко заглядывала красота сибирской природы, суровой и могучей. Совсем такая же, как и сам Рудик.

Дочки Роза, Лиля и Разида любознательно смотрели на новорожденного брата. Ещё без году ему всего час, а он уже так похож на мать. Все четверо детей Нуреевых так и будут в глазах очевидцев как близнецы, невзирая на размах рождения в несколько лет. И все они на маму похожи. Так Рудика и свяжет на всю жизнь только ему одному понятная крепкая любовь сына именно к матери. Он появился на свет раньше срока. В переполненном вагоне быстро отыскалась акушерка, ехавшая так же к мужу на побывку, Нуреевых пересадили поближе к печке, со всех женщин собрали понемногу тряпки, платки, – кто что мог, мужчин попросили уйти. От греха подальше.

– Военный, а нечего ему смотреть, как баба рожает. Удар хватит, – говаривали старухи, укрывая «родовое отделение» ширмой из шуб и платьев. Детей собрали всех в один кружок играть в «ладушки». И так он появился, в тесноте, но сравнительном комфорте. Как того и хотела мать.

– Роза, дочка, – слабым голосом заговорила Фарида, когда поезд стал замедлять ход, – беги на станцию, отправь отцу телеграмму. Быстрее, доченька.

Восьмилетняя Роза, старшая из сестёр, тщательно укутав себя в платок, на ходу надев валенки, побежала со всех ног через вагон на выход. Её ещё качало из стороны в сторону и счастье, и усталость. За маму переживала – как она? И ещё больше радовалась, что есть у неё теперь брат.

Девочка с раскосыми красивыми глазами выпрыгнула на перрон. Улыбалась. Не замечала, что с её лица счастье сходить и не думает. Совсем.

За конторкой сидела в фуфайке миловидная женщина, разнося телеграфный стук по всей комнате. Пахло деревом, сырым, холодным и едким белым клеем.

– Телеграмму на Дальний Восток. Хамету Нурееву. Родился сын. Станция… А что за город? – запыхаясь, залепетала телефонистке Роза, привстав на носочки, чтобы казаться старше.

– Иркутск, деточка, – улыбнулась женщина, отстукивая на бумаге сообщение.

– Родился сын. Станция Иркутск. 17 марта.

Гудок поезда раздался в стенах вокзала и, кинув с испугу все монеты из своего кулачка, Роза побежала обратно. К своей семье. Ещё были долгие пять дней пути. Ещё были быстрые шестнадцать лет от новорожденного Рудика до великого Рудольфа Нуреева

II. Наталья, почти как у Льва Толстого ⁴

Весь мир – театр. Не фраза, а действительность жизни. В 15 лет создать свои спектакли, провести годы в ссылке ГУЛАГА, стать первой женщиной драматургом детских спектаклей, основать первую в России детскую актёрскую школу – всё это будет впереди. Жизнь насыщенная, яркая, достойная больших и малых сцен, кинокамеры и объёмных книжных страниц. Но предтечьем этой широкоформатной истории была не менее яркая предыстория.

Шёл 1902 год. Последний летний месяц катил по раздольным улицам. Иркутск, ещё недавно, лет семьдесят назад, слывший скромным, почти незаметным на карте уездных городов Российской Империи разрастался в столичный, почти курортный город, сравнимый с Петербургом, а в глазах искушённых поэтов и с европейской Венецией. По его улицам уже проехал Антон Чехов, вписав в газетную хронику Иркутск городом интеллигентным. Витрины скромно предлагали шляпки, платья да чулки, завозимые то из Парижа, то из Китая. Нередко по улицам можно встретить даму в пышном платье с японскими узорами на верхней юбке и пёстрым журавликом на зонтике от солнца. Но с бытовыми удобствами Иркутск не торопился. Лишь Арсенальная улица могла похвастать, что у доходного дома для рабочих крестьян подняли землю, разрыли траншеи – пускали первый в городе водопровод. А на окраине Иркутска были совсем иные мысли и переживания.

Здесь, в тёмной холодной избе, у маленькой старушки, болевшей чахоткой, проживала семья Сац. Дом устало клонился ближе к земле, ветер в любое время года гулял по комнатам за неимением стёкол в окнах, но молодые влюблённые чувствовали себя здесь семьёй. Они познакомились во Франции: студентка мединститута Анна Щастная и студент Московской консерватории Илья Сац. Он знал лично Льва Толстого, и по его поручению раздавал деньги бедным и несчастным, за что пал в немилость перед лицом государства – бежал во Францию скрываться, когда царская жандармея прознала: открывая столовые для голодающих, молодой музыкант Сац декларирует перед крестьянами свободу мысли. На его пути была вся Европа, с её величественной архитектурой, памятниками и, конечно, летящей музыкой. Молодой бунтарь познавал этот мир чужбины и писал свои первые музыкальные опусы для виолончели. А она, по-европейски милая красавица, пела, просто сладко пела русские арии между занятиями в медицинском университете. Да так сладко пела, что любовь пронзила сердца Анны и Ильи с первой оперетты и связала в одно целое прочно на долгие годы. Годы странствий по Европе подходили к концу и молодой виолончелист, имея на руках билеты на Родину – в Москву, решил переиграть судьбу. Дома его ждал неминуемый арест, приказ царя на ссылку и вечное забвение. А как же речи о свободе? А как же музыка, которая ещё продолжала бесконечным потоком вылетать из-под пера музыканта? Обняв свою суженую, взяв гордо чемодан, Илья Сац добровольно ликвидировал себя в Сибирь, в Иркутск. Если человек и имеет выбор, то это выбирать место наказания. Сына родители лишили всяких средств к существованию, находя его образ жизни крайне безумным, необдуманным и даже постыдным – дружба с европейскими революционерами это чёрная метка на всю семью до пятого поколения вперёд. За любимым в такую же немилость впала и Аннушка, явившись надушенная французским шиком и европейским воспитанием в разваленный дом на окраине Иркутска спустя год. Дочь генерала, а всё туда же – в безумие, в неизвестность, бедность. Но если бы и не эти три кита тяжёлой жизни бунтарей всех времён и народностей, то так бы и хворал в доме чахоточной старушки где-то в Сибири будущая звезда московских театров. Один, без сил. Внезапная болезнь, неустоявшая перед переменой климата, рождала те музыкальные миры, которых не было в реальности Ильи Александровича. Засохшие чернила шаркали по нотному стану, руки замёрзшие, дрожа, взмывали в воздух и он управлял несуществующим оркестром через силу. Иначе не мог. Без музыки она, в общем то, жизнь существует? Для него нет и никогда. Между чахоткой и лихорадкой зарабатывать молодому музыканту доводилось, преподавая музыку в Императорском музыкальном училище, и этим, хотя бы этим, вытягивать себя из плачевного состояния. И вот она любовь, прямиком из Италии явилась трудными путями в Иркутск.

Анна подняла свои спокойные, влюблённые глаза к потолку комнаты, слушая, как от одного лишь вздоха полы под ногами начинают скрипеть, кашлять. В комнатке в любое время суток, погоды и времени года стоял угнетающий мрак. Не спасала даже большая керосиновая лампа.

– И тут ты хочешь жить? – поцеловав в лоб своего болезного Илью, спросила она, боясь даже присесть на край кровати. Развалится же. Или она, или мебель.

Сац свою возлюбленную скромно приобнял, исцеляясь её душистыми волосами.

– Анечка, только на время. У меня тут мысли есть…

В полудрёме он лепетал ей свои наполеоновские планы открыть музыкальный театр в Иркутске, обосновать филармонию и собрать свой собственный оркестр, – «двадцать человек будет мало, а вот сто – в самый раз». Анюта слушала его, поглаживая его исхудавшие руки, и внимательно слушала. «На время» – слишком долгий срок. Взвалив тяготы любимого мужчины на себя, уже через пару дней приезда изысканная Аннушка вышагивала по незнакомому городу, марая подол платьица в вязкой грязи, искала уют.

– А комнату у вас снять можно? – кротко спрашивала она хозяина очередного доходного дома, настойчиво предлагая заплатить на полгода вперёд. В тихую минуту можно было услышать, как где-то на набережной в Александровском саду играет скрипка и труба. Рефлекторно Аннушка прислушивалась, тянулась вслед за этим. Это же поэзия жизни – на берегу реки под музыку. Просыпаться, засыпать, завтракать, принимать гостей, творить. В тот же месяц Илья и Анна переехали в дом неподалеку от набережной, и Аннушка взяла фамилию Сац, любовно держась за свой растущий живот.

Париж. Молодым хотелось как в Париже жить – красиво. И они так жили – без приданного, но со вкусом. Днём мадам Сац неспешно прогуливалась по Большой улице, заглядывая в каждую лавку по очереди: прикупить тарелки с чудными рисунками, чашки миниатюрного вида для утреннего кофе, взять подсвечники на обеденный стол, чайник, книги и ещё пару чашек – уж очень они красивые. Вечером с мужем они выбирались на прогулку среди горожан, быстро успев стать среди них своими. Не соврал Чехов, совсем европейский город – дамы во французских платьях, мужчины в английских цилиндрах, в городском театре поют итальянскую оперу.

– И всё-таки этому городу чего-то не хватает, – задумчиво щурился Илья и в его голове уже стучал ритм чёткой, конкретной мелодии.

Время летело стремительно, и к началу осени городской водопровод торжественно был пущен в первые комнаты города, а в двухкомнатной крепости музыкальной семьи на свет появился ещё один голос – дочка. К имени молодая семья Сац подходили с толком, с прогрессивной точки зрения – ребёнок выбирает имя себе сам. В традициях времени было обратиться в церковь, найти имя в предках, посмотреть календарь церковных праздников, открыть страницы истории и присмотреться к государственным именам: Екатерина, Софья, Анна, Мария, Александра… Но отец семейства Илья жил ещё более романтичными категориями. В ряд на столике выстроились маленькие клочки бумаг с именами: «Тамара», «Ирина», «Наташа».

– Почему Наташа? – спросила супруга Анна, вглядываясь в поплывшие по бумаге чернила.

– В честь Льва Николаевича, – ответил Илья, протягивая бумажки своей новорожденной дочке – какое имя схватит, той и будет, – У Льва Николаевича была Наташа Ростова, а у нас будет Наташа Сац.

Так на третьем месяце своей жизни девочка обрела запись в метрике – Наталья Ильинична Сац, 14 августа 1903 год, Иркутск.

Она взяла от матери и отца пополам: кроткий взгляд Анны Михайловны и театральную улыбку Ильи Александровича. Но из характера больше отщипнула всё же у отца.

Илья Сац гонимый музой всё же дошёл до своих наполеоновских планов и обосновал хор. В свои 28 лет он носил на репетиции объёмный альбом собственных музыкальных сочинений, ночами, при глухом потрескивании свечи, писал музыкальные спектакли, не зная ещё и на половину, – увидят они свет или нет. Было главным записать, а там уж как-нибудь. Вечером каждый день в квартире Сац были отданы целиком музыкальным представлениям: отец брал виолончель, мать брала в руки сочинения мужа и исполняла их. Маленькая Наташа, лёжа в люльке, никогда не плакала в эти часы. Раскрыв большие глаза, заворожено слушала. Музыка уже была для неё с большим содержанием воздуха. Она перенимала образ жизни родителей с первых дней своей жизни. Для одних Илья Сац был музыкант-бунтарь, для других образец для подражания, для третьих необычный образ нового времени. Для своей семьи он был папой, который каждый день задумывал нечто особенное для искусства и шёл к этой цели впереди своего времени: в то время когда кино было представлено лишь «Прибытием поезда» братьев Люмьер и зарисовками европейской жизни в немых стереозалах, Илья Сац писал музыку для театра как для кино – то, что видит человек, обязано всегда быть со звуком. Душа должна петь. Как рояль, как скрипка, как виолончель. Любовь в глазах смотрящего на зрителя должна петь, страдание в слезах актёра должно петь, воинственность спектакля должна бить в душу, в самый центр. Он садился возле колыбельки своей дочери и, дабы успокоить её плачь, читал все свои наброски по театральной революции. Девочка замолкала, снова открывала широко глаза и с ещё большим вниманием его слушала. Понять не поймёт, а вот в память эти речи западут навсегда. Виолончели Илье Александровичу вскоре оказалось мало, поэтому он взял и рывком повёл иркутский хор по лестнице славы к самым вершинам. Пик популярности выступающих имени Сац случился сам по себе. Как и всякое событие в судьбе Ильи было предначертано судьбой, громкая слава его детища была задумана уже кем-то ранее. Как-то раз хор выступал перед многочисленной публикой. Иркутская знать приходила послушать, посмотреть на молодые дарования, скрасить томные вечера. Будь то известные, малознакомые имена, ученические выступления, первые шаги на сцене – иркутская публика с большой охоткой тянулась до всего. Илья Александрович беспокойно ходил за сценой, сжимая почти до хруста дирижёрскую палочку. Не волновался он, а поскорее хотел выйти на сцену, услышать гром аплодисментов. Поразить публику. Скорее, скорее. Все репетиции дирижёр Сац подходил к каждому из хористов и слушал внимательно – как те поют. А теперь вот она – минута и его наполеоновский захват свершится. И только грянули хором голоса, как тут же подмостки сцены рухнули, а вместе с ними и участники хора, утягивая за собой дирижёра Илью Саца в тёмные глубины сцены. Зритель охнул раз, а дальше опустился занавес и всё опустело. Иркутск был взбудоражен, возмущён, но ещё более восторжен. Как и сам Илья Александрович. Его трясло то от смеха, то от разочарования, когда у дома прохожие шептались, передавая из газет вести о громком взлёте и падении дирижёра. Но это был провал, который принёс успех. На следующий день после концерта один за другим забегали в городской театр дамы, кавалеры – всё узнавали: – Билеты на хор имени Саца ещё есть? Всем хотелось увидеть воочию, что это за хор такой, что под тяжестью их голосов земля уходит из-под ног? Тем временем Илья Сац, человек оригинальной экстравагантной жизни, взял жену и дочь, свои сочинения с виолончелью, и навсегда покинул Иркутск покорять иные высоты. Он приедет в Москву стать музыкальным режиссёром спектаклей Московского художественного и Малого театров, и всегда будет помнить, что успех в столице начинается с падения в провинции.

Прожил он не долгую, но яркую жизнь. Продолжателем его дела стала старшая дочь Наталья. Впитав с младенчества и музыку, и поистине театральную судьбу своих родителей она перенесла это соединение на сцену. Ещё больше она взяла от отца самое ценное – характер. Он видел свою жизнь в искусстве, музыке – Наталья с 15 лет вместе с гранитом науки начинает грызть гранит строительства первого московского детско-юношеского театра, уже входя в историю как режиссёр-новатор. Отец посещал все репетиции спектаклей, где была задействована его музыка – дочь искала здание под свой театр, сама ежедневно следила за ремонтом и подбирала краску для стен, сидела репетиции до самой темноты. Этап жизни Ильи Александровича прошёл в вынужденном отдалении от дома – в таком же отдалении Наталья Ильинична провела несколько лет, руководя театральным кружком «ГУЛАГа» (ей выпала доля поседеть в застенках заключения за то, что была женой «врага народа»). И оба сильно, отец и дочь, несли своё искусство в массы. Верно говорят: «яблоко от яблони недалеко падает».

III. По улице Халтурино ⁵

Раз. И вспышка. Люди, застыв в удивлении, смотрят в белую стену как в окно. За спиной офицера кто-то охнул, закрыв рот ладонью. Снова вспышка и картинки на стене медленно сменяют друг друга, двигаясь, нарушая все законы геометрии – сумбурно, хаотично. Фотографии сменяют друг друга, и в маленьком экране у стены происходит магия. Что-то страшное и одновременно увлекательное. На белой стене неизвестный город V живёт свою жизнь: элегантные дамы в платьях, извозчики с лошадьми и мужчины в изящных цилиндрах с тростью неспешно ходят по улицам. В зале раздался хохот: на экране с головы джентльмена упала шляпа, и дама в белом наряде неловко натолкнулась на этот конфуз. Вспышка и на стене остаётся только пустота. Люди ещё долго всматриваются. Магия. И тут жизнь у них, и там жизнь – на стене. Да так ведь не бывает. От дьявола это всё, но ведь они были – эти живые, настоящие люди за тысячу вёрст отсюда. Затаившись, люди в тесной зашторенной комнатке ещё ждут, – бояться, но всё же ждут, что снова вспыхнет свет и на стене оживёт невиданное ранее чудо. Весной 1897 года в «Восточном обозрении» появилось сообщение о демонстрации в Иркутске новшества технического прогресса – кинематографа: оживших немых картин.

Спустя три года крейсер «Аврора» будет впервые пущен на воду, за сотни тысяч вёрст на воды сибирского моря будет пущен не менее могущественный ледокол с одноимённым именем – «Байкал», города будет сотрясать гудок паровоза и вдоль рек пройдут большие пути железных дорог. А под иркутским небом в это же время появится ребёнок, который взглянув один раз на ожившие картинки, уже не сможет жить без них.

21 февраля 1901 год. Утро ознаменовалось двадцатиградусным сибирским морозом, погрузив город в зимнюю дымку. Весну в здешних краях природа любит откладывать на потом. В переулке Гусарова застыл под талым снегом, покрытый сосульками недостроенный кирпичный величавый дом с башенками, увенчанный многочисленными звёздами Давида – дом Файнбергарга. Его первые кирпичи были заложены, когда революционер Илья Максимович Ромм прибыл отбывать ссылку в Иркутск.

– Доброе утро, Исай Матвеевич, – говорил соседу Илья, выходя ранним утром из покосившейся избушки на службу. Исай Матвеевич Файберг вставал тоже рано и обходительно всматривался в закладку первых кирпичей его детища. Жил тут же на Халтурина – не отходя от кассы. С утра ходил с архитектором, сверяя чертежи, смотрел, как мужики кладут кирпич, мешают глину, а в перерывах шёл домой обедать. Илья Ромм всегда поглядывает на долгую стройку с прищуром желания. Исай Матвеевич поведал, что комнаты в «доме Файнберга» будут сдавать в наём. «А как доходный дом, то можно и нам в комнату въехать, но лучше, если две» – думал он, оборачиваясь на еле как пережившую двадцать лет назад большой пожар избёнку – дом его молодой семьи, где в одной комнате он ютился со своей женой и маленьким сынишкой Сашей.

Так вот, февраль. Илья Максимович спешил на набережную Ангары в больницу Кузнецова, где его ожидала ординатура в детском отделении, а вечером – бухгалтерия общества потребителей железной дороги. Революция это, конечно хорошо и модно, – время требует, но всё же есть семья и её необходимо кормить. За бравое дело революции молодой врач Ромм, родом из Вильно, год отсидел в Петропавловской крепости Петербурга, а теперь был сослан сюда – в Иркутск. Город ничего, – после пожара воспрял, отряхнулся от пепла, и зажил по-новому – европейски шикарно. Иногда на улицах ещё оставались обуглившиеся остатки старого города, но с наступлением зимы превращались в сугробы, более похожие на горы. Так и проделываешь свой путь в снежной загадочной пустыне, не в силах открыть глаза. А надо – есть такое слово: надо работать, надо трудиться, надо поднимать семью, надо держать слово революционера – помогать людям. Пурга мела, застилая собой дорогу. Не видно ни зги. В такую погоду хороший извозчик и лошадь не подумает гнать. Но этим утром Илья Максимович шёл, и думать ни о чём не мог кроме как о семье своей – жена рожает. История их любви была и есть почти Шекспировская, написанная на границе двух тысячелетий: Илья – сын владельца типографии, революционер, Терезия – будущий врач стоматолог из семьи петербуржской интеллигенции. А всё туда же – собрала себя, вещи и отправилась как жена декабриста в неизвестный Иркутск. С таким именем, означающим милосердие, она не могла остаться в праздном Петербурге долго. Милое сердце повело за Илюшей. Да и как могла Терезия без него, когда на руках уже был годовалый сын Саша? Такую женщину невозможно было не любить, когда она находится в постоянном состоянии самоотверженности.

«А как она там?» – беспокоился взамен Илья Максимович, шагая сквозь сугробы широким шагом акробата до работы. Здесь трудно найти целёхонькое, чисто место, где можно пройти целым и невредимым. Снег это полбеды, а вот улица, стоящая вплотную к реке, покрыта коркой льда и окна больницы выглядывают прямо на лёд Ангары – неверный шаг и ты в палате у коллеги с переломом. А Ангара знай себе ещё и поскрипывает угрожающе во время ветра, дразнится выпустить спящую под коркой льда воду прямо под ноги.

Нет, Иркутск – город спокойный днём и таинственный ночью. Вечерами, когда на улицах затухали первые городские электрические фонари, в дом Ромма приходили друзья-революционеры, – вели шёпотом разговоры о перестройке старого мира на новый, а днём Иркутск был ничем не хуже Петербурга: в городском театре играл оркестр, на витринах выставлялись платья французского шика, книжная лавка хвасталась новинками сибирских издательств, рядом шла торговля расписным фарфором. Человеку, знавшему глубь Сибири по мифам и легендам каторжных да торговцев, было невдомёк, что можно было найти в этом местечке, которое и городом трудно назвать? Тихую красоту жизни. «Сейчас откроем с товарищами подпольную типографию, начнём выпускать газету, люди прозреют, что мир может быть другим и…» – бывало, мечтательно, затягивал любимую песню Илья Максимович, а Терезия про себя знала, что дело это хорошее, вот только следят за мужем денно и нощно, грозят отослать ещё глубже – в Якутию. Вольнодумство до добра не доводит. Уже на последнем месяце беременности она для себя решила – чуть что, встанет за супруга горой. Ведь где-то здесь, неподалёку, за своих любезных да распрекрасных горой стояли много лет назад прекрасные женщины своей эпохи.

И эта самоотверженность без оглядки на положение. Женщина в России совсем как поэт – больше, чем женщина.

Скинув с себя поношенный полушубок, не успел Илья Максимович зайти за порог больницы, как тут же дверь тяжело грохнула прямо ему в спину от ветра. Калитка больницы скрипела, напоминая детский плач. Ромм застыл, прислушиваясь. Его румяное от холода лицо просияло внезапным счастьем. Ещё ведь вчера эта калитка при точно такой же погоде молчала и даже не постукивала, а теперь плачь. Безостановочный, почти весёлый. Нежное отцовское тепло разлилось по сердцу, голову чуть вскружило от радости. Почувствовал. Родился. Ещё один сын из рода Ромм. Такое ощущение бывает только при рождении ребёнка, когда человек резко, без причины понимает – свершение чего-то великого витает в воздухе, и каждый звук становится предзнаменованием.

И, правда. Мальчик. Вернувшись домой, Илья Максимович услышал в их квартирке звонкий младенческий плач. Большеглазый источник сие звуков вскоре запишут в метрику Иркутской синагоги как Миша – Михаил Ромм. Ребёнок с большими всегда весёлыми глазами, он уже смотрел на всё с таким увлечением и будто бы знал, как нужно показать мир людям, чтобы он заиграл новыми красками.

Уже в конце лета мать Терезия (сменившая имя на Марию) стала принимать как зубной врач пациентов в доме на Благовещенской, отцу дали разрешение вести приём больных. Изредка, гуляя с мамой по улице Халтурина, маленький Миша мог видеть, как ей выражают своё почтение едва ли не все люди – семью Ромм по их первому году жизни на этой улице запомнили многие и по доброй памяти теперь посещали их с просьбами о помощи. Хоть и были на Арсенальной улице свои врачеватели, всё же идти горожане предпочитали к Терезии Ромм. Первый год маленького Миши прошёл в настоящем уединении. Место жительства оправдывало своё название – улицу Благовещенскую редко пересекали лошади, повозки и у домов можно было заметить только здешних жителей – с Благовещенской. Через улицу стояла Синагога, куда каждый день семья Ромм исправно ходила в полном составе. Она и до сих пор там стоит как памятник искусству и времени, сменив бело-желтый окрас на празднично бирюзовый.

Театр. Зачинщиком любви Миши к искусству можно свободно считать Терезию Исааковну. Она любила театр, ходила в него при удобной возможности – сказывалось происхождение. В городской театр Иркутска она ходила, когда была беременна и Мишей, и его будущей сестрой Идой. Кинематограф, о котором так заманчиво и загадочно писали в газетах, был чем-то далёким, невозможным для любого человека. Улицы города уже были в ту пору усыпаны фотосалонами, воздушный шар поднимался в небо, чтобы на первые кинокамеры запечатлеть вид Иркутска с высоты птичьего полёта, но синематека была разовой акцией и вошла как привычка досуга лишь в 1906 году, когда семья Ромм отбывала из Забайкалья в Москву. Поэтому долгое время главным искусством из искусств для детей семьи Ромм оставался театр. В каменном здании, отличавшимся от других роскошью и помпезностью, давали как оперу, так и классические постановки, куда иркутяне шли с превеликим удовольствием. Главенство на сцене было отдано итальянским операм: «Севильский цирюльник», «Сельская честь», «Паяцы», «Бал-маскарад», «Аида», «Риголетто». С такими пышными названиями город действительно расцветал чеховским европейским шиком.

Частицу художественного воспитания дал Мише и его отец – в детстве Илья Максимович учил сыновей играть на фортепиано, – оно было и в доме в сибирском Верхнеудинске, и в дальнейшем в Москве. Однако за характером отца Миша следовал охотней, чем за его художественными предпочтениями. При своих соратниках-революционерах Илья Максимович был человеком прямолинейным, нетерпимым, вспыльчивым, но с домашними его характер становился крайне добр. Возьмём мух, просто мух, – их спасательную операцию Миша помнил до конца своих дней: как-то раз мать оставила липкую бумагу от мух на подоконнике, отец, не долго думая, брал пинцет, снимал пленницу с липкой бумаги (пока не видит мать), ювелирно и ловко обмывал её лапки в спирту и выпускал на волю со словами – «Ну, чего ты жужжишь, не бойся, я тебя выпущу, только не летай к нам обратно, лети в какую-нибудь другую квартиру». И так за день доктору Ромму удавалось освободить до десяти мух при всей своей неподъёмной занятости. Позже Миша будет так же каждый кусочек своих киноплёнок беречь и прямолинейно требовать от себя и других дойти до работы до самого финала.

А потом, спустя тридцать лет, Миша Ромм встретит в коридорах киногородка Мосфильм высокого богатыря с мощным взглядом и, протягивая руку, скажет, – «Земляки, значит, будем. Я ведь тоже в некотором роде иркутянин» и так вместе они, коллегами, прошагают два фильма «Ленин в октябре» и «Ленин в 1918 году», а между ними будет ещё и «Александр Невский» Сергея Эйзенштейна – хорошего друга Михаила Ромма. Богатыря будут звать Николай Охлопков и он ещё пока в свои двадцать лет рядовой актёр театра Всеволода Мейерхольда.

Ещё через 20 лет, уже маститы мастер кинорежиссуры, сам того не осознавая Михаил Ромм даст наставление ещё одному земляку. Ещё молодой, мрачный, хмурый, задумчивый Лёня Гайдай, выросший из иркутских драматических театров, ходил по «ВГИКу», вынашивая «гений» своей дебютной картины. На премьерном просмотре присутствовал Михаил Ильич.

В кинозале было сильно накурено. Из комиссии, человек десять, говорили каждый о своём – о дебютах своих учеников, партийном собрании и задачах пятилетки, закупки реквизита для киностудии, холодных кабинетах для студентах.

Глаза Гайдая разъедало от табачного дыма и казалось что он с секунды на минуту расплачется. От страха, конечно же, провалиться.

– Студент Леонид Гайдай, третий курс, картина «Долгий путь», – объявили в зале и Леонид встал со своего места.

Ромм кивнул, мимоходом оглядывая студента с ног до головы. Студентом был худощавый тридцатидвухлетний юноша прилежно, если не сказать сосредоточенно, упакованный в великоватый костюм-двойку.

– Из Сибири? – смекнув по названию работы, спросил Ромм.

– Нет, просто «Долгий путь». Это по рассказам Владимира Короленко, – начал объясняться студент Леонид. – Станционный смотритель Кругликов встречает в Сибири каторжную ссыльную Раю…

Ромм заулыбался.

– Да нет, Леонид Иоффович из Сибири будете?

– Ах да, из Иркутска я.

– Интересный расклад. Земляк значит. Два иркутянина в одной комнате это уже серьёзная вещь, товарищи. Я же тоже из Иркутска родом.

Картина закончилась. Свет зажёгся. Ромм одобряюще смеялся, ещё припоминая сюжет работы.

– Вам бы, батенька, комедии снимать!

Так Леонид Гайдай попал в творческую мастерскую Михаила Ромма и через год на свет появился первый комедийный птенец Гайдая – «Жених с того света».

В киностудии и перед партийным руководством Ромм так всегда и будет Михаил Ильич. В глазах семьи, коллег и друзей он будет просто и ласково – Миша. В записках многих интервью он так и останется – иркутянин Михаил Ромм.

Глава 4. Что такое эта ваша Вача? ⁶

За окном мельтешит тайга. Слегка дымчатая, стремительная. Краски лета смешиваются в одну большую яркую палитру. Бежит. Скорый поезд «Усть-Илимск – Иркутск». Тихо да ритмично грохочут колёса, купе задумчиво качаются в такт, пассажиры, рассевшись, отдыхают дорогой.

– Вам шах, коллега, – в одном из купе инженеры держат путь из Тайшета в Иркутск. Завтра будет съезд, отчёты и планы на пятилетку, а сегодня тихий тёплый денёк за партией в шахматы.

– Вася, не трогай мяч, приедем к бабушке – там и надуешь, – рядом в купе семья с тремя детьми стремится поскорее оказаться из Лесогорского посёлка в городе – покупаться в Иркуте, поесть мороженое на острове Юность, покататься на корабле по Байкалу.

– А где тв… ше…ть лет на Больш.... к…ном

… гд… мен… се..о…ня н… на…

Маленький серый переносной магнитофон с лиричным именем «Весна» как бы не горел сильным желанием петь, крутил плёнку с трудом, выдавая из себя вместо слов одно жужжание.

– Ну вот, приехали. А мы в Саяны как пойдём с таким? Ни музыки, ни песни, – негодующе вздыхал хозяин прибора.

– А дерут за такую кассету как за гитару. Ого, – добавил его друг, а кассета словно старательный пионер всё ещё стремилась удивить своими возможностями – смачно чавкала гитарными рифами как арбузной коркой.

Один из студентов стал крутить диск вагонного приёмника. Ведь как без музыки? Без неё ни похода, ни поездки, ни жизни, ни минуты. Без знаний истории партии можно и даже зайцем разок на трамвае проехать, но уезжать на каникулы без музыки – это свинство.

Вагонообразующий радиоприёмник молчал.

– То ж он сгорел ещё в прошлом году, – утвердительно покачал головой второй студент. – Бахнул прямо посреди ночи, спали как в лесу – с запахом дыма. Я этот поезд наизусть знаю.

И тишина. Как в тайге. Хоть бери и беги на ближайшей станции сломя голову искать радиолюбителей и выкупай за любые деньги новый приёмник. Хотя бы радиоточку что ли.

Студенты приуныли. Разложили из кошелька копейки на столе, стали играть в выдуманные шашки.

Вдруг из открытых окон сквозь уханье колёс полилась тонкая ниточка гитарных переливов.

– Помнишь ли, товарищ,

этот дом?

Нет, не забываешь

ты о нем.

Я скажу, что тот полжизни потерял,

Кто в Большом Каретном не бывал…

Голос. Чистый. Правда, как живой. Басистый. Таких и на пластинках в ДК «Железнодорожник» не встретишь.

– Вон, глянь, у людей какая запись чистая. Хрусталь! – оживился один из студентов, ухом уже отправившись в поиски источника звука по вагону.

– Надо пойти спросить где брали.

Схватив из авоськи пару яблок, – на обмен, два друга устремились. Отдыхающий народ тихонько полёживал на своих местах, замерев, как морская фигура из детской игры.

– Ой, извините, мы думали у вас Высоцкий поёт, – отодвигая по очереди дверцы купе без стука, смущались студенты и двигались далее.

Дверца одного из купе словно парадный вход в музыкальный театр оказалась пригласительно открыта

«Да это слушать невозможно. Кто ж так записывает? Нельзя ж так с песней» – пять минут назад укоризненно качал головой баритон, прислушиваясь к попыткам молодёжи послушать Высоцкого.

Двое тихонько заглянули за дверцу купе и тут же замерли. Онемели. На нижней полке сидел сам Владимир Высоцкий.

– Не покупайте музыку из рук.

Она не слишком чистая… – хулиганисто ухмыляясь, пропел он, мимоходом посмотрев на нежданных гостей.

Из своих купе повыглядывали люди. Мальчик, что ехал в своё счастливое лето, позабыв о мячике, стоял в коридоре, разинув рот.

– А за окном тайга, Сибирь и музыка гуляет.

И шаркает мне звуком по ушам… – продолжал мелодично выводить аккорды музыкант, приветствуя туристов доброй полуулыбкой.

Ребята пришли в себя и, не отрывая взгляд от Высоцкого, стали шарить по карманам.

– Вы… Да это даже не моя кассета. Я прям на станции выкину, – восторженно оправдывался один из студентов, пока второй распрямлял в ладошке помятый билет. – Владимир Семёнович, да как же это здорово, что вы у нас. Не верится.

– А распишитесь, пожалуйста, на память. Ваши песни с нами везде, да. На заводе, на кухне за завтраком. Вот, в горы пойдём…

Владимир Семёнович взял в руки билет, снова по-хулигански ухмыльнулся, найдя чистый уголок для своей подписи. Билеты, справки, чужие фотографии, проездной на метро, медицинская карта. Ему не привыкать.

– В горы это замечательно. Какие горы у вас тут? Свирепые? – поинтересовался он, не теряя зрительный контакт с удивлёнными студентами.

– Добрые. Красота неземная. Аж дух захватывает. Как ваши песни.

Вагон всей очередью с двух сторон, не сговариваясь, выстроился у купе, выставив в руках бумажки как талончики на подпись. Школьница Ира, ехавшая поступать в пединститут, только и нашла у себя страницу для заметок в учебнике по педагогике за пять копеек и спешила протянуть её на автограф.

– Удачно поступить вам, Ирина. Учителя – наши путеводители на дороге жизни, – не задавая лишних вопросов, взглянул Владимир Семёнович на корешок книги и резво черканул своё имя.

Поезд ехал дальше. И уже не было слышно стука колёс. Только летний ветер посвистывал из окон и вагон окидывал чистый звон гитары, соединяя в себе ласковый баритон. «В «Зиме» надо выйти» – про между прочим, пробросил Владимир Семёнович своим спутникам, когда народ разбрёлся по своим купе, – «Сфотографируемся. Я Жене Евтушенко фотографию отдам. Порадуется родным просторам».

Путешествие Высоцкого по просторам Приангарья только набирало обороты. Летом 1976 года.

Он прилетел в аэропорт Иркутска 14 июня. Прохладные дни висели над Приангарьем. Дня два назад прошёл проливной дождь, утянув тёмные тучи куда-то за Байкал. В лицо дул ветерок, немного тёплый, как-никак лето. Владимир Семёнович вышел на трап, накинув на плечи куртку, осмотрелся вокруг. В Сочи передают плюс тридцать, в Одессе плюс тридцать пять, в Париже двадцать пять. А здесь какое-то ленивое лето, притворившееся осенью. Сибирь, что тут скажешь. Но ничего. Когда погода не идёт в ногу со временем в этом даже есть своё явное очарование. Пассажир особой важности прошёл через здание аэропорта, собирая на себе взгляды служащих аэрогавани. Не верили. Ведь нигде афиш о приезде Высоцкого не было, да и куда ему до нашей скромной провинции. У него и в Талине гастроли, и в Узбекистане, и фильмы с ним один за другим, недавно вышел радиоспектакль «Мартин Иден». И вдруг – Иркутск. Нет, не бывает. И тем не менее. Он шёл к выходу, держа в руках из багажа только гитару и более ничего. Владимир Семёнович без неё как без рук, как без кожи, как без сердца.

– Ну, здравствуй, Володенька! – обнял его тут же на выходе в город давний друг Вадим Туманов. Друг для друга они просто Вовка и Вадька, а для других артист и золотопромышленник. Охотливый до всего нового или забытого старого Владимир Семёнович сразу принял предложение друга Туманова приехать и посмотреть – где то самое золото добывают, откуда есть пошёл Иркутск. Нет, это не Иркутск, это целая плеяда мест и впечатлений. Ехали от аэропорта улицами: зеленеющими, скромными.

– У вас тут хоть воздухом можно дышать, – замечал Высоцкий, разглядывая город в окно, – в Москве уже совсем не осталось былого. Ниже десятого этажа строить не хотят. А деревянные дома? Подумай, Вадим, я деревянный дом уже не помню, когда видел в Москве. А тут, глянь, такая тишь да гладь, Божья благодать.

Модный, современный. Он всё равно тянулся к тихой, умиротворённой жизни.

Туманов закивал.

– Да ладно город. Сейчас на Байкал поедем. С ветерком. Час в пути и уже там.

Уютно Высоцкий пристроился в кресле, закрыл глаза. Вот это жизнь – всего лишь час и уже нет ни цивилизации, ни спешки, ни суеты. Всего лишь час и сибирское мое.

– Теперь я понимаю, почему Вампилов стал писать. Тут невозможно не взяться за ручку, листы. Невозможно, – так и не открывая глаза, всё говорил Владимир Семёнович, прокручивая в голове какие-то весёлые аккорды. Вот так живёт он, ничего не подозревающая нота попадёт в голову, поживёт сутки, другие и так разрастётся до мелодии, а на неё, как пчёлы на мёд, слетаются слова, фразы. И так она, та песня, ещё неделями, месяцами может не родиться, не выльется на бумагу, а потом раз – и вся страна её поёт вечерами во дворах. Владимир Семёнович только потянулся в карман за записной книжкой да ручкой, вот, кажется, первые полкилометра Байкальского тракта нарисовали в голове четыре связанные друг с дружкой строки, но быстро всё успокоилось. Значит, ещё не созрело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Екатерина Ивановна Трубецкая (1800-1854 гг.) – княгиня из рода Лаваль, жена декабриста С.П. Трубецкого.

Вернуться

2

Фидель Кастро (1926-2016 гг.) – кубинский революционер, глава Кубы с 1959 по 2008.

Вернуться

3

Рудольф Нуреев (1938-1993 гг.) – мировой артист балета, актёр, постановщик танцев.

Вернуться

4

Наталья Сац (1903-1993 гг.) – советский драматург, театральный режиссёр, первая в мире женщина-режиссёр оперных постановок.

Вернуться

5

Михаил Ромм (1901-1971 гг.) – советский кинорежиссёр, преподаватель, Народный артист СССР.

Вернуться

6

Владимир Высоцкий (1938-1980 гг.) – советский поэт, актёр театра и кино, автор-исполнитель песен, прозаик, сценарист.

Вернуться