Анатолий Герасименко
Огонь сильнее мрака

© Герасименко А. С., 2025

© Егорова Дарья, иллюстрация на переплете, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

История первая. Погибель

1

Война оставила много следов на этой земле. Склоны холмов были покрыты круглыми ямами, заросшими можжевельником, а в низинах такие ямы превратились в маленькие болотца, затянутые ряской и воняющие мертвечиной. Тощие осины задирали к небу сучья, усеянные чахлыми листьями. Стоял жаркий Мейтам, цвели травы, но их аромат не мог перебить запаха гари, что шел от земли. Этот запах был очень слабым, за годы он выветрился, стал тенью запаха, эхом от запаха, но проникал в поры на коже, пропитывал одежду, заползал в волосы, и от него некуда было деваться.

Когда-то здесь устроили большое сражение, бились насмерть, так что земля дымилась от магии, словно подожженный торф. Деревья, что стояли здесь прежде, сгорели в битве, и теперь на пепелище осмеливались расти лишь тонкие уродливые осины да неприхотливый можжевельник. Звери погибли или разбежались, а те, кто вернулся и остался здесь жить, мутировали. Мутации были диковинными: в траве мелькали создания, похожие на помесь мыши с пауком. Пушистые и хвостатые, они резво бегали на длинных лапах, тонких, как тростинки. Впрочем, мышь с паучьими ногами – не самое страшное, что может появиться в таком месте.

Джон Репейник бродил по холмам уже два часа. Один-единственный раз ему встретился человек, бездомный оборванец, который вроде бы знал, куда идти. «Отсель четыре лида на север, добрый человек, а там и зарядная башня будет. Она высокая, башня-то, далече видать. Реку перейдете, на какой башня, да по старой дороге к западу пару лидов пройдете – вот и Дуббинг». Репейник прошел, если считать «отсель», уже не четыре лида, а все шесть или семь, причем взбирался на каждый встречный холм и глядел по сторонам, но никакой башни не увидел. Не было видно и реки: вокруг стояли одинаковые холмы, невысокие, изрытые воронками и утыканные редкими деревьями.

Джон успел сотню раз проклясть собственное решение вернуться с задания пешком. Тогда, утром, это казалось прекрасной мыслью. Глуповатый деревенский шериф вызвал столичного сыщика из-за пустяковой кражи, вора Джон вычислил ровно за три часа. Поскольку занятий до вечера не предвиделось, Репейник счел, что вернуться в Дуббинг сможет на своих двоих. У него был путеводитель, купленный утром на причале для дирижаблей. Час назад Джон решил свериться с картой и впервые раскрыл путеводитель – увесистую книжку, отпечатанную на хорошей бумаге, с отличными гравюрами и подробными описаниями таверн. Пролистав до конца, Джон выяснил, что карта прилагалась отдельно. Джону ее забыли продать.

Солнце клонилось к западу. Репейник поправил заплечный мешок и зашагал быстрее. «Если дотемна не дойду, – подумал он, – придется ночевать под открытым небом. Нехорошо». Ему как-то довелось спать посреди большого поля, хранившего следы войны, и опыт повторять не хотелось. Джон на всю жизнь запомнил сны, что ему тогда снились. В этих снах его звали не Джон Репейник, а как-то иначе, потому что был он не человеком, а богом. Одним из тех, кто пришли две с половиной тысячи лет назад, поделили землю меж собой, а потом однажды стали врагами и развязали войну. Всю ночь Джон бился с противниками – тремя другими богами и их войском. Обрушивал на вражьи головы ледяной шторм, поливал воинов кипящим дождем, метал в них молнии, но врагов было слишком много, и они схватили его – бога, которым был Джон. Они вырыли яму посреди поля, бросили в яму бога, которым был Джон, и зарыли его живьем. Бог, которым был Джон, кричал, пока не умер, и только тогда Джон смог наконец, проснуться…

Репейник заметил, что осины вокруг стали попадаться выше и крепче, а кусты можжевельника росли все гуще, образуя порой маленькие рощицы. Неуловимо изменился воздух, наполнился влажным горьковато-сладким благоуханием, как всегда бывает, когда подходишь к реке или озеру. Джон, оскальзываясь и распугивая паучьих мышей, взобрался на очередной холм и увидел в низине по правую руку от себя серебряную полоску воды. «Ага», – удовлетворенно пробурчал он и взял курс на реку.

Вскоре он стоял на пологом берегу, глядя на воду и гадая, куда идти: вверх по течению или вниз? Оборванец говорил, что от башни нужно следовать к западу. Но никакой башни поблизости не наблюдалось.

«Была не была», – пробормотал Джон и достал из кармана медяк. Медяк был старый, зеленый от времени, но профиль Прекрасной Хальдер, выбитый на лицевой стороне, блестел, отполированный тысячами прикосновений. Особенно ярко сиял нос богини. Джон порылся в заплечном мешке и извлек на белый свет краюху хлеба, завернутую в тряпицу. От краюхи он оторвал корочку, спрятал оставшийся хлеб обратно в мешок и немного повозился, вдавливая в корку монету. При этом он бубнил под нос стихи, которым его в детстве учила мать. Когда монета нагрелась и стала едва уловимо дрожать, Джон присел на корточки и осторожно положил хлебную корку на поверхность воды.

Корка проплыла немного по течению, замедлила ход и, на миг остановившись, тронулась обратно, сначала медленно, словно бы нехотя, а затем все больше и больше набирая скорость. Джон удовлетворенно хмыкнул и почесал отросшую щетину. Сделав несколько шагов, он выловил корку, вынул монету, которая уже не дрожала, но все еще была теплой, и бросил хлеб обратно в воду. Для еды тот все равно уже не годился: слишком уж фонил, да и размок основательно.

Монета на первый взгляд казалась обычным старым медяком, но ее можно было сделать компасом, который притягивался к источникам волшебной энергии. Вообще-то, говоря языком закона, монета являлась «устройством, приводимым в действие природной магией», а следовательно, за пользование таким устройством Джон рисковал угодить в тюрьму на пару лет, если, конечно, его бы за этим застали. Но, пока его никто не застукал, монета оставалась всего лишь нумизматической редкостью, ценной безделушкой.

Теперь медяк вернулся в карман, краюху доедали рыбы, а у Джона появился надежный ориентир. Репейник сделал ставку на то, что сильней всего должна излучать старая зарядная башня, обычное место концентрации чар. Так и вышло: не пройдя и четверти лида, он увидел на другом берегу обломок хрустального шпиля.

Глядя на башню, верней, на то, что от нее осталось, Джон понял, почему не смог заметить ее раньше. Башня когда-то и вправду была высокой, но война и время сделали свое дело. Покрытый резьбой прозрачный шпиль, некогда росший до самых облаков, теперь был обломан почти у самого основания: из земли торчал лишь закопченный пень чуть выше двух ре. Хрустальное тело башни лежало в густой траве, изломившись, тускло блестя в лучах заходящего солнца. Округлая, похожая на луковицу вершина чудом уцелела, и от нее во все стороны вились обрывки проводов – будто всклокоченные волосы. Возле подножия навсегда застыли две древние машины, ржавые, причудливых форм. Видно, местные жители приволокли их сюда в последней, тщетной надежде зарядить, да так и бросили.

Джон не спеша прошелся кругом в поисках старой дороги, которая когда-то, до войны, лежала тут, ведя от одной деревни к другой. Башни, тогда еще высокие и крепкие, гудящие от магии, стояли по сторонам этой дороги, чтобы путник мог в любой момент подзарядить кристаллы мобиля и продолжить поездку. После войны зарядные станции осиротели: боги погибли, и некому стало наполнять башни волшебной энергией. Хрустальные шпили валялись, разбитые, на земле, деревни вымирали, дороги приходили в запустение. Так случилось и здесь.

Трава повсюду была густой, высокой, и цепкие метелки лепились к штанам Джона, но он упорно ходил, глядя под ноги, пока не заметил в траве заросшую колею. «К западу пару лидов пройдете – вот и Дуббинг», – вспомнил он и потянулся, разминая затекшую спину. Вот странно: если город так близко, то отчего не слышно пыхтенья двигателей и грохота фабричных машин? Должно быть, рядом сонный пригород, где живут клерки со своими семьями. Ездят на работу утренним поездом, собственные мобили им не по карману… Да, но железной дороги тоже не слыхать. И дыма не видно.

На солнце наползла темная вечерняя туча. Сразу похолодало. Репейник поежился и решительно зашагал на запад.

Деревня была обнесена высоким частоколом. Джон долго шел вдоль плотно пригнанных друг к другу сосновых кольев, пока не набрел на ворота.

Перед воротами стояли два здоровяка. Здоровяки были совершенно одинаковые, оба высокие, плечистые, одетые в черные робы. И оба держали в руках железные ломы. Тот, кто стоял слева, задумчиво водил концом лома в пыли, выводя абстрактные узоры. Его напарник развлекался, крутя ломом в воздухе, словно мастер палочного боя. Делал это он неправильно, но эффектно. Неправильно – оттого, что не вращал всей кистью, а старался вертеть тяжелую железяку, будто щеголь – тросточку, между пальцами. Эффектно – оттого, что это у него получалось.

Увидев Джона, он радостно осклабился, воткнул лом в землю и шагнул вперед.

– Покой вам, добрый человек, – произнес он басом. – Чего забыли в наших местах?

– Покой, – ответил Джон, задирая голову. – А не скажете, ребята, в какой стороне Дуббинг?

Здоровяк почесал в затылке.

– Дуббинг-то вона где, – сказал он, взмахнув ручищей в направлении солнца, которое уже наполовину скрылось за холмами. – Да только топать вам до него у-у-у сколько… верно, Малк?

Напарник с важностью засопел и кивнул.

– Десять лидов, – произнес он авторитетно. – Не то все двенадцать. Полночи ходу. А вы кто будете-то, господин хороший?

Первый сразу подобрался и выпрямился.

– Во, и правда, – сказал он, хмурясь. – Кто таков, откуда?

Джон вздохнул. Десять лидов. Не то двенадцать. Оборванец, похоже, был не в ладах с глазомером.

– Я сыщик, – устало сказал он. – Островная Гильдия. Бумагу показать?

Детина засмеялся. Глядя на него, заржал и второй.

– Бумагу нам не надо, – сказал первый, – мы грамоте не обучены. Верно, Малк?

Второй кивнул.

– Грамота нам без надобности, – сказал он. – Читать у нас только это… вывеску на кабаке можно. Окромя нее никаких документов в селе не имеется. А что на вывеске написано, мы и так знаем.

Они опять заржали, из вежливости прикрывая рты. Репейник терпеливо ждал. Он знал, как выглядит: заросший щетиной мужик с револьвером на поясе, крепко сбитый и широкоплечий. Встречалось очень мало людей, которые хотели бы с ним ссориться. Здоровяки – это он понимал – ссориться тоже не хотели. Просто им было смертельно скучно на посту, а тут в кои-то веки появился собеседник, вот они и развлекались. Как умели. Поэтому Репейник ждал, сунув руки в карманы и заодно прикидывая, сколько он сможет прошагать в кромешной темноте по холмам, прежде чем попадет ногой в яму и сломает голень.

– Это вот Малк, – отсмеявшись, сказал первый детина и показал на второго, – братец мой меньшой. Чуть попозже из мамки вылез. Ну а я Пер, старшой. Близнецы мы. А деревня наша Марвола́йн называется.

– И деревня, и река местная, – вставил Малк. – Одинаково зовутся. Марволайн.

– Я Джон, – сказал Джон. – Слушай, Пер, а трактир в вашей деревне имеется? Мне бы переночевать.

Братья переглянулись.

– Не, трактира нету, кабак только, – задумчиво протянул Малк. – Да вы заходите, может, и пустит кто на ночлег.

– Э! – сказал вдруг Пер. – Слышь, Малк? Староста как раз искал кого-нить, чтобы… это самое…

– Точно! – просиял Малк. – Вы, господин сыщик, заходите, – заговорил он, делая неуклюже приглашающие жесты, – Пер вас аккурат к старосте заведет. У него, у старосты, для вас дельце найдется.

– Какое дельце? – без энтузиазма спросил Джон. Судя по всему, придется в качестве платы за ночлег раскрывать сельские тайны. Коня у старосты увел кто-то, не иначе. Нити расследования ведут к конюху, но, похоже, ключница чего-то недоговаривает…

– Малк, – сказал Пер, – стукни-ка, чтоб открыли. Я гостю дорогу покажу, а ты постой тут один пока.

Второй детина постучал ломом о створку ворот, украшенную резным изображением какого-то чудища с клешнями и змеиным хвостом. Изнутри отозвались:

– Чего?

– Отпирай, – велел Малк. – Свои.

Заскрипев, створка ворот отошла, так, что получился зазор, в который можно было просунуть голову. Наружу выглянула бородатая физиономия со свернутым набок носом.

– Кого нелегкая принесла? – спросила физиономия.

– Сыщик, – буркнул Пер. – До старосты. Отворяй, сказано.

Обладатель физиономии, крякнув, потянул на себя створку, зазор еще немного расширился, и Пер протиснулся внутрь. Репейник последовал за ним.

Ему открылась улица, прямая и длинная. По сторонам улицы стояли неуклюжие, но на вид крепкие дома, почти все – двухэтажные, из грубого серого камня. Здесь и там, будто лоскутья грязной паутины, виднелись развешанные для просушки рыбачьи сети. Лаяли собаки. Где-то далеко мычал теленок. Словом, это была обыкновенная благополучная деревня.

У самых ворот стоял уже знакомый мужик со свернутым набок носом. В руках у него был большой топор, зазубренный и безнадежно ржавый.

Ворота захлопнулись.

– Запереть не забудь, – крикнул снаружи Малк.

– Не учи ученого, – отозвался Пер и задвинул ворота здоровенным брусом. Обернувшись, он подмигнул Репейнику.

– К старосте поведешь? – спросил Пера мужик с топором.

– К нему, – нараспев отозвался детина. – Пойдемте, добрый человек.

Они зашагали по дороге. Деревня была немаленькой. На лавочках перед домами сидели старики, взирая на окружающий мир с черепашьим спокойствием. Дважды Репейнику попались на глаза лавки, в одной торговали хозяйственной утварью и рыбачьей снастью, в другой – немудреными лекарствами, равно пригодными, чтобы пользовать как домашнюю скотину, так и ее хозяев. Вдалеке слышались звонкие удары железа о железо вперемешку с гулким уханьем парового молота – работала кузница. Навстречу пылило стадо коров, возвращавшихся с выпаса, их вел скрюченный от старости пастух в выгоревшей на солнце робе. Прошли мимо две женщины с мотыгами – они были заняты разговором и не ответили, когда Пер с ними поздоровался. Только одна из них, помоложе, скользнула по Джону быстрым и отчего-то недобрым взглядом.

Пер шаркал ножищами, поднимая клубы пыли, то и дело кряхтел и постоянно сморкался в два пальца. Было ясно, что ему не терпелось начать разговор, но он держался: видно, староста запретил своим подопечным болтать с приезжими.

– Частокол-то когда обновляли? – спросил Репейник.

Пер радостно встрепенулся.

– Два года тому. Опять скоро менять надо, ведь гниет, падла, по низу гниет. Уж как смолили, обжигали, даже химию сыпали какую-то в землю. А все одно, пять годков минует, ну, много – шесть, и все снова-здорово. Места здесь поганые, земля бешеная. Ну, оно понятно, после войны-то.

Репейник покивал, соглашаясь.

– Леса у вас немного в округе, – заметил он, – а на частокол его, поди, не напасешься. Покупаете?

Пер махнул рукой.

– Куплять-то не купляем, – ответил он, – куплять – это дорого сильно… Не, у нас бор недалече. Там рубим, потом сюда возим.

– В здешних краях крупный зверь не водится, – заметил Джон. – Неужели без частокола не обойтись? Или разбойников боитесь?

Пер ухмыльнулся и крутанул ломом.

– Разбойников никогда туточки не видал.

– Ну и зачем тогда с частоколом возиться? – удивился Репейник. – Поставили бы обычный забор, можжевельник высадили – вот вам и готова изгородь.

– Да толку-то с изгороди, она ж низкая, а это отродье как ломанется… – с жаром начал Пер, но тут же осекся и покосился с испугом на Репейника. «Ух ты, – подумал Джон. – Похоже, интересные дела у них творятся. Отродье, против которого нужен частокол, – это любопытно».

Он остановился. Пер, шаркнув ножищами и подняв облако пыли, тоже притормозил, и тогда Джон коснулся руки Пера. Всего на секунду…

ну все теперь шериф с меня шкуру спустит как батя ремнем по жопе чашку разбил

…всего на мгновение…

вот меня понесло дурака а этот городской тоже хорош привязался дурак а он хуже ярмарка по полю шуты скачут

…похлопал по плечу…

частокол частокол ишь вырядился пушка напоказ вышел бы против меня я бы те показал частокол зачем нам частокол

…задержал руку…

надо было сразу врать против волков и все тут а теперь как ему не расскажешь про эту тварь не расскажешь все равно узнает все равно про волков врать зубы острые

…отдернул, разрывая контакт…

вот гад что делать-то задавлю порву ненавижу кровь на земле зубы

…но успел понять, что угадал.

Сложно выудить что-то понятное из мутного потока, который несется в чужой голове. У каждого человека есть проторенные дорожки в собственном уме, своя, как говорят доктора в Дуббинге, ассоциативная матрица. Да еще эмоции, всегда эмоции, любая мысль окрашена в желание, ненависть, страх, надежду, восторг… От чужих эмоций у Репейника начиналась мигрень. Чем ярче были чувства у того, кого читал Джон, тем быстрей начинался приступ мигрени, и тем сильней была боль. Вот и сейчас – заломило в затылке, расперло виски, стукнуло в темя.

Репейник поморщился. Пер мрачно косился на него. Ну да, конечно. Вырядился, городской, пушка напоказ, а теперь еще зачем-то пальцем тычет. Однако как он боится этого своего шерифа, похоже, суров у них шериф…

А ведь не коня увели у старосты, все намного серьезней.

Репейник остановился, быстро огляделся и, глядя прямо в мрачные глаза детины, сказал негромко:

– Порядок, Пер. Я ведь все знаю. Слухи уже до Дуббинга дошли.

Пер недоверчиво повел головой, а Джон прибавил:

– Шерифу ни слова не скажу.

– Не скажете? – буркнул Пер.

– Чтоб мне сгореть, – сказал Джон и улыбнулся. Пер тоже заулыбался, сначала неуверенно, а потом расплылся в улыбке и от души хлопнул Репейника по плечу.

да не нормально свой не выдаст зря я его так а как же он все знает выходит кто-то сболтал

Контакт на этот раз вышел совсем недолгим, но Репейнику хватило и мгновения, чтобы сообразить: он взял правильный тон. «Главное, не давать больше к себе прикасаться, – подумал он сквозь волны мигрени, – а то свалюсь прямо здесь. До чего легко у деревенских настроение меняется, о боги мертвые… Так, надо разыгрывать осведомленность».

– Давно это в последний раз было? – деловито спросил Джон. Полезно держать наготове такие вопросы, ничего не значащие, ни к чему не обязывающие, но исподволь побуждающие собеседника рассказывать все, что он знает.

– Месяц прошел, – хрипло, понизив голос, сказал Пер. – Как раз ночь темная случилась, безлунная. Она ж не любит свет-то, днем ни в жизнь не покажется. Ну, и луну тоже того… не очень.

Репейник кивнул, подбадривая.

– А мы все спали, – продолжал Пер уже громче, – тогда Клаут на воротах стоял, а все спали. Он стоял-то не один, с ним Люку положено было дежурить, да Люк принявши был с вечера, ну, это… разморило его. В канаве отдыхал. Клаут все зенки проглядел, а не заметил, как она подкралась. Во-от… А Люк-то принявши был, его и разморило… Она, значит, подкралась…

– И конец Клауту? – подхватил Репейник. Пер удивленно на него глянул.

– Да нет, Клаута она заворожила, а потом его отпустило, под утро уже, правда, но отпустило. Да вы ж его сам видали, он с топором у ворот щас был. Клаут теперича боится снаружи-то стоять. Говорит, у него, как это, фибия, вот. А Люку хуже пришлось. – Пер замолчал и сочувственно помотал головой.

– А что с Люком стало? – спросил Репейник.

– Выгнал его шериф со службы, – убитым голосом сказал Пер. – Сказал – за преступную халатность. За пьянку, то бишь.

Повисло молчание. Правда, ненадолго.

– Во-от, – протянул Пер, глядя куда-то вдаль. – Стало быть, пошла она тогда по деревне, и прямиком к старому Хьюгу. Порося в хлеву схватила, живого. Тот, конечно, визг поднял, тут-то все и проснулись. Вышли на улицу. Нашли ее в хлеву. Она как зашипит, как зубищи выставит! А потом удрала, как пришла, прямо по улице, через ворота. С поросем под мышкой. И ни одна душа ей дорогу не заступила. Ну, это с ихних слов. Пока мы с Малком добежали, ее уже и след простыл. Тут бы Люку с Клаутом подоспеть, да вишь ты, Люк-то принявши был с вечера, а Клаута она как раз заворожила…

– Значит, деревенские ее видели? Что ж не стреляли? – спросил Репейник, гадая, о каком существе Пер говорит «она» и каким образом после встречи с этим существом удалось выжить «завороженному» Клауту. – У них ведь ружья были, наверное? Или она заговоренная, пули отскакивают?

Пер нахмурился, потоптался на месте и вздохнул.

– Знаете чего, добрый человек, – сказал он мрачно, – я ведь не местный. Мы с Малком из другой деревни пришлые, из Сванси. Отсюда лидов двадцать будет на закат. Полгода назад с родителями сюда переехали. Как Сванси затопило, так все и разъехались кто куда. Марволайн-то знаете, что на местном наречии значит? Погибель. Ага. Самое верное название. Погибельная река. Разлилась с какого-то перепугу – и все, пропало Сванси. Под воду ушло. Конечно, кто там жил, почти все в город подались, да. Ну а батя наш так сказал: кто на земле вырос, тому в городе не место, среди дармоедов! Сказал, мол, недалече деревня есть – он про эту деревню-то, значит. Ну и переехали.

Репейник слушал, чувствуя, что понемногу глупеет.

– Во-от, – продолжал Пер. – Так я вам доложу: народ здесь шибко себе на уме. Вроде и душевный, а как послушаешь – не разберешь, что у них в головах деется. Я их тогда ну вот точно вашими словами спросил: чего, мол, не стреляли? Она ж перед вами была, как на ладони. А они только глаза отводят. Не твоего ума дело, говорят. Рыбу, говорят, беречь надо. Но я так думаю: ну какая рыба? Они на голову больные, про рыбу твердят. Рыба тут ни при чем, а тварюгу эту – пристрелить, и вся недолга, верно?

– Пожалуй, – задумчиво сказал Репейник. Вот незадача: Пер оказался никудышным информатором. Он был здесь таким же чужаком, как и Джон. Местные не считали его своим. Не доверяли. «Да еще эта чушь про рыбу. Рыбу беречь… Вздор. Нет, решительно ни хрена не понимаю.»

– Какая хоть из себя она? – спросил Репейник. – Как выглядит? Ты ее видел?

Пер шмыгнул носом и почесал в затылке.

– Видел, конечно, да только все ночью, впотьмах, – признался он. – Так скажу: не особенно она страшная, если попривыкнешь. Помню, до того, как увидал впервые, боялся – страсть. Деревенские ведь наговорят разного, как послушать – волосы на заднице дыбом встают. Одни говорили, будто она здоровая, как медведь, и что лапы до земли, с когтями. Другие – что сама махонькая, с половину ре ростом, и что прыгает, будто твой кузнечик. Всякое болтали. То она у них голая, как лягушка, то волосом поросла, то глазья светятся, то, наоборот, глазьев нет, слепая… Ну, про одно точно не наврали.

– Это про что? – безнадежно спросил Репейник.

Пер ухмыльнулся.

– Что сиськи у ней.

2

Дома у старосты было светло и уютно. Солнце зашло, на улице сгустилась непроглядная влажная ночь, как это всегда бывает здесь, в глуши, – ночь, когда любое дерево у дороги кажется чудищем, когда не видно ни звезд, ни луны и даже звуки гаснут в плотном туманном воздухе. А в доме уютно потрескивали свечи, тикали на стене часы да шипела бронзовая батарея: в подвале был устроен котел для отопления.

Ужин подали прямо в кабинет. Староста оказался радушным хозяином: увидев на пороге Джона, захлопотал, провел гостя в дом, крикнул обслугу. Толстая служанка, переваливаясь, как медведица, собрала на стол: суп, жаркое, какие-то диковинные пирожки, здоровенная бутылка.

Теперь сытый и немного захмелевший Репейник сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и слушал. В руке Джон держал стакан с самогоном.

– Местные вас будут ненавидеть, – сказал староста. – Местные почему-то не хотят ее трогать.

Староста Гатс был высоким и худым мужчиной лет пятидесяти. Длинные усы его, похожие на моржовые клыки, тронула седина.

– От нее одни беды, – говорил Гатс, изучая дно своего стакана. – Калечит людей, дерет скотину. Ночью никто не ходит на реку. Днем – пожалуйста, днем она прячется. А ночь – ее время.

Он оказался на редкость сговорчивым, этот усатый дядька. Как только они покончили с супом и принялись за жаркое, Гатс стал рассказывать Джону о деле. Не спеша, подробно, без лишних эмоций. Мигрень шла на убыль, Джону всегда помогало спиртное. Староста говорил, Джон слушал.

– Русалка, – говорил Гатс. – Проклятая русалка, молодая, злющая и на редкость умная. Обычно мутаморфы все придурковатые, как жрать захотят – так и лезут к людям. При этом не разбирают, на кого напали – на ребенка, на бабу или на мужика с обрезом, – прут напролом, пока заряд картечи в брюхо не схватят… А наша монстра – не из таких, нет. Осторожная, стерва. Живет в реке, видели, как ныряла с берега в воду. Пару раз и мне на нее взглянуть довелось. Долговязая, ростом почти с меня. Волосы черные. Бегает вдвое быстрее любого из деревенских. Клыкастая. Овец режет влегкую, сверху прыгает, обхватывает руками, зубами до горла дотягивается и раздирает. Приходит в деревню раз в два-три месяца. Всегда ночью. Забирает скотину мелкую, несколько раз людей недосчитались. Хотя обычно с людьми не связывается. Если кто встретится на пути – она что-то такое делает, что человека парализует. Вот Клаут – как ее увидел, так и лежал бревном до утра. Да… Так-то похожа на обычную девку. Фигурка… в общем, все при ней. Знаете, как в сказках говорится, что русалки, мол, молодых парней чарами к себе завлекают? Так вот, этой никаких чар не надо, любой парень за ней пойдет. Особенно если в потемках. И если она рот зубастый раскрывать не будет.

Репейник несколько раз медленно кивнул. Отпил из стакана. Крякнул и почесал щетину на шее.

– Я одного в толк не возьму, – сказал он. – Вы ее видели. Знаете ее повадки. Она куролесит в вашей деревне, если поймаете – выйдет, пожалуй, награда от губернатора. Да и местные спасибо скажут. Зачем я вам сдался в этом деле?

Староста открыл было рот, но Репейник деликатно поднял руку.

– Я ведь не убивец, – сказал он. – Я сыщик, знаете ли. Ну, может, слыхали, Гильдия Сыщиков – что-то вроде полицейских на вольных хлебах. По части, гм… сложных проблем.

Староста кивнул.

– Еду, куда начальство направит, – продолжал Репейник, – распутываю то, что не может распутать местная полиция. Здесь, гляжу, все уже распутано, осталось только выследить русалку да пристрелить. С этим и сами справитесь. У вас шериф есть, стражники вон – лбы здоровенные… Не понимаю, зачем нужен именно я.

Булькнула вода в батарее. Часы угрожающе захрипели, но бить не стали – передумали.

– Положение очень сложное, – сказал староста, помолчав. – Давайте-ка налью еще на два пальца и расскажу подробно. Идет?

Репейник пожал плечами и подставил стакан.

Плеснулся самогон, золотистый и пахучий; колыхнулись травяные стебли на дне бутылки. Гатс налил Репейнику, налил себе и посмотрел сквозь стакан на подсвечник. После гибели богов магические источники энергии оказались истощены, и яркие светильники, когда-то наполненные «светом божественным», теперь валялись на свалках, покрывались пылью на чердаках или попросту бесполезно висели под потолками, как украшения, которые забыли снять после шумного праздника. Им на смену пришли керосинки и свечи – так же, как паровозы и дирижабли заняли место изящных мобилей на магической тяге.

– Дело тут вот в чем, – сказал Гатс. – Местные почему-то наотрез отказываются убивать монстру. Она для них – вроде божества, понимаете? Верят, что, пока жива русалка, в реке не переведется рыба. А если с русалкой что-то случится, рыба пропадет. Такой вот бред. Я вам запросто все рассказываю, а сам это из них чуть не силой выуживал. Не хотели признаваться. Только глаза прятали да бубнили: нельзя, мол, да нельзя. Беда будет. А чтоб ее поймать, нужно всего-то стать цепью, поставить бредень и прочесать реку. Как попадется – застрелить. И дело с концом. Так нет же, и слышать о том не хотят. «Рыба пропадет, рыба». Пробовал с шерифом поговорить – шериф с ними заодно. Он ведь местный, здесь родился. Эх… – Староста залпом проглотил самогон, потянулся к бутылке, налил еще.

– Нечисто здесь, – сказал он, – нюхом чую. Деревенские – народ грубый, им не до сказок. Чтобы какую-то ублюдочную девку из-за дурного поверья не трогали? Не думаю. А думаю я другое. Есть в селе одна семейка, Гриднеры. Такие сволочи, хуже чирья на заднице. Каждый Гриднер – на свой лад засранец. Младший, Сэмиэм, – здоровый бугай, драчун. Если началась драка в кабаке, то без младшего Гриднера дело не обошлось. И такой подлый: все мужики дерутся как дерутся – ну, фингал кому поставят или зуб выбьют, – а этот норовит ухо отгрызть, рот разорвать, глаз выдавить. До смерти не бьет, нет. А вот покалечить кого – всегда готов. Самое гнусное, что на него никто сроду не жаловался. Слышно, бывало, крик в кабаке, прибегут разнимать – а там все уже кончилось, и виноватых не найти. Только на полу кто-нибудь валяется и челюсть набок свернута. Кто его так, спрашиваю? Молчат. Не было ни разу случая, чтобы кто-то на Сэма Гриднера сказал. А самого Сэма и след простыл.

Староста отпил из стакана, сморщился, выдохнул и продолжал:

– Все потому, что старший Гриднер, Майрон его имя, – глава рыбацкой общины. Сети новые купить? Только если папаша Гриднер разрешит. Бот с паровым мотором? Папаша Майрон не одобряет, потому – не будем. У Дэвиса сын подрос, берем в дело? Берем, Гриднер сказал: хоть толку от него и мало, но пусть делу поучится пацан. Старый Дотерс пьяный в воду полез, утонул, вдове помочь надо, по сколько скидываемся? Ни по сколько, папаша Майрон не велел, сказал, мол, не хрен за пьяницу выходить было, сама виновата, пусть теперь и выкручивается…

Репейник хмыкнул:

– Прямо как гильдейский шеф.

– То-то и оно! – с жаром сказал Гатс. – Только ведь деревенская община – не чета городской гильдии. Шеф вертит как хочет рабочими, да и мастерами, потому что владеет всем, что ни есть в цеху. Машины, сырье, уголь, даже вода в котлах – все его! Вот и решает, кого наградить, кого наказать, за кого заступиться или, наоборот, кого выпороть прилюдно. Ну, он в своем праве, это и в законе прописано. А Гриднер – такой же рыбак, как и остальные деревенские, разве что чуть побогаче их. В толк не возьму, отчего все так его боятся. Даже шериф не трогает Гриднеров.

Репейник поболтал остатки в стакане.

– Я понял, – сказал он. – Вы думаете, Гриднер не разрешает деревенским убить русалку. И хотите знать почему. Так?

Староста закряхтел.

– Вообще, я в любом случае изведу эту погань, – пообещал он. – На той неделе разослал письма окрестным егерям. Но, во-первых, они столько берут, что я без штанов останусь. А, во-вторых, меньше чем втроем идти не хотят. И тут как раз вы подвернулись. Сыщик. Очень прекрасно, потому что для меня важно не только прикончить монстру, но еще – понять, отчего все за нее заступаются.

Джон поднял брови.

– Боитесь их?

Староста сгорбился и кивнул.

– И правильно делаете, – заключил Репейник. – И не станете ее убивать, пока деревенские против. А убить ее вам ой как надо. Потому что хищная дрянь в поднадзорной деревне – это, как ни крути, пятно на всю карьеру. Вас ведь не местные выбирали?

Староста махнул рукой.

– Какое там… Назначили из метрополии. Вот… уже пятый месяц сижу в провинции. А что, так заметно?

Джон пожал плечами.

– Мне – заметно.

Они выпили.

– Вы ведь и сами того… нездешний, верно? – с хитрецой спросил Гатс. – Репейник – очень уж редкая для наших мест фамилия.

– В точку, – ответил Джон. – Фамилия от матери досталась. У меня мать родилась на Материке, под владычеством Ведлета. Там до сих пор принято брать материнскую фамилию. Меня даже не Джонован зовут, я, вообще-то, Ивван.

– У вас мать была из Твердыни Ведлета? Как же вы здесь очутились? – поднял брови староста.

– Известно как, – поморщился Джон. – Война, эмиграция… В общем, отец у меня местный, на свет я появился здесь, в Энландрии. А теперь и бога такого нет – Ведлета.

– Да-а, – глубокомысленно произнес Гатс. – Ну, за мир!

– За мир, – согласился Джон.

Они выпили еще. Помолчали.

– А больше всего, – сказал вдруг негромко Репейник, – вам хочется, чтобы приезжий сыщик пристрелил вашу «монстру». Сам. По-тихому. И так же по-тихому уехал. Верно?

Староста молчал, грызя ус. Джон усмехнулся. Читать мысли легко. Но еще легче – угадывать.

– И тогда вас, разумеется, простят, – сказал он. – Позлятся, поворчат, конечно. Но вы их сможете убедить, что и не думали убивать девчонку. Что я превысил полномочия, ослушался ваших указаний – в общем, сорвался. И вас простят. Народ в деревнях крутой, но отходчивый…

Гатс покрутил стакан в больших костистых руках.

– Все верно, – буркнул он. – Была у меня такая мысль. Что скажете? Беретесь?

Репейник задумался. Положение складывалось затруднительное. Он не любил, когда его принимали за наемного головореза. Сыщик – это специалист, который может поймать преступника, используя только свой мозг. Ну, может, еще немного руки, ноги и револьвер. Дело сыщика – ловить людей и отдавать их под суд. А сейчас ему предлагали выследить и убить несчастную девчонку-ублюдка. Проклятье, да и сам Репейник был ублюдком!

Зачем нужны принципы?

Чтобы выходить из затруднительных положений. Когда не можешь решить, что делать, посоветуйся с принципами. Это такие маленькие правила, которые ты сам для себя устанавливаешь и обещаешь никогда не нарушать.

У Джона принципы были. Не причиняй добра без нужды. Не помогай, если не просят. Не лезь с советами. Не торопись поднять упавшего – может, ему хорошо там, внизу… Проще говоря: мир – сам по себе, ты – сам по себе. Но если все же вступил с миром в сговор, если стал должен кому-то или если тебе сделали добро, не дожидаясь добра от тебя, – долги надо платить.

Джон осушил стакан и стукнул им по столу. Что сделал староста для Джона? Приютил на ночь, накрыл ужин, налил выпить. Если бы не Гатс, лежать бы сейчас сыщику под кустом на земле, фонящей от старой магии, и ждать, что из темноты полезет какая-нибудь мутировавшая пакость. Да хоть та же русалка.

– Посмотрю, что можно сделать, – сказал Репейник.

В книжках пишут, что хорошему следователю нужен острый ум, меткий глаз и исключительная наблюдательность. В действительности хорошему следователю надобна прежде всего железная задница – чтобы сидеть в библиотечном архиве с рассвета до заката, или сидеть в кустах перед чужим домом с заката до рассвета, или сидеть в кабаке с заката до заката, ожидая, что подкупленный бармен мигнет: вот он, тот, кого ищешь, пришел, бери…

Еще сыщику надо иметь крепкие кулаки.

И, конечно, обаяние, море обаяния, иначе никто с тобой не станет разговаривать.

– Утро доброе, госпожа!

– Ага.

– Не уделите минутку?

– Некогда мне. Спешу.

– Давайте тогда провожу. По дороге и поговорить можно.

– Ишь чего удумал, провожаться. А люди что скажут? Что спуталась с городским?

– Да отчего сразу спуталась? Неужто и пройтись рядом нельзя?

– От вас одного только и жди. Раз пройдетеся, другой пройдетеся, а потом баба с пузом, а его поминай как звали.

– Ну хоть ведра дайте. Нести помогу.

– А ну, не трожь… Оставь, сказала!

Ленни узнает вздует как тогда вздул кровь на полу кровь на столе трешь трешь не оттереть не увидал бы кто а этот тоже хорош все хороши валят подол задирают потом в живот ногами не скажу ни слова не скажу ни про стариков ни про что шериф страшный запретил

– Прощайте, сударыня.

В Гильдии Репейник стоял на хорошем счету. Чтобы узнать правду, ему не надо было часами допрашивать подозреваемых и свидетелей. Хватало легкого, секундного касания. С этим связывались всего три небольших трудности. Во-первых, на службе часто болела голова. Во-вторых, дикая мешанина в чужих мыслях позволяла узнать правду, но далеко не всегда ту, что нужно, и никогда – всю целиком. А в-третьих, приходилось скрывать свои умения не только от тех, кого допрашивал, но и от начальства, и от коллег. Ублюдкам место в цирке или в виварии, а уж никак не в Островной Гильдии Сыщиков.

– Покой тебе, дедуля! Утро-то погожее нынче, а?

– Ступай, куда шел…

– Может, перекинемся словечком?

– Ступай, говорят.

– Вот у меня тоже дедуля был, все, помню, со мной, мальцом, побалакать любил.

– Сту-пай! Кхе-кхе… Кха! Кх-х-ха!!

– Вот и закашлялись уже. Дайте-ка по спине постучу.

стоит тут солнышко загородил как раз спину разломило как танцевал молодой был теперь старый помирать скоро всем помирать все помрут и ты помрешь и старики те помрут как я может пораньше еще а я жить буду только шериф бы не пришел боюсь родители старики про стариков не говорить да пошли вы всех переживу

– Ладно, дед, будь здоров. Не кашляй.

После войны, которая едва не привела мир к гибели, собранные наспех правительства раз и навсегда постановили: «новая жизнь – без богов и волшебства». Потом, разумеется, издали сотню указов, закреплявших право на боевую магию за армиями, право на магию связи – за высшими чиновниками; стали выдавать лицензии на врачебную магию… Словом, власти поделили скудное наследие богов между самыми богатыми и сильными, а простому люду достались лишь законы да налоги. Пользоваться магией в любом виде было запрещено. За это полагалась тюрьма или рудники.

Так что обычному сыщику не стоило признаваться, что с помощью собственных природных чар он вытягивает из людей сокровенные мысли.

– День добрый, человече! Покой тебе.

– И тебе, что ли.

– Время найдется для разговора?

– Время – деньги.

– Ишь ты. И сколько твое время стоит?

– Десять форинов.

– Пять.

– Десять.

– Шесть.

– Десять.

– Семь. Да что ж такого расскажешь ценного?

– Увижу форины – узнаешь. Десять.

– Восемь. Ладно, девять. Девять! Больше нет с собой, веришь?

– Не-а. Десять.

– Да ты здоров торговаться, я гляжу. Ладно, на вот.

– Давай. Эх!

– Ох! Держи!

– Уй-й!

жмот гад жмот гад

– Вот я неуклюжий. Лбами стукнулись, это надо же! Извиняй, братец. Не болит?

жмот гад жмот что рассказать шериф предупреждал глаза вылупил не болтать с городским узнает убьет наплету самый хитрый самый умный старики нет стариков не знаю из ума выжили наплету

– Не болит, не болит. Пусти руку-то… Э! А деньги?

– Да я, знаешь, передумал. Дорогое уж очень время твое. Бывай.

– Ну и пошел ты.

– Чего сказал-то?

– Ничего, ничего…

Люди всегда любили деньги, ведь деньги в том виде, в котором они есть, людям дали сами боги. Каждый серебряный форин, что ходил до войны по рукам в Энландрии, когда-то родился в ладонях Владычицы Островов, Прекрасной Хальдер. Теперь Хальдер была мертва, но остались ею созданные монеты. Остался в тех монетах и слабый, но прочно державшийся магический фон – об этом помнили немногие, а умели таким фоном пользоваться и вовсе единицы. Сам Репейник знал всего пару приемов, вроде трюка, который помог ему выбраться к башне вчерашним вечером. Увы, старинных монет оставалось все меньше и меньше. В голодные годы большую часть денег переплавили, добавив олова, цинка и свинца. Плавка и примеси вытравили божественную магию напрочь.

– Покой, добрый человек! Ну и жара нынче, верно? Я говорю – жарко сегодня, сил нет. А? Нет? Оглох, что ли? Эй, дружище…

– Руку, на хрен, убрал.

все оторву растерзаю не скажу про стариков не скажу пусть хоть трижды родители не скажу убью шериф не велел щас в клочья мясо мухи

– РУКУ, НА ХРЕН, УБРАЛ!!!

– Ухожу-ухожу. Ушел. Все.

«Старики, – думал Джон, вышагивая под палящим солнцем. – Родители. Шериф не велел. Ну и суров же у них шериф. Но что это за родители такие? Чьи?» Боль, тягучая и липкая, ворочалась в затылке, мысли путались. За утро Репейник две дюжины раз затевал разговор с деревенскими, и никто не хотел ему отвечать. Не было толку и от касаний. Все, казалось, что-то знали, что-то важное, но запретное, причем настолько был силен запрет, что даже думали о нем украдкой.

«Родители, – думал Джон. – Старики». Не мог же, в самом деле, этот шериф так всех запугать. Нет, дело тут крылось не в страхе. Джон чувствовал эмоции деревенских, и страха в них не было, во всяком случае, не больше, чем в обычном человеке. Зато вдоволь было чего-то еще: не то стыда, не то сожаления. Словно вся деревня делила общий грех, и об этом грехе было мучительно вспоминать.

Что ж, в таком случае стоило искать человека, лишенного стыда, глухого к сожалению и не помнившего своих грехов.

Если верить словам старосты, такой человек в деревне имелся.

3

Ворота Гриднера были сделаны из листового железа и выкрашены в бледно-зеленый цвет. На металле не виднелось ни заклепочных узоров, которыми так любят украшать свои поделки деревенские мастера, ни легкомысленных прорезных окошек в форме сердец, ромбиков или крестов. Только зеленая краска, чтобы не ржавело железо. Весьма практично.

– Хозяин! – крикнул Джон в десятый раз. – Эй, хозяин!

Из-за забора глухо и лениво гавкнула собака. Так продолжалось уже четверть часа: Джон звал хозяина, собака гавкала в ответ, и потревоженная тишина вновь утверждалась в своих правах.

Солнце стояло высоко. Было жарко.

Джон вытащил револьвер и постучал рукоятью по воротам, отчего получился громкий, звонкий и наглый звук. Но все равно никто не отозвался. Только собака бухнула еще пару раз, словно для порядка, и затихла.

– Холера, – пробурчал Джон. Он спрятал револьвер и смерил взглядом забор. Забор был высокий, на локоть выше Джона, но при желании можно было ухватиться за край, подтянуться и перепрыгнуть на ту сторону. Однако такое действие однозначно стало бы нарушением закона. А закон тут, в глуши, каждый понимал хоть и по-своему, но очень просто и всегда в свою пользу. Особенно это касалось таких людей, как Гриднер.

– Хозяин! – крикнул Джон уже без всякой надежды. В этот раз не отозвалась даже собака.

Репейник вытер лоб. Он не особо надеялся, что Гриднер выйдет на зов и с разгона поведет доверительную беседу, но попробовать стоило. Впрочем, могло статься, что хозяин пошел на реку и сейчас, например, конопатит лодку. Или чинит сеть. Или просто ловит рыбу на удочку…

Джон вдруг почувствовал, что сзади кто-то есть. Не близко, но и не далеко, шагах в семи. Когда подошел – неизвестно. Репейник проклял жару, собственную беспечность, вчерашний самогон и как можно спокойней повернулся.

Он верно оценил расстояние: в семи-восьми ре от него стоял, расставив ноги и скрестив руки на груди, невысокий полноватый мужчина лет сорока с виду. На нем были поношенные сапоги, штаны из воловьей кожи и черная рубашка, пропотевшая подмышками. Грудь мужчины украшал шерифский значок: скрещенные дубинки под весами. На поясе болталась кобура с тяжелым револьвером. Словом, незнакомец выглядел так, как положено выглядеть настоящему шерифу, сторожевому псу закона.

Джон таких людей не любил.

Судя по взгляду мужчины, это было взаимно.

– Покой вам, господин шериф, – сказал Джон.

Шериф кивнул. Седые волосы его топорщились ежиком, над ремнем нависало солидного размера брюшко.

– Островной Гильдии сыщик Джонован Репейник, – представился Джон.

– Знаю, – сказал шериф. Голос у него оказался взгляду под стать, колючий и полный отвращения ко всему миру. – Доложили.

Возникла пауза, которую ни один из собеседников не спешил прерывать. Джон испытывал знакомое многим чувство, похожее на зуд, когда затянувшееся молчание хочется нарушить фразой вроде «погода нынче хорошая», или «давеча видел на Главной площади лимузин с золотым котлом», или «наши-то вчера продули, паршивцы». Но он молчал, потому что не хотел выглядеть дураком.

Что чувствовал в это время шериф, оставалось неизвестным, но он тоже не раскрывал рта.

Так прошла минута или около того.

«Ну и хрен с тобой», – решил Джон. Он нарочито медленно полез в карман, достал портсигар и извлек самокрутку. Шериф пристально следил за его руками, словно ждал, что портсигар может выстрелить. Чиркнув спичкой о ноготь, Джон закурил, пыхнул дымом и посмотрел шерифу в глаза.

Цыкнув зубом, толстяк сплюнул на землю. Некоторое время он изучал плевок, затем растер сапогом и произнес, не поднимая взгляда:

– Ты лучше уезжай. Сразу уезжай, пока живой. Никто с тобой разговаривать не будет, ничего не узнаешь. Полезешь к монстре – она тебя задерет, и поминай, как звали. Уезжай.

– Простите, – сказал Репейник, – как вас зовут?

– Бернард моя фамилия, – ответил толстяк. – Мэттел Бернард, понял? Теперь доволен? Все, можешь валить.

– Спасибо за совет, господин Бернард, – вежливо сказал Джон, – но я, пожалуй, останусь. Осмотрюсь, порыбачу.

Бернард кивнул и опять сплюнул.

– Порыбачь, – сказал он. – Мешать не буду.

Он развернулся и пошел прочь.

– Богам на том свете привет передавай, – бросил он через плечо, – после рыбалки-то.

Репейник глубоко затянулся, так, что затрещал влажный табак в самокрутке. Вот как. Никто разговаривать, значит, не будет. Он затянулся еще раз (уже больше для куража, чем для удовольствия), выпустил дым и бросил сигарету.

Шерифа удалось догнать в три прыжка. У того, несмотря на брюхо и возраст, оказалась неплохая реакция: успел крутануться вокруг оси и выставить левую руку, одновременно правой нашаривая у пояса рукоять оружия. Джон в последний миг изменил траекторию, уклонился влево и выбросил ладонь в сторону, загребая широким движением шерифское горло. Ногой он сделал подсечку. Бернард тяжело грохнулся оземь, стукнувшись при падении затылком.

Репейник навалился, придавив коленом грудь противника. Шериф замахал было кулаками, но стих, когда ему под нижнюю челюсть уперся ствол револьвера.

– Слушай сюда, мудила, – сказал Джон. – Я уеду, когда надо будет, ясно? И тварюге вашей башку оторву. А если ты со мной еще раз так заговоришь, то я и твою голову прихвачу. И ни хрена мне за это не сделают. Потому что я – гильдейский сыщик, а тут у вас – деревня убогая. Понял?

Шериф судорожно заперхал.

– Говори, почему Гриднер русалку убить не дает, – велел Репейник.

Бернард молчал, кривился и делал слабые попытки выбраться. Джону, в общем, не так важен был ответ: свободной от револьвера рукой он держал шерифа за волосы. Пальцы касались грязной кожи Бернарда, а под кожей, совсем рядом, были мысли.

Обычно в человеческой голове уживаются одновременно несколько мыслей. Они перетекают друг в друга, сливаются, исчезают и возникают снова, уже неуловимо изменившись. Это похоже на реку, в которой нет раздельных потоков, а есть только одно общее течение.

Но так бывает, когда человек спокоен. От страха или другого сильного переживания мысли делятся на несколько слоев. Верхний, самый активный, – сплошь эмоции вперемешку с инстинктами. Остальные слои гораздо полезней, потому что эмоций лишены напрочь и оттого являют собой очень логичные, подчас блестящие построения. Иногда приходится слышать что-то вроде: «Когда гребаную дверь заклинило, я от страха чуть в штаны не наложил, думал, все, конец пришел, и тут словно озарило: да ведь сверху воздуховод есть, по нему проползти – минутное дело…» Все эти счастливые озарения – результат чистой работы мозга, освобожденной от эмоций. Нижние мыслительные слои.

Главное – успеть их услышать до того, как будет поздно.

У шерифа в голове было три слоя.

плохо больно опасно плохо больно опасно убьет убьет

сказать придется не скажу придется не скажу без штанов пустят обсмеют не скажу Сэмми убьет городской страшней а Сэмми убьет

только бы к родителям не пошел только бы не к родителям все из-за них все они виноваты

Джон потерял терпение и решил идти ва-банк.

– Где родители? – рявкнул он. Шериф выпучил глаза, но ничего не сказал. Джон крепче вдавил револьвер ему в шею и повторил: – Родители где? Какой дом, какая улица? Сам ведь узнаю…

– Восьмой номер, в начале Главной! – прохрипел Бернард, со страхом глядя на Джона. – Восьмой дом! Отпусти ты!

откуда узнал откуда неважно вот пусть сами и расскажут паскуды Сэмми вас придавит тварь в реке давно пора пусть сами расколются я скажу ничего не знал ничего не говорил

Репейник отпустил его волосы, убрал револьвер и встал. Шериф, кряхтя, поднялся и стал отряхиваться.

– Премного благодарен за сотрудничество, – сказал Джон. – С вами приятно иметь дело.

– Пошел ты, – буркнул шериф. Он похлопал по карману: там, где до драки был значок, теперь зияла прореха. Бернард подобрал с земли пыльную железку и, по-детски выпятив нижнюю губу, пристроил значок на место. Затем он потер грудь в том месте, куда упиралось Джоново колено, и пошел прочь. На ходу он прихрамывал.

Репейник огляделся. Вокруг никого не было. Все-таки в этих провинциальных командировках есть свои плюсы. Вздумай Джон где-нибудь в Дуббинге напасть посреди улицы на констебля – валялся бы уже на нарах, закованный в наручники. А тут – тишь да гладь. Впрочем, в тихом омуте демоны водятся.

– И русалки, – пробормотал Репейник. У него болела голова.

До восьмого номера в начале Главной он дошел без приключений. Дом окружала живая изгородь – сплошная колючая стена дикой ежевики. В изгороди притаилась незаметная маленькая калитка меж двух давно не крашенных столбов. На обоих столбах было скупо вырезано какое-то древнее существо с клешнями и хвостом, такое же, как на главных деревенских воротах. Калитка была не заперта, и Джон, толкнув ее, очутился в зеленом ежевичном коридоре. Сверху нависали шпалеры, колючие плети заползали на них, образуя сводчатый потолок. Репейник проследовал до конца этого коридора и вышел во двор.

Первым делом он обнаружил подле себя покосившуюся будку, из которой, потягиваясь, вылез здоровенный лохматый пес без цепи. Он подошел к Репейнику и со слабой надеждой на угощение вильнул хвостом. Джон потрепал пса по лобастой башке, почесал за ухом, огладил свалявшуюся шерсть на боках. От непривычной ласки пес разнежился было, замахал шибче хвостом, но вспомнил, что он при исполнении, и с деланым равнодушием отстранился.

Джон пожалел, что в кармане не завалялось сухаря. Он любил животных. Их мысли и эмоции были закрыты для сыщика, он мог читать только в людских головах. Потому и не чувствовал боли, когда гладил обидчивых недотрог-кошек или валял по земле добродушных псов, разметавших по воздуху лапы. За любое же прикосновение к человеку приходилось расплачиваться мигренью. От этого могла немного помочь привычка носить, не снимая, перчатки. От этого неплохо спасала профессия сыщика – любой человек инстинктивно старается держаться от сыщика подальше. Но лучше всего от мигреней помогало одиночество…

Кто-то зашаркал ногами, закашлял, сплюнул. Из-за кустов выдвинулся старик-хозяин, сухопарый и долговязый; выше пояса он был гол, на впалой загорелой груди пробивался редкий сивый волос. Глаза, приобретшие от возраста чайный оттенок, неотрывно смотрели на Джона.

– Покой, – сказал Репейник.

Старик кивнул.

Джон знал, что надо первому начать разговор, знал и то, с чего полагается начинать такие разговоры. Но он совершенно растерял все заготовленные фразы. К тому же мешала сосредоточиться боль в голове… Старик смотрел на него, солнце жарило с безоблачного неба, и ужасно хотелось пить.

– У вас воды не будет? – спросил вдруг Джон. – Жажда замучила.

Хозяин опять кивнул. Шаркая ногами в раздрызганных ботинках, он развернулся и скрылся в доме.

Репейник окинул взглядом двор. Здесь жили плохо. Не бедно – потому что сновали под ногами серенькие куры, висел над колодцем, тускло светя медью, паровой насос, да и дом был двухэтажный, каменный, – а просто неустроенно, грязно. Наличники лет двадцать никто не красил, кладка вокруг колодца местами обвалилась, труба на крыше стояла косо и была черной от жирной копоти. Сорная трава подбиралась к самому дому, огород зарос бурьяном. Создавалось впечатление, что хозяева делали все через силу, нехотя.

Пес утратил к Джону интерес, зевнул с прискуливанием, развернулся и побрел, не оглядываясь, прочь.

Скрипнула на несмазанных петлях дверь. Репейник обернулся: старик шел к нему со стаканом воды.

– Спасибо, – сказал Джон, принял стакан и залпом выпил, ощутив затхлый вкус. Вода, однако, была холодная, и от этого стало легче голове.

– Пойдем уж, – сказал хозяин. – Потолкуем, раз пришел.

Репейник вслед за стариком перешагнул порог дома. Внутри царил полумрак, было душно, воздух пах лекарствами и прелыми тряпками. Из тесной прихожей вышли в кухню, просторную, с большим столом и целым взводом узких высоких шкафчиков вдоль стены. Здесь было так же темно, как в прихожей: маленькое окно закрывала плотная занавеска, сквозь которую дневной свет проникал, словно испачкавшись и оттого потускнев.

За столом в углу кто-то сидел – привалившись к стене, почти не шевелясь, бледный как призрак.

– Покой вам, – сказал Репейник.

Призрак не отреагировал.

– Глухая она, – буркнул хозяин. Репейник разглядел, что это женщина, старуха в головном платке. – Давно оглохла. А может, что и слышит, да не отвечает никогда.

Старик примостился за столом, кивнул Джону: садись, мол, рядом. По идее, Репейнику полагалось устроиться напротив, потому что предстояла не дружеская беседа, а какой-никакой, но допрос; однако сидеть на кухне больше было негде. Поколебавшись, Джон опустился на скамью подле старика, почти соприкоснувшись с ним локтями.

– Мне таить нечего, – произнес хозяин и замолчал. Потом он положил руки на стол, и пальцы засуетились, совершая мелкую, бесполезную работу: подбирали и отбрасывали крошки, разравнивали скатерть, колупали засохшее пятно.

Репейник сказал:

– Меня зовут Джон.

– Знаю.

В который раз Репейник подивился скорости распространения деревенских слухов.

– Корден, – вдруг сказал старик решительно и внятно. – Робарт Корден, так меня звать. Ну а это Вилиан. – Он махнул рукой в сторону женщины. Та не пошевельнулась, и Репейник заметил, что рука Кордена дрожит.

– Рад знакомству, – сказал Джон.

– Роб и Вили. – Хозяин еще несколько раз кивнул. – Роб и Вили Кордены, тут нас все знают.

Затем он с силой провел по коленям трясущимися ладонями, взглянул на Джона и произнес:

– А дочку мы назвали Джилена. Джил…

Он снова замолчал, отвернувшись от Джона и гладя колени. Затем встал, прошаркал в дальний угол, раскрыл с душераздирающим скрипом один из шкафчиков. Туго звякнуло стекло, послышались судорожные редкие глотки, потом шкаф еще раз скрипнул, закрываясь, и Корден вернулся за стол. Сев, он длинно выдохнул, и по кухне поплыл запах виски.

Репейник ждал.

Старик начал рассказывать. Поначалу он то и дело замолкал, но Джон не понукал его, и Корден, откашлявшись, продолжал рассказ, сбивчивый, нескладный, полный временной путаницы, смутных привязок к местным событиям и логических провалов. Примерно через час перед Джоном сложилась вся история.

Давным-давно, лет сто назад, в реке Марволайн пропала рыба, прежде ловившаяся в огромном изобилии. Пропала вся, напрочь: рыбаки день за днем выбирали из сетей только водоросли да ил, в руки им не попадалось ни пескарика, ни крошечной уклейки. Исчезли даже мальки, рыба словно растворилась в воде.

Поначалу надеялись, что добыча вернется, винили погоду, жаркое лето, но жара кончилась, пошли дожди, а ничего не изменилось. Тогда решили, что дело в колдовстве (все было еще до войны). Выписали для очищения вод монаха из монастыря Хальдер. Монах целую неделю бродил по берегу и пел заклинания, обмахиваясь амулетами, – не помогло. Под конец подумали на старенького бобыля-знахаря, дескать, наводит порчу, и прогнали его вон из деревни, со скандалом и побоями, но и это ничего не изменило.

Неделя шла за неделей, лето перевалило за середину и катилось к Лунассу, а рыба все не возвращалась. Зимние припасы давно подъели, и люди потихоньку начали голодать. Но это было пустяком по сравнению с тем, что их ждало осенью. В первых числах Фомхайра в деревню приезжали сборщики подати – взимали дань, причитавшуюся богине. Обычно из деревни в метрополию уходил воз, доверху полный копченой рыбой, да не абы какой рыбой, а самой жирной и крупной, сборщики мелочь не брали. Теперь же по всем коптильням едва можно было наскрести на треть такого воза, да и то – все прошлогоднее, с душком.

Время тогда было суровым, законы – лютыми. Деревня, не выполнившая оброк, переходила в распоряжение Прекрасной Хальдер со всеми жителями. Людей могли согнать на работы, увести за тридевять земель, даже, по слухам, сдать на опыты в один из монастырей (куда, опять же по слухам, частенько наведывалась сама Прекрасная). Нет, дань нужно было платить вовремя. Положение складывалось отчаянное.

На исходе Лунасса один из рыбаков обронил: река на нас осерчала, видно, много у нее брали, а отдавать и не подумали ни разу. Надо ее умилостивить, поднести что-нибудь в дар. Сказал он это в кругу рыбаков, но, как всегда, нашелся кто-то болтливый, разнес по всей деревне, и люди начали шептаться: что, если правда? Вдруг и впрямь реке нужна от нас жертва? Вдруг надо делиться самым дорогим?

Слова витали в воздухе, то и дело заходил разговор о жертве, и чем дальше, тем больше об этом говорили. Говорили днем, копаясь в скудных огородиках, говорили ночью при свете лучины, говорили, вставая спозаранку, чтобы проверить закинутые с вечера сети, – впустую, все впустую, как вчера, позавчера, как месяц назад. Говорили в кабаке, напиваясь плохим виски, говорили, постепенно стервенея и озлобляясь.

И озлобились однажды до того, что высыпали спьяну на улицу, ночью, с фонарями. Сами не зная зачем, повалили на реку – девять мужиков, растрепанные, страшные, с ножами в сапогах. Ходили, ломясь кустами, по берегу, орали неразборчиво, пока не наткнулись на Лиз Каттнер, деревенскую дурочку. Девчонка с младенчества была не в себе, не разговаривала, а только мычала да ухала, зимой и летом бегала в одной и той же рубашке и частенько гуляла по ночам. Вот и в ту ночь она расхаживала по берегу под луной, собирая плавник.

Услышав пьяную компанию, Лиз, вместо того чтобы убежать подобру-поздорову, вышла к мужикам навстречу, что-то курлыча и протягивая им собранные ветви. Рыбаки отобрали у Лиз плавник и забросили обратно в реку, а когда девушка заплакала, повалили ее наземь, сорвали одежду и по очереди изнасиловали. Натешившись, оставили на берегу, полумертвую, и засобирались обратно в деревню, но вдруг один из рыбаков – его фамилия была Гриднер – закричал: «В реку! В реку ее! Жертва будет, давно ж хотели, братцы!» Потом взвалил девчонку на плечо и пошел с ношей в воду.

Остальные стояли в пьяном оцепенении и глядели, как он заходит все дальше от берега. Не то думали, что Гриднер только куражится, не то просто ждали, что произойдет. А произошло вот что: пройдя с полсотни шагов, Гриднер оступился – вроде бы – и упал в воду. Вместе с девушкой. Он долго барахтался, взбивал пену, ревел и кашлял, но в итоге выбрался на берег.

Один.

После чего все разбежались по домам.

Гриднер погиб первым. Спустя неделю – сумасшедшие, радостные семь дней, когда река кипела от рыбы, а сети не выдерживали, рвались под весом сотен бьющихся серебристых тел, – спустя неделю Гриднера поутру нашли мертвым на Главной улице. Напали на него, видимо, когда он возвращался из кабака домой. У трупа не хватало гениталий и головы, и еще он был основательно выпотрошен. Подумали на волков (хотя волков в тех местах отродясь не водилось), стали запирать ставни на ночь, но страха пока не было: всех переполняло счастье от того, что рыба наконец вернулась.

Через три дня нашли еще двоих – один лежал на пороге собственного дома, другой нашелся в собственном же хлеву. Частично. Волки тут были явно ни при чем, и тогда люди испугались. Испугавшись, начали сопоставлять факты, делать выводы и строить догадки. Вспомнили, что десять дней тому назад была шумная пьянка. Вспомнили, что в ту же ночь утонула Лиз Каттнер. Пошли по домам, стали спрашивать тех, кто был с Гриднером. Парни вначале отмалчивались, но им набили морды, и они признались.

Конечно, в наши дни их бы выдали шерифу, и дело с концом. Но при богине в деревнях шерифов не держали, люди обычно сами судили преступников. Так вышло и в тот раз: собрались перед домом старосты, поговорили, раскинули умом.

Подумали – и не стали ничего делать.

Все-таки главным было то, что рыба вернулась. Рыба означала жизнь, поэтому все остальное значило очень мало. Тем более что Лиз была сиротой и никто не требовал отомстить за слабоумную. Кроме того, она сама теперь за себя мстила: до конца осени из оставшихся шестерых рыбаков не дожил никто. Пятерых нашли так же, как и Гриднера, безголовыми и с отгрызенным хозяйством, а шестой от страха повесился сам. Пожалуй, он поступил разумно, выбрав легкую смерть.

Однако люди ошиблись, думая, что Лиз будет мстить только своим обидчикам.

На реке начали пропадать рыбаки. Поначалу нечасто, раз в полгода или того реже, и было похоже, что люди просто тонули. Вышел на рыбалку в одиночку, зазевался или просто выпил лишнего – и вот уже лодку прибивает к берегу без хозяина, а самого хозяина ищут-ищут, да так и не могут найти.

Что ж, бывает, течение все-таки сильное.

Но с годами русалка стала забывать об осторожности. То в иле находили обглоданную руку (неужели щуки постарались?), то на берегу валялась окровавленная одежда (разбойники, что ли, зарезали, а потом кинули в воду?), да и сами пропажи людей случались все чаще и чаще. Мужики перестали выходить на реку по одному, промышляли все вместе, одной командой. Тогда Лиз начала выслеживать одиноких припозднившихся путников, шедших вдоль реки. Не найдя себе человеческой жертвы, резала овец и коз. Не может быть, чтобы для пропитания ей не хватало рыбы, которой река кишела, так что убийства русалка совершала не из-за голода.

Как бы то ни было, в один прекрасный день Лиз пробралась в деревню, подкралась к игравшим детям, схватила зазевавшегося мальчишку и, держа его в охапке, побежала обратно к реке, чтобы без помех сожрать добычу под водой. Навстречу ей совершенно случайно попался отец мальчика, который возвращался в деревню с охоты и нес за плечом заряженное ружье. Он выстрелил дуплетом и снес русалке полголовы. Мальчик остался невредим, если не считать нескольких дробин, которые застряли у него в курточке.

На следующий день рыбы снова не стало. Река опустела, словно за ночь кто-то увел из нее всех окуней, щук, сомов, угрей и сазанов. Люди собрались на совет. Много было споров и пересудов, много крику и ругани, но пришлось все же сойтись в одном: река требовала новой жертвы.

«Кинем жребий, – выкрикнул кто-то, – жребий надо кинуть девкам!» Никто не решился возразить: как-то само собой все согласились, что раз первой данью реке была девушка и река приняла ее благосклонно, то и вторую жертву следовало найти женского пола. Рыбака, который крикнул про жребий, звали Эрл Гриднер, и он приходился покойному Гриднеру племянником. Наломали лучинок – сотню коротеньких, одну сделали подлинней – смешали в шапке, и Гриднер-младший обнес этой шапкой каждый двор, где жила молодая девчонка. Длинная лучинка выпала юной Милли Неммет. Девочке не было и пятнадцати, она начала кричать, ее схватили. Отец полез в драку, но получил дрыном по голове и упал без сознания.

Визжащую Милли связали, на руках пронесли до реки и бросили в воду.

Рыба опять появилась. Никакой радости это не принесло: жители Марволайна ждали мести. Но вышло все не так, как в прошлый раз. Эрл Гриднер был осторожен, не выходил из дому после наступления темноты и старался не оставаться в одиночестве. Да и Милли оказалась гораздо спокойней своей предшественницы. Почти шестьдесят лет она прожила после того, как ее предали реке, и за это время пропала всего дюжина человек, да и то неясно было: не то их вправду загрызла русалка, не то сами утонули. Вдобавок шла война, люди гибли часто и запросто.

Правда, на каждое полнолуние сам Гриднер с вечера приводил к реке овцу, привязывал к столбику и оставлял скотину на ночь. Наутро веревку находили аккуратно перегрызенной, а от овцы ничего не оставалось. Милли точно смирилась с долей, приняла участь, приготовленную ей деревенскими, и жила будто настоящая хозяйка реки, принимая дань от Гриднера и не выказывая желания мести.

Так продолжалось очень долго, пока однажды Милли не нашли на берегу – уже окончательно мертвую. Сразу было видно, что она умерла от старости: бледную кожу посекло морщинами, груди походили на вывернутые обвисшие карманы, на голове почти не осталось волос, а страшные зубы выпали. Век русалок не длинней обычного человеческого.

Естественно, сети в тот день оказались пустыми. Люди собрались у старосты, обсудили положение. Обсудив, принесли труп Милли к дому Гриднеров.

На порог выполз, опираясь на палку, старый Эрл, посмотрел на мертвую и, ни слова не говоря, скрылся в доме. Вскоре на улицу вышел его сын, Майрон. В руках у Гриднера-младшего была широкополая рыбацкая шляпа. На глазах у всех Майрон положил шляпу на землю, достал из кармана большой коробок спичек и высыпал в тулью. У последней спички он отломил головку и смешал, обезглавленную, с остальными. «Пойдемте», – сказал он, взял шляпу и, неся ее перед собой, вышел за ворота. Потоптавшись, люди потянулись за ним.

Спичка без головки досталась семье Корденов.

– Я, когда они пришли, сразу почуял, что беде быть, – закончил старик. – Открыл, а снаружи – толпа, человек двадцать. И Майрон, сволочь, шапку мне протягивает. Хотел, стало быть, чтобы я сам жребий вытащил за Джил.

– И вы ее отдали, – утвердительно сказал Джон.

– Отдал! – крикнул Корден, обжегши Репейника злым взглядом. – Отдал, – повторил он тише. – А что я поделать мог, нет, ты скажи, что я мог поделать? Против Майрона – что я мог? Да против него никто бы не пошел, перед ними, перед Гриднерами, еще с первой девки все на задних лапках ходят…

Корден замолчал, уставившись под стол. Побелевшими руками он сжимал скамью – справа и слева от себя, и Джон чувствовал, как скамья мелко, чуть заметно дрожит.

– Вот бы Хальдер-матушка сейчас жива была, – сказал вдруг старик. – Тогда, при ней, все легче обходилось. В храм, бывало, сходишь – и легче. Ты молодой, ты тех времен не застал.

Репейник молчал. Он знал, как бывало. Мать рассказывала.

– В храм придешь, – бубнил Корден, – к алтарю очередь выстоишь в воскресный день… А как черед подойдет, то руку на алтарь ложишь. И каждый-то раз она, богинюшка, снисходила. И так хорошо было…

За время рассказа старик раз десять ходил к заветному шкафчику и прикладывался к бутылке. Сейчас он был основательно пьян.

– На колени встанешь, на алтарь положишь руку… – бормотал он. – И чуешь – вот, вот она, рядом с тобой, богинюшка! И хорошо тебе так, как – ну, словно знаешь, что вот, есть для тебя она, самая что ни на есть родная да близкая, и всегда была, и всегда будет. И никуда она не денется, Хальдер, и в душе – будто солнышко взойдет. Как медом всего внутри намазали. Бывало, идешь до дому с храма, а ноги-то от счастья и не держат. Эх…

– Ноги-то не держали потому, – хмуро возразил Репейник, – что Хальдер из вас силы сосала. Оттого и мощь ее происходила. Вы же знаете.

Старик понурился, обмяк. Походы в храм к Хальдер Прекрасной были для людей сродни наркотику. Наслаждение, которое они получали, коснувшись алтаря богини, делало жизнь легкой и наполненной смыслом. Смыслом ждать очередного сеанса Благодати – еженедельного ритуала, во время которого Хальдер забирала у людей нечто незримое, возвращая долг сладкими грезами. Это незримое было как-то связано с жизненной силой человека, потому что прикосновение к алтарю делало взрослого мужчину слабей ребенка – на полдня. Но взамен люди получали блаженство. А слабость… что ж, можно и потерпеть.

Так было и с Ведлетом, и с любым из богов, разделивших власть над человечеством. В народе любили Хальдер. Еще бы. Родную дочь убийцам отдал, потом к алтарю сходил – грусть-печаль как рукой сняло бы. А нет богини – и совесть тут как тут, мучает.

Джон решил вернуть разговор в прежнее русло.

– Вы так слушаетесь Гриднера, – проговорил он. – Выходит, их семейка во всем виновата. Не было бы Гриднеров – не было бы русалок, ни одной.

– Не было бы в реке рыбы, – поправил старик устало. – Люди, сам знаешь, как: хорошее помнят, о плохом забывают. Добрые они, люди-то. – Он махнул рукой, встал и ушел в угол. Снова звякнуло и забулькало.

– Джил из всех самая сильная, – сообщил Корден, возвращаясь, и Джон отметил, что старик произнес эти слова почти с гордостью. – Джил зачаровывать умеет. Глянет на кого – тот падает, где стоял.

Он тяжело опустился на скамью, задев Джона. Джон почесал в затылке.

– Господин Корден, – сказал он, – я так понимаю, вы знали, что дочь станет ублюдком. Вы… нет, погодите, дайте я скажу. Вы отдали ее Гриднеру и компании, потому что у вас не было выхода – допустим…

– Я ведь не на смерть ее отдавал! – вырвалось у старика. – Она ведь живая, ну… просто…

– Просто претерпела магическую трансформацию, – терпеливо закончил Репейник. – Понимаю. До недавнего времени ей ничего не грозило, так?

Старик кивнул.

– Но из метрополии приехал новый староста, ему все это не нравится, – продолжал Репейник, – и так вышло, что он попросил меня… разобраться со всей историей.

Старик опять кивнул, но уже еле заметно. Джон поудобней устроился на жесткой скамье. Момент настал.

– Мне вовсе не обязательно убивать Джилену, – сказал Репейник, и Корден, медленно повернув голову, уставился на него, а сыщик продолжал: – Достаточно ее поймать и увезти в безопасное место.

– В зверинец, стало быть – хрипло сказал Корден. Репейник прикрыл глаза, напряг память и процитировал:

– «Мутаморф, чье изменение несет магическую природу, проходит обследование о сознательности». Это – обязательная процедура. – Он помедлил, чтобы до старика дошел смысл сказанного, и прибавил: – Иными словами, если я увезу Джил в метрополию, там прежде всего определят, насколько она человек. Если она все еще разумна, значит, у нее есть шансы пройти лечение.

– А если нет? – спросил Корден. – Тогда – в зверинец, на потеху господам?

Репейник вздохнул. «Что ж, пряник я ему показал, – подумал он. – Теперь черед кнута».

– Вам видней, – сказал он. – Вы лучше знаете, как она живет и на что способна. Но если сомневаетесь, то могу уехать. А вместо меня приедут егеря. Вы же понимаете, староста не успокоится.

Корден молчал, молчал долго. Репейник решил уже, что не дождется ответа, но вдруг из того угла, где сидела старуха-призрак, послышался шорох.

Старик поднял голову и посмотрел на жену.

Вили Корден открыла рот, сипло выдохнула, зашамкала челюстями и, не в силах заговорить, принялась махать рукой, одновременно кивая и притопывая обутыми в драные шлепанцы ногами.

Корден перевел взгляд на Репейника.

– Мы согласны, – сказал он. – Что делать-то надо, сынок?

4

Реки и леса всегда считались местом обитания волшебных существ, не обладавших значительной силой: таргов и кунтаргов.

Тарги отличались от людей на вид – могли иметь заросшие шерстью лапы или птичью голову на плечах, – но все понимали человеческую речь. При этом свой замысловатый облик они переменить не могли, по какой причине им и нужно было прятаться в лесах. Кунтарги, напротив, умели перевоплощаться, так что всегда принимали людское обличье перед встречей с человеком, но отчего-то при этом тоже хоронились по глухим чащобам или обитали на дне водоемов. Поговаривали, что им тяжело или даже отвратительно примерять на себя людскую форму.

Тарг, встретив человека, всегда старался над ним подшутить, выкинуть какой-нибудь фокус и вообще нагадить. Кунтарги, наоборот, были при встрече радушны, охотно вступали в беседу, и бытовало поверье, что, обладая быстрым умом, можно узнать у кунтарга что-нибудь полезное или даже вступить с ним в союз.

Также в речных водах и в чащобе жили всякого рода мутаморфы – несчастные создания, перерожденные, изуродованные магией люди или животные. Мутаморфы почти никогда не сохраняли разум, так что их нельзя было отнести к таргам, чьи дикие выходки все же объяснялись с точки зрения рассудка, хоть и весьма извращенного. Тем более такие существа не имели ничего общего с кунтаргами, мастерами игр и перевоплощений.

Хоть это и было запрещено со времен Прекрасной Хальдер, кое-где таргам и кунтаргам молились и приносили жертвы (верней, кунтаргам молились, а таргам приносили жертвы). Но даже самому темному крестьянину никогда не пришло бы в голову поклоняться мутаморфу, и в этом отношении население деревни Марволайн было, пожалуй, уникальным. Встреча с русалкой, как и с любым другим перевоплощенным существом, не сулила ничего хорошего, поэтому, будь ты в лесу или рядом с рекой, стоило держать ухо востро и удирать при малейшей опасности. Исключительно осторожным следовало быть, пробираясь через лесное болото. И – омуты, хуже всего были омуты. Рядом с омутом днем отваживались появляться только самые храбрые или самые глупые, а ночью подойти к омуту мог разве что самоубийца, решивший свести счеты с жизнью напоказ: эффектно и болезненно.

Репейник не считал себя особо храбрым, о своих умственных способностях был мнения сдержанного, но высокого (кого попало не берут в Гильдию), а мыслей о самоубийстве у него отродясь не появлялось. Кроме того, он знал, что случаи, когда мутаморфы сохраняли разум после превращения, были очень редки, и «обследование о сознательности» – не более чем формальность. Рычащее, привязанное к каталке существо привозили к фельдшеру. Тот, перекрикивая рев подопечного, задавал несколько вопросов («помнишь ли свое имя, сколько пальцев показываю, кивни, если меня понял») и, качая головой, делал знак увезти чудовище обратно в клетку. Да и какой разум мог сохраниться у бедняги, вытерпевшего муки превращения и прожившего не один десяток лет в лесу?

Впрочем, еще были ублюдки. Те, кому выпало появиться на свет со скрытой, невеликой метаморфозой вроде чтения мыслей или умения дышать под водой. А в остальном – в обличье, в повседневной жизни, в чувствах и чаяниях – они оставались людьми. Людьми второго сорта, уродами, изгоями. Оттого они скрывали свою натуру и жили осторожной, чаще всего одинокой жизнью.

Джон знал, каково это – родиться ублюдком.

Именно поэтому он был здесь, на берегу омута, ночью, и собирался поймать русалку.

Живьем.

Сыщик лежал в кустах, выставив между веток духовую трубку. В трубке ждал своего часа маленький дротик, смазанный усыпляющим ядом. Если такой дротик попадал в человека, тот терял сознание через пять секунд. В среднем. Пять секунд – это очень, очень много, за это время можно успеть натворить кучу дел, например убить того, кто стрелял дротиком. Поэтому из духовых трубок обычно «плевались», надежно спрятавшись в засаде. Репейник тщательно подготовил засаду: он выбрал самый большой и густой куст лещины на берегу, лег на заботливо расстеленную дерюжку, намазал лицо и шею какой-то дрянью от комаров. Ветка перед лицом Джона раздваивалась, и он пристроил на развилку трубку, чтобы было удобней целиться.

Необычное оружие Репейник приобрел по случаю с месяц назад. Зашел в оружейную лавку прикупить револьверных патронов, засмотрелся на витрины – и вышел из лавки, крутя в руках желтую латунную трубку, похожую на флейту, только без дырочек. Собираясь вчерашним утром на задание, сложил диковину в заплечный мешок – словно по наитию. Теперь он гадал, к добру было это наитие или к худу.

На случай промаха Репейник положил рядом с собой еще два дротика, хотя они были, пожалуй, лишними. Если русалка поймет, откуда стреляли, и если то, что про нее говорили, – правда, у Джона просто не будет времени на второй раз.

У берега сидели Кордены, Роб и Вили. Старик обнимал жену за плечи и вглядывался в темную воду. Пепельно-серая в лунном свете голова старухи упала на грудь – Вили спала. Ночь была светлая, порой веял легкий бриз, и тогда вода в реке мерцала, отражая и разбрызгивая лунное сияние.

Орали сверчки. Репейник ждал.

От куста, где он прятался, до четы Корденов было примерно десять ре. Дальше сажать их было нельзя – Джон бы промахнулся. Ближе тоже не стоило – его могла почуять русалка.

План был таков:

1) Роб и Вили должны сидеть на берегу, дожидаясь, пока к ним выйдет из воды дочь.

2) Как только она появится, Кордены встают и отходят к берегу, стараясь не заслонять Джону сектор обстрела.

3) В этот момент Репейник стреляет, изо всех сил стараясь попасть.

4) Если он все-таки не попадет,

5) или если сонный яд не подействует на «монстру»,

6) Кордены должны попытаться заманить русалку в яму, которую Джон вырыл рядом с кустами. Яма не очень большая, где-то три ре в глубину – дальше копать Джон не стал, и так последние полчаса провозился по колено в воде. Сейчас яму прикрывают сломанные ветки, наспех засыпанные землей, а под ними спрятан кусок рыбацкой сети. Это плохая ловушка, особенно если учесть, что предназначается она для существа, которое силой и ловкостью превосходит любого атлета, но Джон приготовил ее только для того, чтобы оглушить русалку падением, сбить с толку и замедлить движения сетью, а дальше он надеется

7) подоспеть с очередным дротиком (см. пункт 3).

8) Или, если все пойдет плохо, – с револьвером.

Разумеется, русалка могла и не выйти к родителям, но Джон был уверен, что она выйдет. Рассказ старика убедил сыщика в том, что он подозревал с самого начала. Джил хотела мести. Но мстить она собиралась не Гриднеру – тот всего лишь возглавил деревенских жителей – и даже не самим деревенским, а тому, кто отдал ее в жертву.

Родителям.

Отец сам открыл ворота убийцам Джил, вытащил за нее жребий и позволил совершиться жертвоприношению. Ясное дело, русалка винила во всем только Кордена. Его – и мать, оставшуюся безучастной.

Ночь продолжалась.

Луна стояла высоко, и на круглом ее лице было написано усталое презрение. Сверчки верещали так, будто от этого зависела их жизнь.

Джон соскучился и замерз. Трубка оставила во рту кислый привкус латуни, под ребром бугрилась кочка – намял бока, а ведь когда ложился, казалось, было ровно. Над ухом зудели комары. Он заворочался, сунул под мышки озябшие ладони и увидел, как старик Корден клюнул носом.

«Не придет, – подумал Репейник. – Вся ночь насмарку. Завтра буду спать до обеда. Не придет…»

От безделья он снова принялся обдумывать рассказ Кордена.

История, которую изложил старый Роб, выходила печальной, но уж больно логичной, складной. Так бывает со всеми преданиями, которые передаются из поколения в поколение, шлифуясь в устах рассказчиков, сперва теряя лишние детали, потом теряя то, что кажется лишним, а потом и вовсе меняясь до неузнаваемости. Легенда о злой реке и несчастных девчонках, принесенных ей в жертву, по мнению Джона, как раз начала терять весьма важные подробности.

Допустим, Корден не врет, думал Репейник, и Джил действительно может управлять рыбьими стаями, хотя раньше про таких способных русалок Джон не слыхал – редкостью было найти мутаморфа, который сохранял хотя бы слабую искру рассудка, не говоря уж о занятиях магией. Допустим также, что в этой богами проклятой деревеньке каждая девчонка, которую бросают в воду, становится Очень Могущественной Русалкой, этакой владычицей омута, повелительницей карасей.

Но при этом остается странным вот какой момент. Почему уходит рыба? Неужели извилистая речушка Марволайн, она же – Погибель, обладает разумом и способна влиять на повадки живых существ, да еще требует при этом кровавых жертв? Обычно реки так себя не ведут. Обычно реки занимаются простыми, мирными вещами: текут, впадают в моря, разливаются весной и мелеют летом. Правда, при этом они несут в себе сырую магию в виде заряженных песчинок. Погибель-Марволайн была по этой части большой мастерицей – река так и дышала волшебной энергией. Но даже если собрать вместе очень много наполненных магией песчинок, получится всего лишь фонящая гора песка. Не обладающая разумом и не алчущая жертв…

У самого берега раздался всплеск.

Репейник встрепенулся и стал жадно вглядываться в темноту. Старый Корден встал во весь рост, его жена подалась вперед, приставив зачем-то ладонь к глазам. Джон изо всех сил напрягал слух, но слышал только, как колотится сердце, – даже сверчки затихли, кроме одного, самого настырного, который выводил неподалеку переливчатую трель. Больше никаких звуков ночь не издавала, и ничто не спешило появиться из черной блестящей воды.

Прошелестел ветерок, чуть взъерошил траву и стих. «Должно быть, рыба плеснула», – подумал Репейник, переводя дух. Роб Корден, упершись в колени, медленно опустился на землю, Вили все так же глядела в темноту.

«А может, это она приходила, – размышлял Джон, – но поняла, что дело нечисто, и не стала вылезать. Да, так и было, пожалуй. Бриз-то с берега на воду тянет, она вполне могла меня учуять». Он машинально потянул носом, но уловил только запах реки: холодная вода, тина и аромат кувшинок. Запах был резким, свежим. «Странно, – подумал он, – бриз-то с берега на воду… а так сильно пахнет».

Запах тины стал еще сильней, и тут Репейник понял, почему замолчали сверчки.

Он рванулся влево, оттолкнувшись руками от земли. Рядом обрушилось нечто темное, перекатилось, ломая ветки, и бросилось на Джона. Репейник увернулся, вскочил, опять увернулся, потянулся за револьвером, но тут же получил сокрушительный удар по руке, и рука, онемев, повисла.

Янтарем сверкнули в темноте горящие, как у кошки, глаза.

Джон почувствовал головокружение, резкое до тошноты, по членам разлилась мгновенная слабость, и все тело словно пронзили тысячи мелких иголок. Луна сделала кульбит, земля с хрустом ударила в затылок; Джон понял, что упал. Сверху его придавила живая быстрая плоть. Он снова увидел горящие глаза и успел ощутить на горле дыхание русалки.

«Конец?» – с недоверием подумал Джон.

В следующее мгновение он удивился, потому что вместо боли почувствовал толчок и сразу – легкость: прижимавшая тяжесть исчезла. Сыщик с огромным трудом повернул голову и увидел, что русалка, распластавшись по земле, отползает к ближайшим кустам, а за ней идет Корден. Старик почти наступал на Джил и все время порывался ее пнуть. Видимо, один раз это ему удалось – в тот самый момент, когда русалка собиралась перегрызть Джону горло.

– Пошла, пошла, – выдыхал Корден. Джил мотала головой, сверкала кошачьими глазищами и тихонько скулила. Вдруг она замерла, съежившись и прикрывая голову руками. Корден от неожиданности пошатнулся. Они больше не двигались: Джил лежала, свернувшись клубком, старик застыл над ней словно манекен, облитый лунным светом. Джону казалось, что время течет медленно, как расплавленный воск. Он едва мог шевелить головой, так что приходилось косить глазами, отчего противно ныло в глазницах. Репейник видел, что Джил оставалась на месте, только ходуном ходили бока.

Потом краем глаза Джон уловил движение – к русалке шла Вили Корден. Не в силах пошевелиться, он смотрел, как ковыляет старуха к Джил. Как опускается рядом. Как гладит русалку по мокрым спутанным волосам.

Потом старик сел подле жены и сделал руками неловкий жест, словно хотел то ли отогнать Вили от Джил, то ли обнять их обеих. Он так и сидел, не решаясь опустить руки, когда русалка вскочила, в несколько прыжков подлетела к реке и с разбегу прыгнула в воду, подняв огромный фонтан.

«Бегает все еще по-человечьи», – подумал Джон. На этом месте ему по всем правилам полагалось потерять сознание, но сознания он не потерял. А жаль, поскольку это было бы очень кстати.

Старики приблизились. Роб подхватил его под мышки, Вили взялась за ноги, и сразу же боль разломила изнутри череп.

девонька моя девонька страшенная какая стала не совладать в коняшку играл куклу сшила лоскутки старые нянчил как мы теперь чуть не убила зубы холодно ей трава сырая за что наказание девонька моя

Если бы Репейник мог, он бы закричал. Ну, или хотя бы застонал. Боль колотилась между висками, в ушах колыхался звон, к горлу подкатывало. Джон тихо сипел, чувствуя, как редкие слезы катятся из углов глаз по вискам. Кордены тащили парализованного сыщика прочь от реки, не зная, что повинны в его муке. Хуже всего была, однако, не сама мигрень, а несмолкаемый поток мыслей, дуэт сознаний Роба и Вили.

в садик гуляла от осинки к осинке ходить училась молоком пахнет солнышко светит почему у всех как у людей одни мы так за что зубы кожа белая жаба глаза горят темно в омуте сом под корягой девонька моя

Чтобы хоть как-то отвлечься, Джон пытался думать свое. «Ошибся, – стучало в больной голове, – ошибся. Не хотела она мстить родителям. Наоборот. Очень давно простила, возможно, еще тогда, когда они ее выдали толпе». Было еще что-то важное, какая-то ценная мысль вертелась на границе сознания, и Джон никак не мог ухватить ее, словно назойливого, но верткого комара. «Бегает по-человечески… Нет, не то, это неважно, она и дышать может по-человечески, это совсем не признак того, что уцелел разум. Еще, дальше… Ну и силища у нее, а крадется совсем незаметно. Все-таки в ней больше от зверя, чем от человека… верней, от рыбы, да, от хищной рыбы. Этакая двуногая акула. Монстра… Боги мертвые, как больно. Не отвлекаться. Монстра – проворная, бесшумная. Хотя родителей – поди ж ты – помнит и, похоже, до сих пор любит. Что ж, брошенные дети из приютов редко ищут родителей, чтобы отомстить. Чаще они взамен начинают мстить всему остальному миру. Так и Джил…»

ручки тянула поиграй поиграй где теперь не знали какие счастливые были вернуть нельзя веснушки да родинки как песня старая ждали ведь дождались косу заплетала на лавку лезла смеялась как сидит теперь ночью зверь рычит убьет девонька моя

В этот момент старик Корден споткнулся, неловко загреб ногами, оступился и выпустил из рук воротник сыщика. Джон крепко приложился головой оземь – второй раз за ночь. «М!» – сказал он и порадовался, что наконец слушается голос.

– Эх-ма, – закряхтел Корден, – виноват, господин хороший…

Он поднял Джона с земли, и старики понесли Репейника дальше. Боль схватила голову с новой силой. Обидно, подумал Джон, ведь в первый раз так удачно грохнулся – ничего не болело, а тут на тебе… Ценная мысль, улетевшая было, вернулась и по-комариному запищала над ухом. Так, так, стоп. Первый раз… Не болело… А теперь – болит… Неважно, что теперь; важно, что первый раз не болело, вот, вот… почему не болело… вот.

Поймал.

Когда Джил атаковала Репейника, она навалилась на него всем телом. При таком тесном контакте он должен был прочесть ее без остатка, влезть в чужой разум, пропитаться всем, что там было: яростью, страхом, жаждой горячего мяса. Но когда он лежал, придавленный русалкой, то не почувствовал ничего. Ни единой мысли, ни единой эмоции. Как в случае с корденовским псом, как в любом случае, когда он прикасался к животному.

Потому что у Джил больше не было человеческих мыслей.

В этот момент боль внезапно отступила, а звездное небо перестало раскачиваться: Кордены положили Репейника наземь.

И ушли – не простившись, не сказав ни слова.

«Все-таки она как зверь, – думал он, лежа пластом. – Разучилась говорить, разучилась думать. Помнит родителей… Но и животные так могут. Скорее всего, забудет со временем. Она как зверь».

…Спустя четверть часа паралич начал проходить, и сыщик смог повернуть голову. Выяснилось, что его принесли к дому старосты. Джон лежал у самой калитки, в полной темноте, облепленный комарьем. Болел ушибленный затылок, но это была обычная, почти приятная боль, поскольку она означала возвращение к жизни. Потом начала болеть спина, отбитая при падении, и рука, по которой ударила русалка.

Когда у Репейника заболели ноги, он кое-как встал, отворил калитку и побрел к дому.

Старосте он решил пока ничего не говорить.

5

Джон спал.

Ему снилась Имонна.

Во сне она была юной и прекрасной, и он сам был юным и прекрасным, и весь мир вокруг был им под стать. Имонна убегала от него, смеясь, по бескрайнему зеленому лугу: до самого горизонта кругом – никого и ничего, кроме изумрудной травы и золотого солнца. Он бежал за Имонной вслед, тянулся к ней, но в последний момент она ускользала, а платье колыхалось от встречного ветра. Так продолжалось очень долго, ведь во сне можно бегать, не уставая, но в конце концов Имонна остановилась и обернулась.

Он встал перед ней, и тогда она протянула руку, и он взял ее ладонь в свои ладони, а потом притянул к себе и обнял, а она вздохнула легко и сладко. И не было никакой боли, он гладил Имонну по обнаженной спине, она всегда любила платья, открытые сзади, он чуть отстранился, посмотрел Имонне в глаза и сказал: «Я люблю тебя, карамелька», а она засмеялась от счастья, ей всегда нравилось, когда он ее так называл, и она сказала: «Я тоже тебя люблю, сыщик»; тогда он тоже засмеялся, хотя ему не очень нравилось, когда она его так называла, потому что тогда он только еще собирался вступить в Гильдию и волновался, что не возьмут, но это все стало неважно, потому что они снова оказались вдвоем, а боли не было…

Джон открыл глаза. Ему все реже снился этот сон.

Боль была всегда, все тридцать лет его жизни. Только в детстве получалось ее терпеть и даже не замечать порой, особенно когда обнимала мама – она редко его обнимала, говорила, что Репейники происходят из благородного сословия, а у дворян не принято давать волю чувствам… Отец – потомственный рабочий, трудяга, взявший в жены красавицу-беженку из Твердыни Ведлета, – над всем этим открыто смеялся, но обнимал Джона еще реже матери. Чаще он Джона порол. Впрочем, порка была ерундой по сравнению с мигренями.

Мигрени усилились, когда у Репейника начал ломаться голос и расти волосы в паху. Касание чужой плоти стало вызывать такую отдачу, что стоило огромных трудов не скрипеть зубами и не жмурить глаза, пока виски сдавливала тупая неумолимая сила. Джон стал нелюдимым, сторонился довольных жизнью сверстников, отчего получил обидное прозвище «барчук». Его начали поколачивать, и пришлось отвечать. Он научился драться по-взрослому, жестоко. Мальчишки облепляли его, неумело били, они даже нос Джону расквасить как следует не могли, но голова раскалывалась от каждого их касания, и приходилось обрывать драку быстрыми, короткими ударами – одному в горло, другому по яйцам, третьему в глаз. Однажды он сломал однокласснику руку. Джона вызвали к директору, был скандал, и дома отец выпорол ремнем с пряжкой, но зато потом на целых две недели Джона отстранили от занятий, и он наслаждался этим нежданным отдыхом: две недели взаперти, в одиночестве, когда ни одна живая душа тебя не коснется…

Много лет спустя он встретил Имонну.

Проблема, размышлял Репейник, глядя в низкий, серый от плохой известки потолок, проблема была вовсе не в сексе. Это тогда казалось: как же так, беда, я хочу женщину, она готова мне отдаться, но вместо наслаждения получается одна мука… Таблетки вполне спасали, да и к запрещенным средствам можно было прибегнуть, благо он тогда уже в венторский патруль хаживал и знал, где чем торгуют. Амулет-болеутолитель стоил четыре форина, и хватало его на десять-двенадцать раз. Отличная, испытанная вещь. Правда, удовольствие он тоже притушивал, но в итоге выходило вполне сносно.

Проблема была в другом: как любой женщине, Имонне хотелось обычного женского счастья. Обычного – значит надежного. И в то время как Джон носился с постельными трудностями, искал способы, как удовлетворить молодую жену и не сдохнуть при этом от боли, – в это самое время молодая жена думала кое-что свое. Да что там: мало кто согласился бы жить с ублюдком. Имонна была девушкой просвещенной, из хорошей семьи и с образованием, так что в простонародные бредни, конечно, не верила: мол, ублюдки богами прокляты, да от них зараза идет, да черный глаз у них… Нет, просто девчонка поняла, что ее судьба – всю жизнь таиться от властей, от людей, ждать ночного стука в дверь.

И ей такая судьба по зрелом размышлении не понравилась.

«…Конечно, она меня любила. Иначе не вышла бы замуж, ведь с самого начала знала, кто я такой, и про мигрени тоже, и про чтение мыслей. Уж я-то читал Имонну каждый день по десятку раз. Точно могу вспомнить момент, когда она в меня влюбилась (от влюбленного человека отдача меньше всего), отчетливо помню, как она боялась потерять девственность (в ту ночь сам чуть с ума не сошел, женский страх пробивает любой болеутолитель), легко вспоминаю, как мы впервые по-настоящему поссорились, и отлично помню день, когда она подумала: „Больше не могу“.

Правильно, что я не стал ее держать», – заключил Джон. Этой мыслью каждый раз заканчивались воспоминания об Имонне, и ни разу от этой правильности ему не стало легче. Не стало легче и теперь.

«Проклятый сон, – подумал Репейник. Он заметил, что стискивает зубы, и разжал челюсти. – Все, что есть в жизни хорошего, для меня плохо. Как там пословица? „Что одному хлеб, то другому погибель“. Погибель… Марволайн. Ну и название. А пословица – точно про меня. То, что для вас хорошо, для меня плохо. Обнимайтесь, крепко жмите руки, любитесь. А мне – одна мигрень вместо дружбы и женской ласки. Зато и все, что для вас хреново, для меня оборачивается пользой. Сыщик зарабатывает там, где кого-нибудь убили или ограбили. Что ж, все верно. Всем погибель – мне хлеб. Вы топите девчонок в реке – я распутываю дело.

И, Хальдер мертвая свидетель, распутаю до конца».

Раздался стук в дверь.

– Да, – сказал Джон.

– Господин сыщик, – невнятно послышалось из-за двери, – староста велели сказать, что ежели вы проснулись, то спускайтесь снедать, обед на столе уж.

– Иду, – сказал Джон. Он встал, с удовлетворением отметил, что вчерашний паралич совершенно исчез и только шишка на затылке напоминала о приключении. Умыться бы… Он хотел было крикнуть прислугу, чтобы подали таз с водой, но вовремя заметил два тускло блестевших крана, торчавших из стены. Ниже висела жестяная раковина. Репейник пустил из обоих кранов воду: левый давал холодную, из правого лился почти кипяток. Заткнув сливное отверстие заботливо приготовленной резиновой пробкой, Джон смешал в раковине холодную воду с горячей и, пофыркивая для бодрости, умылся.

Рядом на стене висело полотенце, расшитое узорами, в которых угадывалось уже знакомое существо с клешнями – вероятно, местный фольклорный персонаж. Полотенчико-то домотканое, смекнул Джон, растирая заросшую физиономию. За такое в Дуббинге хорошие деньги бы дали… Он оделся, подпоясался и некоторое время гадал, надеть кобуру с револьвером или идти так. Поразмыслив, он пришел к выводу, что являться вооруженным к хозяйскому столу – дурной тон, оставил кобуру висеть в изголовье кровати, оглядел себя напоследок в мутное зеркало и спустился вниз.

Внизу его ждал накрытый стол: три тарелки, три ложки, одна большая кастрюля. Два из трех стульев вокруг стола уже были заняты. Староста Гатс сидел, по обыкновению сгорбившись, и крошил хлеб в миску с дымящимся рагу. На Джона, вошедшего в комнату, он глянул мельком и тут же отвернулся.

Напротив старосты расположился грузный пожилой мужчина, напрочь заросший бородой. Борода у него была густого курчавого волоса, пегая от проседей, и на голове волосы тоже были пегие, стриженные под горшок, так что вся голова походила на комок шерсти. Из этого комка пристально и неприветливо смотрели на Джона черные блестящие глаза.

– Покой, – сказал Джон, занимая свободный стул. Грузный мужчина кивнул. Репейник подвинул к себе кастрюлю и принялся накладывать рагу в тарелку. Пахло вкусно. Он был голоден.

Староста, не поднимая головы, сказал:

– Джонован Репейник, сыщик Островной Гильдии. Майрон Гриднер, старшина рыбацкой общины. Будьте знакомы.

– Очень рад, – сказал Репейник, закрыл кастрюлю и начал есть.

– Я тоже, – сказал Гриднер. У него оказался утробный, низкий голос.

Гриднер не таясь изучал Джона, пока тот жевал мясо с овощами. Было совершенно ясно, что старшина рыбацкой общины пришел на обед к Гатсу не для того, чтобы отведать изысканного рагу. Он пришел взглянуть на сыщика из Дуббинга, а возможно, и поговорить. Что ж, пришел – так говори. Жирноватое рагу они тут делают, ну да ничего, зато вот перца вдоволь, люблю такое… Репейник при всеобщем молчании опустошил миску и потянулся за добавкой.

– Вчера рыбку ловить ходили, господин сыщик? – спросил Гриднер. Джон от неожиданности упустил ложку в кастрюлю и принялся ее оттуда выуживать. – Ночью клев хороший, – продолжал Гриднер, – особенно если на живца ловите.

Джон достал наконец ложку, положил ее в тарелку и облизал пальцы.

– Не повезло, – сказал он. – С пустыми руками вернулся.

Гриднер хмыкнул.

– С пустыми руками – это как раз повезло, – заметил он. – Кому у нас на рыбалке не везет, того в закрытом гробу хоронят…

«Болтун старик, – подумал Джон. – Ох, болтун… Или все-таки не он? А кто тогда? Не старуха же, она ведь немая. Или подглядели? Да нет, я бы заметил. Хотя много ли заметишь, когда тебя волокут, точно бревно, а сам и пальцем пошевелить не в состоянии. Однако неприятный тип этот Гриднер».

– Господин Майрон, – сказал он, улыбаясь, – я, знаете ли, не рыбак. (Гриднер криво ухмыльнулся). У меня другая работа. Я всякий сброд ловлю да из револьвера стреляю. В моем деле главное – выяснить, в кого стрелять. (Ухмылка Гриднера начала таять). Потому я более к охоте привычен, не к рыбалке. И если вы со мной поохотиться решите, – продолжал он, вставая и глядя на старшину сверху вниз, – то, думаю, не повезет уже вам. Так-то.

Гриднер смотрел на него с ненавистью. Джон улыбнулся еще шире.

– Господин Гатс, – обратился он к старосте, – на пару слов.

Староста покорно встал из-за стола; к своему рагу он так и не притронулся. Они поднялись на второй этаж и зашли в комнату, где ночевал Джон. Сыщик плотно закрыл дверь.

– Вы извините, – сдавленным шепотом заговорил Гатс. – Он сам приперся, у меня не было выхода…

– Ерунда, – махнул рукой Джон. – Это он пугает.

Староста поднял скрюченный палец.

– Вы его не знаете. А я знаю. Страшный человек.

– Разве это страшный? – поднял брови Джон. – По-моему, обычный мужик. Толстый. Монстра ваша – вот та страшная.

– Видели? – спросил Гатс.

– Мельком, – признался Джон, – но достаточно. Послушайте, Гатс, мне нужен динамит.

Староста округлил глаза.

– Зачем?

– Сами подумайте, – усмехнулся Репейник.

Староста нахмурился.

– Так мы не договаривались, – возразил он. – Я думал, вы тогда все поняли: по-тихому пристрелить, по-тихому уехать… Положение сложное, понимать же надо.

– Ситуация изменилась, – терпеливо сказал Джон. – Я видел русалку. Ее бесполезно выслеживать в одиночку. Был бы толк, если хоть кто-то из местных согласился мне помочь. А местные, как видите, обещают меня похоронить.

– Положение… – начал Гатс, но Репейник перебил:

– Она слишком быстрая, чтобы ходить на нее одному. Слишком быстрая и к тому же парализует взглядом. Что мне прикажете – с закрытыми глазами стрелять?

Гатс прошелся по комнате, нервно потер ладони.

– Ну, это ясно, – сказал он. – Но одно дело, если бы вы… Если бы она… Ну, словом – исчезла. Так, незаметно, без видимых причин… И совсем другое – взрывы, шум, грохот.

– Послушайте, – сказал Репейник, теряя остатки терпения, – ну что вы такое говорите. Как это – без причин, если меня, считай, вся деревня видела? Все подряд знают, что у нас с вами сговор. Понятно будет, что русалку убил именно я, именно по вашему слову. Какая, к Хальдер, разница, как я это сделаю: пристрелю ее или взорву? Она же как рыба. Рыбу глушат динамитом. Скажете, нет?

Староста открыл было рот, намереваясь ответить, но тут с улицы донесся дикий вопль. Кричала женщина: «Ай, а-ай, держите, держи-ите!» Гатс и Репейник, переглянувшись, бросились вниз. Пробегая через гостиную, Джон заметил, что Гриднера там уже не было. Дверь оказалась нараспашку, Репейник успел выскочить раньше Гатса.

На улице он первым делом увидел кричавшую женщину: растрепанная молодая крестьянка бежала по дороге, босая, с залитым слезами лицом. Увидев Репейника, она замахала рукой по направлению к реке и крикнула:

– Туда! Туда потащила! Скорей, ой-ой, лишенько…

Репейник припустил вниз по улице. Хлопали калитки, выбегали со дворов люди и присоединялись к погоне. Некоторые даже что-то кричали, вроде «ого-го-го» или «ату ее, ребята!» Но бежали они как-то не слишком быстро, словно больше для порядка, и сильно от Джона отставали, так что получалось все равно, что Джон бежит в одиночку.

Ему пришла в голову мысль, что единственный шанс обогнать русалку – срезать дорогу и подстеречь Джил у омута. Правда, она могла направляться вовсе не к омуту, и тогда догонять ее было бесполезно, а если Репейник даже догонит Джил, то револьвер-то остался в доме старосты, и что, собственно, он собрался с нею делать без оружия? Но Джон все-таки повернул, перепрыгнул невысокий забор, пробежал, чиня разор капусте, по чьим-то грядкам, перемахнул еще пару заборов, спасся рывком от заходящейся лаем собаки, угодил ногой в корыто с помоями, форсировал перелаз – и оказался прямехонько у частокола. Тут он растерялся, потому что про частокол успел забыть.

«Пропало дело», – подумал Джон и вдруг увидел между бревнами узкую брешь, через которую, очевидно, и проникла в деревню русалка, теперь или в прошлый раз. Джон, обдирая бока, протиснулся сквозь брешь. Перед ним между холмов был распадок, в распадке лежала дорога, а в конце дороги сверкал небесным зеркалом омут. Репейник побежал по дороге. Через несколько минут он, задыхаясь, вылетел на берег омута и здесь остановился как вкопанный.

Из-под земли у самых его ног летели куски дерна, вырванные с корнем пучки травы и обломки сучьев. Словно проснулся гейзер, фонтанирующий мусором. Откуда-то снизу доносился приглушенный детский писк и яростное рычание. «Она попала в мою ловушку», – подумал Репейник и, несмотря на то что ситуация была угрожающей, едва не расхохотался. Жалкая ловчая яма, которую он выкопал прошлой ночью и наспех забросал ветками, все-таки сослужила ему службу. Джил не заметила ловушку и сейчас тратила последние силы, чтобы выбраться из сети.

«Эге, – смекнул Джон, – да это мы на том самом месте… – Он метнулся к знакомым кустам. – Точно, вот она, дерюжка моя. А вот и пукалка». Он поднял оброненную в схватке духовую трубку и как раз успел обернуться, чтобы увидеть Джил.

Русалка выбралась из ямы и, тяжело дыша, стояла в трех шагах напротив Репейника. На руках у нее заходился плачем младенец в грязных, наполовину размотавшихся пеленках. Сама Джил была совершенно голой, если не считать болтавшихся на плечах обрывков сетей. Выглядела она как обычная девушка лет шестнадцати. Высокого роста, под бледной кожей при каждом движении перекатываются крепкие мускулы. На голове – короткие спутанные волосы странного цвета, черные с прозеленью. Груди небольшие, аккуратные, с маленькими сосками, а бедра узкие, как у мальчика.

Все это Джон успел рассмотреть за один вздох, а потом Джил выставила вперед руку и зашипела, широко открывая рот. На верхней челюсти у нее росли клыки, острые, тонкие и загнутые назад, словно у хищной рыбы. От русалки сильно пахло тиной и кувшинками. Джону давно пора было упасть без движения, как в прошлый раз, но он отчего-то все не падал. Руки сами поднесли трубку к губам, и Джон плюнул, целясь Джил прямо в грудь, молясь всем мертвым богам разом, чтобы дротик был на месте, не вывалился из трубки той злополучной ночью…

Дротик оказался на месте. В тот момент, когда Джон выстрелил, Джил уже начала уходить вправо, так что оперенная игла вонзилась ей в левое плечо. Русалка взвизгнула, завертелась, пытаясь дотянуться до торчащего из плеча дротика. Ребенок шмякнулся на траву, отчаянно вопя. Джил потрясла головой, сверкнула глазами и, шатаясь, побежала к воде. Джон упал на колени, нашарил в траве еще один дротик, зарядил, плюнул русалке вслед, но та уже прыгнула в воду и, переламываясь в поясе, нырнула на глубину, так что Джон, разумеется, промахнулся.

На этом все закончилось.

По гладкой поверхности омута шли круги. Орал младенец. Топоча, подбегали самые резвые из деревенских. С воем подлетела мать ребенка, подняла дитя, прижала, заплакала уже от облегчения. Остальные обступили ее – хлопали по спине, гомонили. Кто-то грозил кулаком омуту. На Джона никто не глядел.

Он встал, спрятал трубку в рукав и побрел прочь.

У частокола его нагнал Гатс. Староста тяжело дышал, лицо побагровело, глаза были по-рыбьи выпучены.

– Ну? – буркнул Репейник. – Говорили, только ночью ходит…

– Дам, – одними губами шепнул Гатс. – Воля ваша. Дам.

– И капсюли, – попросил Репейник.

– И капсюли, – согласился Гатс. – Само собой.

6

Если врага нельзя победить в открытом бою, человек чести должен этому врагу сдаться. Или же, напротив, презреть опасность, броситься в бой и, овеяв себя славой, погибнуть.

Так учили людей боги.

Много крови – алой людской и белой божественной – пролилось из-за таких речей. Репейник родился уже после войны, поэтому знал, к чему приводит честная, с позволения сказать, тактика боя. Он помнил историю последней битвы за Энландрию, когда Прекрасная Хальдер выступила с сорока тысячами людей против стотысячной армии Ведлета. Треть энландриийского войска погибла почти сразу от потоков кислоты, излившихся из насланных Ведлетом туч. Говорят, поганый ливень растворял металл с той же легкостью, что и плоть. Шлемы на мертвецах невозможно было отодрать от черепов – все спеклось в единую массу.

Еще двадцать тысяч полегло, когда раненая, обожженная кислотой Хальдер метнула в строй противника заклятие огненного вихря. Это был мощный, поистине божественный торнадо диаметром в полсотни ре и высотой не меньше пяти сотен, но вся его сила обрушилась на самих островитян, потому что Ведлет сотворил встречный шторм, отогнавший вихрь обратно на войска Хальдер. Там, где шел пламенный смерч, почва сгорала, а камень превращался в стекло, и навстречу вихрю поднимались волны расплавленного кварца. Поднявшись, они застывали навечно, словно памятники морским волнам.

После того как торнадо стих и с неба посыпался пепел, вонявший горелым мясом, Хальдер послала вперед последние батальоны, чтобы те отвлекли на себя войско Ведлета. Это могло дать ей передышку – полчаса или около того, – чтобы сотворить новое заклинание. Впрочем, силы почти покинули богиню: для полного восстановления ей нужно было вернуться в свою обитель, лечь на ложе, связанное с рассыпанными по островам храмовыми алтарями, и примерно сутки вытягивать энергию из приникших к алтарям людей.

Но кое-что она еще могла. На своих последних воинов Хальдер накинула чары берсерков, и островитяне вонзились в строй Ведлетовых бойцов, как нож в беззащитное тело. Берсерки полегли все до единого, унесши с собой втрое больше врагов. Тогда рассвирепевший Ведлет принял боевую форму и в облике крылатого змея полетел к Хальдер, чтобы прикончить ее лично.

Тут-то и вмешался в битву Каипора из Прикании. Слабый темнокожий бог вместе со своим немногочисленным войском – несколько сотен дикарей, вооруженных древними ружьями, – укрылся в холмах неподалеку и выжидал, когда противники ослабеют настолько, что их можно будет победить обоих разом. Увидев, что Ведлет мчится на битву с Хальдер, Каипора пришпорил огромного верхового кабана и, улюлюкая, рванул к месту схватки. Что произошло дальше, никто не знает, но, когда три бога встретились, сверкнула вспышка, и ударная волна сровняла ближайшие холмы.

После того как дым улегся, уцелевшие люди подобрались к эпицентру взрыва и нашли на дне глубокой воронки троих мертвецов. Хальдер перед кончиной, подобно Ведлету, приняла божественный облик: гигантская мертвая птица с опаленными перьями держала в когтях мертвого крылатого змея с обгоревшей чешуей. Кто-то – не то Хальдер, не то Ведлет – успел перекусить Каипору пополам, и верхняя его часть валялась в десятке ре поодаль, а нижнюю часть, похрюкивая, обгладывал Каипорин кабан, непостижимым образом уцелевший. Кабана добили мортирным залпом, богов похоронили, и войска Ведлета на пару с дикарями потянулись было грабить окрестные деревни, но из грабежа ничего не вышло, поскольку и те и другие хватанули огромную дозу чар. К ночи все дикари перемерли в страшных мучениях, а ведлетовцы, носившие броню, выжили, но морфировали в мелких тварей.

«И, быть может, – думал Джон хмуро, – те самые мыши, которых я видел третьего дня, приходятся ведлетовским бойцам внуками и правнуками. Поскольку я и сам происхожу с материка, некоторые из мышей, пожалуй, могут быть моими родичами. Уйти, что ли, в холмы. Стану вождем мышей по праву крови, дрессировать буду… А что? Они ребята спокойные, домовитые. Уж всяко получше некоторых людей. Мыши, к примеру, никогда не совершают жертвоприношений. Мыши, опять же к примеру, не станут добровольно питать собственными жизнями воинственных богов. Мышам, тоже к примеру, не взбредет в головы собраться вдевятером, напиться и пойти искать, кого бы трахнуть и утопить…

Вот это последнее, – подумал Репейник, осторожно разворачивая сверток с динамитными шашками, – вот это, пожалуй, слишком круто. Ну ладно – пьяные мужики взалкали приключений. Ладно – наткнулись на девку и пустили ее по кругу. Такое сплошь и рядом бывает, печально, да никуда не денешься. Но бросить ее в воду? Оставить тонуть в омуте? Зачем такие зверства? Она все равно была дурочка, да еще немая, и вряд ли кому рассказала бы о том, что случилось. Нет, народ у нас в деревнях, конечно, грубый, но не жестокий. Чтобы мужики утопили беззащитную девчонку, хоть и по пьяни, – это перебор. Странно все это. Может, Корден в своей легенде о злой реке чего-то недоговаривает? Или просто не знает?»

Джон заметил, что вот уже минуту изо всех сил стискивает зубы, сплюнул, взял первую шашку и осторожно наживил блестящий капсюль. Сыщик не собирался вступать с «монстрой» в честную битву и овеивать себя посмертной славой. Равно же в его планы не входило сдаваться русалке. И насчет злой реки у него были кое-какие соображения. Верней, не соображения даже, так – догадки, но эти догадки нуждались в проверке.

И как раз для такой проверки он выпросил у старосты динамит.

Капсюли были медными, очень дорогими. Водонепроницаемыми. Шнур староста тоже дал отменный: покрытый желтым лаком, он горел со скоростью полтора ре в секунду и, подобно капсюлям, не боялся воды. Накануне Джон налил полный умывальник, погрузил в него шнур с капсюлем и, оставив над водой самый кончик, запалил. Через мгновение из раковины плеснуло водой, а с нижнего этажа донесся задушенный вопль. Оказалось, староста Гатс в это самое время сел по нужде на стульчак, а Джон напрочь забыл, что энергия распространяется по заполненным водой трубам почти без потерь…

Динамит, в отличие от капсюлей, был полным дерьмом: опилки, пропитанные гремучим студнем, в оболочке из серого картона. Репейнику пришлось заворачивать каждую шашку в три слоя вощеной бумаги и накрепко перевязывать, чтобы внутрь не попала вода. Эту конструкцию он, понятное дело, испытать в раковине не мог, поэтому оставалось только надеяться, что взорвется хотя бы половина зарядов. Завернутые в бумагу шашки он выкладывал рядком на берег. Те лежали, как спеленатые младенцы в родильном доме, а запальные шнуры вились по песку, словно неимоверно длинные пуповины.

Когда все было готово, Репейник принялся забрасывать динамит в воду. Держа в левой руке свернутый кольцами шнур, Джон несильно размахивался, и шашка улетала в омут, а шнур, по-змеиному шелестя, разматывался ей вслед. Булькнув, шашка уходила на дно. Джон следил, чтобы не утянула за собой весь шнур: омут был глубоким, а берег – крутым. Солнце припекало, ветер утих, и Джон даже начал посвистывать сквозь зубы. Подводный взрыв убьет девчонку, какой бы ловкой и быстрой она ни была. «Что ж, все по старой пословице. Русалке – погибель, а мне, как ни крути, – хлеб. Староста-то денег отвалит, и немало. Эх, успеть бы ноги унести от местных…»

Позади зашуршала листва, треснула ветка. Джон оглянулся и увидел, что из-за кустов лещины выходят люди. Они были хмурыми и молчаливыми, и каждый держал в руках что-нибудь опасное. Кто-то нес топор, кто-то – вилы, но у большинства были остроги, выкованные из железных прутьев. Несколько человек пришли с ружьями, и, когда Джон вынул револьвер, все разом вскинули стволы к плечу. Револьвер пришлось спрятать. Джон огляделся в поисках пути к бегству, но деревенские окружили его полукольцом, и это полукольцо сжималось. Репейник сделал несколько шагов назад и почувствовал, как под пятками осыпается край обрывистого берега.

Среди деревенских возникло движение, несколько человек расступились. Вперед вышел Гриднер. За его спиной, возвышаясь на голову, маячил похожий на него парень: такая же борода, такие же волосы горшком, такие же маленькие сволочные глазки. «Сэмми», – понял Репейник.

Гриднер-младший снял с плеча огромную винтовку и прицелился Джону прямо в лоб. Гриднер-старший посмотрел на Джона, набычась, и вдруг ухмыльнулся. Ухмылка вышла прегадкая. Джон подумал, что надо бы попробовать договориться, но тут Гриднер повернулся к нему спиной и закричал, обращаясь к деревенским:

– Это что ж деется, мужики? А?!

Мужики глухо заворчали.

– Сыскарь городской нашу монстру подорвать решил! – продолжал, надсаживаясь, Гриднер. Репейнику очень захотелось влепить ему пулю в бедро, но Сэмми по-прежнему целился в Джона из винтовки. Мужики ворчали, кто-то махал в воздухе острогой.

– А ну, чего с ним делать будем? – выкрикнул Гриднер. – А ну! А ну, решать надо!

– Решать! – донесся из толпы пронзительный выкрик, и сразу же подхватили в несколько голосов: – Решать! Решать!

«Ах ты ж Хальдер твою мать, – подумал Джон. – Ладно, все равно терять нечего…»

– Я все знаю, Майрон, – сказал он громко. – Завязывай про монстру трепаться. Не в ней дело.

Все затихли. Гриднер обернулся и внимательно посмотрел на Джона, взвешивая про себя какие-то соображения.

– Хрен с ним, ребята, – произнес он вдруг. – Кончай его.

В следующий миг Репейник сделал с места сальто назад, пролетел головой вниз два ре, отделявшие его от поверхности омута, и ушел в воду. Уши залило водой, он ничего не видел и не слышал, только греб и греб, отчаянно стараясь уйти на глубину, туда, где не достанут пули и остроги. Вокруг была зеленая мгла, потом что-то темное и длинное пронеслось над плечом и ушло вглубь. «Вилы метнули», – понял Репейник. Донырнув до дна, он стал перебирать руками, как в детстве, когда соревновались, кто проплывет под водой дальше всех. Два десятка ре, думал сыщик. Лучше – больше. Потом вынырнуть

(воздух)

вынырнуть в стороне от людей и, пока те не опомнились, вскарабкаться на берег. Потом

(воздух!)

отстрелять барабан револьвера в толпу – патроны хорошие, намокнуть за пару минут не должны. Потом

(ВОЗДУХ!!)

броситься бежать и бежать, пока

(ВОЗДУХ!!!)

пока хватит

(ПОКА ХВАТИТ ВОЗДУХА!!!)

Цветные круги застили глаза. Больше Джон терпеть не мог. Оттолкнулся от илистого, вязкого дна, свечкой пошел вверх. Вынырнул с фырканьем, как морж. Из окружения вырваться ему удалось, толпа гомонила даже не в двадцати – в тридцати ре слева, и пока его никто не заметил. Но берег здесь был крутым и высоким. Кашляя и плюясь, Джон схватился за кусты, нависшие над водой, и принялся подтягиваться. Он успел мельком удивиться, что никто из деревенских не бежит к нему с вилами, но тут рванули заряды.

Шашки взорвались одновременно: сдетонировали друг от друга. Раздался чавкающий гром, посреди омута вспучилась зеленая гора с пенным навершием. Гора за доли секунды выросла, превратилась в чешуйчато блестящую стену, а потом стена с ревом понеслась на Репейника. Джон набрал воздуха в саднившие легкие, зажмурился и схватился за кусты что было сил. В следующий миг волна страшно ударила его, скрутила и потащила куда-то, мотая, как щенок тряпку. Кусты, за которые держался Джон, вырвало из земли. Потом его стало затягивать в омут, и Репейник замолотил руками. Кожу предплечья ожгло нечто грубое и твердое. «Дерево», – понял Джон и ухватился за это дерево руками и ногами. Волна выбила из сыщика дух, он не выдержал и вдохнул пену напополам с песком – словно кислоты набрал в легкие. Закашлялся. Вода отхлынула, Джон отпустил дерево и в изнеможении бухнулся на землю.

Кашляя и протирая глаза, он огляделся.

Вокруг лежали деревенские. Кто-то был неподвижен, кто-то барахтался, пытаясь встать. Слышался знакомый голос: «Ай, братцы! Ай, братцы!» Звуки были глухими, словно Джон надел шапку с ушами. Он присмотрелся и увидел поодаль шерифа Бернарда. Тот валялся, согнув в коленях ноги, и обеими руками держался за железный стержень, торчавший из груди: в кутерьме шериф напоролся на чью-то острогу. «Зачем он вообще здесь? – тупо подумал Джон. – Сидел бы дома, цел бы остался». К шерифу подошел мокрый и оборванный человек, в котором Джон, сморгнув воду, признал Майрона Гриднера.

– На хрена?! – проревел Гриднер. Шериф простонал что-то и перевернулся на бок, пытаясь встать, но Майрон ударом ноги опрокинул его на спину. Бернард завизжал. – На хрена ты их взорвал?! – еще громче крикнул Гриднер и пнул шерифа по голове. Бернард судорожно вскинул руку, Майрон ударил еще. Рука упала, шериф перестал шевелиться – только слабо покачивалась застрявшая в груди острога.

«Пора уходить», – запоздало подумал Джон и попробовал подняться, но в этот момент его что-то сильно толкнуло в плечо. Он опять повалился навзничь.

Сверху смотрел Гриднер-младший. Сэмми был на удивление сух и невредим. Он сморщил губы, превратив лицо в отвратительную жестокую дулю, и всадил носок ботинка Репейнику в бок. У Джона отшибло дыхание. Захотелось сказать, что так нечестно, надо дать человеку подышать иногда, а то сначала нырял, потом волна, а теперь еще и бьют. Но воздуха для слов не было, так что Джон полез за револьвером. Револьвера на месте не оказалось. Джон попробовал откатиться в сторону, но Сэмми наступил ему ногой на грудь и прицелился из винтовки.

Над Джоном склонился еще один человек. Он закрыл собой солнце, и вместо лица Репейник видел только черный силуэт. Потом силуэт заговорил.

– Мудила шериф, – сказал Гриднер-старший. – Хотели же все нормально сделать. Ну вот на кой хрен было запалы жечь?

– Че, это Мэттел запалил? – удивился Сэмми. – Хотел несчастный случай устроить, поди…

– Несчастный случай, – с ненавистью прорычал Майрон. – Сколько людей положил. А если монстру убил?

– Да пес с ней, – безразлично сказал Сэмми. – Новую найдем. Сейчас главное, чтобы сам не пришел.

Старший Гриднер вздрогнул.

– Да уж.

Сэмми оглянулся, одновременно всей тяжестью наступая Джону на грудь. Голову схватило кольцо боли. «Даже сквозь подошву», – мельком удивился Джон и прочел:

дерьмово вышло дерьмово страшно сейчас вылезет скорей убегать надо раскроется не раскроется главное живыми уйти папаша дурак убегать городского в расход и бежать пусть жрет трупы жрет трупы жрет

– А и придет – невелика беда, – задумчиво бормотал Майрон, – пусть все поглядят, кому дань платим…

– Папаша, давайте драпать, – озвучил Сэмми собственные мысли. – Не ровен час, вылезет да поймает.

Репейник приготовился к рывку.

Гриднер-старший отхаркался и сплюнул на песок.

– И то верно, – сказал он. – Кончай сыскаря, да пошли скорей.

Джон собрался с силами, и вдруг кто-то из лежавших на берегу людей ужасно заорал. Оба Гриднера как по команде обернулись, тоже заорали и побежали прочь, оставив Джона валяться живым на земле.

Репейник поднял голову и уставился на то, что появилось посреди омута.

Невообразимое, огромное, оно вырастало из вспененной воды. Выпрямляясь, подпирая головой небеса, оно рычало и свистело. Хлестал змеиный хвост, выстреливали толстые клешни, а наверху виднелась голова – почти человеческая, но с торчащими сабельными зубищами. И оно быстро двигалось к берегу.

Это был тарг. Очень большой, старый, злой тарг. Неплохо знакомый Джону по изображениям на воротах, на столбах и на домотканом полотенце.

Репейник, шатаясь, поднялся на ноги. «А верно я догадался, – подумал он с неуместным восторгом, – дело совсем не в Джил. Вернее, в Джил тоже, но она – не главная… Ай да я!» Из положения стоя тарг уже не казался таким гигантским: над водой чудище высилось где-то на пять ре. Но этих пяти ре хватало с избытком.

Джон спокойно – будто смотрел театральную пьесу – проследил, как монстр, похожий на помесь скорпиона с удавом, переплыл омут. Как, вспахивая песок, выбрался на берег. Как схватил одного из деревенских, пытавшегося отползти в сторону, и разорвал клешнями – вдоль. Из порванного туловища вывалились мокрые потроха.

Будто сквозь вату Джон слышал крики бегущих врассыпную людей.

Тарг склонился, обнюхал жирные клочья на песке и вдруг, изогнув шею, взглянул прямо на Джона.

Репейник опомнился и побежал. Рядом неслись деревенские, еще несколько минут назад хотевшие его убить, – осталось их немного, с дюжину человек.

Справа и слева поднимались холмы; взбираться по ним значило тратить время. Впереди была дорога, по которой накануне Репейник бежал, преследуя русалку с украденным ребенком.

«Скоро частокол, – думал Джон. – Если дыру не заделали, то есть шанс. Если заделали…»

Додумать он не успел. Раздался влажный треск, будто выплеснули чан с помоями. Бежавший слева от Джона мужик дико заорал и упал. Джон рискнул обернуться. Мужик катался по земле, раздирая лицо ногтями. Одежда на нем дымилась, кожа стала будто у недожаренной курицы – красно-серая и в волдырях.

Краем глаза Джон заметил тарга и наддал ходу. Монстр был очень близко: резво пер по дороге, опершись на хвост и помогая себе клешнями. Перед ним, опережая чудище на какой-то десяток шагов, неслись люди.

Внезапно тарг зашипел, по-жабьи раздулся и изверг из пасти слизистый комок, который пролетел по воздуху и ударил в землю совсем рядом с Джоном. Раздался уже знакомый всплеск, на руку рикошетом брызнула слизь. Репейник невольно вскрикнул: слизь обжигала почище кипятка. Стряхнув жгучие капли, он припустил еще быстрей, хотя всего пару секунд назад думал, что это невозможно.

Впереди наконец замаячил частокол.

«Только бы все не полезли в щель», – подумал Джон. Но опасения были напрасными. Про щель в заборе, похоже, знал он один. Дорога здесь поворачивала, шла вдоль частокола и выводила к воротам. Туда-то и побежали деревенские.

Джон подскочил к лазейке, продрался между бревнами, протопал по чьему-то огороду, споткнулся и упал лицом прямо в рыхлую землю. Он тут же вскочил и хотел бежать дальше, однако передумал.

Погоня свернула, можно было присесть на корточки и отдышаться.

Вдалеке слышалась ругань и удары по дереву: ушлые Пер и Малк закрыли ворота перед носом у людей. Потом все закричали разом, но общий крик перекрыло шипение тарга. Часто-часто заплескало, крики перешли в визг.

Надсадно скрипнуло дерево: тарг ломал ворота.

«Вот и ладненько, – подумал Репейник, все еще тяжело дыша. – Дальше сами. А мне пора сваливать».

Над ухом раздался сочный щелчок. В лоб уперся холодный ствол ружья.

– Ну-ка, вставай, паря, – громко сказал стариковский голос.

Репейник очень медленно встал.

– Руки, – велели ему.

Репейник послушно сцепил руки за головой. Перед ним стоял седой, как горная вершина, дед в овчинной безрукавке и самодельных опорках. В руках дед сжимал древнюю, еще времен войны, винтовку системы Шлиха. У «шлиховок» был недостаток, из-за которого винтовки быстро сняли с вооружения: всего пять патронов в магазине. Но этот недостаток компенсировался огромным калибром.

– Пшел, – громко сказал дед и повел стволом в сторону.

Вдалеке громыхнуло: ворота сдались под напором чудовища. Громко и бранно заорали люди. Жахнуло несколько выстрелов.

– Дедуля, – сказал Джон и шмыгнул носом. – Опомнись.

– Пшел, – еще громче сказал старик. Он отступил назад и вдруг без всякого предупреждения выстрелил Джону под ноги. Брызнуло пылью.

Репейник аж подпрыгнул.

– Дедуля, – выдохнул он, – не надо, а?

Тарг зашипел и снова заплескал кислотой – еще далеко, но, как показалось Репейнику, гораздо ближе прежнего. Кто-то кричал. Что-то с грохотом падало.

– Пшел, – повторил дед, не меняя выражения лица. Тут сыщику стало ясно, что старик глух как пень. Вздохнув, Джон побрел туда, куда указывал ствол винтовки. Дед плелся следом, невнятно бурча в бороду. Он явно получил фронтовую закалку и двигался, соблюдая дистанцию, так что развернуться и быстро отнять у него оружие представлялось делом рискованным. Они миновали грядки, знакомые Джону по вчерашней беготне, прошли мимо будки с собакой (пес на этот раз не казал и носа наружу, а только скулил изнутри), шагнули через перелаз и, наконец, вышли на главную улицу.

На улице был тарг.

Тарг разносил деревню.

Он плевался кислотой и бил толстенным хвостом. Он хватался за стрехи и сворачивал крыши. Он запускал клешни в окна домов и вытаскивал наружу людей. Повсюду на земле валялись трупы – целиком и частями.

Дед за спиной Джона охнул. Репейник обернулся и увидел что старик, опустив винтовку, во все глаза глядит на гигантскую тварь. Джон шагнул к нему и точным движением выхватил из рук «шлиховку». Старик не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, как суслик, увидевший кобру.

– Прячься, дурак, – бесполезно сказал Джон глухому деду и, пригибаясь, метнулся к ближайшему штакетнику. Под штакетником в неудобной для живого позе лежал староста. Кажется, он еще дышал. Джон присел рядом, потрогал пульс на шее.

больно больно откуда это откуда больно жить жить

Тарг в это время был на противоположной стороне дороги – монстр только что повалил забор, окружавший дом Гриднера, и теперь подступал к самому дому. Изнутри долетело несколько винтовочных хлопков. Тарг взревел и хлестнул по окнам бронированным концом хвоста. Посыпалось стекло. В доме кто-то завопил, еще пару раз хлопнуло. Свистнул пар, тарг зашипел совсем уж яростно – видно, задел паровую батарею, и та, взорвавшись, его обожгла.

Репейник облизнул губы, сплюнул и приложил «шлиховку» к плечу. Чудище стояло на хвосте, спиной к Репейнику. Спину эту покрывали чешуи, толстые как черепица, на вид абсолютно непробиваемые.

Джон несколько раз глубоко вздохнул и начал целиться.

Он целился, пока тарг с ревом тащил что-то через окно. Целился, когда в оконном проеме показался окровавленный Майрон Гриднер. Целился, пока чудище било Майроном по земле, держа его за голову, и потом, когда голова оторвалась, а тело, кувыркаясь, точно брошенная кукла, перелетело через дом. Целился, пока тарг ловил Сэмми, визжащего, зигзагами бегающего по двору. И только когда Сэмми был пойман, с брызгами раздавлен и отброшен в сторону – только после этого тарг наконец обернулся. Джон разглядел его глаза – небольшие, совершенно человеческие – на лишенной брони морде.

И выстрелил.

Отдача была – как молотком в плечо. Из головы монстра вылетела темная струя. Тарг повалился навзничь, хвост его туго сжался, будто перекрученный канат, и заплясал по улице, выбивая тучи песка. Репейник бросился прочь. По дороге он схватил за рукав все так же стоявшего деда и уволок его за собой. Дед спотыкался, с привизгиванием дышал и охал, а когда Джон отбежал на безопасное расстояние и остановился, старик проворно спрятался за его спиной.

Тарг выгнулся, затрепетал, крупно содрогнулся несколько раз и замер. Стало совсем тихо.

Джон постоял какое-то время, глядя на поверженное страшилище. Внутри огромного тела гулко бурчали газы. Голова осталась почти целой, потому что Джон попал не в глаза, а ниже. Из развороченной пасти текла черная кровь вперемешку со слизью. Репейника передернуло.

Он разрядил «шлиховку», сунул винтовку ничего не соображающему деду и подошел к старосте.

Тот открыл глаза и часто-часто моргал.

– Гатс, – позвал Джон, опустившись на корточки.

Староста приподнялся на локтях и, застонав, опять лег ничком.

– Ноги, – сквозь зубы сказал он, – ноги… эта сволочь перебила…

Джон оглянулся.

– Надо вас домой, – сказал он. – Хватайтесь за шею.

Староста помотал головой.

– И без вас отнесут. Джон, ступайте лучше, пока… пока никто не опомнился. Застрелят ведь. Под шумок.

Джон усмехнулся.

– Кишка тонка. И потом, если вас увидят здесь, тоже ничего хорошего… В общем, безопасней дома будет. Хватайтесь.

Староста пожевал губами.

– Ладно. Но чтобы потом сразу – прочь. Ясно?

– Ясно, ясно…

Гатс обхватил Джона за шею, Репейник, крякнув, поднялся и пошел вниз по улице, таща старосту на спине. Людей нигде видно не было.

парень молодец не бросил жить буду ходить только бы ходить ноги мои ноги откуда тварь полезла что за тварь страшенная динамит хреновый дал виноват сам ноги наказание

– Вам для этого… динамит был? – спросил над ухом староста. – Чтобы… тварь оглушить?

– Вообще-то, я хотел его убить, – пропыхтел Джон. Мигрень отчего-то не спешила наваливаться в полную силу, лишь тюкала в висок, словно клювом. – Откуда же я знал, что он такой здоровый.

– Как… догадались?

Репейник подумал. Глаза заливало потом, думалось плохо.

– Интуиция, – буркнул он.

– А-а, – разочарованно протянул староста и тут же взвыл от боли.

– Ну… еще ни хрена не складывалось, – просипел Джон. – Река эта ваша слишком злая. Русалки слишком умные. Все как одна. Так не бывает от… уф… простых мутаций. – Он взвалил сползающего Гатса повыше на плечи. – Мутаморфы – они как звери обычно. А здесь – как дрессированные звери. Вот я и подумал: кто-то их дрессирует. Всех. Кто-то превращает девчонок в русалок. И дрессирует. Ох, м-мать! – Джон споткнулся и едва не упал. – Ф-фух. Не мутации. Понимаете? Они заколдованы были. Как в сказке. Поэтому такие умные. Не река злая. Кто-то в реке. Оттого и мужики тогда озверели. Он, видно, на них… действовал. Как-то.

Джон выдохся и замолчал. Голова болела все сильней. Староста думал про ноги и одновременно – про то, что сказал Репейник. Это было невыносимо.

– Ничего не понял, – слабым голосом произнес наконец Гатс. – Какие мужики? Какая река? Почему злая? И какие русалки? Это что получается – кроме нашей еще есть?

– Были, – кашлянул Джон. – Вы… не разговаривайте… берегите силы.

Вскоре они добрались до дома старосты. Джон, изловчившись, открыл калитку, при этом удерживая Гатса на спине и следя за его ногами. Когда Репейник вошел в дом, там обнаружилась толстая служанка, насмерть перепуганная. Вдвоем они уложили старосту на диван, и Джон обессиленно повалился в кресло. Гатс прикрикнул на служанку, чтобы опомнилась, и велел бежать за аптекарем – коли жив еще. После того как она, причитая и хлопая себя по бедрам, ушла, Гатс сказал:

– Я ведь вам денег должен. За работу.

– Ничего вы мне не должны, – сказал Джон, размазывая пот по шее. – Я же не убил русалку. Правда, теперь это и не требуется. Наверное.

– Почему? – спросил Гатс. Джон подумал.

– Это не река злая, – сказал он. – И не русалка.

– А кто тогда злой? – жалобно простонал староста. – Этот… монстр?

Джон пожал плечами.

– Люди, – сказал он. – Как обычно.

Револьвер лежал на берегу, наполовину зарывшись в песок. Джон поднял его, кое-как вытряхнул грязь, вытер оружие полой куртки и засунул в кобуру. Солнце стояло еще высоко, и, если поторопиться, до заката можно было успеть в Дуббинг. Он обшарил куртку и порадовался: монета с профилем Прекрасной Хальдер уцелела, осталась в застегнутом кармане. Кроме того, староста все-таки заставил взять немного денег – на обратную дорогу и чуть-чуть сверх того. Джон дал себе слово в Дуббинге прежде всего купить ружейного масла и как следует почистить револьвер. С этой мыслью он зашагал между холмов, оставляя позади деревню Марволайн, ее чудовищ и ее мертвецов.

Солнце ласково припекало голову. Куртка почти высохла. Джон был жив. Все три этих факта радовали до крайности. Репейник шагал, бодро шмыгая носом и сочиняя в уме рапорт начальству. Рапорт выходил путаным. Джон прошел вдоль реки около двух лидов и сочинил рапорт почти до конца, а потом кусты у края старой дороги зашуршали, и оттуда вышла Джил.

Репейник тут же остановился, вынул из мокрой кобуры револьвер с мокрыми патронами и прицелился в русалку.

Джил не делала попыток приблизиться. Она стояла перед Джоном и смотрела ему в глаза. Пахло кувшинками.

Прошло секунд десять.

– Ну, – сказал Джон деловито, – я стреляю, что ли.

Джил открыла рот и сказала:

– Не стреляй.

У нее был обычный женский голос, только очень хриплый.

Джон сделал вид, что не удивлен.

– Поди ж ты, – сказал он. – А чего раньше молчала?

Джил повела головой, не отводя от Репейника взгляда.

– Мне с ними больше нельзя, – сказала она. – Можно с тобой?

Репейник перестал делать вид, что не удивлен, и спросил:

– Чего?

Джил понурилась и переступила с ноги на ногу.

– Нельзя мне с ними больше, – повторила она.

Джон почесал затылок левой рукой. В правой по-прежнему был револьвер.

– А ну, выкладывай все, – велел он.

Джил кашлянула.

– Я в воду только, – сказала она. – А то я ж без ничего.

Джон кивнул. Джил спустилась к реке и улеглась на мелководье, выставив только голову.

– Иди поближе, – позвала она. – Не съем.

Джон спустился следом. Присев на кочку, он вытянул ноги, положил револьвер на колено и произнес:

– Рассказывай. Ты ему столько лет служила, должна много знать.

Джил сморгнула.

– Да что рассказывать-то, – буркнула она. – Был Хозяин. Пришел в реку из моря. Тогда, давно. Рыбу пугнул. Всю, чтоб ушла. Потом спать лег, надолго.

– Спать? M – нахмурился Джон.

– Он почти все время спал, – объяснила Джил. – Старый уже был… И тогда тоже спал. Устал плыть. Потом, как проснулся, к берегу подошел. Там как раз рыбачил кто-то.

– Гриднер? – предположил Репейник. Джил покачала головой.

– Не знаю. Хозяин ему явился. Велел, чтоб девчонку в реку бросили. Тот пошел, сказал всем: мол, река сердитая, жертва нужна. Ну, потом… принес девчонку.

– Гриднер, – кивнул Джон. – С тех пор и повелось, значит. Избранный род. Уход и кормление. – Он сплюнул.

Вот почему река стала злой, жадной до девичьей крови. Достаточно было одного наглого тарга, который не побоялся людей, и одного человечка, который с ним договорился. «Как хорошо мы это умеем, – подумал Джон с отвращением, – так здорово умеем договариваться – с таргами, с гриднерами… с собственной совестью».

– Наверное, – сказала Джил. – Которые от того пошли, от первого. Гри… Гриднеры. Они к реке ходили, овец привязывали. Кормили…

– Так это не для вас были овцы, – догадался Репейник. – И скотину вы драли тоже не для себя. Ему носили.

Джил кивнула.

– Я только рыбу ем, – гордо сообщила она. – Вкусно.

– А людей? – ехидно спросил Джон. – Вкусно?

Джил сверкнула глазищами.

– То для него. Я ж сказала: рыбу ем. А он не ест. И сегодня для него… в деревню пошла. Хозяин голодный был. Только не нашла ничего. Искала, искала все утро. Впустую. Скотина в поле. Детишек… – Она замялась. – Детишек не стала брать. Потом слышу – бахнуло. И Хозяин на берег выходит. Страшно было. Спряталась. Тебя потом нашла, увидела, как ты Хозяина убил.

Репейник кивнул.

– Я сначала думала, – продолжала Джил, – ты плохой. А ты не плохой.

Джон не нашелся, что сказать.

– Еще думала, что папу с мамой убить хотел, – говорила Джил. – Тогда, на берегу. Ночью. Потом поняла, что не хотел.

Джон оторопел.

– Так ты поэтому на меня бросилась? – спросил он неуверенно. – Решила, что я…

Джил потупилась. Джон представил: русалка наблюдает за его первой вылазкой. Вот чужой человек ночью приводит на берег родителей (зачем?), вот копает яму (зачем? для них?), вот усаживает их рядом с ямой на землю, а сам ложится и целится из страшной трубки (куда целится? в них?). Тут кто угодно обманулся бы.

– Ладно, – сказал он и прочистил горло. – Ладно. Слушай… А не хочешь теперь к старикам своим вернуться? Они тебя, знаешь, ждут… Или от реки уйти не можешь?

– Уйти могу, – вяло сказала русалка. – Хозяина ты убил, теперь свободная. Пока он жив был – уйти не могла, почуял бы. Проснулся бы и вернул. А теперь – все.

– Пробовала, что ли, уйти? – спросил Репейник.

– Пробовала. Много раз.

– Ну, дела. Так что ж – раз теперь свободная, может, вернешься?

Джил покачала головой.

– Мне к людям хода нет. Там теперь все знают… что рыбу – не я. Убьют.

Репейник задумчиво кивнул. Да, Гриднеры мертвы, тарг мертв, бояться некого. Судя по резьбе на воротах и вышивке на полотенце, многие деревенские были в курсе, кто на самом деле управлял рекой. И впрямь ведь убьют.

– А я-то здесь при чем? – спросил он. – Ты же вроде соображаешь. Должна понимать, кто я такой и чем занимаюсь.

– Ты не плохой, – убежденно сказала Джил. – Хозяина убил, а папу и маму – нет. И этого, усатого нес. Он ходить не мог, Хозяин ноги сломал. А ты нес. И сейчас… Когда вышла к тебе, хотел стрелять. Но не стал.

Репейник повертел в руках револьвер с безнадежно промокшими патронами.

– Допустим, – сказал он. – А если бы все-таки выстрелил? Ты почему меня не… – он смешался, пытаясь подобрать слово, – не обездвижила?

Вдруг Джил что-то сделала со своим лицом. Дрогнул подбородок, растянулась верхняя губа, обнажая щучьи зубы, в уголках глаз собрались морщинки. Репейник с изумлением понял, что Джил улыбается.

– Я только один раз могу, – сказала она. – Кого увижу, того один раз только. Потом… ну, больше не могу.

«Ах вон оно что, – подумал Репейник. – Вот почему она меня не парализовала, когда попалась в ловушку».

– Можно с тобой? – спросила Джил снова.

Джон молчал.

Зачем нужны принципы?

Чтобы выходить из затруднительных положений.

Вот оно, затруднительное положение, сыщик. Что станешь делать с девчонкой-ублюдком, которая просит о помощи? Везти ее в Дуббинг? Но мир – сам по себе, ты – сам по себе. Только попробуй сделать кому-нибудь добро – тебе же выйдет боком. Что будет потом, когда Джил предстанет перед судебными экспертами? А ведь придется предстать, она убила несколько человек, и поди докажи, что ее заставил охотиться тарг. Возможно, русалку ждет вовсе не реабилитация – это простаку Кордену будешь заливать про добрых врачей из метрополии, – а приговор и рудники. На рудниках же с ублюдками разговор короткий.

Выходит, лучше бы ей не соваться в Дуббинг, да и вообще в города. А если сунется, то придется жить в тайне. Значит, кому-то надо ее опекать, помогать скрываться, попросту кормить. Или выправлять поддельные документы, сочинять легенду. Кто этим займется? Сыщик, у которого даже друзей-то нет, одни сослуживцы? Нет, в город ей путь заказан. Останется здесь, уйдет в леса. Поселится в болоте, станет на лягушек охотиться…

Он заметил, что стискивает зубы, и перестал.

Как хорошо мы умеем договариваться – даже с собственными принципами.

– Ладно, – сказал Джон. – Что-нибудь придумаем. Пошли.

Джил подалась из воды. Сыщик напрягся. Русалка медленно протянула руку.

– Я… – начала она и замолчала, вспоминая слово, а потом закончила: – Спасибо.

На запястье Джона легла девичья ладонь. Репейник опустил глаза. У Джил были длинные пальцы с обломанными ногтями, и вблизи под кожей просвечивали синеватые жилки. Он ощущал, как рука Джил, вначале холодная, теплеет, греясь от его руки. Еще он ощущал, как бьется пульс русалки. А больше ничего не ощущал.

Ни чужих мыслей.

Ни чувств.

Ни боли.

«Быть того не может, – подумал Джон. – Ни один человек… Быть того не может».

– Сколько будет два и еще два? – спросил он быстро.

Джил широко раскрыла глаза.

– Четыре, – сказала она и прибавила с легкой обидой: – Ты не гляди, что я деревенская, я в школу ходила… – она помедлила, – до того, как…

Она замолчала и убрала руку. Солнце поднялось высоко и жарило вовсю, птицы в кустах шумно делили территорию, в реке неподалеку плескалась рыба, совершенно не смущаясь близким присутствием двух разумных существ.

Репейник встал, снял куртку и протянул ее Джил.

– Вылазь, – сказал он. – Сейчас это накинешь, а в городе купим что-нибудь по размеру.

Конец первой истории

История вторая. Сомниум

1

– Стой, где стоишь. И руки покажи.

Джон медленно поднял ладони. Голос доносился из маленькой кабинки в углу. Здесь, в здании старой фабрики, было полно таких кабинок – крошечных закутков, выгороженных листовым железом, призванных защитить укрывшегося внутри рабочего от брызжущих химикатов, летящих искр или еще какой-нибудь производственной дряни. Кабинка была ветхой, как и все вокруг. На уровне пояса в ржавых железных листах было проделано окошко размером с ладонь.

Из окошка на Репейника глядел ствол ружья.

– Пушку на пол. На пол, живей! Дулом к себе!

Джон вытянул револьвер из кобуры и, присев, осторожно положил на грязный решетчатый пол. В отверстия решетки была видна рябая от ветра речная вода – далеко внизу. Заброшенная фабрика стояла на берегу Линни, один из корпусов вдавался в реку и нависал над водой, опираясь на покосившиеся замшелые сваи. Сюда-то и велено было прийти Джону.

– Руки за голову и подходи. Только не быстро. Скажу, когда хватит. Пошел, сука-вошь!

Репейник сделал несколько шагов, не отрывая взгляда от ружья. Ноги хрустели по ржавчине, под далеким потолком ворковали голуби. Пахло гнилью, птичьим пометом, и наносил временами сквозняк какую-то слабую, но удивительно мерзкую вонь, будто где-то рядом лежала груда удобрений. Глупо было идти сюда, и вдвойне глупо – одному. Но другого выхода не оставалось. «Старый завод што в пригароде близ Тартейна. В шесть часов. Прихади без никого. ПС Я все про тебя Знаю». Записка ждала его под дверью.

– Стоять! Теперь поговорим.

Джон остановился.

– Руки можно опустить? – спросил он, не повышая голоса.

Из кабинки донесся смешок – высокий, сиплый.

– Можно. Можешь хоть в жопу себе засунуть. Но учти: вся эта решетка под тобой – сбросовый люк. Сюда раньше дерьмо всякое свозили со всего завода. Отходы, сука-вошь, производства. (Джон опустил руки). Раз в неделю внизу становилась баржа. Люк открывался, отходы – в баржу. Быстро и легко. Чтобы люк открыть, надо рычаг потянуть. А рычаг у меня здесь, в будке. До сих пор работает. Дерну – враз искупаешься. – Голос в кабинке заржал.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Джон спокойно. – Работал здесь?

В кабинке глухо выругались. Ствол ружья нервно мотнулся.

– Хватит языком чесать, – сказал со злостью голос. – Слушай сюда, сука-вошь. Я в курсе, кто ты есть. Будешь мне платить, или об этом узнают у тебя на службе. Понял?

– Понял, – кивнул Джон. – И кто я есть?

– Ублюдок ты. Погаными чарами порченый. Мамка тебя в порченом брюхе носила. И ублюдка выносила. Дитя войны, сука-вошь. Все верно или я где ошибся?

Джон стиснул зубы.

– Не ошибся, – сказал он. – И что?

– Да ничего, – ответил голос с деланым равнодушием. – Поговорили, расходимся. Ты – по своим делам, я – по своим. Мне на почту надо, письмо отправить. Парламентский проспект, девяносто четыре, Бену Донахью лично в руки. Дорогой господин Донахью, сука-вошь! Точно знаю, что в вашей Гильдии завелся поганый ублюдок, звать его Джонован Репейник. Читает мысли с помощью своего ублюдочного нюха. Делайте с ним чего хотите, мое дело – сказать правду. Со всяким уважением, подписи нет.

Джон молчал. В десятке ре внизу плескала вода. Голуби под крышей заходились от страсти.

– Ну, так как? – спросил голос деловито. – Че решил? Да, забыл самое главное-то. Ты, поди, уже мечтаешь меня грохнуть. Так не мечтай особо. Я ж письмо в трех екзеплярах написал. Один екзепляр всегда с собой ношу, другой – дома лежит. А третий – у человечка верного. Ежели со мной чего стрясется, тот человечек мигом письмо куда надо направит. Смекаешь?

Джон полез в карман.

– А ну, руки! – заорали из кабинки. Ствол ружья бешено задергался.

– Я за куревом, – сказал Джон. Неспешно достав портсигар и спички, он закурил и выпустил дым в направлении кабинки.

– Ружье-то опусти, – посоветовал он. – Все равно ведь стрелять не будешь.

– Это почему, сука-вошь?!

Джон спрятал портсигар.

– А смысл? Убьешь меня – денег не получишь.

– Я еще те копыто прострелить могу! – пригрозил голос. Джон покачал головой.

– Рискованно. Здесь на лид вокруг никого нет, помощи ждать неоткуда. Пока доползу до людей – истеку кровью. И опять же – не получишь денег. Можешь, правда, сам мне перевязку сделать… – он затянулся, – но это как-то не стильно.

– Щас искупаешься, – сказал голос. – Рычаг дерну, и искупнешься, сука-вошь. Последний раз спрошу: платить будешь?

– Сколько? – спросил Джон.

– Косой каждый месяц.

Джон усмехнулся.

– Мне в месяц сотню форинов платят. Если дело раскрою – еще премия, двести. Тысячу ну никак не наберу.

– А мне до балды! – заорал голос. – Достал ты меня, сука-вошь! Умный сильно? Через неделю сюда косой принесешь! Через неделю, день в день! В это же время! Иначе письмо твой шеф получит! Все!

Что-то заскрежетало, решетчатый пол дрогнул, косо ушел из-под ног. Джон взмахнул руками, провалился и через секунду оглушительно хлопнулся об воду – ногами и животом. Хлебнул полный рот. Слепо барахтаясь, вынырнул на поверхность, закашлялся…

Открыл глаза. Воспоминание никак не отвязывалось, крутилось в голове раз за разом, точно картинки, бегущие по кругу в волшебном фонаре. Это случилось вчера вечером. Без пятнадцати шесть кэб привез его в Тартейн, на самую окраину города, туда, где у реки стоял полуразрушенный завод. Через четверть часа Джон поднялся на второй этаж заводского корпуса и ступил на сбросовый люк. Еще десять минут заняли переговоры – и вынужденное купание в Линни.

Выбравшись на берег и поглядев наверх, Репейник увидел, как огромный люк медленно, рывками закрывается. Сквозь натужный скрип дряхлого механизма слышалось хихиканье – правда, может, так только казалось. Джон помчался ко входу в корпус, взлетел по лестнице, добежал до кабинки, рванул на себя ржавые листы металла. Внутри никого не было, лишь торчал из пола кривой рычаг, тот самый, открывающий люк.

Затем были бесплодные поиски в насквозь продуваемом ветхом здании, и равнодушное курлыканье голубей под крышей, и ледяная одежда, липшая к телу. Все напрасно: проклятый вымогатель исчез. Джон поехал домой. Приехав, с порога, шлепая ботинками, прошел в ванную, открыл кран и потом целый час отмокал в горячей воде, погрузившись по самый нос, лишь изредка высовывая руку, чтобы приложиться к стоявшей на полочке бутылке.

Выйдя из ванной и натягивая халат, он сообразил, что револьвер остался на речном дне. Это оказалось последней каплей. Уронив халат, Джон стучал в стену кулаком и рычал невнятные ругательства, пока не пришла домой Джил – усталая, вымокшая под дождем до нитки. Поглядев, как она вытирает мокрые волосы мокрым же полотенцем, он решил, что ничего ей рассказывать не станет. И без того было тошно.

«Что же теперь делать?» – подумал Джон. Всю ночь, временами проваливаясь в сон, он рассчитывал план действий, но ничего толкового придумать не смог. Шантажиста надо было выследить. Узнать, кто он, где обитает, как зарабатывает на жизнь. Вломиться к нему домой, запугать, так, чтоб обделался. Пригрозить: отправишь письмо – убью, выпущу кишки, закопаю живьем. Словом, поговорить с гаденышем на его же языке. Но сначала выследить. А сделать это ох как непросто. Единственная зацепка – шантажист был хорошо знаком с устройством завода: наверняка знал, что будет, если потянуть за рычаг сброса, легко сумел уйти после того, как окунул Джона в реку, не заблудился в заводских коридорах и переходах. Скорей всего, говнюк работал там до того, как предприятие закрыли.

Что можно сделать, если искать в этом направлении? Найти владельцев завода – раз. Выйти на мастеров каждого цеха – два. Выпросить у мастеров списки рабочих, учеников, подмастерьев, уборщиков… Инженеров? Вряд ли злоумышленник был инженером – специалист не будет опускаться до вымогательства. Хотя как знать, как знать… Пьянство или курение опия могут сделать с человеком что угодно. Так что да, инженеров тоже надо проверить. Это три. Ну и остается сущий пустяк: найти каждого по списку и встретиться лично, потому что единственный способ опознать шантажиста – услышать его голос. На заводе работало навскидку человек триста. «Ерунда, за год управлюсь».

Джон горько усмехнулся, глядя в серый потолок. «А пока я этого упыря не найду, придется все-таки ему платить. Так что поиски лучше начинать прямо сегодня. Это плохо, ведь именно сегодня Донахью велел прийти всем на совещание, ровно в полдень…»

Джон вскочил с кровати. Совещание! Часы показывали одиннадцать двадцать. Репейник заметался по квартире, на ходу ныряя в рубашку, застегивая непослушные пуговицы и собирая с пола урожай вчерашних носков. Если тотчас выскочить из дому и мгновенно поймать кэб, то оставшегося времени как раз хватит на дорогу. «Боги мертвые, что ж так заспался… Однако немудрено – после всех приключений. А где Джил? Джил!.. Ах да, уже ведь поздно: наверное, ушла спозаранку и будить не стала. Бумажник, бумажник! Куда подевался этот гребаный кошелек? Вчера его на столик выкладывал, весь мокрый. Там еще десять форинов было. И жетон, вот что главное, жетон мой! Без жетона я ведь не сыщик, я без него просто частное лицо… Проклятье, опаздываю. Ну где!.. Ладно, потом найду, мелочь в кармане есть – на кэб хватит».

Одевшись, он машинально похлопал по бедру, проверяя, на месте ли револьвер. Револьвера, конечно, не было. Джон выбранился, хлопнул дверью и сбежал вниз.

На улице оказалось солнечно и ветрено. Как назло, набережная словно вымерла, только вдалеке, у перекрестка с улицей Кинси, попыхивал дымом мобиль. Джон закурил, поднял воротник и принялся ждать кэб.

Ждать пришлось долго. Сначала по набережной не спеша проехала роскошная, в черном лаке карета с бархатными занавесками, потом бок о бок, точно соревнуясь, – два сверкающих медными котлами мобиля, затем проволоклись одна за другой три фермерские телеги, запряженные сонными битюгами. Ветер трепал битюгам гривы, играл с клочьями сена на мостовой.

Джон докуривал вторую самокрутку, когда подлетел, наконец, кэб. Узнав адрес, кучер нагло запросил два форина: понял, видно, что пассажир опаздывает. Джон, скрипнув зубами, согласился.

Десять минут тряской, дерганой езды в прокуренной коляске. Кучерское «тпр-р», стук по крыше, расплата – прощайте, два форина. Парламентский проспект, девяносто четыре: трехэтажный серый дом с мраморными колоннами, узкими окнами и железной крышей. Над входом – гипсовый барельеф, недреманное око в лавровом венце (по-простому – «глазунья»). У входа – коляска, с виду не из дорогих, но с ухоженной рыжей лошадью. «Должно быть, клиент приехал к кому-то, – подумал Джон. – Ранняя пташка…»

Он поднялся на ступени и с усилием распахнул тяжелую, басом скрипнувшую дверь.

Первый этаж Гильдии занимали учебные классы (налево), столовая (направо) и большой тренировочный зал (тоже направо). Из зала доносились выкрики и многоногий топот – с утра пораньше муштровали новичков. Джон кивнул дежурному вентору, стоявшему у входа, и, стараясь как можно тише ступать по устланной потертым малиновым ковром лестнице, поднялся на второй этаж.

Здесь были кабинеты сыщиков, располагавшиеся по сторонам широкого коридора, а в дальнем конце этого коридора чернела обитая кожей дверь общего зала. Джон торопливо прошел к чернокожаной двери, смахнул с плаща соринку и деликатно постучал.

Ответа не последовало.

Джон заглянул внутрь. Стулья были аккуратно придвинуты к длинному ореховому столу, кресло Донахью пустовало. «Воздух чистый, – заметил Джон, – значит, еще не совещались». После собраний в зале обычно дым стоял коромыслом, некурящих в Гильдии не водилось. Забрезжила слабая надежда, что все отменили. Джон чуть расслабился. Сейчас можно пойти в кабинет, снять плащ, усесться за стол и как следует подумать. Подумать, во-первых, о поисках вымогателя, Хальдер его мать, а во-вторых, прикинуть, откуда можно срочно взять тысячу форинов…

– Покой, Джонован, – раздался над самым ухом ворчливый голос. – Рано ты сегодня.

Джон тихонько выдохнул через нос.

– И вам покой, мастер, – сказал он, оборачиваясь. – Опоздал, виноват.

Перед ним, уперев руки в пояс, стоял Донахью – толстый, приземистый, с крупным сломанным носом. Маленькие глазки, как всегда, смотрели печально и немного вяло. Обманчиво вяло.

– Да мелочи, ерунда, – сказал Донахью горько. – Полпервого всего.

Джон почесал затылок.

– Совещание было уже? – спросил он.

– Нет, – сказал Донахью. – Отменил. Пойдем ко мне.

Он развернулся на месте и, прихрамывая, зашагал к лестнице. Джон последовал за ним. «Странно, – думал он. – Неужели грядет втык? Что-то непохоже на Индюка – втык из-за опоздания. Ладно, дело житейское… Вот тысяча форинов – это дело не житейское… А тут – ерунда».

Приноравливая шаг к неспешной поступи Донахью, он взошел на третий этаж. Планировка здесь была такая же, как и на втором: коридор с дверями кабинетов, – но сразу чувствовался начальственный дух. Вдоль стен стояли глубокие кресла для посетителей, по углам торчали кадушки с фикусами, под потолком висели убийственно тяжелые люстры, на дверях красовались золотые таблички. Впрочем, начальства здесь было всего трое человек – казначей, старший сыщик да мастер-вентор.

Казначей – Пибоди Понс – походил на осенний борщевик: такой же высокий, высохший и с большой головой. Его бухгалтеры занимали половину здешних кабинетов. На ленч они ходили вместе, садились в столовой тесным кружком и, прихлебывая суп, рассказывали друг другу скучные бухгалтерские анекдоты. Мастер-вентором была госпожа Немит, крупная тетка, зимой и летом щеголявшая в толстой кожаной куртке и таких же штанах. Венторы ее побаивались: лучшим средством убеждения мастер Немит считала крепкую оплеуху. В прошлом она трижды брала золото на всеостровных женских соревнованиях по кулачному бою, так что желающих спорить с ней находилось немного.

Ну а старшим сыщиком был Бен Донахью по прозвищу Индюк.

Донахью распахнул дверь кабинета и сделал короткий приглашающий жест, пропуская Джона вперед. Репейник шагнул через порог.

В кабинете старшего сыщика было на что посмотреть. Дальнюю стену украшал полный яматский доспех: над красным лакированным шлемом крест-накрест располагались мечи – один длинный, другой короткий. На трех стенах кабинета красовались совершенно одинаковые свитки, изображавшие восход солнца. Донахью обожал все восточное. Он каждый день зажигал в кабинете благовонные палочки, и даже сейчас Джон улавливал в воздухе смолистый терпкий дух, хотя никаких палочек не видел.

Самой же интересной вещью в комнате была ширма у окна. На полупрозрачной желтой бумаге виднелись контуры множества человечков. Человечки претерпевали различные муки – кого живьем сжигали на костре, кого резали на части, кого били плетьми. Там и сям между ними сновали деловитые палачи, покрытые шерстью и увенчанные рогами. Над всем этим располагались несколько размашистых закорючек, которые, по уверениям Донахью, складывались в слова: «Милосердие Озаряющей Небеса». Если таково было милосердие яматской покойной богини, то вообразить ее гнев представлялось затруднительным. Джон помнил из курса истории, что нрав Оцуру был крут, а законы – нелепы и противоречивы; помнил и то, что, когда она погибла, тысячи ее подданных от горя покончили с собой.

Зачем Донахью понадобилась эта ширма, Джон не знал. Впрочем, несчастные человечки были изображены с таким тщанием, что каждый раз, их рассматривая, Джон подмечал новые подробности. Очень увлекательное занятие, особенно когда тебя, скажем, Индюк пилит за превышение служебных полномочий или перерасход казенных средств, а ты в это время вдруг замечаешь, что в левом верхнем углу ширмы какого-то бедолагу по-настоящему пилят пилой. Милосердие Озаряющей Небеса. Н-да… Тысяча форинов, вот проклятье.

Сейчас Джон не стал ничего разглядывать, потому что в кабинете оказался посетитель. Даже когда этот грузный мужчина сидел за столом, становилось ясно, как он огромен. Жирные плечи были толщиной с бедро Джона, шея оплывала складками над крахмальным воротничком, сорочка рискованно натягивалась на куполе живота. При виде Джона посетитель скривил лицо, оперся на подлокотники кресла и, сделав несколько раскачивающих рывков, встал во весь рост. Переваливаясь на носорожьих ногах, подошел к Джону и подал ему руку.

Сыщик пожал протянутую ладонь, холодную и липкую, точно гроздь винограда.

Тяжело плохо больно ремень проклятый все худые кругом сыщики тоже мать пирожки пудинги расти сынок расти вырос твой сынок что за утро все гаже и гаже Найвел сопляк поймаю три шкуры сдеру с тебя с девки твоей девка дрянь виновата девки всегда виноваты все виноваты

– Знакомьтесь, – сказал Донахью. – Это вот Джонован Репейник, один из наших лучших следователей. Работает быстро, дело свое знает.

– Питтен Мэллори, – сказал посетитель, отдуваясь. – Из Министерства обороны. Безопасное Хранилище Раритетов – слыхали?

– Слышал, – кивнул Джон, потирая занывший висок. «Вот чья коляска у входа была, – подумал он. – Ну конечно: служебная, оттого и небогатая, зато лошадь в полном порядке». Питтен Мэллори моргнул заплывшими глазами, дернул уголком маленького рта.

– Я там канцлер.

«Большая шишка, – отметил Джон. – Значит, Индюк вызвал меня не для втыка. Что ж, может, премия будет побольше обычной. Весьма кстати».

– Присаживайтесь, – предложил Донахью. Он подождал, пока Мэллори, пыхтя, займет прежнее место, сел сам и сложил перед собой руки домиком. За круглым столом оставалось одно свободное кресло. Джон скинул плащ, повесил его на спинку и тоже уселся.

– Сперва хотелось бы предупредить, – сказал Донахью, разглядывая собственные пальцы. – То, что сейчас мы услышим, должны услышать только мы. Я понятно выражаюсь?

Он глянул на Джона. Джон несколько раз кивнул. Понятней некуда. Шишка из Министерства. Строжайшая секретность. Любопытное дело, похоже, намечается.

– Начинайте, господин Мэллори, – произнес Донахью, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мэллори откашлялся и несколько раз с усилием моргнул.

– Да, – сказал он, – да… Начну. Как уже говорил, я занимаю должность канцлера Хранилища. Ну, знаете – старинные устройства, магическая энергетика… Раритеты, одним словом. Такой один раритет сегодня утром исчез. Вот. Думаю, не просто исчез, а украли его. И украл, по всей видимости, мой собственный племянник.

Голос у него был тонкий, задыхающийся. Джон помолчал, ожидая продолжения. Донахью потер руки.

– Так, понятно, – сказал он нетерпеливо. – А подробнее? Что за раритет? Почему думаете на племянника? Как все случилось?

Мэллори опять сморгнул – похоже, у него был нервный тик – и, весь перекосившись, вытащил из жилетного кармана мятый платок. Утер с лица пот, затолкал платок под рукав, шмыгнул носом и заговорил:

– Ох, ладно. Буду по порядку. Пришел я сегодня на службу в полвосьмого. Вначале все как обычно: пропуски выписывал, бумаги разбирал, почту… В девять прибегает ко мне хранитель из БХР. Это такая, между нами, непыльная должность: сидит, знаете ли, человечек в Хранилище и выдает раритеты. Кому надо получить вещичку на руки – тот приходит и говорит инвентарный нумер. Хранитель отпирает помещение, заходит внутрь, берет раритет, выдает просителю. Обязательно пишет расписку – мол, нумер такой-то выдан такому-то – и заносит фамилию в журнал. Вот и нынче с утра пришли в Хранилище за шка… за одной штуковиной. Хранитель глянул запись в журнале – порядок, на месте должна быть штуковина. Пошел в Хранилище, смотрит – а штуковины-то и нет. Ясно дело, его чуть удар не хватил. Понесся ко мне. Так, мол, и так, прошляпили раритет. Я себе думаю: положеньице! Не иначе, кто-то слямзил для личных целей! И тут же ко мне стучится Финн Хитчмен – это Найвела, племянника моего, шеф. Дескать, Найвел пропал, не пришел на службу. Не знаю ли я, мол, где мой родич пропадать изволит? Тут-то меня как ударило: он! Он это, точно! Еще повезло, что сразу заметили пропажу, так бы и не знал сейчас ничего.

Мэллори вновь утерся платком.

– Я ведь оттого к вам и пришел, а не в полицию. В полиции ведь как? Дело сразу заведут, объявят в розыск. Найвела поймают, закуют в кандалы. Тюрьма, каторга, дело-то государственной важности. А все ж родная кровь. Просто дурной еще. Ну, и огласка… У них в полиции дежурят газетчики, сенсации вынюхивают. Ославят на всю Энландрию. Место потеряю, репутации конец. В общем, выручайте.

Он отдулся и с мольбой посмотрел на Джона. Джон украдкой взглянул на Донахью. Тот еле уловимо покачал головой, указал глазами на Мэллори: твое, мол, расследование, ты и допрашивай, я тут для важности сижу. Джон прочистил горло.

– Что из себя представляет раритет? – спросил он. – Как выглядит, чем ценен? Название есть?

– «Шкатулка глупца», – произнес Мэллори. – Так инженеры его прозвали. Вообще, он у нас проходит как инвентарный нумер пятьсот шестнадцатый, но так, неофициально – «Шкатулка глупца».

– Это на самом деле шкатулка?

– Да, ящик такой, из металла, обит кожей. Четыре ладони в длину, три в ширину. – Мэллори показал руками. – Не слишком большой, за пазухой унести можно.

– А почему «глупца»? Что она… ну, какое у нее назначение?

Мэллори снова вытащил платок и промокнул лицо.

– Знаете, – понизив голос, сказал он, – об этом давайте после поговорим. Вы ведь глянете, так сказать, место преступления? Съездите со мной?

– Конечно, – сказал Джон. – Сейчас же и поедем, если можно.

– Отчего же нельзя! И даже не можно, а нужно. Я, видите ли, заинтересован в том, чтобы… как можно скорее найти. Пока о пропаже знаем только мы с хранителем, а уж как все вскроется – такой скандал будет!

Джон кивнул.

– Понимаю.

– Вот там и расскажу подробно. Потому как режим секретности. Нынче, так сказать, у стен уши вырастают…

– Ну, на этот счет не извольте волноваться, – сказал Донахью. – В моем кабинете прослушки быть не может.

Мэллори заморгал.

– О, нет-нет-нет, господин Донахью. Вы просто не были у нас в БХР. Поработали бы на моей должности – всякого бы насмотрелись. Старые технологии, знаете ли, они такие вещи позволяли делать, что диву даешься. Подслушивать из-за угла! С расстояния! Да еще подсматривать! И ведь эти технологии кое-кто нынче использует, причем не только военные ведомства. Увы, не только. Так что… – Он развел ручищами. – Извините, но вся информация – исключительно в стенах Хранилища.

Донахью уязвленно хмыкнул.

– Как скажете.

– Насчет племянника, – напомнил Джон. – Как, говорите, его зовут?

– Найвел. Найвел Мэллори, сын моего покойного брата. Молодой еще, зимой исполнилось двадцать три года. Работает в Научтехе, живет на Ран-авеню, там до службы ехать недалеко, я сам ему снял квартиру…

– Простите, – прервал Джон, – где работает?

– Научтех. Оборонная научно-техническая лаборатория, если полностью, – объяснил Мэллори. – Смежное ведомство с нашим. Когда опочил мой брат Винсен, Найвел как раз кончал университет. Ну, я в Министерстве не последний человек, замолвил словечко. Найвела и взяли в лабораторию. Он вроде как оправдал ожидания, хорошо работал… Шеф его хвалил все время, говорил – перспективный молодой ученый. Да оно и неудивительно. Найвел, кроме работы, считайте, никакой жизни не имеет, день-деньской возится с приборами. Любит науку пуще жизни. – Мэллори невесело хмыкнул и дернул ртом. – Оправдал ожидания. Да уж.

Джон почесал затылок. Найвел сопляк поймаю три шкуры сдеру…

– Портрет у вас при себе?

– А как же! – спохватился Мэллори и, выковыряв из недр костюма бумажник, отдал сыщику маленькую гравюру. Найвел Мэллори был красавцем: большие глаза, яркий капризный рот, геройский подбородок. Волосы – длинные, до плеч. В общем, такого юношу легко найти в толпе.

– Значит, вы полагаете, что именно племянник украл раритет, – сказал Джон. – А откуда, собственно, такая уверенность?

Мэллори помялся.

– Дело вот в чем, – сказал он. – Туда довольно сложно проникнуть, в БХР. У хранителя есть тревожная кнопка на случай насильственного вторжения. Ну, сами понимаете, не в игрушки играем, а вдруг шпионы, вдруг война… В общем, в случае чего такой кнопкой двери хранилища мгновенно блокируются и одновременно идет сигнал охране. А уж отомкнуть двери могу только я. Имеются два комплекта магических ключей. Один всегда при мне, другой лежит в сейфе. Только этими ключами и можно отпереть блокированную дверь.

– То есть дверь контролируете, в конечном счете, вы? – уточнил Джон. Мэллори, сопя, грустно улыбнулся.

– Ну, я же все-таки начальник всего этого безобразия. Порой что-то там ломается или, наоборот, начинает работать. Приходится спешно посылать уборочную команду. У нас есть такие ребята, их обычно набирают из каторжан и держат про запас. Интересно, что каждый раз они новые… Так вот, когда случается какой-нибудь аврал, дверь блокируется изнутри, хранитель ее открыть не может. Могу только я – опять-таки своими ключами. Они вообще все открывают и сигнализацию отключают, естественно. Об этом знают не так много людей, но Найвел знал. А мы с ним вчера сидели за ленчем, и он еще прислонился ко мне этак по-родственному. Думаю, как раз тогда и украл ключи.

– А когда вы заметили пропажу?

– Утром, – горестно признался Мэллори. – Только когда прибежал хранитель, тогда я за карман и схватился. И, конечно, ключей уже не было. Прохлопал, старый болван…

– Так, – сказал Джон. – Подведем итоги. Вчера вы встретились за ленчем с племянником. Ключи еще были при вас. Во время ленча он, возможно, украл ключи от Хранилища. Затем в неустановленное время – вечером или ночью – он проник в БХР и взял раритет, шкатулку. На службу с утра не явился. Верно?

– Все правильно, – подтвердил Мэллори.

– Расскажите подробнее про вчерашний ленч с Найвелом, – попросил Джон. – О чем говорили, как он себя вел.

Мэллори сморгнул.

– Так, – сказал он, – так… Значит, я пошел в «Три сосны», туда все министерские ходят. Только сел, смотрю – Найвел. Позвал его за свой столик. Заказали, ждем. Разговорились. О чем говорили… Так, сначала о ерунде, о погоде… А! Да! Говорили об этой его пассии, о Ширлейл.

– Ширлейл? У Найвела есть невеста? – переспросил Джон.

Мэллори дернул ртом.

– Девчонка, работает вместе с ним. Ассистентка, хочет выбиться в люди. Ну, я-то вижу, как она работает. Так и смотрит, кого окрутить. Без роду, без племени, а туда же. Знала, куда устроиться: в Научтехе все сплошь люди из хороших семей, доброго сословия…

«Мэллори, точно, – вспомнил Джон. – Старинная аристократическая фамилия. А парень, значит, влюбился в девушку из простых. Дядюшка, ясное дело, против. Девка дрянь виновата, как же».

– Кто ее родители? – спросил он.

Питтен Мэллори поморщился.

– Работяги какие-то. Вроде бы померли оба лет пять тому назад. Найвел – парень мягкий, пожалел сиротку. Она его и решила охомутать. Он уже, видите ли, задумал жениться на ней. Ну а я, понятное дело, такого допустить не могу. Решил действовать круто. Тогда, за ленчем, сказал ему: мол, если будет свадьба, наследство перепишу, без гроша оставлю. Он мне: да и пожалуйста. Представьте, до чего дошел! Из-за первой попавшейся юбки готов плюнуть на собственное происхождение! Я вижу: не пронять. Говорю: женишься, так места лишу, все сделаю, чтоб тебя из лаборатории выгнали! Тут он разозлился, видать, задел я его за живое. Да… Я погорячился, он вспылил. Впрочем, потом извинения принес. Вы, говорит, дядюшка, единственный мой близкий человек, как же нам врагами жить? И полез обниматься. Я еще растрогался, дурень. А он, похоже, ключи тогда и спер.

– Почему все-таки вы уверены, что это именно он? – спросил Донахью.

– Да дело в ней, в Ширлейл! – с досадой сказал Мэллори. – Он, похоже, накрепко себе в голову вбил проклятую девчонку и женитьбу. Вот и решил украсть шкатулку, чтобы с ней отправиться в Со…

Он осекся. Джон вежливо улыбнулся.

– Мне кажется, будет очень полезно для следствия, если вы в общих чертах объясните, что это за шкатулка.

Мэллори крепко моргнул и скривил рот.

– А, пропади она, секретность, – сказал он. – Шкатулка, если верить архивам, открывает дверь в другой мир. И не просто другой, а такой, где все будет устроено, как хочет ее владелец. Мир мечты, так сказать. Только она не работает вот уж сколько лет, ей требуется огромный заряд чар, а где его взять в наши-то времена?

Джон покачал головой:

– И вы думаете…

– Думаю, паршивец Найвел все-таки нашел способ ее зарядить, – проворчал Мэллори. – Он ведь у меня способный. Ну и хочет сбежать со своей девкой туда, где… Где все станет по нему. Не знаю, может, там меня не будет, чтобы ему помешать. А может, я там дурак дураком и женитьбу позволю.

Джон потер переносицу. «Мир мечты, поди ж ты, – подумал он. – Я лично согласен и на такой мир, где не требуют за неделю достать тысячу форинов. Мир, в котором я жил до вчерашнего вечера». Он перекинул ногу на ногу и сказал:

– Вашим сотрудникам уже много лет не удавалось заставить шкатулку работать. Найвел рассчитывает, что сделает это в одиночку. Как полагаете, есть у него реальные шансы? Если да, то сколько времени он потратит на запуск?

Мэллори сложил перед собой толстые ладони.

– Прошу вас, – сказал он умоляюще. – Я и так много наговорил. Поедемте в Хранилище, господин сыщик. Там сможете почитать документацию, посмотрите чертежи, да и само место.

– Да, разумеется. – Джон встал и взял плащ. Донахью тоже встал. Мэллори одержал победу над силой тяжести и, отдуваясь, вытер лицо платком.

– Удачи, – сказал Донахью и значительно посмотрел на Джона. Джон еле заметно кивнул. Не извольте беспокоиться, мастер, все сделаем в лучшем виде, сидите дальше в кабинете и глядите на яматские свитки с закатом…

– Спасибо, – сказал Мэллори. – Покой вам.

– Покой, – отозвался Донахью. Выйдя из-за стола, он открыл дверь. Мэллори повернулся боком, но все-таки задел косяк животом. Они вышли на лестницу.

– Вы идите, Дж… Джонован, правильно?

– Можно просто Джон, – сказал Репейник.

– Идите, Джон, – смущенно закончил Мэллори. – Я спускаюсь долго. Сидячая работа, чтоб ее…

Джон хотел было возразить, что, мол, ничего страшного, вместе спустимся, но тут Мэллори взялся обеими руками за перила, поставил ногу на верхнюю ступень и принялся нашаривать носком следующую. Вид у него был жалкий донельзя, и Джон решил, что канцлеру БХР будет лучше одному проделать унизительный путь вниз.

– Тогда встретимся перед входом? – неловко спросил он.

– Да-да, – пропыхтел Мэллори, успевший преодолеть три ступеньки. На его сорочке спереди расплывалось темное пятно пота. Джон пошел вниз, хлопая по карманам плаща в поисках курева.

На первом этаже стоял гомон: из зала только что выпустили венторов, и они толпились вокруг тренера, могучего парня со шрамом на бритой голове. Гильдии нужны были новые кадры, а дуббингской молодежи нужен был верный заработок. Кто-то после выучки ехал работать в провинцию, кто-то оставался здесь же, но всем платили одинаково, восемьдесят форинов в месяц – по нынешним временам совсем неплохо.

Гильдию основали сразу после войны, в смутное время, когда Дуббинг полон был мародеров, добрая треть домов лежала в руинах и каждую ночь в городе что-то горело. Полицейских не хватало – многих перебили в уличных стычках, еще больше констеблей просто разбежались по домам. Солдаты, лишившись командования, бестолково слонялись по городу и грабили продуктовые лавки. Тогда-то самые храбрые из горожан и начали ходить в патрули: собирались по дюжине человек, вооруженные кто чем, ловили бандитов, гоняли мародеров, разнимали драки. Командовал ими бывший армейский полковник Сигил Вентор – от его фамилии пошло название патрульных.

Позже, когда все стало налаживаться и полицейским вновь начали платить жалованье, оставшиеся не у дел венторы не спешили возвращаться к прошлой, мирной жизни. Они основали Гильдию Недреманного Ока, нечто вроде дополнительной полиции. В патрули они, конечно, уже не ходили, но брались за сложные расследования и раскрыли немало дел. В народе их помнили и доверяли им больше, чем грубым, вечно занятым и спешащим констеблям. Пошли заказы, появились деньги. Ну а спустя пару десятков лет молодой, энергичный мастер-вентор Бен Донахью предложил открыть небольшие филиалы в Шерфилде и Ноксмилле, да заодно переименовать организацию, чтобы было короче и понятней.

Так появилась Гильдия Сыщиков – крепкие серьезные ребята, способные не только выслеживать, но в случае нужды драться и стрелять. Впрочем, драться приходилось больше новичкам, которых по традиции называли венторами; право носить револьвер и заниматься сыском они получали, только если сдавали экзамен на следователя.

Сейчас в дуббингском отделении Гильдии обучались две дюжины новобранцев, и среди них была Джил.

Джон поискал глазами русалку. Она стояла, повернувшись спиной к Джону, – слушала тренера вместе с остальными. Репейник вышел на улицу и закурил, пряча лицо за воротником плаща. Через минуту дверь скрипнула, Джил выскользнула наружу и встала рядом, ежась от ветра. На ней был спортивный костюм: мешковатая шерстяная блуза и такие же штаны.

– Утречко, – сказала она. Джон кивнул, сплюнув табачную крошку.

– Кошелек нашел? – спросила Джил. Репейник, не понимая, посмотрел на нее.

– Я со стола кошелек взяла, – объяснила русалка. – На дорогу не хватало. Положила на шкафчик. В прихожей. Нашел?

Джон вздохнул. Оглянувшись, попросил:

– Зубы покажи.

Джил открыла рот, демонстрируя подпиленные, но уже начавшие отрастать клыки. Джон присмотрелся, тронул ее подбородок. Джил послушно запрокинула голову.

– Закрывай, – велел Джон. – На той неделе снова пилить будем.

Джил сомкнула челюсти с еле слышным влажным звуком.

– Насчет кошелька, – сказала она. – Я будить не хотела. Ты ж полночи ворочался. Не спал. Случилось чего?

– Нет, – буркнул Джон. Джил сунула руки под мышки.

– Ладно, я побежала. Дует.

Джон кивнул. Джил поцеловала его в щеку и, шагнув прочь, потянула на себя дверь. Входить, однако, не стала, а, посторонившись и держа дверь открытой, ждала выходящего. Джон, докуривая, наблюдал, как Мэллори, сопя, хватаясь за протянутую руку Джил и бормоча извинения вперемежку с благодарностями, преодолевает дверной проем.

– Уф-ф, – сказал он, вперевалку подходя к Джону, – уф-ф.

– Туда? – спросил Джон, кивком указывая на экипаж. Мэллори, отдуваясь, утвердительно мотнул головой.

– Кон… торский. Сади… тесь.

Тут же возник неизвестно откуда кучер, проворно влез на козлы. Джон помог Мэллори забраться в коляску (тяжело плохо больно за что), сел сам, и лошадь, послушная чмоканью возницы, медленно взяла с места. Мэллори пыхтел и вытирал лицо платком. Джон рассеянно глядел в окно на Парламентский проспект. Хотелось есть – он так и не позавтракал. «Надо искать гада поскорей, – думал он. – Никаких денег не хватит платить. А как найду… Надо еще придумать, кстати: что говорить, как угрожать. Бить я его буду, вот что. Долго, ногами. Может быть, даже рукояткой ре… Холера, я ж револьвер утопил. Хальдер мертвая, под хвост траханная, еще и револьвер где-то искать новый…» Есть хотелось все сильней.

День начинался паршиво.

2

Министерство обороны Энландрии помещалось в огромном круглом здании посреди Дуббинга. От земли до самой крыши тянулись стволы массивных колонн, ничего наверху не подпиравших, и казалось, что это – гигантские пушки, нацеленные в небо на случай нападения вероятного противника. Впрочем, не исключено, что так оно и было. Министерство считалось учреждением предельно секретным, работали там и с новейшим оружием, и с древним, оставшимся со времен богов. Стены, облицованные мрачным серым гранитом, были сплошными, без единого окна – дабы пресечь в корне саму мысль о подглядывании, подслушивании и прочем шпионаже.

Внутрь здания вел единственный вход с набережной Линни. Стальные двери толщиной в ладонь открывались на удивление быстро и бесшумно – в этом Джон убедился, когда Мэллори вывалился из экипажа и позвонил, глядя в стеклянный глазок слева от входа. Створки дверей разъехались, пропустили канцлера с сыщиком и сомкнулись за спинами вошедших, не издав ни звука. Джон и Мэллори очутились в крошечном тамбуре, где стояли навытяжку два вооруженных боевыми жезлами охранника. Позади них была еще пара дверей, точно таких же, как снаружи. Мэллори что-то сказал охранникам, те глянули на Джона, и один кивнул, а другой нажал за спиной незаметную кнопку.

Вновь разошлись створки, и Джон оказался в самом секретном ведомстве Островной республики.

Мэллори, переваливаясь на толстых ногах, повел Джона по нескончаемым полутемным коридорам. Порой он останавливался, чтобы перекинуться словом со встречными. Те косились на Репейника, разговаривали вполголоса, помахивали зажатыми в руках бумагами. Мэллори выслушивал, повелительно отвечал, делал короткий жест толстой ладонью, и путь по лабиринту коридоров продолжался. Изнутри Министерство походило на самую обычную бюрократическую контору: выкрашенные в зеленый цвет стены, корявый древний паркет на полу, запах лежалой бумаги из-за дверей кабинетов, бережливо прикрученные, вполсилы тлеющие газовые рожки под потолком. Туда-сюда сновали деловитые клерки, упакованные в черные одинаковые костюмы.

Пройдя очередным тоскливо-зеленым коридором, Мэллори свернул на лестничную площадку и вызвал лифт. Огромная кабина понесла их вниз, да так резво, что пол ушел из-под ног и засосало под ложечкой. Секунд через десять с рокочущим скрежетом лифт остановился. Они вышли.

Здесь было светло и просторно. Яркий газовый свет заливал большую полукруглую комнату с множеством дверей, на которых вместо ручек красовались массивные вентили. Посреди комнаты за конторкой сидел крошечный старичок с перышком седых волос на темени. При виде Мэллори он вскочил и вытянулся по струнке. Канцлер небрежно кивнул ему и сказал:

– Мы в четвертый зал, Гудлав.

– Как изволите, – сладко заулыбался старичок, не решаясь опуститься на место.

Мэллори прошествовал к одной из дверей, налег на вентиль, с натугой повернул. Раздалось тихое шипение, металлическая плита подалась внутрь и в сторону.

– А теперь – ключи, – пропыхтел канцлер. – Запасные принес…

Двумя пальцами он выловил из кармана связку диковинных черных цилиндриков, на чьих гладких блестящих боках посверкивали крохотные искры. Мэллори стал по очереди вкладывать ключи в незаметное отверстие под вентилем, надавливал, утапливая до отказа. Вдруг что-то звонко щелкнуло, и дверь исчезла. Джон отступил на шаг от неожиданности. Перед ним зиял узкий темный ход, из которого дул странно пахнувший сквозняк.

– Прошу, – сказал Мэллори и протиснулся в открывшийся коридор. Джон последовал за ним. Огромным туловом канцлер загораживал весь проход, тяжелое дыхание эхом отражалось от стен – звук был как в бочке. Потом коридор закончился, Мэллори посторонился, освобождая Джону путь. Джон шагнул вперед и на мгновение застыл.

Далеко впереди тянулись ряды высоченных, до потолка, шкафов со множеством нумерованных ящиков. Это место походило на камеру хранения большого вокзала – очень большого. Сверху лился слабый, тусклый свет: неясно было, откуда он здесь, под землей, и его было слишком мало, чтобы рассеять темноту огромного хранилища.

Мэллори побрел вперед, трогая ящики, и Джон зашагал следом, глядя по сторонам.

Он видел много странного. Странным был ящик номер восемнадцать: серая краска на дверце съежилась и почернела, обнажив пятнами ржавое железо, словно изнутри бушевал огонь. Дверцы соседних шкафов при этом выглядели нормально. Странным казался и номер сорок четвертый, покрытый тонкой слюдяной пленкой инея. Ящик под номером сто пятнадцать был разъеден какой-то страшной кислотой, металл превратился в ажурное кружево, точно палый осенний лист. Двести девяностый тускло сверкал в полутьме, и когда Джон приблизился, то увидел собственное искаженное отражение в зеркальной поверхности дверцы. Но больше всего Джону запомнился номер триста сорок четвертый, из которого доносилось тихое женское пение, замолкшее, когда Мэллори не глядя постучал по ящику пальцем.

И – запахи, запахи. Пахло то противно и скучно – плесенью, то резко и пугающе – раскаленным железом, то нежно и оттого неуместно – фиалками. Порой накатывал откуда-то кислый дух, как от пикулей, а один раз вдруг невыносимо завоняло козлом, так что Джон невольно кашлянул и задержал дыхание.

Безопасное Хранилище Раритетов называлось так потому, что сюда привозили со всех краев Энландрии старинные, редкие магические устройства. Порой – с остаточным зарядом, порой – после попытки использования, порой – в мешке с трупом того, кто предпринял эту попытку. Каждый присланный раритет вносили в реестр, составляли подробное описание замеченных свойств и возможностей, а затем приносили сюда, вниз, для Безопасного Хранения (то есть в ящике, и чтобы никто не трогал).

Впрочем, в Министерстве держали ученых, занимавшихся исследованием таких устройств. Это были фанатики, помешанные на древней магии и не оставлявшие надежды вернуть славные времена, когда энергия передавалась по проводам, а не по паровым трубам. Они проводили дни и ночи в архивах, корпели над старинными хрониками, выискивали малейшие упоминания о раритетах – что-то вроде «барон Уллен, бунтовщиков завидев, катить велел на двор Огнежог, каковой Хальдер-владычица ему заповедала на живота охранение. Кнехты Запалы взвели, на подлую Толпу жерло изладили, засим трижды Замки поворотили да Ключи в Запалы вложили. И ту бысть великий Бум». Подобная находка становилась темой для детального исследования. Огнежог извлекали из хранилища, везли на полигон, а затем добровольцы силились повторить то, что удалось кнехтам барона Уллена, – взводили запалы, воротили замки и вкладывали ключи на свой страх и риск. Исследования были крайне опасными, так что роль добровольцев отводилась, по традиции, «особому персоналу», набранному из числа осужденных каторжников. В случае успеха добровольца ждала официальная амнистия. В случае провала – она же, но посмертная…

Мэллори вдруг исчез: только что маячил впереди темным пятном, а теперь, стоило Джону засмотреться на очередной диковинный ящик, – пропал, как не было. Через пару шагов стало ясно: не исчез, просто свернул в боковой проход между шкафами. Джон нагнал канцлера, а тот пошел медленней, стал присматриваться к номерам ящиков, шевелить губами.

– Вот, – провозгласил он, останавливаясь. – Пришли. Ох, тяжко…

Распахнув дверцу, Мэллори облокотился на шкаф и опустил голову. Плечи его обвисли, дыхание было сиплым, в груди свистело и клохтало, словно работал паровой двигатель – работал медленно, шумно, с трудом. Несколько раз он яростно моргнул.

Джон заглянул в ящик. Там было пусто, лишь белела на дне стопка бумаг – не слишком толстая.

– Докумен… тация, – выдохнул Мэллори. – Все, что… осталось.

– Храните описания вместе с раритетами? – Джон взял бумаги.

Канцлер неопределенно помахал рукой.

– Когда условия позволяют… тогда вместе. Так проще. С некоторыми образцами… проблемы. Температура, влажность. Трансмутации. Ну, вы видели. (Джон вспомнил зеркальный ящик и кивнул). На такие раритеты документация лежит в архиве. Надо поработать с образцами – сначала топаешь в архив, это в другом крыле. Потом – сюда… Морока. Но со шкатулкой такого не было. Лежала себе, ничего с ней не делалось. И бумаги всегда здесь же были. Все вместе хранить – беготни меньше.

«Беготни меньше. Эх, толстяк несчастный». Джон поднял бумаги к глазам. В полумраке буквы виднелись еле-еле, сливались в неразличимые закорючки. «Немного же я начитаю», – подумал Джон хмуро.

– Ах да, – спохватился Мэллори. – Свет!

Он хлопнул в ладоши. Под далеким потолком замерцало, разгораясь, голубоватое свечение. Джон задрал голову, прищурился. Глаза резануло, замельтешили синие пятна, но он сумел разглядеть прозрачную колбу, наполненную сапфировым огнем.

– Это же…

– «Свет божественный», – гордо подтвердил Мэллори. – Стараемся не жечь понапрасну, экономим. Но – сумели, да.

Джон из-под руки всматривался в магическую лампу.

– А как же она без башен обходится?

– У нас свои методы, – уклончиво сказал Мэллори, но, не удержавшись, похвастался: – Ученые наладили накопитель. Забирает чары из воздуха, копит заряд помаленьку.

– Неплохо. – Джон покачал головой. – Прямо скачок прогресса.

– Ну, на самом деле не такой уж скачок. Для серьезных целей все равно слишком мало. Накопленный заряд не удержать, все время утекает. Но лампочки работают. Правда, не все сразу. Так, одну-две включаем, не больше. Для Хранилища лучше «света божественного» ничего не придумаешь: ни тебе пожаров, ни газа. Еще провели сюда дневной свет по зеркальным ходам с поверхности, но, сами видите, освещения категорически не хватает, блуждаем в потемках…

Мэллори помялся и добавил:

– К накопителю-то Найвел руку приложил. Талантливый, стервец, что и говорить.

Джон в последний раз бросил взгляд на колбу под потолком – когда еще увидишь довоенную лампу в действии! – и вернулся к документам. В голубом свете бумага казалась похожей на серую кожу мертвеца, а буквы стали иссиня-черными, словно ядовитые мухи. Мигая слезящимися глазами, Джон принялся читать.

Инвентарный нумер 516, «Шкатулка глупца». Безопасен, особых условий содержания не требует. Имеет вид шкатулки, снаружи обитой толстою Кожею, по углам окованной Сталью. Первичные обмеры показали длину в четыре ладони и три четверти, ширину в три ладони и три шестнадцатых, в вышину пол-ладони. Упомянутые показатели за наблюдаемое время (пять с половиной лет) таковыми и остались, оттого можно произвести Выводы, что раритет не обладает выраженной способностью к Метаморфозам.

Крышка прибора искусно украшена Тисненым рисунком, представляющим Владычицу Хальдер (ныне покойную) в виде нечеловеческом, сиречь пернатом. Поверху нанесен Божественный Девиз. Особо следует отметить, что рисунок вызвал изрядный интерес Академии Искусств (см. в архиве БХР апелляцию Академии об отзыве ИН-516 в Национальный Музей. Апелляция от восьмого числа Фомхайра Сорок Четвертого года Нового Времени, рассмотрена Верховным судом пятнадцатого числа Самайна того же года, отклонена пятого числа Ноллайга того же года, арх. 516-5А).

Снутри шкатулки, если отворить крышку, видимы батареи чаронакопительных Кристаллов, а также рукояти, кнопки и рычаги, очевидно, назначенные к Управлению раритетом. Без малого всю нутряную часть крышки занимает Линза в оправе белого металла. Линза с избоку полупрозрачна, спереди темна, поглощает наставленный в нее свет, и что под ней находится, неразличимо глазу. Шкатулка затворяется на простую Защелку без секрета и может быть открыта с малым усилием.

Согласно Легенде, излагаемой в Хрониках Ноксмилльского Монастыря (арх. 516-9М), ИН-516, будучи приведен в рабочие условия, испускает из линзы яркий Свет, опричь же сгущается некая Субстанция, имеющая как бы вид дыма или тумана. Персона, совершающая магическую процедуру, будучи окружена тем туманом, попадает в «Сомниум» – иной мир, обликом и законами схожий с нашим привычным Бытием, за исключением нескольких отличий. Отличия касаются тех Объектов и Лиц, присутствие, отсутствие или состояние которых служило бы личному благоденствию оперирующей Персоны. К примеру, покойные близкие Родственники персоны окажутся в «Сомниуме» живыми и невредимыми. Лицо, не отвечавшее взаимностью на Любовные притязания персоны, в «Сомниуме» станет выказывать знаки романтической привязанности. Желаемые чины, красота, богатства будут представлены паче чаяния, а недуги пройдут бесследно.

Сам ИН-516 попадает в «Сомниум» вместе с персоной. Управление раритета позволяет в любой миг вернуться к обыденному бытию. К каким последствиям ведет истечение заряда на раритете, неизвестно.

По настоящее время ИН-516 никоим образом не проявил ни действий, схожих с вышеизложенными, ни тяготения к таковым. Основная и, полагаем, единственная причина того – полное истощение Кристаллов, питающих механизмы прибора. Попытки восполнить заряд остались тщетными, ибо ИН-516, как отмечено в Хрониках, требует от зарядных устройств значительной мощности. В бытность Владычицы Хальдер правительницей Энландрийских островов раритет брал магическую энергию с зарядных башен.

Сотрудники Хитчмен и Мэллори в исследовательских целях подключали ИН-516 к Накопительному Генератору, что состоит в распоряжении Оборонной Научно-технической лаборатории Министерства (см. протокол Испытаний 516-54-1, 516-54-2, 516-54-3), но это не возымело результата ввиду слабости магических импульсов, производимых Генератором.

По нынешний день не представляется возможным привести ИН-516 в рабочее состояние, поскольку не в силах современной технологии создать потребный для этого импульс чар.

Перевернув лист, Джон убедился, что описание кончилось. Дальше шли протоколы опытов, какие-то служебные записки, чертежи – главным образом внутренних частей шкатулки. На последнем листе обнаружился простой рисунок карандашом, изображавший, по-видимому, общий вид пропавшего раритета. ИН-516 с закрытой крышкой походил не на шкатулку, а, скорей, на небольшой чемоданчик – прямоугольный, обтянутый кожей саквояж, с какими ходят адвокаты.

Джон сложил листы, пригнулся, засунул голову в ящик, где хранилась волшебная диковина, и тщательно его изучил. Ни волоска, ни пылинки – ящик был пуст особенной, зияющей пустотой места, где совсем недавно лежала ценная вещь. Осматривать его было совершенно бессмысленно. Конечно, вокруг незримым узором лежали сотни отпечатков пальцев, и, будь у Джона при себе графитовый порошок, кисточка и бумага, он мог бы их снять… но он и так знал, чьи отпечатки найдет: Питтена Мэллори, его племянника и еще двух-трех инженеров – словом, тех, кто имел доступ к нумеру пятьсот шестнадцатому и много-много раз открывал ящик. Необязательно с целью воровства.

«Сомниум, – подумал Джон. – Мир мечты. Мир, где не надо прятаться, где никто не следит за тобой и не вымогает деньги. Мир без боли…» Вслух он сказал:

– Интересный аппарат. На самом деле работал?

– В монастырских хрониках пишут, что работал.

– Что это за хроники?

– Монастырские, – повторил Мэллори. – Покойная Хальдер не зря держала монахов на довольствии. Была большая община в Ноксмилле, они там много чего насоздавали за триста лет. Оттуда у нас очень интересные образцы, очень! Но самой хитрой вещичкой, конечно, была шкатулка… – Канцлер сипло крякнул, досадуя.

– И много людей ею пользовались? – спросил Джон. – Это же весьма соблазнительно: уйти в мир, где все по-твоему.

– Неизвестно. – Мэллори покачал головой. – Сведений мало, испытаний – никаких.

– А почему все-таки «шкатулка глупца»?

Мэллори заморгал, развел тяжелыми руками. Кончики пальцев мелко тряслись – то ли от нервов, то ли от усталости.

– Может, кто-то не очень смышленый когда-то ее включил. И получил явно не тот результат, которого ждал.

– Ладно, – сказал Джон, – ладно. Слушайте, господин Мэллори, мне нужна хоть какая-нибудь зацепка. Тут ловить нечего: ясно, что раритет лежал на месте, а потом его сперли. Даже если допустить, что вы неправы… (Мэллори выпучил глаза). Нет-нет, погодите, я же не сказал, что вы неправы, я сказал – если допустить; так вот, даже если это не ваш племянник умыкнул шкатулку, то в любом случае надо допросить охрану на входе. Узнать, когда Найвела видели в последний раз выходящим, и…

– Нет-нет! – воскликнул Мэллори. – Что вы, они ведь доложат начальству! За меня возьмется служба безопасности, это… это настоящие псы, цепные псы! Я вас заклинаю не трогать охрану, Джонован.

Джон скрипнул зубами.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда хотя бы надо задать пару вопросов… не знаю… тому, кто с ним работал. Его шефу, например. Это возможно? Он-то в курсе, что Найвел не пришел на службу.

– Это уж точно, – уныло кивнул Мэллори. – Хитчмен с утра его обыскался. Ко мне дважды заходил.

– А о пропаже раритета шеф что-нибудь знает?

– Помилуйте, как можно!

– Хорошо. Значит, сейчас пойду к нему и постараюсь что-нибудь выведать. И еще одно. Не подскажете адрес Найвела и… как его невесту зовут? Ширлейл?

– Найвел живет на Ран-авеню, двести пять, – с готовностью отозвался канцлер. – Я там уже побывал, первым делом съездил. У меня свой ключ есть – как-никак сам ему квартиру снял. Отпер, зашел. Никого нет, и беспорядок страшный. Сразу видно – сбежал.

Джон представил, как, должно быть, вольготно живется юноше, к которому домой в любой момент может нагрянуть дядя-канцлер.

– Ключ не одолжите? – попросил он. – Под расписку, если что.

– Да какие там расписки… – простонал Мэллори. Он долго, мучительно шарил в тугом брючном кармане, затем вынул бренчащую связку, отделил от нее медный ключ и вручил Джону. Мельком оглядев бородку (двусторонняя система вырезов, на пятикулачковую личину – управился бы отмычкой минуты за три, но так проще), Джон спрятал ключ и напомнил:

– Еще хорошо бы глянуть квартиру девушки, Ширлейл. Не знаете адреса?

Мэллори опять моргнул и наморщил нос.

– Ни малейшего понятия, где она живет. Найвел не рассказывал, а сам я собирался нанять сыщика, чтоб за ней последить, да так и не нанял. Хотя… вот он, сыщик, передо мной! – Мэллори вымученно, сипло засмеялся, но смех его перешел в стон. – Ох, времечко настало. Вы уж найдите их поскорей, Джонован, а?

Джон задумчиво кивнул.

– Постараюсь. А что насчет друзей Найвела? У молодого человека должен быть хотя бы один верный друг. Ваш племянник мог посвятить товарища в свои планы. Ведь рискованное предприятие он задумал, могла понадобиться помощь.

Мэллори замотал щеками.

– Нет-нет, такого друга я не знаю. Думаю, и нет его. Найвел всегда был нелюдим. Вечно с книжкой, что-то читал, опыты ставил… Да и сейчас у него вся жизнь – на работе. И друзья там же – если их так назвать. Ведь по двенадцать, по четырнадцать часов в лаборатории сидит! У него и женщин-то не было, пока эта вертихвостка не объявилась, – там же, кстати, он ее встретил, в лаборатории. Так что, Джонован, вам в любом случае дорога в Научтех. Это на третьем этаже, я провожу.

– Пойдемте, – согласился Джон. – Хитчмен, говорите, шефа зовут?

– Финн Хитчмен, да-да, – покивал Мэллори. – Кстати, если Найвел о ком и говорил как о друге, так это о нем. У них… доверительные отношения.

– Отлично, – сказал Джон. – Тогда не будем терять время.

– Я уже и так почти все потерял, – жалобно откликнулся канцлер и моргнул два раза.

3

Оборонная научно-техническая лаборатория занимала весь третий этаж. Клерки в черных костюмах здесь не водились: сотрудники Наутчеха не обременяли себя деловой одеждой, предпочитая сюртукам обычные куртки с глубокими карманами. Впрочем, многие носили лабораторные халаты – когда-то белые, а теперь застиранные, обвисшие и приобретшие цвет кухонной тряпки. В куртках щеголяли бородатые дородные мужи: инженеры, ученые, начальники лабораторий; владельцами халатов были лаборанты и ассистенты, бесправные юные создания, только-только успевшие защитить шедевр в техническом училище. Взлохмаченные, худые, лаборанты сломя голову носились по коридорам и, завидев Мэллори, испуганно кланялись, бормоча «господин канцлер». Джону они тоже кланялись – на всякий случай.

Все двери на этаже были нараспашку, из лабораторий несло едкими запахами, кто-то отчаянно ругался, кто-то хохотал. Стены покрывал сверкающий белый кафель – никакой зеленой краски, никакого уныния. И здесь были окна, чистые, прозрачные, огромные. Выглянув наружу, Джон увидел внизу маленький уютный сквер, со всех сторон окруженный высокими стенами Министерства. «Так вот оно что, – сообразил Джон. – Все-таки есть окна в здании, просто они во двор выходят».

В одной из светлых комнат устроили курилку – оттуда валил дым и доносились спорящие голоса. Проходя мимо, Репейник заглянул в прокуренную каморку и обнаружил двух девушек, смоливших папиросы и о чем-то препиравшихся. Одна была пухленькая и темноволосая, другая – тощая, в рыжих кудряшках. Мельком взглянув на Джона, они продолжали спорить. Тощая говорила: «Я тебе клянусь, триста двадцать, ну, может, триста тридцать, и пора тигель остужать», а пухленькая, надув губы, отвечала: «Надо было расширительную камеру ставить». Джон удивляться не стал – вспомнил, что, по словам Мэллори, Найвел встретил свою Ширлейл именно в лаборатории. Время такое, философски рассудил он, женщины в науку идут.

Мэллори, скривившись, посмотрел в сторону курилки, засопел носом, но ничего не сказал, продолжал идти, загребая руками воздух. «А с другой стороны, – подумал Джон, – когда оно было другим, это время? Уж точно не на моей памяти. Что-то там из истории было про парламент, и что равноправие полов от этого произошло… Да, точно, все началось, когда Хальдер учредила парламент. То ли испугалась беспорядков в соседней Твердыне, то ли действительно решила маленько отойти от дел. Парламент, выборы, представители сословий, совещательный орган и все такое. Поди ж ты, помню еще.

Ну а потом появилась эта активистка, Белла Кинистер. „Если женщина достойна войти в храм Богини, то достойна войти и в парламент“. Добилась-таки аудиенции у Хальдер, ненормальная тетка. Впрочем, говорят, Кинистер первая в Энландрии штаны прилюдно стала носить, после такого к Владычице на прием заявиться, должно быть, не так уж и страшно. Подумаешь, огненным смерчем тебя испепелят… А никакого огненного смерча – Владычица взяла да и согласилась на равноправие. По-женски, видно, поболтали с Беллой. И стали дамы ходить на выборы. В штанах, если приспичит. А что, удобно же. Потом – война, после войны мужиков осталось мало, женщинам волей-неволей пришлось и у станков работать, и машины чинить, и больных врачевать. Мало-помалу привыкли все. Теперь вот у нас в Гильдии госпожа Немит, двести фунтов боевого веса… а здесь – девчонки науку потихоньку осваивают. Правда, что-то пока не слышал я о великих ученых женского пола. Хотя об ученых мужского пола я тоже не много слышал, чего уж там».

Словно угадав его мысли, Мэллори пренебрежительно бросил через плечо:

– Девки. Так и тянет их сюда. Как медом намазано.

Джон кашлянул.

– К знаниям стремятся? – нейтрально предположил он.

Мэллори издал смешок, прозвучавший как свист.

– Замуж они стремятся. У здешних инженеров заработок – будь здоров. Женихи нарасхват.

Джон хмыкнул:

– Чтобы в Министерство на работу попасть, нужно по меньшей мере училище закончить, и неплохое. А туда сызмальства поступать надо. Дальний у них прицел получается, замуж-то. С самого детства.

– У баб, – пропыхтел Мэллори, – вся жизнь на одно нацелена. Да они здесь выше старшего ассистента не поднимаются. Лет пять-шесть отработают… и рожать.

– И не возвращаются?

– Возвращаются, – нехотя признал Мэллори, – но не все. Оттого их и на работу берут неважно… Все, привел я вас. Уф. Ох.

Они стояли у входа в большой зал, уставленный широкими железными столами, на которых громоздились химические приборы, штативы, счетные машины и какие-то совсем уж непонятного назначения конструкции из стекла и меди. За ближайшим столом сидел лаборант, бледный длинноволосый парень в защитных очках-консервах. Руки его, облаченные в каучуковые перчатки, были погружены в шестеренки разобранного зубчатого механизма. Что-то звякало и тонко шипело.

За спиной лаборанта стоял высокий мужчина лет сорока.

– Ну куда ты, куда ты лезешь, – говорил он брезгливо. – Ты смотри, куда лезешь, сейчас сломается.

Мэллори откашлялся – так мог бы кашлять паровоз.

– Господин Хитчмен, – сказал он.

Мужчина поднял голову. У него была мужественная челюсть, идеально прямой нос и могучий лоб. Волосы он зачесывал назад – стильно и демократично. Джону он сразу не понравился.

– Тут по поводу Найвела, – отдуваясь, сказал Мэллори. – Я, можно сказать, решился обратиться… Розыск…

– Джонован Репейник, – сказал Джон, понимая, что пора брать беседу на себя. – Островная Гильдия сыщиков.

Хитчмен сдержанно улыбнулся.

– Зачем же сразу в розыск? – спросил он. – Парень загулял, с кем не бывает.

– Дома нет его, – объяснил Мэллори. – И беспорядок… в квартире… И вообще…

Начальник лаборатории задумчиво щелкнул языком:

– Понимаю. Беспокоитесь. Ну что ж, родственные чувства… С другой стороны, может, и правильно, что обратились. Найвел – ценный сотрудник, нельзя терять из виду. И совершенно верно, что не в полицию. Очень хорошо.

На Джона он не смотрел. Мэллори с несчастным видом кивал в такт его словам. Лицо канцлера от долгой ходьбы приобрело свекольный оттенок, по тугим щекам катились бусины пота. «О боги, – подумал Джон, – да его, чего доброго, сейчас удар хватит». Мэллори с трудом расстегнул ворот сорочки и, вцепившись обеими руками в ближайший стол, грузно опустился на скамью, заскрипевшую под его весом.

– Вам дурно? – обеспокоился Хитчмен.

– Пустяки, – еле слышно пролепетал толстяк, – отдышусь только…

– Антуан! – властно сказал Хитчмен лаборанту. – Воды принеси господину канцлеру!

Длинноволосый, как был, в очках и перчатках, вылетел в коридор.

– Пустяки, пустяки, – повторил Мэллори. – Разговаривайте…

Он закрыл глаза и откинулся на спинку скамьи. Хитчмен сделал Джону знак рукой: мол, отойдем. Джон бросил взгляд на Мэллори – тот вроде бы помирать не собирался, щеки его медленно возвращались к обычному для толстяков младенческому цвету. Хитчмен отошел к окну, подождал, пока Джон приблизится, и отрывисто произнес:

– Слушаю.

Лицо его теперь выражало усталое нетерпение.

– Вы начальник Найвела Мэллори? – спросил Джон.

– Да, он сотрудник лаборатории. Сегодня не пришел на службу.

– Вчера с ним виделись? (Хитчмен кивнул). Ничего в его поведении необычного не было?

– Нет… пожалуй, нет. Впрочем, он отпросился уйти пораньше. Был в отличном настроении. Шутил, смеялся.

«Пораньше – значит, с вечера готовился, – подумал Джон. – Сбежать в этот Сомниум он решил не вдруг, планировал заранее. Но – шутил? Смеялся? Перед рискованным экспериментом?»

– Он не нервничал? Не было признаков, что его что-нибудь гнетет? Может, за весельем хотел скрыть тревогу?

Хитчмен пожал плечами.

– Да не сказал бы.

Он сунул руки в карманы и принялся разглядывать носки штиблет. Штиблеты были новенькие, блестящие, без единой царапинки – словом, загляденье.

– К Найвелу заходил кто-нибудь посторонний? – продолжал Репейник.

Хитчмен снова пожал плечами.

– Посторонних здесь не бывает. Это секретное учреждение.

«Да, глупо прозвучало, – подумал Джон с досадой. – А ты и доволен, господин секретный начальник. Ну ничего, я тебя еще разговорю. Что-то плохо на вопросы отвечаешь, темнишь».

– Я имею в виду – не из вашей лаборатории, – сказал он.

– Заглядывала Ширли Койл. Она вообще часто его навещает. Но она не посторонняя. Ассистентка доктора Боннерли.

– Вы слышали, о чем Найвел говорил с нею?

Хитчмен тонко усмехнулся:

– Подслушивать – не мое занятие, господин сыщик.

«Ах ты говнюк, – подумал Джон. – Ну, поиграли, и хватит». Он расплылся в широкой улыбке и поднял руки, будто сдаваясь на милость победителя.

– Ну конечно, конечно! Подслушивать – это вовсе не то, чем должен заниматься уважающий себя человек. Благодарю за беседу, вы очень помогли.

– Не за что, – сказал Хитчмен. – Старался быть полезным.

Джон протянул руку, и Хитчмен крепко ее пожал.

ищет ищет только бы не нашел жирдяй о щенке печется мамочка папочка все в могиле пьяный в канаве утонет хоть бы так и вышло этот ищет ну ищи ищи сразу видно дурень рубаха пестрая руки дырявые привел дядюшка сыщика

Хитчмен ослабил хватку, но Репейник сдавил его пальцы, удерживая. В левом виске проснулась колючая боль.

щенок дело сделал теперь мешает повезло так повезло может убили жизнь или кошелек может пошел с девкой в парк миловаться там бродяги камни палки кровь на траве все равно если живой подождать надо и все этот ищет хрен тебе а не помощь слова не скажу руку пусти

Хитчмен нахмурился и потянул ладонь к себе. Джон не отпускал. Голова болела все сильней.

что делает что делает руку пусти пусти руку меня подозревает боги боги нет не виноват тюрьма судьи парики молоток кандалы не виноват только хотел имя мое имя на обложке без щенка без него пусти руку щенок сволочь пропал и я пропаду вот тебе и везение в жопу такое везение руку пусти

– Что… – выдохнул Хитчмен, силясь высвободить пальцы. Джон подержал его еще секунду

башни проклятые башни щенок полез на гибель пошел башни смерть огонь жарит пусти руку имя на обложке страшно не хочу не виноват не хочу пусти пусти пусти

и отпустил.

Хитчмен отшатнулся. Джон подступил к нему, встал близко – глаза в глаза. Висок пульсировал, будто под черепом бился горячий камень.

– Все-то я про тебя знаю, Финн, – сказал Джон тихо. – И про книгу, и про то, кто ее написал. И кто на обложке будет.

Хитчмен приоткрыл рот. У него мелко подрагивала верхняя губа.

– Погодите, – прохрипел он, но Джон перебил:

– Думаешь чистеньким остаться? Мальчишка все сделал, а ты на нем выедешь? А мальчишку, чтоб права не качал, – в расход? И сыщику – ни слова, да? Ну да ничего, в камере расскажешь. В камере все говорят.

Джон говорил негромко, почти шептал, так, чтобы слышал только Хитчмен, но, оглянувшись, он увидел, что Мэллори смотрит на них и, кажется, вот-вот встанет со скамьи. К счастью, в этот момент прибежал длинноволосый Антуан, заплясал возле канцлера, протягивая стакан с водой. Джон повернулся обратно к Хитчмену.

– Так как? – спросил он. – Есть что сказать?

Хитчмен заморгал (Джон на мгновение подумал, что тот заразился тиком от Мэллори), стиснул руки и сипло произнес:

– Прошу ко мне в кабинет.

– Другое дело, – кивнул Джон. Они зашагали к выходу.

– Вы куда? – спросил Мэллори с удивлением.

– Мы на пару минут, господин канцлер! – громко сказал Хитчмен. – Как самочувствие?

– Нормально, – протянул толстяк. – А что, собственно…

– Конфиденциальная информация, – театральным шепотом сообщил Джон. – Потом объясню.

– А-а, – разочарованно сказал Мэллори. Джон нагнал Хитчмена – тот успел выйти в коридор – и пошел бок о бок с ним. Левую часть головы волнами заливала боль. Очень хотелось вернуться домой, задернуть шторы, лечь на диван и закрыть глаза. И чтобы Джил принесла большой стакан ледяной воды, а потом легла рядом. Но надо было работать…

Они свернули за угол, Хитчмен открыл ключом выкрашенную белой краской дверь. Внутри обнаружилась маленькая комната с обширным столом, застекленным шкафом и парой уютных разлапистых кресел. Джон без приглашения занял ближайшее кресло. За спиной послышался щелчок запираемой двери.

– Ну? – спросил Джон. Хитчмен сел напротив и побарабанил по столу пальцами.

– Я не виноват, – сказал он. Джон хмыкнул:

– Это на суде пусть решают.

– Но я правда… – Хитчмен достал сигареты, закурил. – Послушайте, господин сыщик, я… Я и в мыслях не держал ничего дурного. Против Найвела. Понятия не имею, где он сейчас. Уж не знаю, что вам наплели… Мы с ним давно работаем над одной темой. И добились успехов. Ну хорошо – он добился, да. Очень талантливый мальчик. Но, поймите, в науке одного таланта мало! Нужны связи, деньги, умение заключать, м-м… выгодные сделки. Боги мертвые, да знаете, скольких таких молодых и талантливых зарубили в самом начале карьеры?

Он говорил быстро, размахивал сигаретой. Джон молча следил за ним из глубины кресла, подперев рукой ноющий висок.

– Без меня, – продолжал Хитчмен, – Найвелу бы ничего не удалось. Ему бы ни денег не дали, ни помещения, ни оборудования! Это все я, я выбил. И любой – любой! – кто говорит, что я вроде как выезжал за его счет… Он просто не знает, в каких мы были отношениях. Мы, можно сказать, на короткой ноге… Разговаривали обо всем, он со мной делился… Да я Найвелу был как старший брат! Когда…

– Скажите, Финн, – перебил Джон, – а отчего вы говорите «были», «был»?

Хитчмен осекся и в ужасе посмотрел на Репейника. С сигареты, зажатой в пальцах, упал на полированный стол комочек пепла.

– Я… Я нечаянно…

Джон помассировал висок кончиками пальцев. Как всегда, это помогло – на пару секунд.

– Расскажите о теме проекта. Над чем вы с Найвелом работали?

Хитчмен присосался к окурку, с чмоканьем втянул дым и, обжигаясь, затушил сигарету в пепельнице.

– Это сложно объяснить неспециалисту.

– А вы попроще. Я весь внимание.

Хитчмен страдальчески наморщил лоб.

– Н-ну… Как же это… Видите ли, есть определенные завихрения магического поля… близ определенных раритетов. И эти завихрения, они, м-м… распространяются неоднородно, так что есть максимумы и м-минимумы… Так вот, Найвел промерил напряженности, составил графики, и начала вырисовываться очень интересная картина…

– Какие раритеты? – спросил Джон. Хитчмен подался вперед:

– Простите?

– Назовите инвентарные номера раритетов. Без описания. Только номера.

Хитчмен сглотнул.

– Двести третий. Шестьдесят седьмой и шестьдесят восьмой. Триста пятьдесят четвертый… н-нет, пятый. И… сейчас… и восемьдесят первый, да, первый. А что?

– Да так, – сказал Джон. – Любопытно было, сможете ли без запинки перечислить объекты исследований. Вы же как-никак соавтор работы. Имя на обложке, все дела.

Хитчмен угрюмо смотрел в стол.

«Шкатулкой они не занимались, – подумал Джон. – Про пятьсот шестнадцатый ни слова. Это, наверное, личная разработка Найвела. Возможно, Хитчмен про Сомниум ничего не знает. Жаль, жаль. Такой ценный свидетель, так охотно идет на сотрудничество…»

– Ну хорошо, – сказал Джон, прервав молчание. – Допустим, я вам верю. Допустим, вы действительно не собирались устранять своего подчиненного. Просто повезло. Завершив важное, фундаментальное исследование, Найвел вдруг исчез, а вы подумали – это же отличный шанс присвоить себе все права! На титульном листе отчета будет не два автора, а всего один. Выполненная в одиночку работа такого уровня – это, думаю, тянет на… на что тянет, Финн? Что вам светит? Повышение? Премия? Своя кафедра в Ганнварском университете?

Хитчмен не ответил. Он крутил большими пальцами, сцепив кисти рук на столе.

– Да вот неприятность, – продолжал Джон, – Питтен Мэллори, оказывается, переживает за племянника и сразу нанял для поисков сыщика. Приходит этакий тип из Гильдии и начинает вопросы задавать. Но… вы ему просто ничего не скажете. Пускай побегает. Авось и не найдет парня. Дуббинг – город большой, люди каждый день исчезают. Пошел, скажем, человек в парк – а там бродяги…

Хитчмен вытаращил глаза.

– Не нравится мне, что вы, Финн, молчите, – добавил Репейник, любуясь произведенным эффектом. – Сильно похоже, что тянете время. Не думаю, что вы уж совсем плохого мнения о Гильдии: найду я вашего мальчишку, дайте только срок. Неделя-другая – и готово. Но что, если у меня нет недели? Что, если Найвел лежит где-нибудь один, раненый, при смерти? Тогда надо искать быстро, потому что через неделю я найду только труп. А это очень для вас удобно. Имя на обложке, кафедра в Ганнваре. Но преподавать вы там не будете – вы будете дробить камни на каторге. Это я устрою.

Джон оперся на подлокотники и встал. «Перебор, – подумал он. – Ничего я не устрою без улик и свидетельских показаний. Одна надежда, что этот головастик испугается. Ну же, давай, бойся!»

– Чего вы хотите? – глухо спросил Хитчмен.

Джон посмотрел на него сверху вниз. Головастик все-таки испугался. Чудесно.

– Не помешал бы подробный отчет о том, что вчера делал и говорил Мэллори-младший. В котором часу ушел со службы, как был одет. Особенно интересен разговор с Ширлейл: говорили долго или перекинулись парой слов, не ругались ли, не спорили? Можно было заметить очень многое, даже не зная, о чем беседа. Но главное – ваши догадки. Вот скажите честно: куда он мог деться? Наверняка ведь есть предположения. Тем более, – Джон усмехнулся, – вы ему были как старший брат. Можно сказать, на короткой ноге.

Хитчмен потянул из пачки вторую сигарету. Уронил пачку, но поднимать не стал.

– Садитесь, пожалуйста, – прошелестел он.

Джон опустился в кресло. Хитчмен зажег сигарету.

– Так, – он затянулся, втягивая щеки, – так… Значит, пришел Найвел вовремя, в полвосьмого. Одет… Одет был как обычно, куртка-штаны. Всегда так ходит. Первые два часа мы не виделись, я выступал на совещании. Потом вернулся в лабораторию. Найвел возился с приборами, делал серию измерений. Я рассказал новости с совещания, мы чуть-чуть побеседовали. О чем говорили, о чем мы говорили… Да ни о чем, так, ерунда. Погоду ругали, над Антуаном потешались – это новенький, растяпа, каких поискать. Потом Найвел словно вспомнил о чем-то, попросился уйти пораньше. Я не возражал. Он вернулся к работе, я тоже кое-что поделал, глянул результаты замеров. Тут Ширли забежала, вроде ей спиртовка понадобилась. Ну, я-то знаю, что у них с Найвелом шуры-муры, какая там спиртовка. Они в сторонку отошли, пошептались. Никаких ссор, обнимашки-поцелуйчики. Что-то краем уха слышал, мол, «в пять, на вокзале». Потом Ширли упорхнула. Без спиртовки. Найвел сходил на ленч, поработал еще пару часов и тоже ушел. Все.

Он слабо усмехнулся.

– Видите, мне особо нечего рассказывать.

– Догадки, Финн, – мягко напомнил Репейник. – Вы хорошо его знали. Наверняка лучше, чем предмет исследований. Чем увлекался? Какие планы строил? Где любил бывать? Ведь явно что-то скрываете.

Хитчмен угрюмо поглядел на Джона и вдруг спросил:

– Он все-таки взял пятьсот шестнадцатый, да?

«Знает», – подумал Джон. Вслух он предпочел ничего не говорить. Хитчмен смотрел все так же мрачно, держа на отлете дымящуюся сигарету. Потом криво улыбнулся, словно услыхал старый несмешной анекдот.

– Да, – сказал он. – Все ясно. Щенок спер шкатулку. Смело, ничего не скажешь. Ну что ж, давайте начистоту. У Найвела был… есть пунктик: зарядные башни. Это помимо основной темы работы – так сказать, личный интерес. Еще в университете начал ими увлекаться. Пропадал в библиотеках, искал древние архивы. Ходил в походы к обломкам старых башен. Где-нибудь в глуши такие лежат в руинах, никому не нужные, да бурьяном зарастают. Найвел искал входы в узловые камеры – это подвалы под каждой башней. Спускался, изучал.

– Разве он этого не мог делать в Дуббинге?

– В городе все камеры заперты. Чтобы открыть – надо выписывать специальное разрешение. Да кто ж ему выпишет.

Джон поднял брови.

– Он же сотрудник Минобороны. Уж кто-кто, а Найвел, по-моему, имел все возможности…

– Да ничего не делается просто так! – почти выкрикнул Хитчмен. – Он здесь ноль без палочки. Все гранты, все разрешения – это я выбивал. Сумел вот выпросить средства на эксперименты с магическим полем. Это было перспективно, важно, интересно… шишкам в администрации. А то, что Найвел бредил своими дурацкими башнями, – это вообще никого не волновало, никогда! Постарше станет – будет делать что хочет. А пока…

– А пока расскажите про башни, – попросил Джон. – Подробней.

Хитчмен махнул рукой. Сигарета при этом описала дымный полукруг.

– Не знаю я подробностей. Просто мальчишка думал, что из каких-то башен можно добыть остаточный заряд. Чтобы подпитывать раритеты. Но это безумие, вообще говоря, потому что, во-первых, магическое поле такого напряжения опасно. Лезть в механизмы – чистое самоубийство, может случиться взрыв, запуститься метаморфоза, да что угодно! А во-вторых, от такого предприятия мало толку. Ну, получится разрядить башню-другую – хватит энергии на несколько раритетов, и все. Эксперимент себя не окупит.

Он поперхнулся и закашлялся. Кашлял долго, хватался за грудь, сгибался над столом. Джон спросил:

– И Найвел решил зарядить пятьсот шестнадцатый от такой башни?

– Не знаю, – прохрипел Хитчмен, вытирая покрасневшие от кашля глаза. – Но скорей всего, да.

– Чистое самоубийство, – повторил Джон. – Понятно теперь, отчего вы хотели тянуть время… И что теперь? Парень ходит от башни к башне, пытаясь их запустить?

Хитчмен замотал головой.

– Для такого не каждая годится. Он говорил, что, наоборот, подходящих очень мало, прямо-таки единицы.

– Какие именно, не сказал?

– Нет. – Хитчмен загасил вторую сигарету рядом с изломанным трупиком первой. – Он вообще не любил распространяться на этот счет. Почему – неизвестно.

– Действительно, – отозвался Джон. – С чего бы ему вам не доверять.

Он встал. Хитчмен тоже поднялся.

– Больше сказать нечего, – буркнул он. Джон прищурился. По-хорошему, стоило бы схватить паршивца за руку и прочесть еще разок – не утаил ли чего, – но голова только-только начала утихать, да и подозрительно бы смотрелось такое хватание…

– Ладно, верю, – сказал он. Хитчмен еле слышно вздохнул.

– Хотите его рабочее место осмотреть?

«Вот это я понимаю – помощь расследованию! – восхитился про себя Джон. – С самого начала бы так».

– Пойдемте, – сказал он.

4

Дом номер двести пять по Ран-авеню оказался невысоким, всего в два этажа, и очень старым – на вид ему можно было дать лет триста. Глубокие трещины ползли по серой штукатурке от фундамента до самой крыши, стекла ослепли от вековой грязи, нижние окна сровнялись с тротуаром, а из распахнутой двери единственного подъезда несло как из склепа – гнилью и разрытой землей. Даже неказистая четырехэтажка, где обитал Джон, рядом с двести пятым смотрелась бы фешенебельными апартаментами.

Стоя перед домом, Репейник сверился с блокнотом. Все верно, Найвел Мэллори жил именно здесь. Что ж, по крайней мере, отсюда до Министерства можно дойти за десять минут. Удобно – если тебе двадцать три, своих денег вечно не хватает, а родной дядюшка жаден, как паук. Комнаты тут, наверное, дешевле некуда… Ладно, посмотрим, как живет молодой перспективный ученый.

«Вообще, что-то не сходится, – думал Джон, поднимаясь на второй этаж по щербатым ступеням. – Очень странно, что Мэллори-младший для своих целей выбрал такой необычный и рискованный способ. Неужели нельзя было подождать с женитьбой? Питтен вроде бы человек незлой, о племяннике заботится: снял же квартиру какую-никакую, да и на хорошее место пристроил. Жениться запрещает? Ну и жил бы Найвел со своей Ширлейл без свадьбы потихоньку вдвоем. Нынче времена свободные. Мы ведь с Джил как-то живем, и ничего. Глядишь, со временем Питтен смирился бы с будущей невесткой. Или помер бы попросту. Вон как задыхается, бедолага, ему до апоплексического удара недалеко.

Кроме того, не такие уж страшные кары дядюшка сулит. Ну, наследства не будет, ну, с работы погонят. Так ведь Найвел – молодой да перспективный, такого везде примут на хорошее жалованье. Неохота, конечно, уходить с насиженного места в этом Научтехе, но ведь куда рискованней – красть уникальный прибор, запускать на свой страх и риск магическую реакцию. Что-то здесь не так».

Замок проворчал неразборчиво, дверь открылась с жалобным стоном. Джон переступил порог, тихо закрыл за собой и принюхался. Пахло горелой бумагой. Квартира Найвела оказалась неожиданно просторной, к тому же недавно здесь сделали ремонт. Новенький паркет сверкал от мастики, стены и даже полоток оклеили веселенькими обоями, да не бумажными, а дорогими, тканевыми с узором. Из прихожей широкий коридор вел в гостиную, дальше виднелась распахнутая дверь спальни, и там всю дальнюю стену занимал камин.

Джон подумал, что был несправедлив к Мэллори-старшему. Не дешевую халупу он снял племяннику, а очень даже приличное жилье: просто дом подыскал с виду неказистый и оттого выгодный по цене. Парень устроился с комфортом. В такой большой квартире должно быть полным-полно следов. Мелочей, какими любой человек окружает себя, – вроде каминных безделушек, гравюр на стенах, сувениров из путешествий, докторских визиток, записок-напоминалок самому себе и прочего жизненного багажа, который немало может сказать о своем владельце.

Репейник медленно прошелся по комнатам, вертя головой, стараясь разыскать хоть что-то, способное дать намек, куда же делся племянник канцлера. Но ничего не было – ни безделушек, ни гравюр. Лишь висела на стенах пара рисунков, верней, набросков карандашом, явно сделанных одной рукой: девушка, светловолосая, красивая, со смеющимися распахнутыми глазами. «Ширлейл, – решил Джон. – А рисовал, верно, сам Найвел. Талантлив, ничего не скажешь». Ни визиток, ни записок тем более не нашлось. Ящики стола были пусты, у подножия этажерки лавиной застыли осыпавшиеся книги.

Запах горелой бумаги сильней всего ощущался в спальне, здесь же обнаружилась и его причина: серая рыхлая горка в камине. Джон поворошил кочергой пепел, но нашел уцелевшим только уголок листа с неузнаваемыми буквами. Остальное была сплошная труха, легкими облачками взлетавшая в воздух при малейшем касании. Джон вздохнул и, поставив кочергу в угол, отряхнул руки. Найвел сжег все документы. Торопился – забыл открыть вьюшку, задымил, верно, всю комнату, до сих пор пахнет, – но спалил все, что могло выдать его планы. Замел следы.

Присев рядом с этажеркой, Репейник какое-то время рылся в книгах: листал ветхие страницы, тряс, ухвативши за корешок, разворачивал вклеенные схемы. Все напрасно – ни одной посторонней бумажки. Только библиотечная карточка выпала из пузатого справочника. «Невезуха», – пробормотал Джон. Он чувствовал себя гончим псом, взявшим след, но встретившим на пути реку, где все запахи обрывались. То же самое было полчаса назад в Научтехе, когда Хитчмен показал Джону рабочее место Найвела. Чистый стол, потрепанный арифмометр, испещренный цифрами лабораторный журнал – и ни одной личной вещи, ни единой записки.

«Видно, придется ехать в полицейский участок, узнавать у служивых адрес Ширлейл. Может, хоть там удастся найти зацепку. Паршиво, что надо впутывать полицию. Не любят они нашего брата: хлеб, мол, у них отнимаем, дорогу переходим. Просто так адрес ни за что не скажут, устроят допрос: зачем, да что случилось, да не скрываю ли убийство, да не фальшивый ли у меня жетон… Полдня с ними потеряю, к тому же подведу Мэллори-старшего. Он ведь не хотел, чтобы делом занимались констебли. Да, невезуха…»

Джон приблизился к стене, где висел портрет девушки. Найвел рисовал сильными, яркими линиями, умело штриховал светотень. Должно быть, брал уроки, и не один год. Джон снял картину. Сверху рамка запылилась, бумага отзывалась на прикосновения ломким шорохом – простая, дешевая. Похоже, листок взяли не из альбома для рисования. Да, точно: вот и еле видная борозда от сгиба идет поперек нарисованного лица Ширлейл.

Репейник представил, как Найвел сидит, задумавшись, за столом, вертит в пальцах карандаш, которым только что писал формулы, и рука сама выводит на случайно подвернувшемся листке силуэт… Лирика. Впрочем, это важно. «Ну-ка, глянем внимательней. Должно же мне хоть раз повезти за сегодняшний день…»

Он повернул рисунок и издал хищный возглас: на обороте виднелись слова.

Найвел!

Получила вашу Записку. Очень рада предложению. Никогда не бывала в Ковентской опере, хотя живу в Дуббинге уж три года. Давайте вы зайдете за мной в половине седьмого. Мой адрес – Темброк-лэйн, двадцать три – десять. Буду Ждать.

Ширли.

«Темброк-лэйн, двадцать три – десять, – подумал Джон. – Одна из первых записок, которыми обменивались влюбленные. Найвел пригласил девчонку в оперу, девчонка согласилась. Записку он, разумеется, сохранил. Отчего принялся рисовать на обороте – уже неважно. Скорей всего, и впрямь – пришло вдохновение, попался под руку листок… Темброк-лэйн, двадцать три – десять. Ну, там, надеюсь, еще раз повезет». Он аккуратно повесил портрет обратно на стену, спустился на улицу и поймал кэб.

Темброк-лэйн нельзя было назвать трущобами, но место это в городе не любили. Здесь селились те, чей доход не позволял подыскать жилье подальше от морского порта и от красильной фабрики Майерса. Из порта расползались к ночи по окрестным улицам пьяные матросы – орали песни, ссорились, дрались, задирали прохожих и пытались увлечь за собой каждую встречную женщину, независимо от ее возраста и телосложения. Соседство красильной фабрики было еще хуже. Она смердела, грохотала и лила в реку сложные химические отходы, причем делала все это круглосуточно. Если бы не упомянутые обстоятельства, Темброк-лэйн, наверное, была бы уютной тихой улицей, населенной зажиточными горожанами. А так получился мрачный вонючий квартал с опасными подворотнями.

Морща нос от фабричных запахов, Джон взбежал по лестнице. Ширли Койл жила в обычном доходном доме, таких в Дуббинге за последние годы построили, наверное, больше сотни. Вот и десятая квартира. Для верности постучав и выждав пару минут, Джон бережно вставил в замок отмычку и стал орудовать сложно изогнутым крючком. Три щелчка, поворот – и дверь поддалась нажиму.

Квартира была пуста. Крадучись, замирая при каждом звуке, доносившемся с лестницы, Джон прошел в тесную комнатку. Здесь жила девушка, это было ясно с первого взгляда. Кружева на занавесках, скатерть в горошек на столе, батарея цветочных горшков на подоконнике, но главное – трюмо с высоким, в рост, зеркалом. Зеркало, хоть и потемнело от бед, увиденных за прожитые годы, оставалось все еще ясным, почти без пятен на амальгаме. Мельком глянув на свое отражение – побриться опять забыл, да и стрижка не помешала бы, волосы уже падают на лоб, – Репейник склонился над ящиками трюмо. Гребни, шкатулки, флаконы, еще флаконы, баночки с кремом, пудреница, опять гребни, снова флаконы, вата, булавки…

Есть! Маленькая книжечка в сафьяновой обложке. Раскрываться книжка отказалась, створки переплета держала фантазийная застежка из позеленевшей латуни. Заперто; вот и крошечная скважина для крошечного ключа. Ключ, разумеется, спрятан в очень надежном месте, под подушкой или наверху шкафа. Джон снисходительно хмыкнул, нажал ладонью на корешок, и книжка, звякнув ослабшим замком, покорно раскрылась. Женские секреты – хрупкая вещь.

Перелистав в начало, Джон нашел на первой странице разрисованную цветными карандашами надпись:

Ширлейл Элисия Койл

Мой

ДНЕВНИК

Читать дневники, принадлежащие другим людям, нехорошо. Но еще хуже оставить в беде молодого отчаянного парня, который сейчас, может быть, рискует жизнью из-за Ширлейл Элисии – да и она сама, возможно, в опасности. Поэтому Джон, не стесняя себя, уселся на застеленную фиолетовым покрывалом кровать и стал просматривать записи. Написано было много, с полсотни листов.

Дорогой Дневник! Сердечно тебя приветствую и обещаю записывать все, что со мною происходит, Точно и Правдиво. Ведь для юной девицы столь Важно следить за собою и оглядываться на прожитые годы, чтоб усваивать опыт и не повторять Ошибок, кои…

…была ко мне очень добра. Она посоветовала лучше поискать жилье на Темброк-лэйн. Там, по ее словам, цены вдвое ниже, хоть и воздух с непривычки может показаться немного странным…

…и Как же я Рада получить эту должность. О, кабы все они видели меня сегодня, добившуя (зачеркнуто) добившуюся исполнения желаний! Они бы со злости языки проглотили! Ах, Маменька, как бы ты за меня радовалась. Ужасно, ужасно, что мы больше никогда не увидимся. И Папенька – он бы гордился своей Дочерью сейчас…

…оказалось, что молодой господин Мэллори нисколечко не похож на своего Злого дядю. Он такой душка, что просто сил нет. Его зовут Найвел… Ой, Дневник, я, кажется напишу сейчас что-то Очень Неприличное. Его зовут Найвел, у него голубые глаза и руки такие белые и сильные на вид… Ну вот, написала. Стыжусь ли я себя? Ни капли не стыжусь! В наш Просвещенный век женщина должна (зачеркнуто) имеет право…

…а потом мы целых полчаса болтали, как старые приятели! Неужели и он ко мне Неравнодушен?…

Джон приноровился читать стройный девичий почерк и листал страницы все быстрей. В основном Ширли писала о своем возлюбленном. Это было как раз то, что надеялся найти Джон, – информация о Найвеле, много информации, – но, к сожалению, невозможно построить следствие на описании голубых глаз, бездонных как море, и каштановых локонов, блестящих как шелк. Куда полезней было бы прочитать, например, о том, что Мэллори-младший предложил невесте сбежать в мир мечты, а на следующей странице найти план бегства – с расписанием действий, картой местности и схемой работы ИН-516.

…Н. пригласил меня в Ковентскую оперу. Начало в семь, и я решила, что прилично будет, если он за мною зайдет…

…О, какой он остроумный! И так стесняется иногда. Пожалуй, это хорошо, когда мужчина стесняется при даме. Не люблю развязных…

…Нынче он так смотрел, что не осталось сомнений. О, только бы поскорей разрешилось, только бы поскорей все разрешилось!..

…нашел какое-то удивительное Место под городом. Там сохранились довоенные постройки – а он ведь без ума от всех этих руин! Согласилась поехать с ним, и оказалось, верно, довольно интересно. Н. такой умница, столько знает о тех временах! Постоянно рассказывал что-то. Каюсь, я все ждала, пока он меня догадается Поцеловать, так что слушала плохо. Знаешь что, Дневник? Я, наверное, не дождусь (зачеркнуто) сама его поцелую!

Джон заложил страницу пальцем, расправил плечи и потер затекшую шею. Все эти любовные истории порядком его раздражали. Интересно, когда Ширли находила время столько писать? С утра до вечера крутилась в Научтехе, после службы встречалась с ухажером. Ночами, что ли, не спала? И ведь пишет так гладко, сразу видно: образованная девица. Он представил на минуту, что Джил ведет дневник, и усмехнулся. Да, это был бы очень короткий дневник.

…подарил такие милые-милые сережки…

…но этот его дядя все портит! Мне кажется порой, что он меня Ненавидит. Хотелось бы знать, за что…

…Ура! Ура!! Он сказал это, он наконец это Сказал!! Я так счастлива, дорогой Дневник, я так Счастлива!!!!

…теперь понимаю. А ведь Патти говорила, целоваться – неземное блаженство. Я-то раньше думала, что это довольно глупое занятие. Ох, я сама была глупая! Одно дело – целоваться с (густо зачеркнуто). И совсем другое – поцелуи Н…

На лестнице послышался какой-то шум. Джон поднял голову и с минуту вслушивался – кто-то спускался с верхнего этажа, бубня, сморкаясь и шаркая. Когда шаги затихли и дверь внизу глухо бахнула, выпуская неведомого шаркуна, Джон тихонько вздохнул. Записки почти кончились, а ничего полезного узнать так и не удалось. «Что ж, придется идти в полицию. Ладно, так и быть. Только сперва дочитаю – все равно две страницы осталось всего».

…Сегодня было довольно скучно. Гуляли с Н. в Минерал-парке. На мне была та самая пелеринка из лебяжьего пуха – Патти дала поносить. Мы гуляли, я развлекала Н. беседой, а он отчего-то был рассеян, молчал и только порой улыбался. Обратно шли мимо западных ворот, очень Красивых, там рядом площадь Тоунстед. Посреди площади еще стоит одна из этих старых зарядных Башен, страшно высокая. Н. вдруг оживился, схватил меня за руку и, указывая на шпиль, проговорил: «Смотри, смотри! Как же она прекрасна! Может быть, все, чего я хочу…» – и не закончил. Снова замолчал и до конца прогулки не проронил ни Слова. Он иногда бывает таким странным (зачеркнуто) грустным, но он очень душка!

Джон сощурился и внимательно перечитал запись. Площадь Тоунстед, значит?.. Есть там башня, а как же. Старая, высокая. «Не каждая годится… подходящих очень мало», – вспомнились слова Хитчмена. Дуббингские зарядные башни славились филигранной, искрящейся на солнце резьбой хрустальных стволов. Когда страна вылезла из послевоенного кризиса, уцелевшие после бомбардировок и беспорядков шпили были взяты под охрану; с верхушек срезали бесполезные провода, подножия окружили чугунными оградами, и башни объявили памятниками архитектуры. Тонкие, полупрозрачные, они тянулись в небо, словно гигантские одуванчики, – высотой в сотню ре, обхватом чуть толще мужского торса. Самой красивой в городе считалась Тоунстедская башня, древняя, с большим куполом. Неужели она – одна из «подходящих»? Неспроста ведь Найвел так волновался, когда ее увидел.

Джон сунул дневник за пазуху и вышел из комнатушки. Когда он уже взялся за ручку входной двери, то вновь услыхал шаги на лестнице и замер, пережидая. Взгляд его при этом блуждал по крохотной прихожей. Да, заработок у Ширли был невелик. Висело на вешалке твидовое пальто, ютились на низкой полке две пары туфель – чистеньких, лаковых, но уже основательно ношенных. Наверху гардероба, под потолком, лежал потрепанный жизнью саквояж, а рядом красовалась непромокаемая дорожная сумка. «Странно, – подумал Джон, – вещи все по местам. Ширли явно не собиралась в дорогу, тем более – в опасное путешествие. Похоже, наша парочка все-таки решилась на бегство внезапно. И времени на подготовку у них не было. Интересно, зачем такая спешка?»

На лестнице опять стало тихо. Джон вышел, огляделся и бесшумно затворил дверь. Нужно было торопиться.

Когда он подъехал к площади Тоунстед, пробило четыре часа. Ветер унялся, солнце загородилось бледными облаками и скупо роняло на город послеполуденные лучи. Расплатившись, Джон вылез из кэба и пару минут постоял, разглядывая площадь. Тоунстедская башня слыла одним из символов Дуббинга – вместе с Большим собором Хальдер, Замком Керстон и оперой. Башню знали лучше всего, может быть, потому, что, в отличие от собора, замка и оперы, она идеально вписывалась в вертикальный открыточный листок. Тонкий столб из резного хрусталя поднимался, казалось, под самые облака и там, наверху, расцветал ажурным куполом. Когда шел дождь, купол одевался призрачным ореолом из подсвеченных брызг, а в солнечную погоду бросал радужные отблески на мостовую и стены окрестных домов. Сейчас башня сияла ровным матовым светом – огромная, совершенная, неколебимая в поднебесье.

Памятник божественному могуществу.

Все историки сходились в одном: Хальдер Прекрасная не жалела волшебной энергии для подданных. Конечно, все знали, что богиня питала башни той же силой, которую выкачивала из людей, приходивших к ее алтарям. Но как, должно быть, здорово было колесить по стране на легком скоростном мобиле: чуть замедлит бег – правь к любому шпилю, заряди и езжай дальше. А волшебные лампы – без газа, без керосина! А скорые поезда! Эх, да что там…

Джон медленно шагал вокруг площади, вглядываясь в лица прохожих. Люди шли мимо, не обращая на сыщика внимания. Франты в клетчатом твиде и вонючие, хлопающие разбитыми башмаками оборванцы. Дородные матери семейств в необъятных пелеринах и курсистки с бантами на талиях. Мастеровые в куртках нараспашку и бледные, с огромными зрачками поэты, кутающие горла в бесконечной длины шарфы. Лакеи, разносчики, прачки, констебли, мальчишки, адвокаты, фонарщики – на Тоунстед было людно. На другой стороне площади виднелись распахнутые ворота в Минерал-парк, и оттуда слышалась механическая карусельная музыка.

Джон свернул, уступил дорогу паровому мобилю. Подошел ближе к башне. Подножие исполинского одуванчика было окружено решеткой, у самой земли виднелась небольшая пристройка – то был вход в подвал, в узловую камеру, о каких говорил Хитчмен. Джон принюхался: откуда-то доносился странный запах. Пахло, как пахнет в слесарных мастерских, – раскаленным железом, металлом, который жгли и плавили.

Вдруг дверь в подвал распахнулась, наружу выбежал человек. Ссутулившись, обернулся: взметнулись длинные, до плеч, волосы.

«Это же Найвел!» – подумал Джон.

В следующее мгновение раздался оглушительный взрыв, и его швырнуло наземь.

Нашарив ладонями мостовую, он подобрался и хотел было встать, но полетели какие-то ошметки, и пришлось закрыть голову руками. Закричали люди, глухо, как сквозь подушку, а потом грохнуло снова, и прямо у Джона перед носом приземлился мохнатый обрубок, в котором угадывалась лошадиная нога. Джон все-таки поднялся и сделал, шатаясь, пару шагов прочь. Вовремя: то место, где он только что лежал, словно бы взорвалось. Шваркнули осколки.

В ушах звенело. Он пригнулся и побежал. Наперерез Джону ковыляла, хромая, тетка с израненными руками. Поравнявшись с Репейником, она подняла голову и заорала без звука, глядя куда-то высоко. Джон обернулся и увидел, как медленно и величаво на площадь падает башня, как ее тонкий одуванчиковый стебель крошится, складывается, брызгает сверкающими отломками. Джон попятился, краем глаза уловил какое-то огромное движение. Успел повернуть голову, увидел, как рушится на парковые ворота купол – в распухающих клубах пыли и в мишуре белых разрядов.

Потом купол взорвался.

На площади будто возникло второе солнце, на миг высветив бегущих людей, опрокинутые мобили, лошадиные трупы. Длинные тени протянулись и пропали, Джона подняло в воздух, развернуло и бросило так, что он перекатился через себя. По спине простучала щебенка. Что-то упало совсем рядом.

Больше ничего не происходило, и Джон понял, что остался жив.

Он встал, переступил с ноги на ногу. Как ни странно, все было цело, только ныли ушибленные ребра и по-прежнему стояла в ушах звенящая тишина. У ног Джона шевелилось что-то живое, придавленное куском стержня башни. Это была лошадь – по крайней мере, частично. Окровавленная голова билась о камни, шея изгибалась, дергались передние ноги, а дальше лошадь кончалась, и начиналась рыба. Вместо крупа у лошади рос толстый, как бревно, чешуйчатый хвост, кончавшийся развесистым плавником. Из-под плавника торчала обросшая чешуей задняя нога с копытом. «Пристрелить, – лихорадочно пронеслось в голове, – чтоб не мучилась… Пристрелить…» Джон стал хлопать себя по бокам, забыв, что утопил револьвер в реке, но тут животное дернуло несколько раз головой, будто согласно кивая, и затихло.

Репейник кашлянул – пыль стояла в воздухе так густо, что была похожа на туман, – и побрел прочь. Ему навстречу попался отряд констеблей; неподалеку бежали, разматывая на ходу шланг, пожарные. Кто-то стонал, кто-то ругался, поминая мертвых богов. Пару раз пришлось обогнуть раскуроченные мобили: один был разбит вдребезги, все его детали превратились в золото – даже каучуковые шины. В сторонке над кем-то склонились доктора. Подойдя ближе, Джон увидел, что это был еще один мутаморф, только уже не лошадь, а человек. Руки и ноги его превратились в корявые сучья, покрытые зелеными листочками. Человек хрипел, доктора бранились меж собой, и Джон поспешил отойти. При этом он оступился и едва не упал: часть мостовой покрылась шерстью и мерно колыхалась, словно дыша.

Похоже, в башне действительно хранился огромный заряд магической энергии. И Найвел сумел его высвободить.

Джон стиснул виски ладонями. Слух не спешил возвращаться, звуки доносились будто издалека. «Надо искать, – тупо подумал Репейник. – Искать… Голова только пройдет…» Найвел и Ширли могли быть уже далеко, а могли лежать здесь, раздавленные хрустальными осколками или превращенные в чудовищ. «Надо искать», – подумал Джон с ожесточением. Он был весь в пыли, болели при каждом вздохе ребра, горели ссадины на ладонях.

Когда звон под черепом утих и раздававшиеся вокруг крики стали нестерпимо громкими, он отправился на поиски.

5

– …Вашего племянника не было ни среди мертвых, ни среди раненых. Ширли я тоже не нашел. Видимо, они успели убежать до того, как обрушилась башня. – Джон потер ушибленный бок. – Я сегодня же продолжу следствие.

Питтен задыхался. Лицо его было красным и мокрым, как давленный томат.

– Если надо… денег… – пропыхтел он, – то дам… сколько…

Джон пожал плечами:

– Пока дополнительных расходов не предвидится. Что мне нужно – так это сведения о башнях. Он ищет что-то особое. Хитчмен сказал, пригодных для зарядки башен мало, поэтому Найвел, скорей всего, управится очень скоро.

– Управится? – натужно выдохнул Питтен.

Репейник сжал губы.

– Или ему удастся зарядить шкатулку, или он погибнет вместе с Ширли. Вот что я имел в виду. В любом случае времени в обрез. Нужно понять, что было особенного в Тоунстедской башне, и как можно быстрей.

Мэллори-старший тонко застонал.

– У нас нет специалиста… по таким вещам, – с мукой сказал он. – Найвел, пожалуй, был… единственным.

– Тогда придется разбираться самостоятельно, – сказал Джон.

Они сидели у Мэллори в кабинете. Здесь все было огромным: монументальный стол с тяжелыми бюрократическими тумбами, бронированный шкаф до потолка, роскошные кресла, мерку для которых, очевидно, снимали с владельца кабинета – кресла могли вместить быка. Джон не стал заезжать домой, взял кэб сразу до Министерства. По приезде сначала пришлось толковать с охранниками: они держали Репейника на прицеле все время, пока переговаривались по слуховой трубе с Мэллори. Когда Джон поднялся в кабинет господина канцлера, то рухнул в кресло, не снимая плаща. При этом в воздух поднялось облако известковой пыли. В другое время Джону было бы стыдно за испачканную мебель, но не сейчас. Бок болел. Хотелось есть. Револьвер лежал на дне Линни. Вместо поисков вымогателя пришлось разыскивать какого-то проклятого юнца, который сбежал вместе с проклятой девчонкой. Все было плохо.

«Вентора мне надо, – подумал он вскользь. – Буду гаденыша ловить – один не управлюсь. Заеду в Гильдию, возьму кого-нибудь. Хотя что это я – кого-нибудь… Возьму Джил».

– Разбираться самостоятельно? – переспросил Мэллори в ужасе.

Джон потряс головой. О чем это он? Ах да…

– Раз нет специалиста, больше ничего не остается, – сказал он с нажимом. – Авось сумеем что-нибудь придумать. Есть у вас какие-нибудь материалы по башням? Справочники?

– Попробую провести вас в архив, – выдавил Мэллори. – Там, помнится, что-то было. Только придется халат накинуть. – Он мельком глянул на пыльного Джона и отвел глаза. – Правила…

– Да, – сказал Джон. – Да, конечно.

Они спустились на лифте в архив, где Джону первым делом выдали лабораторный халат. Архивариус – его звали Лирелл, Аугус Лирелл, – оказался нестарым еще мужчиной, совершенно лысым, в странного вида очках, левое стекло которых было обычным, прозрачным, а правое, темное, полностью закрывало глаз. Мэллори о чем-то долго с ним шептался, а Джон разглядывал бесконечные кипы бумаг, что лежали на бесконечных полках, уходивших вглубь бесконечного зала.

Наконец, архивариус наговорился с канцлером и, взмахнув рукой, повел Джона вдоль полок. Было холодно, грязноватый свет брезжил из окошек-бойниц с матовыми стеклами. Репейник успел пройти изрядно далеко, прежде чем сообразил, что Мэллори с ними нет. «Ах ты ж», – проворчал Джон. Он понимал, что толстяк и без того успел набегаться за день, что помощи от него в любом случае было бы мало, – но все равно почувствовал раздражение. «Бросил меня, бюрократ жирный. Ну и ладно, без тебя обойдусь».

– Здесь, – вдруг сказал звучным басом Лирелл и остановился.

– Что здесь? – спросил Джон. Архивариус поглядел на него, откинув голову. Правую руку он держал глубоко в кармане.

– Вы, добрый человек, зарядными станциями интересовались?

– В изве… ну да, – признал Джон.

– Так вот она, полка с данными по станциям. Выносить нельзя. Читать – прямо здесь. У вас допуск-то имеется?

– Имеется, – легко соврал Джон.

– Ну и ладно, – так же легко согласился Лирелл. – Читайте. А я пойду. Дорогу найдете?

– Найду. Прямо, затем… тоже прямо.

– Покричите, если что, – снисходительно посоветовал архивариус и, чуть скособочившись, удалился. Джон остался наедине с длинной полкой, забитой папками. Наугад вытащив одну, он прочел:

Зарядно-распределительное устройство 306

Расп. 52 15’ СШ 2 9’ ВД

Осн. в 432 г. до Н. В.

Выс. 64 р, обхв. ³/₄ р, обхв. куп. 20 ¹/₂ р

Глуб. залегания шахты 5 ¹/₄ р

Остат. фон 78 Сп.

Описана д-ром фил. по маг. техн. Р. Пондлтоном

Отн. к безнкп. устр. маг. хар-ра. Имеет призем. участок РПД, снабж. центр. осевой констр. (тип С). Механ. пит. предполож. возвр. рода, классиф. 456 (по Тентону). Конвергенция НП-парам., со значит. экстрем. по нисход. оси., кардиоидн. искр., опис. след. набором формул…

Дальше по бумаге ползли бесконечные уравнения. Джон осторожно заглянул на следующую страницу, узнал, что Купольн. магич. конд-р оборуд. инерц. упр., разрядно-генер. класса 2, при порогов. знач. давления чар более 500 Нп (Кастермилл), закрыл папку и аккуратно поставил ее на место, проворчав под нос: «Умники гребаные».

Следующие полчаса жизни он потратил на то, чтобы понять, в каком порядке лежат материалы. Выяснилось, что ученые мужи во главу угла ставили местонахождение башен: папки были сгруппированы по городам и графствам. После упорных розысков удалось найти досье на разрушенную в результате эксперимента Найвела Тоунстедскую башню. Поглаживая отбитые ребра, Джон тщетно вчитывался в научную тайнопись, морщился, пытался расшифровать сокращения, но единственное, что ему открылось, – то, что «безнкп.» означало «безнакопительный».

Спокойно, спокойно. Башни, которые искал Найвел, могли отличаться чем-то простым, заметным непосвященному. Нечто сходное – в самых простых характеристиках, в высоте, объеме купола… Ну, или отличия лежат намного глубже, и ничего не выйдет, но попытаться все равно стоит, потому что это последняя возможность нагнать Мэллори-младшего и его невесту. Джон принялся вытаскивать бумаги охапками и сбрасывать их на пол.

Вернувшийся через пару часов архивариус нашел его ползающим на четвереньках в лабиринте открытых папок, разложенных на сером зашарканном паркете.

– Нашли, что искали? – осведомился Лирелл с заметным безразличием.

– Почти, – невнятно отозвался Джон. Глаза его слезились, в голове жужжало от заумных сокращений («доп. технол. рецирк. по ортогон. вект.»), но он кое-что выяснил. Тоунстедская башня была самой древней в Дуббинге. Больше того, оказалось, что ее возвели одной из первых в стране и постройкой лично руководила Прекрасная Хальдер. Башен такого возраста набралась дюжина, и почти все они лежали в руинах – если, конечно, Джон верно расшифровал «в наст. вр. разруш.». До нынешнего дня уцелевшими считались три штуки. Одна – в Линсе на Ноксвелл-плаза, другая – близ Кинли, на перекрестке старых торговых дорог, и третья – в Дуббинге, та, которую взорвал Найвел. Джону оставалось просмотреть каких-то два десятка папок, чтобы убедиться наверняка: больше таких старых башен в Энландрии нет.

Архивариус протянул руку и взял одну из папок.

– А, – проронил он, глянув на координаты, – это которую на открытках рисуют.

Джон поглядел на него снизу вверх. Лирелл вглядывался в буквы, шевеля губами. Только сейчас Джон заметил, что архивариусу попалась злополучная Тоунстедская.

– Что-нибудь знаете о таких устройствах? – спросил Репейник.

Лирелл наморщил лоб.

– Я-то? Нет, уважаемый, я по части старой энергетики не знаток. Моя специализация – массовые военные чары… Была раньше.

Он дернул головой, темное стекло очков сухо блеснуло. Правая рука его по-прежнему была в кармане, и только сейчас Джон заметил, что карман – плоский, пустой. Да и весь рукав был пустым, начиная от самого плеча.

– Вот есть у нас один парень, смышленый, – продолжал архивариус. – Канцлеров племянник, между прочим.

– Найвел, – подсказал Джон.

– Да-да, Найвел. Он частенько после службы ко мне спускается, идет сюда и сидит до рассвета. Я ему ключи оставляю, сам ухожу домой. Верите ли – недавно пришел утром, а он здесь. Всю ночь корпел. Усталый был тогда, но довольный. Я, говорит, кажется, открытие совершил, господин Лирелл. Какое, говорю, открытие, поделитесь, коллега. А он, счастливый весь, аж светится, отвечает: их всего три! Всего, говорит, три, представляете? И убежал сразу. Вот бы вам с ним побеседовать…

Лирелл пожевал губами и задумался, глядя в воздух. Единственный глаз его казался маленьким за толстой выпуклой линзой.

Джон принялся собирать папки.

– Уже две, – проворчал он под нос.

Лирелл кашлянул.

– Оставьте, – сказал он. – Я приберу, идите.

В кабинет Мэллори Джон заходить не стал, а спустился на улицу, вновь поймал кэб (потратив еще полтора форина – очень мило, учитывая, что предстояло собрать тысячу) и поехал в Гильдию. У него в голове зародился некоторый план, который вначале показался несбыточным, но за время поездки оформился и даже стал в известной мере привлекательным.

В любом случае нужна была помощь, в одиночку Джон бы не справился.

Приехав, он взошел на второй этаж, без стука вломился к Донахью. Шеф сидел за столом и задумчиво изучал какое-то письмо, держа его в вытянутой руке. При виде Джона он нахмурился и спросил:

– Ты почему в таком виде? Грязный весь.

– Башня упала, – сказал Джон.

– Слышал, – сказал с неудовольствием Донахью. – Уже во всех газетах. Твоих рук дело?

– Нет, – сказал Джон. – Это племянник Мэллори.

Донахью удивился.

– Он же исчез. Шкатулка там еще…

– Вот именно, – подхватил Джон, садясь за стол. – Никуда он не исчез. Ездит по стране со своей невестой, ищет старые башни, пробует зарядить эту самую шкатулку. Только что потерпел неудачу на Тоунстедской площади, сейчас может направляться в Линс. Там такая же башня. И еще одна в Кинли, на пустоши. Но Линс ближе, туда на поезде можно к вечеру доехать. А Кинли – это же Айренский остров. Сперва до Гларриджа добраться, до порта, потом на паром садиться… Словом, десять к одному, что он едет в Линс. Они едут, точнее. Вдвоем с Ширлейл.

– Линс, значит. – Донахью отложил письмо, вынул из стола пачку табака и стал набивать трубку. Репейник добавил:

– На площади куча народа покалечилась. Надо бы предупредить кого следует. В Линсе.

– Гонца послать туда? – нехотя предложил Донахью, разжигая трубку. Джон качнул головой.

– Не успеет. Вот если бы отправить весточку… ну, скажем, с голубем. Мол, так и так, башню надо оцепить. Поставить констеблей вокруг – не объясняя причин особо. Надо – и все. Сам бы отправил, да кто же мне поверит? Какой-то там сыщик…

Джон нарочито вздохнул и со значением посмотрел на начальство.

Шеф Гильдии всегда усваивал новую информацию очень быстро.

– Мне поверят, – сказал Донахью. – Тем более у тамошнего мэра должок передо мной водится. Где, говоришь, башня у них?

– На Ноксвелл-плаза, – сказал Джон. «Однако знакомства у Индюка, – подумал он. – Мэр Линса, надо же».

– Ноксвелл-плаза. – Донахью записал на бумажке. – Сейчас налажу связь, попрошу выставить охрану. Не то что наша парочка – мышь не проскочит.

Джон покивал. Человечки с яматской ширмы глядели узкими глазками, похожими на запятые.

– Голубя отправите? – уточнил он.

– Голубя, голубя, – раздраженно отмахнулся шеф.

– Отлично, – сказал Джон с удовлетворением. – А то, знаете, пользование магическими средствами коммуникации преследуется по закону…

– Я в курсе, – резко сказал Донахью, жуя мундштук трубки. – Сказал же: голубя, почтового. Блюститель закона нашелся… пф-ф… на мою голову. Что дальше? Ты продумал?

Джон поерзал в кресле. Бок, утихший было во время поездки, заныл с новой силой.

– Дальше вот что. Вы велите оцепить Ноксвелл-плаза в Линсе. Найвел и Ширли приезжают в Линс, видят, что вокруг башни стоят констебли. Несолоно хлебавши едут в Кинли. И я туда еду, прямо сейчас, чтоб их опередить. Приезжаю, жду влюбленную парочку, встречаю с наручниками. Все просто.

Донахью с сомнением покачал головой.

– А если Найвел в Линсе все-таки станет пробиваться к башне с боем? Или поедет сразу в Кинли?

Джон развел руками.

– Тут уж как повезет. В любом случае шанс у меня есть.

– Кинли. Айрен, – пробормотал Донахью. – Далеко… На пароме если плыть – часов двенадцать. Полетишь на дирижабле. Три часа – и на месте.

– Ладно, – сказал Джон, – как скажете. Мастер, мне бы денег. На дорогу и прочее.

Донахью пыхнул трубкой, кивнул и, взяв из пачки с бумагами чистый бланк, стал писать. Трубку при этом он крепко зажимал в углу рта.

– В бухгалтерию, – сказал он, закончив и протягивая бланк Джону. – Полсотни тебе выписал, больше не дам. Что останется – вернешь.

– Спасибо, – сказал Джон.

– Вымойся только, – велел Донахью. – Иначе на дирижабль не пустят. И давай скорее, а то клиента не догонишь.

– Я мигом, – пообещал Джон. – Да, еще вот что хотел… Неуютно как-то в одиночку его ловить. Мало ли что он в Кинли придумает. Вентор нужен.

– Так бери девчонку свою, – предложил Донахью.

– Вот я и собирался… Вы как, добро даете?

– Даю, даю. – Шеф выпустил колечко дыма. – Она у тебя способная, вчера на занятиях кому-то зубы выбила. Разошлась не на шутку.

– Да ну?

– Ну да. Пора ей в деле себя попробовать. А то силы девать некуда. Немит ее вроде даже домой отправила. Чтоб остыла.

– Ладно, – сказал Джон. – Покой.

– Иди, – сказал Донахью. – А я сейчас это… голубя запущу, угу.

Джон кивнул и вышел из кабинета. Голубь – птица сильная и надежная, разве что немного медленная. Куда быстрей позволят связаться с Линсом «глазок», «эхолов» или «банши» – но они сложные, дорогие и совершенно запрещены к обращению среди частных лиц. К тому же все эти устройства не оставляют никаких следов использования, что утяжеляет вину частного лица, запрещенно их обращающего. В общем, есть все основания полагать, что Донахью и впрямь пустит в Линс голубя. Привяжет к лапке бумажку, откроет окно, распахнет клетку и будет долго, долго следить за тающей в небе точкой… Джон ухмыльнулся.

Зайдя в бухгалтерию, он получил упругую пачку форинов – новеньких, бумажных, послереформенных. Держась за бок, проковылял вниз, подозвал кэб и поехал домой.

Дома была Джил. Она вышла в прихожую встречать – обняла, прижалась, сочно поцеловала в губы. Джон замер, держа руки на ее талии, думая, какое это, в сущности, огромное счастье – обнять женщину, не проникая в ее мысли и не испытывая мгновенной головной боли. На стене деловито тикали часы, в ванной журчала вода, этажом выше приглушенно гавкала собака. В углу прихожей стоял шкафчик, и теперь Джон разглядел, что на верхней полке шкафчика действительно лежит кошелек.

Джил вздохнула и отстранилась. Она была одета в простенькое домашнее платье с белым воротничком.

– Ты чего? – спросила она, оглядев запыленный плащ Джона. – Дрался?

– Хуже, – сказал Джон, сбросил плащ на пол и, пройдя в комнату, повалился на диван. – М-м-м, – сказал он с чувством.

Джил присела рядом.

– Обедать будешь? Яишню. С беконом.

Джон сглотнул.

– Буду. А ты пока собирайся. Поедем в Гларридж, оттуда на дирижабле полетим в Кинли.

– Дирижабль? – переспросила Джил, и глаза ее округлились. – Правда?

– Угу.

– О, – сказала Джил, – ох.

Джон посмотрел на нее.

– Ты что, никогда… – он осекся, – а, ну да, естественно.

«Опять, – подумал он. – Как некстати-то». Когда Джил впервые попала в Дуббинг, выяснилось, что она панически, до крупной дрожи, боится техники. Собственно, выяснилось это еще до Дуббинга, в пригороде, когда они пришли на железнодорожную станцию. Русалка, завидев паровоз, принялась дергаться, хотела бежать, но поддалась уговорам Джона и позволила провести себя в вагон. Всю дорогу она провела, вцепившись обеими руками в сиденье и еле слышно стуча зубами, – потом Джон обнаружил, что она оторвала от сиденья деревянную планку и сильно занозила ладони – а сходя с поезда, зарычала в ответ на паровозный гудок. Однако то были цветочки. На вокзале она первый раз в жизни увидела паровой мобиль – и вот тогда-то Джону стало не до смеха. Он не любил вспоминать этот случай.

С тех пор прошло много времени, Джил привыкла к поездам, мобилям и фабричным машинам, но вот дирижабль был ей в новинку.

– Вот что, – начал Джон, – я все понимаю, только…

Джил приложила к груди ладони.

– Мечтала, – сказала она. – Давно. Еще малой была. На дирижабле полететь.

Она потупилась, спрятав улыбку. Джон недоверчиво заглянул ей в лицо.

– Что, правда?

Джил стыдливо кивнула.

– Ну, здорово, – с облегчением проворчал Репейник и завозился, стягивая рубаху. – Вот и исполнится мечта твоя. Но учти, мы там по делу. Будем одну парочку ловить. Парень и девочка. Девочка-то самая обычная, а вот парень… В общем, с ним могут быть проблемы. Пригодятся твои умения, как пить дать.

– А чего Индюк? Разрешил?

– Разрешил, разрешил… – Джон закряхтел, вставая. – Ты лучше скажи, кому зубы выбила.

– А. – Джил поковыряла в ухе. – То так. Случайно.

– Ну-ну.

– Я честно! Я не хотела. Прием учили. Бросок. Отрабатывали в парах. Я с Мунсом встала. Он меня бросил. А я чего-то разозлилась… И – вот.

– Разозлилась, – Джон прыгал на одной ноге, освобождаясь от штанов, – молодец, ничего не скажешь… Индюк сказал, что Немитиха тебя с занятий выгнала. Было?

Джил понурилась.

– Я ж извинялась. Два раза, – выдавила она. – Перед Мунсом и перед ней. Она вроде простила. Хотя она-то вообще непонятно за что простила. Я ведь не ей зубы выбила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.