Судзуки Судзуми
Последнее желание

GIFTED by Suzumi Suzuki

© Suzumi Suzuki 2022

All rights reserved.

© Слащева А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Я обхожу дом, выходящий на дорогу между кварталом развлечений и Корея-тауном, я открываю тяжелую входную дверь на парковке и по боковой лестнице поднимаюсь на третий этаж. Там, в конце коридора, еще одна железная дверь: когда я, приложив все силы, приоткрываю ее, раздается скрип, но прежде чем она захлопнется, я успеваю вставить ключ в старый замок и провернуть его налево до щелчка. Каждую ночь одни и те же звуки: скрип, затем щелчок. Если пауза между ними коротка или, наоборот, затягивается, мне становится не по себе. Стоит поставить на пол тяжелую сумку или случайно обронить ключ – и весь ритм сбивается.

Когда мама попросила разрешения пожить у меня в те последние дни лета, я сразу согласилась – может, потому, что тем летом и так было много потерь. Болезнь, поселившаяся у мамы в желудке, уже достигла той стадии, когда мама, кажется, искала, где бы умереть. Она сказала по телефону, что хочет дописать еще одно последнее стихотворение.

– На больничной кровати это будет совсем не то. Ты понимаешь?

Я уловила в этом ее «Ты понимаешь?» нотку снисхождения, но не смогла на нее ни разозлиться, ни рассердиться. Мне даже сделалось грустно – ведь для нее умереть в моей захудалой квартирке неподалеку от квартала развлечений лучше, чем в обычной больнице. Мама не достигла выдающегося успеха, хотя могла бы. Она выпустила несколько тоненьких поэтических сборников, и ее фотография пару раз появлялась на обложках журналов. Ну и однажды она выступила в утренней программе на местной радиостанции, где читала японские переводы английских стихов. И в общем-то все.

Через два дня после своего звонка она приехала ко мне прямо из больницы, и меня охватили двойственные чувства: досады – ну почему она не сказала мне пораньше, чтобы я смогла подготовиться и собрать все необходимое – и облегчения, ведь, значит, мама была уверена, что я ей не откажу. Из такси мама вышла в мешковатых спортивных штанах и футболке с длинными рукавами, на которую был наброшен пиджак. Этот голубой пиджак, который был на ней в тот день, когда она легла в больницу, отныне служил единственным напоминанием о прошлой жизни – теперь она могла носить только просторную ночную рубашку. После больницы у нее было всего две сумки с вещами, и на мой вопрос, надо ли забрать что-то еще из ее квартиры, она ответила отрицательно. В одну сумку были втиснуты две ночные рубашки, зубная щетка и расческа, и я уже знала, что лежит в другой.

Я не просыпалась в одной комнате с мамой уже лет восемь, с тех пор как самолеты террористов врезались в нью-йоркские небоскребы. Тем не менее это не значит, что мы не общались совсем, может, за исключением пары лет, пришедшихся на мой подростковый возраст. Мы стали чаще видеться с тех пор, как у нее нашли серьезную болезнь, мы встречались как в больнице, так и в других местах. С каждой встречей она все больше худела, ее волосы истончались, и это меня беспокоило. В молодости у нее были блестящие, пышные черные волосы до самой груди. Она говорила, что их слишком много, чтобы собирать в пучок или делать завивку, поэтому носила их распущенными. Ее черные волосы ярко контрастировали с моими, вьющимися и каштановыми.

Прошлой весной мама говорила, что справится с болезнью, но теперь она так не думала. Пробыв у меня девять дней, в течение которых она даже не открыла сумку с блокнотами и ни разу не взяла свою ручку, она снова легла в больницу, жалуясь на дыхание. Сейчас я думаю, что если бы мне пришлось жить с ней полгода, да хотя бы несколько месяцев, то так было бы лучше: я бы каждый день готовила ей что-нибудь, делала бы ванну, рассказывала бы интересные истории, хотя она бы их все равно не слушала. Но это лучше, чем соблюдать отбой и пить лекарства по часам. Мы спали рядом только в первую ночь, когда она приехала. Мама подумала, что так будет и дальше, но на самом деле у меня не было времени из-за работы.

Теперь я понимаю, что вечерами, догадываясь, что мне пора уходить, она правдами и неправдами пыталась задержать меня: то нарочно тянула с лекарствами, то раскрывала газету и задавала мне какой-то явно вымученный вопрос, – не говоря об этом прямо: «Останься, побудь здесь, побудь со мной». Протягивая мне телепрограмму и пульт, она просила помочь ей с выбором: «Не знаешь, что мне лучше посмотреть на ночь перед сном?» Мамины руки, в прошлом изящные и гибкие, теперь покрылись волосами, иссохли и стали не толще, чем три моих пальца: указательный, средний и безымянный. Кожа ее сморщилась и стала дряблой, но когда я намазала ее дешевым увлажняющим кремом из аптеки, то ее цвет слегка улучшился. После этого она снова попросила: «Включи мне что-нибудь». Раньше она не смотрела телевизор, и ее стремление задержать меня очередной несущественной мелочью только вызвало у меня желание поскорее уйти.

Я переодевалась перед самым выходом и в целом старалась одеваться не так, словно собираюсь на работу в ночной клуб. Обычно я час тратила на макияж, но теперь только наносила пудру, а остальное доделывала уже снаружи. Скромная одежда, которую я надевала, чтобы мама не удерживала меня, ей нравилась. Однажды она даже бросила мне: «Очень миленько», – на мне были надеты джинсы и бежевый кардиган, и тогда мама впервые похвалила мой выбор одежды и мой стиль. Но в итоге я все равно старалась как можно раньше дать ей лекарство, чтобы избежать расспросов и выйти на улицу. Щелчок ключа в замке, раздававшийся после того, как она засыпала, звучал укоризненно.

Может, если бы мама воображала или много думала о себе, с ней было бы проще. Она была невысокой, но стройной, у нее был прямой нос и большие глаза. Мамина светлая кожа легко сгорала под жарким летним солнцем, поэтому она не ездила на море и не ходила в бассейн. Она осознавала свою красоту и умела ею пользоваться, но в то же время презирала мир, в котором этим словом швырялись. Это же отношение проявлялось в ее стихах, ведь их порой хвалили не так, как ей бы самой хотелось. Поэтому нетрудно догадаться, что эта черта ее характера воспринималась как капризность. В прошлом близкие ей люди порой исчезали очень быстро, не оставив ни контакта, ни имени. Так что из маминых друзей я смогла вспомнить только тех, о которых на самом деле уже ничего не слышала много лет. Но при этом такая жизнь не выглядела одинокой или жалкой – и это можно считать величайшим благословением. Но именно поэтому мне было тяжело смотреть на ее исхудавшее, покрытое волосами тело и на ее редеющие волосы.

На девятый день я поставила перед мамой теплую лапшу с луком и мэнтайко. Домой я вернулась под утро, и мне хотелось спать, но разозлившись на маму, которая не могла ответить, что бы ей хотелось съесть, я приготовила лапшу, купленную еще летом. Для меня было бы достаточно простой лапши, но после приезда мамы я запаслась луком и мэнтайко[1]. Маленькую красную пиалу с лапшой я поставила на небольшой столик рядом с футоном[2], и мама сказала, что это вкусно. Но сделав три-четыре движения палочками, она положила их на стол. Лапша осталась почти нетронутой.

– Очень вкусно, спасибо, но мне хватит.

Вид мамы в футоне согнувшейся над дешевым столиком из гипермаркета хозтоваров – все это совсем не вязалось с выражением «последние дни». Она даже не носила белье под растянутой пижамой, наверное, больничной. Желтая пижама в цветочек, выбранная мамой, казалась неуместной. Но у нее не было сил носить что-то другое. Возможно, пижаму принес кто-то из ее знакомых, но я не видела, чтобы кто-нибудь ее навещал. Мне пришли на ум образы смерти и грусти из ее стихотворений, и в животе возникла тяжесть.

– Ладно, не ешь.

Мои слова прозвучали чересчур резко, хотя я этого не хотела. Через желтые тюлевые занавески просачивался почти летний свет и падал на выгоревший ковер. Я больше не могла сидеть на грязной подушке, поэтому отложила лапшу, встала, чтобы убрать мамину посуду, и повернулась к раковине. Одна из двух комнат была забита одеждой и сумками, в ней еще стояла широкая кровать, поэтому я не показывала ее маме. Мне хотелось, чтобы наша совместная жизнь проходила в другой, просторной комнате, в которую вела входная дверь. Там же были раковина, дверь в туалет, дверь в ванную. Я осознавала, что в нынешнем состоянии у мамы больше не было сил сообщить мне, что брендовые сумки и одежда – дурной вкус, но мне все равно не хотелось ей их показывать.

«Извини», – проговорила мама. Мои слова и мое поведение показались ей злыми, холодными, обиженными. Странно, что она решила извиниться передо мной за то, что ничего не съела. Я хотела извиниться перед ней сама – извиниться за свои поступки. Стараясь не шуметь, я выбросила остатки лапши в раковину и принялась мыть посуду, но вдруг заметила, как мама медленно, пошатываясь, подходит ко мне. Я чувствала ее, я видела отражение ее силуэта в раковине, но все равно это казалось не совсем реальным: она с трудом могла дойти даже до туалета, а умывалась и чистила зубы в футоне, для чего я подносила ей воду и туалетные принадлежности.

Мама подошла, прошептала: «Извини», – и погладила мою руку прямо над татуировкой. Я не обернулась, продолжая натирать губкой уже вымытую чашку. До маминого приезда я почти не пользовалась губкой, но за эту неделю она уже пожелтела и сморщилась с одной стороны. В моем районе шумно ночью, но вот днем людей почти не слышно. Корея-таун, расположенный напротив, весь день забит народом, но у нас же жизнь наступает только после захода солнца, даже летом. Доносилось лишь жужжание автомобиля где-то в далеке. Татуировка зазудела от маминого прикосновения.

Почти вплотную приблизившись к моей спине в своей цветочной пижаме, она сказала: «Кажется, я могла бы еще кое-чему тебя научить». Бросив желтую губку, я замерла, держа в руке намыленную тарелку, как будто мое малейшее движение могло спугнуть, сдуть мою страшно исхудавшую маму. Слабая струйка воды из крана с противным дребезжанием падала в блестящую раковину.

– У меня так мало времени. А мне так нужно, так нужно еще столько всего тебе сказать.

Я пробормотала что-то невнятное в ответ, подождала еще несколько секунд, а затем медленно подставила тарелку под струю воды и принялась ее отмывать. Больше двадцати пяти лет назад началась моя жизнь вне мамы, и семнадцать из них мы прожили вместе, поэтому ее слова о том, что этого времени будто бы ей не хватило, чтобы сказать мне что-то нужное, меня страшно взбесили (как и эта ее желтая пижама в цветочек). Однако вряд ли мама хотела сообщить мне что-то, пока мое тело не стало полностью моим. Она не была замужем ни разу. И даже после того, как я побывала внутри нее, а потом прожила жизнь рядом с ней, мое тело полностью принадлежало ей – по меньшей мере до тех пор, пока я не научилась зарабатывать самостоятельно.

Наконец я повернулась, сообразив, что она же устанет стоять, и увидела, как она медленно и неторопливо движется к футону. Футон, который я специально разложила в центре комнаты, чтобы ей удобней было есть и ходить в туалет, был залит солнечным светом, падавшим сквозь грязный тюль. Он ждал маму, которая шла к нему, пошатываясь, в своей аляповатой пижаме. Для мамы я всегда была посторонним объектом. В кухне, которая была отделена от комнаты мутным стеклом, было темно даже днем, если не включать свет. Даже в темноте мне были видны мамины кости под пижамой – настолько сильно она исхудала.

Я все еще ощущала тепло маминой руки после ее прикосновения к моей татуировке, под которой спрятан красно-белый след от ожога. Я смотрела на женщину, медленно переступавшую по комнате, потерявшую половину своих когда-то роскошных волос, которая буквально обожгла мою кожу.

Вечером того же дня я отвезла маму на такси в больницу, поскольку она не могла дышать и запаниковала. Следующие две недели я навещала ее ежедневно примерно в одно и то же время. Члены семьи могли являться в больницу хоть утром, хоть ночью, поэтому я могла оставаться с мамой до тех пор, пока она не заснет. Но я не могла возвращаться домой прямо из больницы, поэтому сидела с ней утром и днем, убивая время, и затем шла в бар ночью, если возникало желание. Под знакомый щелчок ключа в двери я протиснулась внутрь и оказалась совершенно одна в квартире, когда вдруг заметила на низком столике недоеденные куски хлеба. Впрочем, я вполне могла их там оставить сама, хотя я этого и не помнила. Через две недели в этой комнате не осталось ни забытых вещей, ни волос, никаких признаков того, что там жил кто-то еще. Первые три дня я расстилала свой футон рядом, ожидая, что мама вернется, но на третий день я поняла, что этого не случится. Я бросила простыню в машинку, поместила футон в пластиковый чехол и поставила стол на место. Это был простой футон, купленный сразу после переезда с прицелом на то, что вдруг кто-то из друзей захочет остаться на ночь. Друзья бывали у меня три раза, и футон лежал в чехле уже два года.

Я выкинула хлебные крошки в ведро, сняв джинсовый жакет, повесила его на вешалку и пошла в ванную мыть руки. Я снова забыла купить мыло для рук, хотя уже несколько раз замечала, что контейнер с нарисованной на нем стандартной счастливой семьей вот-вот опустеет. Выходить в круглосуточный магазин мне не хотелось. Все равно завтра днем я пойду в больницу, да и мыла еще хватит на пару раз. Мне совсем не хотелось выходить из комнаты, которая казалась мне настоящей. Намочив руки, я поставила их под дозатор и неожиданно выдавила большую порцию мыла без воздуха. Вымыв руки, я вытерла их тем же полотенцем, которым пользовалась утром, и села за низкий столик, рядом с которым был футон. Я думала принять снотворное, но выпитое сётю[3] давило на желудок – то ли из-за ПМС, то ли из-за недосыпа, – и я подумала, что засну и так.

На столе стоял бумажный пакет, куда я складывала призы из игровых автоматов, а вместо пепельницы была жестяная банка – это изменилось с лета. Когда у меня жила мама, я старалась курить только снаружи или, по крайней мере, под вентилятором. Я сразу же выбросила пепельницу, подумав, что заодно и курить брошу, но уже через три часа могла думать только о сигаретах. Мама, кажется, бросила курить еще до того, как узнала о болезни, но точно я не помню, когда именно. Я придвинула пепельницу, включила телевизор и надела носки. В старом здании гулял холодный воздух – солнечный свет, по-летнему теплый еще буквально две недели назад, теперь совершенно не согревал комнату. Я услышала голос знакомого актера по телевизору, и мне не понравилась его напыщенная бравурная речь, поэтому я отвернулась от телевизора и посмотрела на кучу белья на ковре. Я хотела включить обогреватель, но не могла дотянуться до розетки, поэтому пришлось встать и сделать несколько шагов в сторону кухни. Поскольку я сняла жакет и осталась в чем-то легком, то заодно достала теплые вещи из кучи белья. От выкуренного в баре у меня болело горло, но мне было наплевать, я достала из заднего кармана сигарету и, зажав ее во рту, отправилась на поиски зажигалки. Я пошарила в кожаной сумке, но там ее не было.

Я попыталась вспомнить, что ела сегодня с того момента, как вышла, но так и не вспомнила ничего, кроме кофе из автомата. Когда я употребляю алкоголь, я не помню ничего ни до опьянения, ни после. А когда трезвею, то забываю все, что делала, когда была пьяна. Это началось давно, еще с тех пор, когда я в семнадцать лет ушла из дома и бары стали моим местом работы. От одной половины дня остаются только смутные воспоминания, от другой – почти ничего. Иногда мои воспоминания нереальны, похожи на бред или галлюцинации, и при этом то, что кажется бредом, потом оказывается правдой, от чего я пребываю в легком отчаянии. А может и вовсе настоящим было только одно воспоминание о том, как моя знакомая, на десять лет старше меня, которая, кстати, в прошлом году ушла из хостесс, в час ночи заказывает в дрянном караоке-баре на краю квартала развлечений доставку из китайского ресторана. Кажется, из этого ресторана, который доставляет еду в хостесс-бары[4] и лав-отели[5], я заказывала жареную тыкву.

Возможно, мне просто надо выспаться. Уже несколько дней я не открывала свои безвкусные кружевные занавески. Поставив телефон заряжаться, я так и не смогла перебраться в соседнюю комнату, где было еще холоднее. Вчера я тоже спала на полу. Рядом лежала книжка в бумажной обложке с закладкой посередине – написанный каким-то американцем путаный детектив, из которого я осилила только послесловие. Когда я ее раскрыла, мне попались на глаза слова «алкогольный бред», и еще сильней захотелось спать. Засветился экран телефона, и короткая вибрация пронеслась по поверхности дешевого стола. Взяв телефон, я увидела на экране сообщение от подруги. Мне это не понравилось, я повернула голову и ощутила, что содержимое моего желудка вот-вот выйдет наружу.

Я потянула провод, отсоединила его и открыла сообщение. Я тут же увидела слово «похороны», но нет, это были похороны не мамы. Унылые похороны посреди летней жары.

За это лето я потеряла двух подруг. Одна, замужняя, сбежала с любовником, и больше мы не виделись. Мы учились вместе в средней школе и продолжали общаться, хотя в основном я контактирую только с местными. Мне казалось, что связь с ней – единственный выход из этой комнаты, из этого квартала. Честно говоря, я стала это осознавать уже после того, как она исчезла. Мы переписывались, но виделись редко: она звала меня к себе трижды, но встретились мы один раз. Она радостно рапортовала мне в сообщениях о том, как нашла бойфренда. Кажется, она наслаждалась этими свиданиями с легкостью замужней женщины. Сначала я просто махала на это рукой, но потом, когда у нее усилилось расстройство и она начала ходить к гадателю в Эбису, мне оставалось просто пожимать плечами. Не знаю, типичными или редкими были ее любовь, гадания и побег с любовником, но потом она перестала отвечать на сообщения, и через некоторое время они даже перестали доставляться. Мне позвонил ее муж, которого я видела один раз, и сказал, что она – обычно и домой-то приходившая поздно – однажды перестала приходить вовсе. Ребенок, похоже, остался с ним. Он спросил, где она, но я этого не знала.

Потом мне сказали, что она покончила с собой, выпрыгнув из окна в Осаке. Я видела ее мертвое тело, поэтому знаю это достоверно.

Каждое ее «хочу умереть» друзья воспринимали либо как смену настроения или грусть, либо как желание увидеться. Однажды клиент привел ее в ресторан, где я работала, и она уже тогда выглядела так, будто не хочет жить.

– А это Эри. Ее имя на одну букву отличается от твоего, – сказал клиент, который нас и познакомил. Потом он продолжил: «А имена-то у вас фальшивые», – и рассмеялся, хотя мы обе работали под настоящими именами. У него была противная привычка обедать в окружении девушек, которые ему нравились. Разумеется, все они имели привычку заниматься с ним сексом за деньги, и часто эти девушки, пять или шесть, бросали на него страстные взгляды в стремлении доказать, что они лучше, что они другие. Кому они хотели это доказать – загадка, вероятно себе. И все же, к сожалению для таких девушек, наше положение было одинаковым. В мире есть те, чья цена высока, и те, кто почти ничего не стоит. Мы все были одинаковыми, и только поэтому для мира цена наша была невысокой. Она, покойная, на это не жаловалась и так же хорошо понимала это, как я и еще одна девушка, поэтому потом, когда связь с тем клиентом прервалась, мы стали дружить.

Сообщение на телефон мне отправила та последняя из нашей троицы, продававшая теперь себя за бешеные деньги в районе, где располагались сауны. Она работала в заведениях такого уровня, где, помимо красивого лица, нужна еще белая кожа без шрамов и татуировок, черные волосы и грудь минимум четвертого размера.

Я забыла название салона на похоронах. Сейчас отправлю. Эри работала в первом. Он большой, но поэтому с плохой репутацией. Там три категории. В той, что пониже, и девочки получше, и клиенты побогаче, само качество услуг повыше, но я не очень понимаю, сколько там работы.

Похороны были у нее в городе, в одном из тех мест, откуда пугающе далеко добираться до Токио. Сначала бесконечно долго трясешься в поезде, затем пересаживаешься на автобус. Перед станцией не было такси, и я впервые после школьных экскурсий оказалась в автобусе. Меня выручило то обстоятельство, что расплачиваться в нем можно было той же картой, что и в поезде, – но, кроме этого, все остальное в этой дороге меня бесило. И именно поэтому, находясь в автобусе, я тогда сделала вид, что меня интересуют БДСМ-салоны. Я об этом забыла, и она тоже забыла, но вот сейчас, видимо, вспомнила. В конце этого ее равнодушного сообщения, будто написанного эскортницей из высококлассного борделя, были аккуратно добавлены две ссылки.

Посмотрю потом. Интересно, в каком месте работала Эри.

Я набрала сообщение, повернув к себе телефон, который все еще заряжался. Конечно, стоило ее вообще-то поблагодарить, подумала я почти сразу же, как отправила сообщение, но было уже поздно. Доказательство моей неблагодарности.

Провод от зарядного устройства был недостаточно длинным, поэтому, пока я держала телефон, у меня заныли руки. В барах твоя зарплата зависит от тебя: за исключением первых нескольких месяцев она рассчитывается исходя из объема продаж, частоты выходов на работу и рабочих часов, но я не знала, как она рассчитывается на другом рынке, в тех заведениях, где зарабатываешь своим телом. Я задумалась, какой была Эри на этой своей работе, и коснулась своей уставшей руки. Передо мной две лилии и змея, заползающие оттуда на спину и прикрывающие ожог. Меня часто спрашивали, почему именно лилии, а я не знала, что ответить, и говорила, что пионы напоминают о якудза[6]. Мама в детстве покупала дешевые срезанные цветы, у нее еще были растения в горшках, которые она поливала, но не помню, чтобы среди них были лилии.

Я встала, положила телефон на тумбочку и пошла на кухню, где зажгла сигарету одной из зажигалок, оставленных за полупрозрачными стеклами. Пока я искала зажигалку, зажав сигарету в зубах, во рту стало влажно. Даже слюна, которая касалась кожи, была грязной, нечистой. Я бесцельно открыла холодильник, оглядела ряды разных консервов и алкоголя, но тут телефон завибрировал, и я вернулась в комнату.

Не знаю, какие у них стандарты, наверное, не очень высокие. Не из-за шрамов, она же худая была, и у нее были зубы, и эти перепады настроения. Хотя для БДСМ клиенты часто берут девушек с внешностью так себе, дело не только в деньгах.

Вставные зубы, ага. Но БДСМ часто занимаются врачи и адвокаты. У них много денег.

Сообщения летели туда и сюда, но я при этом думала о том, что случается со вставными зубами при кремации. Я не знала, сгорают ли настоящие.

Мы часто встречались втроем и выпивали в баре часов до четырех утра. Эри нормально переносила алкоголь, но однажды – то ли ей просто было нехорошо, то ли она слишком много выпила – она блевала в туалете. Туалет находился прямо за стульями у стойки небольшого бара, где все было занято гостями, поэтому мы слышали, как она блюет, как рвота падает в унитаз, как она смывает воду. Никто особо не переживал, но когда мы решили, что ей должно было уже полегчать, из туалета послышалось: «Эй, кто-нибудь, подойдите сюда». Кто-то поинтересовался, что случилось, после чего она открыла дверь. «Я упала», – она лежала на полу, и с ее ртом было что-то не то: там красовалась большая дыра. Четыре верхних зуба выпали. В баре было много людей, внешность которых отличалась особыми приметами, но увиденное оказалось настолько неожиданным, что все, включая наших знакомых за стойкой, захохотали и не могли остановиться до тех пор, пока напряжение не развеялось. Наконец один из знакомых, вооружившись палочками, помог выудить ее зубы из унитаза.

Эри тогда работала в БДСМ-клубе четыре дня в неделю, и ей это почти нравилось. Она жила со своей собачкой в квартале неподалеку. Иногда я приходила туда с подругой из сауны, в ее крохотную квартиру, где было много безделушек и пахло псиной. После работы в баре я приходила туда самая последняя и приносила «Хёкэцу», пиво «Танрэй» и воду из магазинчика посреди квартала. К этому времени моя подруга из сауны была уже хорошо выпившей, и хотя она приносила закуски и дешевое сётю, мы еще потом два раза ходили за алкоголем. Как-то раз, когда я стояла на улице и курила перед походом в магазин, уже светало.

Точно, Эри не курила, поэтому у нее я выпивала только раз. Я много раз была в квартире своей подруги из сауны, которая жила с мужчиной, – она жила к востоку от квартала развлечений, в большом доме, где можно было курить. Теперь она живет там одна.

Куда дели собачку Эри?

Мне было на самом деле неинтересно, я курила уже вторую сигарету, но не знала, чем все кончится.

Эри куда-то уехала, не знаю. Может, у друга?

У друга, который следил бы за собачкой? А она не умерла? Может, собачка умерла, и она потом уехала.

Вспомнила. У того хоста.

Эри была старше меня на год, она жила и работала здесь, еще когда была подростком, вырвавшись из этого городка черт знает где. Но год назад она перестала ходить по барам и жила на подработки, работая где по десять дней, где по две недели, но с ежедневной зарплатой. Поначалу она писала, когда приезжала, а потом перестала. Иногда она писала с работы, что хочет умереть или вот-вот умрет, но нам было как-то все равно. Потом, два месяца назад, она отправилась в Осаку, где стала работать проституткой, поэтому тут уже стала снимать квартиру понедельно. Она не переехала отсюда: ей хватало денег на обе квартиры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Японское блюдо корейского происхождения, маринованная икра минтая (Здесь и далее прим. ред.).

Вернуться

2

Традиционная японская постельная принадлежность, толстый хлопчатобумажный матрас, расстилаемый на ночь для сна и убираемый утром в шкаф.

Вернуться

3

Японский крепкий спиртной напиток из риса, ржи и сладкого картофеля.

Вернуться

4

Тип ночных клубов, часть японского ночного развлекательного бизнеса. В заведениях такого типа женский персонал обслуживает мужчин, ищущих выпивку и интересную беседу. В хост-барах мужчины предоставляют аналогичные услуги женщинам-клиенткам.

Вернуться

5

Разновидность гостиниц, куда люди приходят вместе со своими партнёрами и арендуют номера для секса.

Вернуться

6

Традиционная форма организованной преступности в Японии.

Вернуться