С. А. Лебедев
Введение в философию науки
15 лекций

© Лебедев С. А., 2024

© ООО «Проспект», 2024

* * *

Лебедев С. А. – доктор философских наук, главный научный сотрудник философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, профессор кафедры философии МГТУ имени Н. Э. Баумана.

Рецензенты:

Гранин Ю. Д., доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института философии РАН;

Губанов Н. Н., доктор философских наук, профессор кафедры гуманитарных наук Финансового университета при Правительстве Российской Федерации.

Изображение на обложке с ресурса Freepik.com

Предисловие

Двадцать лет назад в систему подготовки аспирантов российских вузов была введена новая дисциплина кандидатского минимума «История и философия науки». Она была призвана заменить прежний кандидатский минимум по марксистско-ленинской философии. Основной задачей новой дисциплины было дать молодым ученым современные знания об общей структуре науки, методах научного познания и закономерностях развития науки и научного знания. Предполагалось, что такие знания должны быть основаны не столько на общих философских рассуждениях о сущности науки, сколько на эмпирическом материале реальной истории науки и ее современном содержании. Это означало, что основной вектор формирования содержания философии науки должен идти не от той или иной философской системы к осмыслению науки и ее метода, а в противоположном направлении – от реальной науки к ее философскому осмыслению. Новый вектор формирования знания о сущности науки, ее структуре, методах и закономерностях развития освобождал философию науки от фундаментальной зависимости от той или иной философии. Такая традиция формирования содержания философии науки в направлении от реальной науки к ее философскому осмыслению сложилась еще в советское время. Она четко заявила о себе уже начиная с 60-х гг. XX в. в исследованиях ученых Института истории естествознания и техники, а также отдела философских проблем естествознания и сектора логики Института философии АН СССР. В 90-е гг. эта тенденция развития содержания философии и методологии науки утвердилась в качестве господствующей уже окончательно. Существенный вклад в ее закрепление внес академик В. С. Степин в своих фундаментальных книгах «Философская антропология и философия науки» (1994 г.), «Философия науки и техники» (в соавторстве с В. Г. Гороховым и М. А. Розовым, 1996 г.), но особенно в монографии «Теоретическое знание» (2000 г.). Затем по инициативе В. С. Степина решением ВАК была введена новая дисциплина кандидатского минимума для аспирантов и соискателей «История и философия науки». Но окончательно концепция философии и методологии науки как обобщения реального содержания науки и реальной практики научных исследований победила только после подготовки и издания новых учебников по философии науки для аспирантов, методологии научного познания для магистров и концепций современного естествознания для студентов. Все они были написаны с позиций новой неклассической парадигмы философии науки, главным девизом которой стал принцип «от реальной науки к ее философии», а не наоборот.

За относительно короткое время (с 2004 по 2010 г.) были изданы две серии учебников по новым дисциплинам «Философии науки», «Методология научного познания», «Концепции современного естествознания». Первая серия таких учебников была создана коллективом кафедры философии Института переподготовки и повышения квалификации преподавателей общественных наук МГУ им. М. В. Ломоносова. Авторскими коллективами под научным руководством С. А. Лебедева было подготовлено и опубликовано в издательстве «Академический проект» десять учебников по общей философии науки, философии основных областей науки, энциклопедия и словарь по философии науки, учебник по концепциям современного естествознания. Другая серия учебников была подготовлена и издана Институтом философии РАН под руководством В. С. Степина и активном его участии в качестве автора. Затем на базе МГУ, Института философии РАН и МГТУ им Н. Э. Баумана было осуществлено повышение квалификации преподавателей кафедр философии российских вузов, на которые была возложена прямая обязанность преподавания новых дисциплин студентам и аспирантам своих вузов. За прошедшее время у кафедр накопился немалый опыт по методике преподавания и адекватной системе оценки знаний студентов и аспирантов.

Сегодня на первый план вышла другая, не менее важная проблема – существенное повышение содержания и качества лекций и форм более активного участия студентов и аспирантов не только в подготовке интересных докладов по философии и методологии науки, но и в написании научных статей на эти темы. Стало все более очевидным, что хороший пересказ лектором содержания материала того или иного учебника по философии и методологии науки еще не гарантирует успех лекции. Для этого нужны еще три составляющие. Первая – это профессионализм лектора не только в области философии, но и в области конкретных наук, особенно знания их фундаментальных теорий. Вторая составляющая – это собственная позиция лектора по излагаемой философской проблеме науки, желательно опубликованная и тем самым апробированная в том или ином научном журнале. И третья – это искренняя увлеченность лектора предметом лекции, которая передастся и его слушателям.

В данном учебном пособии я хотел бы поделиться своим многолетним опытом подготовки и чтения лекций по дисциплине «Философия науки». В него входит:

1) четкое выделение основных разделов дисциплины, а также определение количества лекций на каждый раздел;

2) четкая формулировка вопросов каждой лекции, определение структуры (последовательности) изложения содержания каждого вопроса и его аргументированное решение;

3) обязательное резюме каждой лекции в виде выводов;

4) указание после каждой лекции списка литературы для более широкого ознакомления с содержанием темы лекции и позиции лектора в его публикациях.

Я выделяю в структуре дисциплины «Философия науки» девять ее разделов:

1) история философии науки (знакомство аспирантов с ее основными концепциями);

2) предмет, структура и метод философии науки;

3) структура науки и научного знания;

4) онтология науки;

5) эпистемология науки;

6) методология науки;

7) проблема истины в науке;

8) аксиология науки;

9) праксиология науки.

В каждом из разделов я четко обозначаю собственную позицию в его понимании. Это оставляет для слушателей возможность иметь другую позицию и искать новое решение, не совпадающее с точкой зрения лектора.

Вот мои позиции по каждому из разделов курса:

1) философия науки – это плюралистичная система концепций, каждая из которых имеет рациональное зерно и относительную истинность при своем применении, но наиболее универсальной и обоснованной из них является диалектическая в варианте позитивно-диалектической концепции;

2) предметом и содержанием философии науки является реальная наука в ее наиболее общих измерениях: онтологическом, гносеологическом, культурологическом, социальном, аксиологическом, праксиологическом, антропологическом. Ее методом является рациональная реконструкция структуры реальной науки;

3) наука – это плюралистическая система знания, состоящая из качественно различных областей, уровней и видов научного знания. Структура каждой науки образуется из четырех качественно различных по содержанию уровней знания: чувственного, эмпирического, теоретического и метатеоретического;

4) онтология науки не является проекцией философской онтологии на мир материальных объектов, содержание онтологии науки исторически формируется самой наукой, но с учетом философской онтологии как наиболее общего рационального учения о бытии;

5) научное познание является проектно-конструктивной деятельностью сознания по созданию разных видов научной реальности и разных способов ее описания; априористская и эмпиристская интерпретация не соответствуют реальному научному познанию;

6) в реальной науке не существует универсального метода познания; методология реальной науки – это система разных по направленности, целям и функциям средств конструирования и обоснования разных единиц научного знания;

7) в реальной науке не существует единого понимания истины. Соответственно, в ней нет и универсального критерия истинности знания. Все зависит от содержания и функций качественно разных единиц научного знания. Практика также не является универсальным критерием истинности научного знания; она является критерием истинности только технического и технологического знания;

8) наука является органичной частью культуры; ее функционирование и развитие регулируется не только внутренними ценностями науки (идеалы и нормы научного исследования), но внешними ценностями (практическая, социальная и мировоззренческая полезность науки);

9) современная наука является не только основой инновационной системы общества, но и главным стержнем инновационной экономики. А потому ее функционирование ориентировано сегодня не только и не столько на получение истинного знания о мире, сколько на производство полезных для общества потребительных стоимостей, особенно тех, которые невозможно создать без использования значительного объема научного знания. В инновационном обществе наука является главным фактором его успешного развития; поэтому государство должно уделять ей первостепенное внимание.

Лекция 1. История философии науки

ВОПРОСЫ

1. Классическая философия науки

2. Неклассическая философия науки

3. Прагматизм

4. Неокантианство

5. Неопозитивизм

6. Постпозитивизм

7. Когнитивная социология науки

8. Культурно-историческая парадигма

9. Кейс-стадиc

10. Радикальный конструктивизм

11. Философия науки системного анализа

12. Гуманитарная парадигма

13. Диалектическая концепция

Проблема начала истории философии науки – одна из дискуссионных в современной философии и решается неоднозначно. Одни полагают, что философия науки возникла уже в Античности как важный раздел античной философии. Другие относят ее возникновение только к новому времени либо даже только к первой половине XIX в. – времени формирования позитивизма (О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Ст. Милль и др.). На самом деле эти позиции не исключают друг друга, поскольку сам термин «философия науки» понимается в них по-разному. В первом случае «философия науки» трактуется как эпистемология, а именно как философская теория научного познания. Научное познание при этом понималось как деятельность по получению всеобщего, необходимого, доказательного истинного знания. Основания возможности получения такого знания эпистемологи искали в структуре сознания и разработке соответствующей философской методологии, рекомендуемой ученым. Во втором случае «философия науки» понимается как общая теория реальной науки, направленная на поиск и формулирование законов ее структуры и развития. Такая теория должна быть создана на основе эмпирического и исторического исследования и последующего обобщения содержания и методов реальной науки, а отнюдь не ее идеального представления с позиций различных философских систем. Оба указанных выше толкования термина «философия науки» являются одинаково правомерными, поскольку за каждым из них стоит вполне определенная исследовательская традиция. Однако, разумеется, при этом в каждой из указанных традиций и предмет, и проблематика философии науки, и методы ее решения существенно различны, а во многом и несовместимы друг с другом. Классические эпистемологи навешивают на философов науки ярлык «позитивистов», а последние на первых – представителей «спекулятивной и умозрительной метафизики».

1. Классическая философия науки

Классическая философия науки возникла в античной философии в качестве одного из ее разделов. Главной целью античных философов (Парменид, Платон, Демокрит, Аристотель и др.) было стремление ответить на вопрос о том, возможно ли и как возможно построение науки, понимаемой, в отличие от Древнего Востока, как логически доказанное и удостоверенное мышлением истинное знание. Такое знание было названо греками «эпистемой» и противопоставлялось «доксе» – вероятному знанию, мнению. Последнее могло быть вполне успешным при его практическом применении. Тем не менее при этом оно так и оставалось логически не доказанным. «Эпистема», по мнению греков, в гносеологическом плане выше «доксы», а поэтому только эпистемное знание может быть подлинной целью человеческого познания и соразмерно его Достоинству. Только в этом случае человек может познать Логос как всеобщий закон и принцип всякого подлинного Бытия. Главный недостаток восточной науки греческие философы усматривали именно в ее непосредственной ориентации на обслуживание практических потребностей, которые всегда имеют временный и конкретно-ситуативный характер. Имманентная цель науки – всеобщая и необходимая истина – не может быть достигнута и удостоверена с помощью чувственного опыта и наблюдений, ибо они по своей природе всегда имеют частный характер. Орудием постижения научной истины может быть только мышление. Оно имеет столь же всеобщий и безразличный к своим частным проявлениям характер, как и постигаемая с его помощью Абсолютная истина. Такая истина может и должна иметь свое происхождение и обоснование только в Разуме.

В рамках античной философии были разработаны две главные эпистемологические парадигмы: 1) априорно-рационалистическая (Парменид, Платон и др.); и 2) эмпирико-интуиционистская (Аристотель и др.). Согласно первой парадигме, научная истина имеет априорный, т.е. независимый от всякого конкретного чувственного опыта, характер. Она – имманентный продукт мышления, а потому может и должна быть логически доказательной. С точки зрения сторонников второй парадигмы, научное познание всегда должно начинаться с чувственного опыта, наблюдений отдельных вещей и процессов, последующего за этим сравнения в мышлении их различных свойств и заканчиваться нахождением с помощью «умозрения» общих законов, которые и должны быть предметом науки. Аристотель, в отличие от Платона, отрицал априорный характер знания, считая, что сознание человека при его появлении на свет лишено всякого содержания и представляет собой tabula rasa («чистую доску»), в нем полностью отсутствует какая-либо информация о мире. Однако, будучи выдающимся логиком, Аристотель прекрасно отдавал себе отчет в том, что частный опыт, факты, сколь бы многочисленными они ни были, никогда не могут привести нас с помощью их индуктивного обобщения к порождению всеобщего и доказанного знания, ибо эмпирический опыт никогда не может быть окончательным по самой своей сути. А потому индуктивные выводы (кроме умозаключений полной индукции) всегда имеют только вероятный характер. Вот почему Аристотель вынужден был дополнить использование индукции в процессе научного познания интеллектуальной интуицией как главным средством «усмотрения» разумом истины или сущности явлений. Научное познание завершается, по Аристотелю, «умозрением». Только последняя способность позволяет мышлению ученого отделить случайно-общее в явлениях от существенно-общего или необходимо-истинного в них.

Обе рассмотренные выше эпистемологические парадигмы античных философов были направлены против учения софистов и скептиков о том, что уделом познавательных возможностей человека является достижение им лишь вероятного знания, что любая человеческая истина всегда субъективна, относительна и партикулярна, а идеал абсолютно-объективного, абсолютно-доказанного и абсолютно-всеобщего знания является иллюзорным и недостижимым. Однако в процессе активной реализации в Древней Греции проекта науки как эпистемного знания софисты и скептики оказались в явном меньшинстве. Главным научным и фактическим аргументом греческих философов и ученых против софистов и скептиков была прежде всего построенная ими аксиоматическая система геометрии как доказательного знания, получившая свое окончательное оформление в «Началах» Эвклида. Другим существенным аргументом в пользу возможности осуществления проекта науки как эпистемного знания была построенная К. Птолемеем система астрономического знания. Обе указанные фундаментальные теории отныне надолго будут рассматриваться в качестве образцов научного познания действительности.

В Средние века, в эпоху господства в Европе религиозного мировоззрения, возможность достижения разумом всеобщего и необходимо-истинного знания о мире и человеке собственными силами, без обращения к религиозным истинам, и в частности к текстам Священного Писания, была поставлена под сомнение. В эпистемологических теориях средневековой философии это получило свое наиболее четкое выражение в учении Ф. Аквинского о двух родах истин – «истин разума» (научных истин) и «истин веры» (религиозных истин). Он доказывал, что первые по своему гносеологическому статусу ниже вторых, а потому могут получить санкцию на свою истинность только в случае их соответствия религиозным истинам и их обоснования со стороны последних. Главным же средством усвоения содержания религиозных истин является отнюдь не их логическая доказательность, а их постижение с помощью различного рода герменевтических процедур («вживание» в священный текст, «переживание» религиозной истины, «Божественное откровение», «экстаз» от причастности к Божественной Истине и т. д.). Проблемы понимания, убеждения, утверждения истины, искусство лингвистического анализа, вопросы соотношения языка и мышления, языка и действительности, знака и значения, символов и непосредственных обозначений предметов – вот главные вопросы средневековой эпистемологии. Своеобразной лакмусовой бумажкой оценки реального содержания средневековой эпистемологии явилось отношение средневековых философов к новой, гелиоцентрической, системе астрономии Н. Коперника и вытекающим из нее для научной картины мира следствиям (Дж. Бруно, Г. Галилей, Н. Кузанский и др.). Средневековая эпистемология в этой познавательной ситуации потерпела поражение.

Следующий крупный этап в развитии философии науки как эпистемологии относится к Новому времени, эпохе возникновения науки в ее современном понимании. Позже это понимание было закреплено термином science. Наука в смысле science – это, во-первых, математическое описание природы, ее объектов, их свойств, отношений и законов, удостоверенное при этом результатами наблюдений и экспериментов над изучаемыми объектами. Во-вторых, science понималось как такое знание, которое может иметь практическое (техническое и технологическое) применение и способствовать умножению господства человека над природой и обществом («знание – сила»). Родоначальниками понимания науки как science явились Леонардо да Винчи, Г. Галилей и Ф. Бэкон. При осмыслении возможностей науки как science в философии Нового времени сложились три основных направления: 1) рационально-дедуктивное (Р. Декарт, Г. Лейбниц); 2) эмпирико-индуктивное (Ф. Бэкон, Дж. Ст. Милль); 3) гипотетико-дедуктивное (Г. Галилей, И. Ньютон, Дж. Беркли и др.).

Несмотря на определенные различия в понимании «истинного» научного метода, сторонники всех указанных выше направлений были едины в главном. Все они разделяли убеждение античных мыслителей, что наука способна своими собственными силами (соединением разума и опыта) достичь объективно-истинного, доказательного и практически полезного знания. Главным объективным аргументом в возможность построения науки как science стала созданная усилиями ученых Нового времени новая фундаментальная физическая теория – классическая механика. Свое завершение эта работа получила в классическом труде И. Ньютона «Математические начала натуральной философии». Ньютон сознательно строил механику по образцу геометрии Эвклида, рассматривая последнюю как эталон всякой подлинно научной теории. В свою очередь именно механике И. Ньютона было суждено стать парадигмой всей классической науки, всех ее областей (не только естествознания, но и социально-гуманитарных наук – экономики, учений об обществе и государстве и т. д.), по существу, вплоть до конца XIX в.

Однако в конце XIX – начале ХХ в. наступило время кризиса классической науки, всех ее основ. Наиболее ярко он проявился в ходе научных революций в двух областях классической науки: 1) математике (создание неевклидовых геометрий, теория множеств Г. Кантора, обоснование последней в качестве фундамента всей классической математики и последующее обнаружение в ней логических противоречий (Рассел, Бурали-Форти)); и 2) физике (отказ от представлений классической механики об абсолютности пространства и времени, о непрерывном характере энергии, об эфире как носителе электромагнитных волн и т. д., завершившихся созданием принципиально новых фундаментальных физических концепций: частная и общая теория относительности, квантовая механика, релятивистская космология и др.).

Необходимо отметить, что еще во время господства в науке классической механики в качестве ее парадигмы она имела неоднозначное философское истолкование в различных эпистемологических концепциях XVIII–XIX вв. Так, если сам Ньютон считал, что его классическая механика построена на основе индуктивного обобщения реальных физических экспериментов и их однозначного математического описания, что она свободна от всяких философских допущений («Гипотез не измышляю», «Физика, берегись метафизики»), то многие его оппоненты с такой классической трактовкой были не согласны. Так, Дж. Беркли прозорливо подчеркивал, что механика Ньютона является вовсе не эмпирическим знанием, а скорее чисто теоретической и, по существу, математической конструкцией, имеющей дело с идеальными объектами, такими, как инерция, материальная точка, ее движение в евклидовом пространстве, абсолютное пространство и время и др. Априорно-рационалистический характер любых теорий, в том числе и физических, подчеркивали также Р. Декарт и Г. Лейбниц. И. Кант в своей эпистемологии доказывал, что всякое научное знание имеет априорно-апостериорный характер, что наука не способна описать мир «вещей самих по себе», а только то, как они даны познающему их трансцендентальному субъекту. По Канту априорное, т. е. независимое от всякого конкретного опыта и предшествующее ему содержание сознания, является необходимым предварительным условием осуществления самого акта познания. Это априорное содержание сознания включает в себя не только определенное содержание общих категорий мышления, но и определенную пространственно-временную структуру всех наших чувственных восприятий. Исходя из своей эпистемологической доктрины, И. Кант считал принципиально невозможным существование другой геометрии, кроме евклидовой геометрии, другой логики, кроме аристотелевской, другой истинной системы механики, кроме механики И. Ньютона. Однако эти эпистемологические утверждения Канта были опровергнуты реальным ходом развития науки уже в первой половине XIX в. – времени создания различных систем неевклидовых геометрий (Н. Лобачевский, Я. Бойаи, Б. Риман и др.) и неаристотелевской логики (построение систем математической логики в трудах Дж. Буля, А. де Моргана, Ф. Брентано, П. Порецкого, Н. Васильева и др.).

Новым словом в развитии эпистемологии XIX в. явились работы Г. Гегеля, который разработал концепцию диалектической логики. Согласно этой концепции, научное познание – это объективный процесс самопознания («рефлексии») Абсолютной идеи своего собственного содержания, который одновременно есть процесс ее развития. Этот объективный процесс развития мышления идет через противоречия, от простого к сложному, от абстрактного, одностороннего, неполного содержания любого предмета познания ко все более полному и многостороннему его познанию («конкретному знанию»). Эволюция, развитие научного мышления осуществляется, по Гегелю, с помощью трех основных диалектических законов на основе самополагания и саморазворачивания мышлением своего собственного содержания. Это: 1) закон внутренней содержательной противоречивости всякого мышления; 2) закон перехода количественных изменений в развитии содержания мышления в качественные изменения его структуры; 3) закон диалектического отрицания прошлого состояния мышления его будущим состоянием, всегда включающим в себя некоторые элементы его предшествующего содержания, но подчиненные уже новому качеству. Эта теория развития мышления и познания получила название «диалектическая логика», которая рассматривалась Гегелем в качестве альтернативы формальной логике как метафизической теории мышления. Согласно гегелевской эпистемологии, по большому философскому счету как реальная наука и ее развитие, так и ее носители – конкретные ученые, являются лишь «заложниками» объективной логики развития Абсолютной идеи. Это касается раскрытия не только всеобщего содержания Абсолютной идеи, являющегося предметом философии, но и ее особенного содержания. Последнее является конкретизацией всеобщего в различных сферах и областях реальной действительности и образует предмет частных наук. В этом отношении, согласно Гегелю, всякая конкретная наука является не чем иным, как областью приложения истинной философии и ее метода («Всякая наука суть прикладная Логика»). От имени Абсолютной истины Гегель смело утверждал, что в итоге, как показало развитие науки, оказалось ложным, что должно существовать только семь планет Солнечной системы, что реальное пространство – трехмерно и субстанционально, что мир является детерминистичным, что необходимость в нем первична, а случайность – вторична, что математика и формальная логика – оплот метафизического мышления, что прусское государство – наиболее совершенное из всех возможных и т. д. и т. п. Ложность рассмотренных выше следствий эпистемологии Гегеля была убедительно доказана всем последующим ходом развития реальной науки. Это развитие весьма убедительно продемонстрировало вообще несостоятельность любого навязывания реальной науке каких-либо представлений о ее содержании и методе, исходя только из философских соображений. Особенно если это делается от имени Абсолютной и непререкаемой философской истины. Однако отголоски такой (менторской по своей сути) концепции отношения философии к науке имели место в философских концепциях не только XIX в., но и ХХ в. В XIX в. они получили свое наиболее яркое проявление в неокантианстве и в эпистемологии Э. Гуссерля, а в ХХ в. – в практике взаимоотношения с наукой такой философской концепции, как диалектический и исторический материализм. Гуссерль резко критиковал реальную науку, особенно естествознание, за использование в нем явно ложной (с позиций феноменологии) установки ученых о существовании объективного мира и возможности его познания с помощью стандартных эмпирических методов исследования (наблюдений, экспериментов и др.). Приверженцы же диалектико-материалистической эпистемологии (при понимании научного познания как синтеза идеи отражения материальной действительности с гегелевской диалектической теорией мышления) сначала оценили все фундаментальные теории ХХ в. как буржуазную лженауку (теория относительности, квантовая механика, генетика, кибернетика, математическая логика, интуиционистская математика, психоанализ, теория бессознательного, конкретная социология, структурная лингвистика, семиотика, общая теория систем и др.), а спустя некоторое время, по приказу сверху, столь же энергично зачислили их в разряд концепций, полностью подтверждающих диалектико-материалистическую философию. Необходимо в этой связи отметить, что таким беззастенчивым прагматизмом не отличалась ни одна предшествующая диамату эпистемология.

Длительная история взаимоотношений эпистемологии с реальной наукой не могла не породить со временем ряд общих вопросов принципиального характера. Впервые достаточно четко они были поставлены в 30-х гг. XIXв. Первый. Как известно, история эпистемологии продемонстрировала возможность построения в ее рамках значительного разнообразия не просто различных, но и противоположных, исключающих друг друга концепций. При этом каждая из них претендовала не только на единственно верное представление о науке и научном методе, но и активно навязывала его научному сообществу. Как быть в таком случае реальным ученым по отношению к множеству разработанных философами исключающих друг друга концепций? Кому из эпистемологов верить? Второй. Насколько оправдано высокомерное отношение философов к попыткам ученых собственными силами выработать адекватное представление о науке, ее возможностях и методах научного познания? Третий. Можно ли построить не умозрительно философскую, а научную философию науки, и если да, то как это можно сделать? На все эти вопросы попытались дать свои ответы представители такого нового течения, возникшего в 30-х гг. XIX в. и ставшего впоследствии влиятельным направлением философии науки, как позитивизм.

2. Неклассическая философия науки

Это была первая попытка построения философии науки как результата самосознания самой науки, ее собственными средствами (т. е. путем эмпирического исследования реальной науки, ее содержания, структуры, методов и развития). Она была предпринята представителями первого позитивизма (Конт, Спенсер, Милль). Для постановки вопроса о новом понимании предмета и метода философии науки к 30-м гг. XIX в. уже имелись определенные социокультурные основания и предпосылки. К ним относятся:

1) резко возросшая к тому времени (даже по сравнению с XVIII в.) относительная самостоятельность науки как подсистемы культуры;

2) массовая ориентация новой европейской науки (science) на результаты экспериментов и систематических наблюдений («факты») как на свой фундамент;

3) тесная связь science с практикой, с применением результатов науки в технических и технологических целях;

4) высокий престиж науки в обществе, в том числе и с точки зрения понимания ее огромного мировоззренческого значения.

Основными задачами научной философии науки, по мнению первых позитивистов, должны были быть:

1) создание общенаучной картины мира путем обобщения содержания науки своего времени;

2) создание общей методологии науки путем обобщения реальной познавательной деятельности ученых из разных областей наук; в основе построения такой методологии должно быть исследование того, как ученые в разных науках получают факты, законы, теории и каким образом обосновывают их;

3) создание теории социальных функций науки путем эмпирического исследования реальных взаимосвязей между наукой и обществом.

С точки зрения позитивистов, различие между прежней философией науки как эпистемологии и новой (позитивной) философией науки столь же кардинально и принципиально, как различие между натурфилософией и физикой, или как различие между философией общества и научной социологией, которую еще только предстоит создать. В одном случае мы имеем дело с общими умозрительными рассуждениями (с позиций определенной философии) о том, какими должны быть природа, общество или наука, а втором – с установлением и описанием того, какими они действительно являются. Очевидно, что это абсолютно разные задачи. Первые попытки реализации нового понимания философии науки выразились а) в построении Г. Спенсером общей научной картины мира его времени, в классификации наук и написании их истории; б) в разработке эмпирико-индуктивистской методологии научного познания (О. Конт, Дж. Ст. Милль); в) в программе конкретно-научного исследования законов функционирования общества («социальная физика» – О. Конт).

Согласно модели научного познания, первых позитивистов источником, основой и критерием истинности научного знания может быть только эмпирический опыт (данные наблюдения и эксперимента – «факты»). Методом же открытия и обоснования научных законов (под которыми имелись в виду причинно-следственные законы) считался индуктивный метод. Однако это должна быть не перечислительная индукция, а индукция через элиминацию различных гипотез, претендующих на звание причинного закона, путем сопоставления этих гипотез с данными опыта и отбраковки ложных гипотез. Дж. Ст. Миллем был разработан ряд таких индуктивных процедур отбора, получивших название «методов установления причинно-следственных связей»: метод сходства, метод различия, объединенный метод сходства и различия, метод остатков, метод сопутствующих изменений. Эти методы были подробно изложены Миллем в его знаменитой работе «Система логики силлогистической и индуктивной». Методы Милля явились достаточно четкой логической экспликацией концепции индуктивного метода Ф. Бэкона. Однако уже к концу XIX в. для большинства ученых и философов (в том числе и самих позитивистов) стала очевидной несостоятельность эмпирико-индуктивистской модели научного познания при ее сравнении с реальной деятельностью ученых. Основываясь на материале истории науки, а также функционирования современной науки, критики индуктивистской модели показали, что: а) реальное научное познание не обязательно и не всегда начинается с данных наблюдения и эксперимента (например, в математике и теоретическом естествознании); б) открытие научных законов и теорий осуществляется не только с помощью индукции, но и с помощью многих других методов (гипотезы, аналогии, интуиции, идеализации, конструктивного мышления и др.); в) по своим логическим возможностям любая индукция, в том числе и индуктивные методы Милля, принципиально не способна быть средством доказательства истинности научных законов (в том числе и причинных), а в лучшем случае – только способом подтверждения их истинности или доказательства вероятности этой истинности.

Эти критические аргументы стали основой возникновения нового направления в позитивизме – эмпириокритицизма (или второго позитивизма) (Э. Мах, П. Дюгем, А. Пуанкаре и др.). Они справедливо отмечали тот факт, что процесс открытия научных законов и теорий – это вообще не логический, а весьма сложный психологический и творческий процесс, в котором существенную роль играет продуктивное воображение ученого, а также его интуиция. Это относится не только к естествознанию, но и к математике. Анализ творчества таких ученых, как Г. Галилей, И. Кеплер, И. Ньютон, А. Пуанкаре, Г. Кантор, Дж. Максвелл, Л. Больцман и др., свидетельствовал об этом весьма убедительно.

В рамках второго позитивизма было четко осознано, что путь от фактов (данных наблюдения и эксперимента) к научным законам и теориям не является ни строго однозначным, ни чисто логическим. Внимательный анализ таких общепризнанных научных теорий, как, например, классическая механика И. Ньютона, термодинамика, молекулярно-кинетическая теория газов Л. Больцмана, показывал, что их содержание не только не могло быть индуктивным обобщением эмпирических фактов, но что оно вообще не может быть выведено из данных опыта. Дело в том, что в состав любых научных теорий, в том числе физических, всегда входит определенное множество идеальных объектов. Например, таких как материальная точка, идеальный газ, абсолютное время, абсолютное пространство, абсолютно изолированная система, абсолютно инерциальная система, мгновенная передача воздействия на любое расстояние (принцип дальнодействия), абсолютная одновременность некоторого события во всех системах отсчета, абсолютно черное тело, абсолютно белое тело, абсолютный хаос (абсолютное термодинамическое равновесие), общественно-экономическая формация (Маркс), идеальное государство (Платон), правовые нормы (юридические теории) и т. д. А все идеальные объекты в принципе не наблюдаемы, а потому не могут быть предметом чувственного познания или эмпирического исследования. Научные теории не могут быть логически выведены из опыта, они создаются конструктивной деятельностью мышления в качестве надстройки над ним как его идеальные схемы. Конечно, поскольку задачей научных теорий является максимально полное объяснение имеющихся эмпирических фактов определенной предметной области, а также предсказание новых, постольку это является существенным ограничением конструктивной свободы мышления при создании теорий. Таким образом, эффективная эмпирическая интерпретация всегда имеется в виду при создании любой теории. Однако существование такой интерпретации является только необходимым условием оценки состоятельности научной теории, но отнюдь не достаточным и уж тем более не может служить критерием ее истинности.

Еще более сложным для эмпиристской философии науки конца XIX в. оказался вопрос о природе математического знания, методах его получения и обоснования и особенно о критериях его истинности. Ведь уже с построением неевклидовых геометрий (Н. Лобачевский, Я. Бойаи, Б. Риман) и их принятием математическим сообществом в 70-е гг. XIX в. стало очевидным, что математические теории имеют явно внеэмпирическую природу как в плане своего происхождения, так и в отношении своего обоснования. Их применение в других науках отнюдь не может выступать показателем их истинности. Таким критерием не может выступать и требование интуитивной очевидности их аксиом. Дело в том, что интуитивная очевидность всегда а) субъективна; б) относительна; и в) во многом является делом привычки, следствием образования сложившихся в математическом сообществе стереотипов очевидности. В частности, неевклидовы геометрии в течении длительного времени не принимались именно потому, что большинству живущих в XIX в. математиков аксиомы геометрии Эвклида казались интуитивно более очевидными, чем аксиомы геометрии Лобачевского или Римана. Однако столь же несостоятельными оказались попытки философов обосновать безусловную истинность евклидовой геометрии (и, соответственно, ложность неевклидовых геометрий) утверждением априорного характера содержания евклидовой геометрии и невозможностью для нашего сознания представить истинной какую-то другую геометрию (И. Кант). Последующее принятие математиками неевклидовых геометрий в качестве полноценных теорий привело их к необходимости пересмотра старых критериев истинности математического знания (его согласие с эмпирическим опытом и интуитивная очевидность аксиом) и выработки новых. В результате такими критериями стали считаться внутренняя логическая непротиворечивость математических теорий, их доказательность и эффективность в приложениях (не обязательно имеющих эмпирический характер). Моделями для математических теорий могли служить другие математические же теории, а их эффективность могла проявляться в решении не только эмпирических задач, но и математических проблем, а также в обеспечении развития математического знания в целом.

Анализ особенностей реального теоретического знания в науке породил в философии науки целый спектр концепций о природе этого вида знания. Это – конвенционализм, прагматизм, инструментализм, операционализм, неокантианство, логический позитивизм, лингвистический анализ языка науки и др. Все эти концепции активно разрабатывались в первой половине ХХ в. Одной из новых концепций второго позитивизма стал конвенционализм.

Это направление в философии науки, которое возникло в конце XIX – начале ХХ в. Его основоположники – Ле Руа, А. Пуанкаре, П. Дюгем и другие крупные ученые и философы. Конвенционалисты одними из первых четко осознали невозможность решения проблем истинности и объективности научного знания как с позиций эмпиризма, так и с позиций философского рационализма (априоризма или интуиционизма). С их точки зрения, это особенно очевидно по отношению к реальным научным теориям, которые, с одной стороны, не являются логическим обобщением эмпирических фактов, а с другой, не имеют априорного характера или каких-то окончательных и бесспорных оснований в человеческом разуме, как это полагали ранее Декарт, Кант или Гегель. Согласно конвенционалистам, во-первых, все теории являются результатом конструктивной деятельности мышления, которое по самой своей природе является творческой субстанцией. Во-вторых, как принятие, так и непринятие любых результатов мышления является делом свободного выбора субъектов научного познания и основано на их когнитивной воле. В-третьих, принятие решения об истинности тех или иных исходных понятийных конструкций является конвенциональным по своей сути для любого реального субъекта научного познания. С точки зрения конвенционалистов, апелляция к необходимости философского обоснования научных теорий лишь запутывает ситуацию, но отнюдь не способствует ее разрешению. В своей конкретной аргументации конвенционалисты обращались не только к математическим теориям, но и к теориям из области естествознания и социально-гуманитарных наук. Истина, считали конвенционалисты, это необходимая категория научного познания, но только саму научную истину следует понимать как результат соглашения между учеными, как то, что в принципе может быть пересмотрено в будущем, а не как нечто, навязанное ученым извне. При этом не имеет никакого принципиального значения характер этой необходимости, будь это Природа, Бог или априорные истины сознания (Платон, Декарт, Лейбниц, Кант и др.). Необходимо отметить, что критика конвенционализма, несмотря на его кажущуюся простоту, довольно трудна (конечно, если не поддаваться соблазну его оглупления). Дело в том, что конвенции действительно играют большую роль в научном познании (а это определения значения всех научных терминов, выбор системы аксиом, фиксация конкретной системы отсчета в физике, принятие определенной системы логических законов и правил вывода, выбор эталонов и систем единиц измерения в той или иной науке и т. д.). Без принятия ученым конкретных решений по всем этим вопросам научное познание невозможно в принципе. С другой стороны, конвенционалисты были явно не правы, когда утверждали чисто условный характер научных истин. Ибо они при этом незаконно абстрагируются: а) от существенной роли содержания познаваемых объектов при определении значений их имен и понятий о них; б) от социально-детерминированного характера принятия учеными самих научных конвенций, в) от логической взаимосвязи одних научных суждений терминов и суждений с другими, а всех их вместе – от объективно сформировавшейся системы научного языка, а последнего – от естественного языка, который составляет необходимую основу любого научного языка. Одним из новых направлений философии науки, возникшим в конце XIX – начале ХХ в. и получившим широкое распространение среди ученых, стал прагматизм.

3. Прагматизм

Его основоположниками были Ч. Пирс и Дж. Дьюи. Прагматическая философия науки зародилась в США, где она и до сих пор является господствующей. Прагматисты утверждают, что научное познание имеет ярко выраженную практическую направленность, нацеленную на получение не просто истинного знания в аристотелевском смысле, а практически полезного знания. Последнее призвано обеспечить власть человека над познаваемыми объектами, расширить его технические и технологические возможности. Научные истины должны быть полезными инструментами в увеличении господства человека над окружающим миром. Они не обязательно должны быть точными копиями объектов (если это вообще достижимо). Они могут быть приблизительными, относительными, вероятными и в определенном смысле даже ложными, если их оценивать с точки зрения классического понимания истины как полного тождества знания об объекте с содержанием самого объекта. Главное, чтобы они были адаптивными, результативными и эффективными в решении имеющихся проблем и приносили ощутимую пользу в достижении поставленных целей. Например, классическая механика Ньютона является явно ложной теорией по сравнению с теорией относительности и квантовой механикой, так как противоречит последним в целом ряде положений. Однако она является по-прежнему истинной в прагматическом смысле, так как позволяет довольно просто решать целый класс практических задач при описании движения и взаимодействия тел с большими массами и относительно малыми скоростями (по сравнению со скоростью света). Точный учет всех релятивистских эффектов для явлений макромира не только не помог бы в решении многих практических проблем, но и во многом запутал бы дело, усложнив все расчеты и резко увеличив при этом без всякой необходимости «информационный шум». То же самое можно сказать и о практической истинности евклидовых геометрий по сравнению с неевклидовыми в огромном числе практических ситуаций. Вот почему прагматисты считают главным критерием истинности научных концепций и теорий их практический успех, а вовсе не их оправдание с некоей абстрактно-теоретической точки зрения – не важно, философской или конкретно-научной. Теория является (прагматически) истинной, если она ведет к успешным решениям проблем и к новым предсказаниям. Определение же степени ее точного соответствия познаваемым объектам есть дело не только трудное, если не сказать невозможное, но и в целом явно бесполезное с практической точки зрения.

Конкретным вариантом прагматизма, получившим широкое распространение в методологии естественных и социальных наук, явился инструментализм. Основатели инструментализма – П. Дюгем, Ч. Пирс, П. Бриджмен, Ф. Франк и др. Согласно инструменталистам, большинство теоретических понятий и научные теории в целом не имеют эмпирического содержания и поэтому не являются описанием объективного мира. Они описывают другой мир – теоретический, создаваемый учеными-теоретиками. Поэтому к научным теориям непосредственно не применима характеристика объективной истинности или ложности. Цель научных теорий другая – служить хорошим средством (инструментом) организации эмпирического знания и прежде всего его логической упорядоченности. Как и всякий инструмент, теоретические понятия и конструкции имеют лишь относительную ценность. По отношению к одному множеству эмпирических данных они могут хорошо выполнять свою организующую и управляющую функцию, по отношению же к другому множеству (например, в связи с обнаружением принципиально новых фактов) – хуже или совсем плохо. Тогда ученые-теоретики создают новый инструмент, вводят новые теоретические понятия, с помощью которых все множество фактов было бы вновь организовано в целостную, логически взаимосвязанную систему. Главным критерием при оценке степени приемлемости теоретических конструкций в таком случае становятся их эффективность, надежность и простота в выполнении их главной функции: логической организации эмпирической информации. Истинность же или ложность знания в их классическом понимании применимы, согласно инструменталистам, в лучшем случае только к эмпирическим понятиям и суждениям.

Одной из версий инструментализма явился операционализм. Его создателем был известный американский физик ХХ в. П. Бриджмен. В отличие от классического понимания значения и смысла понятий, согласно операционалистской интерпретации, содержанием большинства научных понятий (особенно физических) являются не некие общие свойства обозначаемых ими классов предметов, а совокупность операций, которые необходимо осуществить, чтобы зафиксировать наличие познаваемого свойства и измерить его величину (интенсивность). Например, знать значение понятия «прямая линия» означает умение начертить ее; знать значение понятия «электрический ток» означает умение зафиксировать его с помощью определенной совокупности действий и измерить его силу; знать, что такое «одновременность», значит уметь определить ее с помощью определенных приборов (часов, например) и набора физических действий наблюдателя или экспериментатора. Поскольку многие понятия современной науки имеют высокоабстрактный характер, то всякие попытки определить их значение и смысл через эмпирические денотаты действительно являются трудно реализуемыми и зачастую просто бессмысленными. Поэтому широкое распространение операциональных определений многих понятий в современной науке вполне правомерно. Однако на этом основании было бы ошибочно и неэффективно отказываться от классического способа определения понятий и требовать для всех научных понятий только их операциональных определений.

Существенным шагом в развитии философии науки конца XIX – первой половины ХХ в. явилось неокантианство.

4. Неокантианство

Исходным пунктом неокантианской философии науки явилось осознание качественного различия между различными видами реальных наук не только по их содержанию, но и по методам, а также философским установкам. Впервые на это различие обратили внимание В. Виндельбанд и Г. Риккерт. С их точки зрения, естествознание и социально-гуманитарные науки, науки о природе и науки о духе (обществе и человеке) различаются настолько сильно, что гораздо легче зафиксировать между ними явную противоположность по многим параметрам, нежели сходство. Отсюда следовал радикальный вывод об отсутствии в науке некоего единого универсального метода, которому должны следовать все науки. Так, если науки о природе (естественные науки) изучают системы, состоящие из множества однородных элементов (атомы, молекулы, клетки, органы, организмы, животные, растения, почвы и т. д.), а потому в них имеется возможность формулировать общие законы поведения такого рода объектов и систем (номотетический метод), то в социально-гуманитарных науках акцент делается на уникальности, единичности, неповторимости изучаемых объектов, на раскрытии их человеческого смысла и ценностного содержания. Поэтому в социальных науках методами познания и построения их теорий не могут быть (в отличие от наук о природе) ни индукция, ни дедукция, только множество других методов. Во-первых, это описание вполне конкретных социальных и исторических событий и фактов. Во-вторых, размещение их в определенной временной последовательности появления и исчезновения (исторический метод). И, наконец, в-третьих, это раскрытие (интерпретация) смысла социальных и гуманитарных фактов с позиций некоторой ценностной шкалы. В отличие от «номотетического метода» естествознания для метода социально-гуманитарных наук неокантианцы предложили термин «идеографический метод». Важным следствием принципиального различия используемых в естественных и социально-гуманитарных науках методов познания является то, что в этих видах наук применяются различные критерии научности, доказательности, истинности и обоснованности их знания. Эти критерии настолько различны, что то, что считается истинным, научным и обоснованным в науках о духе, вовсе не считается таковым в науках о природе, как, впрочем, и наоборот.

Для философии науки это имело то радикальное последствие, что в ней сформировались два разных и во многом противоположных направления: 1) philosophy of science (философия естествознания); и 2) philosophy of humanity investigations (философия социальных и гуманитарных наук). Позже к ним прибавилось еще одно качественно отличное от них направление в философии науки; 3) philosophy of mathematics and logic (философия математики и логики). В области философии естествознания ХХ в. сложились такие ее влиятельные парадигмы как неопозитивизм, постпозитивизм, системно-структурная методология. В другой сфере философии науки – философии социально-гуманитарных наук – господствующими парадигмами ХХ в. стали семиотика, лингвистический анализ, герменевтика, постструктурализм, постмодернизм. А в области философии математики ее основными парадигмами стали логицизм, формализм, интуиционизм, конструктивизм и др. Некоторые из направлений философии науки XX в. претендовали на свою универсальную значимость для всех наук. Это, например, критический рационализм (фальсификационизм) Поппера, методология научно-исследовательских программ Лакатоса, системно-структурный анализ, герменевтика, постструктурализм, постмодернизм, радикальный конструктивизм, феноменология, марксистско-ленинская диалектическая методология и др. И для этого в структуре самой науки и ее развитии имеются определенные основания. Например, при всем существенном различии в содержании и методах естественных и социальных наук, справедливо акцентированном неокантианством, у них имеется также нечто фундаментально общее, отличающее их от всех других видов познания (мифология, религия, философия, искусство, обыденное познание). А во-вторых, границы между различными областями наук и отдельными науками являются всегда относительными, условными и подвижными. Вот почему «прописка» неокантианцами определенных методов научного познания только по одному научному ведомству (естествознанию, социально-гуманитарным наукам или математике) в целом является несостоятельной. Она не имеет под собой достаточных оснований, ни теоретических, ни особенно практических. Доказательством этому является наличие в науке междисциплинарных, комплексных исследований, а также существование наук кентаврового типа, объединяющих воедино естественные и гуманитарные методы исследования: социобиология, конкретная социология, математическая экономика, историческая геохронология, медицина, экология, технические и технологические науки, военные науки. Более того, как оказалось, современная астрономия, космология, физика и даже математика также имеют вполне определенное гуманитарное основание (например, современная космологическая теория Большого взрыва утверждает не только существование начала Вселенной и конечное время ее существования, но также вводит антропный принцип в современную космологию; квантовая механика утверждает субъект-объектный характер физического знания и вводит такие, по существу, гуманитарные основания как принцип неопределенности и принцип дополнительности; современная математика постулирует необходимость опоры на глобальную интуицию как методологическую основу надежности и непротиворечивость математики и т. д.).

Одним из магистральных направлений развития философии науки ХХ в. был неопозитивизм, сменивший эмпириокритицизм и ставший третьим этапом в развитии позитивизма.

5. Неопозитивизм

Сначала неопозитивизм возник в форме логического позитивизма, а затем был дополнен философией лингвистического анализа. Основателями логического позитивизма были Б. Рассел, Л. Витгенштейн, М. Шлик, Р. Карнап, Г. Рейхенбах и др. Что не устраивало создателей неопозитивизма в эмпириокритицизме как предшествующей версии позитивизма? Прежде всего, сведение эмпириокритиками задач философии науки к теории научного творчества и описанию организационных механизмов функционирования науки и научного знания. Больше всего их не устраивали исторические и психологические методы анализа и решения эмпириокритиками проблем философии науки. Обвинив вслед за Э. Гуссерлем эмпириокритиков в психологизме, неопозитивисты утверждали, что методы эмпириокритиков являются слишком расплывчатыми для статуса такой строгой науки, какой должна быть философия науки. Из этой ситуации, с точки зрения неопозитивистов, есть только один выход: во-первых, ограничение предмета философии науки только языком науки, а во-вторых, построение эталонного (идеального) научного языка только с помощью методов таких строгих наук, как математическая логика и логическая семантика. К этому времени обе эти дисциплины были на подъеме и достигли замечательных результатов в решении проблем построения строгих логических доказательств и рассуждений. Логический анализ научного знания, структуры научных теорий, их доказательности, уточнение смысла и значения всех фундаментальных понятий реальной науки средствами математической логики и логической семантики – вот суть программы философии науки логического позитивизма. Однако мощные усилия логических позитивистов реализовать эту программу показали явную ограниченность заявленных ими методов реконструкции научного знания. Язык реальной и успешно функционирующей на практике науки явно не соответствовал тем стандартам и меркам, с позиций которых к нему подходили логические позитивисты. Он явно не укладывался в прокрустово ложе идеальных схем современной формальной (математической) логики. В итоге программа логического позитивизма оказалась реализуемой лишь частично – в самой логике, а также в математике (да и то с известными ограничениями – результаты А. Черча, К. Геделя, Б. Рассела и др.). Она оказалась плохо реализуемой в естественных науках (где попытки применить строгие формально-логические стандарты анализа и реконструкции языка этих наук оказались явным насилием над ним – показательными в этом отношении были работы А. Зиновьева по построению им систем «логической физики» и т. п.). И наконец, философия науки логических позитивистов потерпела полное фиаско в социально-гуманитарных науках, язык которых не только весьма далек от формально-логических канонов его построения, но и в том, что само социально-гуманитарное знание лишь частично и достаточно приблизительно выражается с помощью дискурса. Здесь существенную роль играют также такие средства и методы как понимание, когнитивные и не когнитивные коммуникации, неявное знание, в том числе личностное и др.

Эпистемологическую основу логического позитивизма составили следующие принципы:

1) научное знание имеет два основных уровня: эмпирическое и теоретическое знание; при этом второе частично сводится к первому и контролируется им;

2) научная теория – это дедуктивно организованная система высказываний об основных законах изучаемой предметной области;

3) из научной теории логически выводятся ее эмпирически проверяемые следствия;

4) единственным критерием истинности и обоснованности научных теорий должна быть степень их соответствия данным наблюдения и эксперимента.

Однако сравнение этих положений с реальной наукой и ее историей показало, что они явно не соответствуют структуре реальной науки. Она оказалась значительно сложнее представлений о ней логических позитивистов. Во-первых, структура научного знания любой науки состоит не из двух уровней: эмпирического и теоретического, а из четырех качественно различных по своему содержанию уровней: чувственного, эмпирического, теоретического и метатеоретического. Во-вторых, любая научная теория имеет собственное (идеальное) содержание, которое не сводимо ни полностью, ни частично к эмпирическому знанию. В-третьих, теории являются относительно самодостаточными когнитивными системами. Они не только не подчиняются данным наблюдения и эксперимента, но скорее сами контролируют и интерпретируют эмпирическое исследование. В-четвертых, только математические теории являются дедуктивно организованными и аксиоматическими системами научного знания. Подавляющее же большинство теорий как естествознания, так и социально-гуманитарных и технических наук организованы другим способом. В-пятых, из любых теорий самих по себе не могут быть логически выведены эмпирические следствия. Их можно вывести только из более сложной системы: «Теория + ее конкретная эмпирическая интерпретация». В-шестых, соответствие эмпирически интерпретированной теории некоторому множеству фактов является лишь одним из критериев ее истинности и успешности. Дело в том, что при оценке истинности (или приемлемости) научной теории используется также целый ряд других, внеэмпирических критериев (внутреннее совершенство теории, ее непротиворечивость, простота, согласие с другими теориями, доверие к ней со стороны членов научного сообщества, ее эвристичность и др.).

Мощная критика логического эмпиризма со стороны ученых и представителей других направлений философии науки за его несоответствие реальной науке, за неспособность логического позитивизма решить главные проблемы философии науки: проблему конкуренции научных теорий, а также проблему закономерностей развития науки и научного знания привели его к уходу с философской сцены уже в начале 70-х гг. ХХ в. Начиная с этого времени логический эмпиризм перестал быть влиятельным направлением в философии науки. Более жизнеспособным оказалось другое направление неопозитивизма – аналитическая философия, программа лингвистического анализа языка науки (Г. Райл, Дж. Остин и др.). Лингвистические аналитики разделяли позицию логических позитивистов о том, что главным предметом философии науки должен быть язык науки. Однако в отличие от логических позитивистов они считали, что а) это должен быть язык реальной науки, а отнюдь не его искусственно сконструированный образец с помощью средств математической логики; б) язык реальной науки – это специфический вид языковой игры с достаточно широким набором правил, применение которых в существенной степени определяется задачами общения субъектов научного познания и варьируется достаточно широко в зависимости от предмета, целей и контекста научного исследования. В 60–70-х гг. ХХ в. на смену неопозитивизму в западной философии науки приходит постпозитивизм.

6. Постпозитивизм

Его главное содержательное отличие от неопозитивизма состояло в переключении философии науки с анализа структуры готового научного знания на проблемы рациональной реконструкции процессов открытия, динамики, конкуренции и смены научных теорий. В решении указанных проблем постпозитивизм был весьма неоднороден. Здесь можно выделить следующие достаточно влиятельные концепции: 1) критический рационализм (или фальсификационизм) К. Поппера; 2) методологию научно-исследовательских программ И. Лакатоса; 3) эволюционную эпистемологию Ст. Тулмина; 4) методологический анархизм П. Фейерабенда; 5) и, наконец, теорию научных революций Т. Куна. Рассмотрим коротко основные положения этих концепций.

Как и все представители позитивистской философии, сторонники постпозитивизма также считают, что сущность науки составляет эмпирическое изучение действительности, заканчивающееся созданием точных математических моделей познаваемых объектов. Именно поэтому постпозитивизм вполне правомерно рассматривать как продолжение позитивизма и даже как особое направление логического эмпиризма, несмотря на все попытки постпозитивистов отмежеваться от этого. Общее между ними состояло также в том, что образцом науки и научного знания как позитивисты, так и постпозитивисты считали физику. Структура, динамика и развитие именно этой науки рассматривались теми и другими как исходный эмпирический материал для построения своих универсальных моделей научного познания. Однако в понимании места и роли эмпирического опыта в обосновании и динамике научного знания между логическими позитивистами и постпозитивистами действительно имелось существенное различие. Тогда как логически позитивисты исходили из классических эмпиристских взглядов о том, что опыт играет положительную роль в утверждении, обосновании и динамике научного знания, постпозитивисты в лице Поппера впервые провозгласили альтернативный взгляд. С их точки зрения, гносеологическая функция данных наблюдения и эксперимента состоит вовсе не в доказательстве истинности научных законов и теорий или хотя бы только подтверждения их истинности, а только лишь в опровержении ложных гипотез и теорий. Дело в том, что правила логики запрещают делать выводы об истинности оснований любого вывода на основе установления истинности его следствий. Правила логики позволяют делать только два вида выводов: 1) от истинности оснований вывода к истинности его следствий; и 2) от ложности следствий вывода к ложности его оснований. Поэтому сам по себе эмпирический опыт принципиально не может ни доказать, ни даже подтвердить истинность никаких универсальных суждений, например, научных законов, включая эмпирические, а тем более научные теории. Он может только опровергать любые ложные гипотезы общего характера. Уже в 40-х гг. ХХ в. К. Поппер занял жесткую и непримиримую позицию по отношению к неоиндуктивизму логических позитивистов (Г. Рейхенбах, Р. Карнап и др.), пытавшихся построить индуктивную логику как теорию и метод определения степень истинности или степень выводимости общих законов и теорий на основе имеющихся эмпирических данных. Методологический анализ эпистемологического конфликта Поппера с логическими позитивистами показал, что именно Поппер оказался здесь прав. Его оппоненты, – известные логики, совершали (каким парадоксальным это не покажется на первый взгляд) элементарную логическую ошибку: от истинности эмпирически удостоверенных следствий некоторой теории действительно нельзя заключать не только об истинности, но даже о вероятности истинности теории. Дело в том, что согласно определению логического следования истинные следствия могут быть вполне законно с логической точки зрения получены и из ложных посылок. Приведем элементарный пример такого логически законного вывода. Посылки: 1. Все тигры – травоядны. 2. Все травоядные – млекопитающие. Заключение: все тигры – млекопитающие. Очевидно, что заключение данного вывода истинно, тогда как обе его общие посылки ложны. Исходя из того, что с логической точки зрения подтверждаться фактами могут и заведомо ложные теории, Поппер делает вывод, что критерий подтверждения теорий опытом не может рассматриваться в качестве критерия демаркации (различения) научного знания от ненаучного. Подтверждаться фактами могут любые концепции и теории, в том числе различные религиозные, политические, идеологические, а также явно паранаучные, типа астрологии и т. п. Поппер считает, что критерием научности знания (критерием его демаркации от разных видов вненаучного и паранаучного знания) может быть только возможность его опровержения эмпирическим опытом. Знание, которое никогда и ни при каких условиях не может быть опровергнуто эмпирическим опытом, не может и не должно считаться научным согласно предложенному критерию. Отсюда Поппер делает последовательный, но довольно неожиданный и далеко идущий в гносеологическом плане вывод. А именно, что любая научная теория, в силу своей универсальной формы, рано или поздно, но обязательно будет опровергнута опытом. Весь вопрос лишь во времени и таланте ее ниспровергателей. Эта концепция получила в философии науки название «фаллибилизма», или принципиальной ошибочности всех научных теорий. Согласно Попперу, если следствия научной теории были опровергнуты опытом (данными наблюдения и эксперимента), она немедленно должна быть отправлена в «отставку», без всякого права на свое усовершенствование с целью исправления обнаруженного ее противоречия фактам. Если же в ходе проверки конкурирующих теорий каждая из них выдерживает проверки фактами (т. е. не опровергается ими), то предпочтение должно быть отдано той теории, которая была более информативной, более богатой по содержанию, так как у нее была бόльшая вероятность быть опровергнутой опытом по сравнению со своими соперницами. В отличие от логических позитивистов философия науки Поппера поощряет более смелые, более невероятные гипотезы. По Попперу, главный смысл научного прогресса в том и состоит, чтобы обеспечивать все бόльшую эмпирическую информативность сменяющих друг друга научных теорий, а вовсе не в их коллекционировании как когда-то доказанных и якобы бесспорных истин. Подлинная философия науки должна быть направлена на объяснение и обеспечение динамики науки, а вовсе не ее статики. Концепция динамики науки Поппера имела название «теория перманентной революции в науке», поскольку, с его точки зрения, революции в науке совершаются постоянно, с каждым случаем выдвижения новой гипотезы, альтернативной прежней. Победитель же всегда является лишь «калифом на час», ибо сразу после победы любой гипотезы перед ней возникает угроза либо быть опровергнутой новыми фактами, либо быть «смещенной с трона» более информативной конкурирующей с ней гипотезой. Идеи К. Поппера легли в основу нового направления философии науки 60–70-х гг. ХХ в. – «критического рационализма» (Дж. Агасси, Дж. Уоткинс, Х. Альберт, Э. Топич, Х. Шпиннер и др.).

Одним из вариантов критического рационализма стала концепция развития научного знания И. Лакатоса, известная как «методология научно-исследовательских программ». Согласно этой концепции, базисной единицей структуры научного знания являются не факты и не теории, а более общие когнитивные образования – научно-исследовательские программы. Последние представляют собой синтез следующих компонент: 1) ядро программы – гипотеза о структуре объектов исследуемой предметной области (например, идея планетарного устройства структуры атомов); 2) продуцируемое на основе ядра программы множество частных научных теорий (гипотез второго уровня), представляющих собой конкретизацию основной идеи программы (например, первоначальная модель структуры атома, предложенная Э. Резерфордом). Множество таких теорий образует так называемый защитный пояс ядра программы. Соотношение ядра программы и представляющих его отдельных теорий-гипотез является не логическим, а конструктивно-синтетическим: ни одна научная теория не является дедуктивным следствием ядра программы, а есть результат конструктивного присоединения к этому ядру некоего нового содержания. Следствием такого синтетического взаимоотношения между ядром программы и представляющими его отдельными теориями является то, что опровержение отдельной частной теории (или отказ от нее) автоматически не ведет (с логической необходимостью) к опровержению ядра программы. Ядро программы, согласно Лакатосу, принимается ее сторонниками конвенционально и потому неопровержимо для них в принципе; 3) положительная эвристика программы – методы развития ее защитного пояса, успешного объяснения имеющихся эмпирических фактов исследуемой предметной области, а также обеспечения предсказания новых фактов; 4) отрицательная эвристика программы – совокупность методов ее защиты от опровержения со стороны конкурирующих исследовательских программ, выдвижение против них таких фактов и теоретических аргументов, которые продемонстрировали бы их несостоятельность (или слабую конкурентоспособность). Несомненным достоинством методологии научно-исследовательских программ Лакатоса явилось то, что ему удалось избежать изображения динамики науки как перманентной революции и одновременно объяснить очевидный эмпирический факт из истории науки – относительную устойчивость ее теорий в процессе их согласования с опытом на длительном промежутке времени. Недостатком же методологии научно-исследовательских программ Лакатоса явилось то, что, согласно этой методологии, принципиально невозможна окончательная победа или поражение одной из конкурирующих научных программ. Это, конечно, не соответствует реальной истории науки (например, бывшие когда-то вполне научными и успешными астрономия Птолемея, теории флогистона и теплорода в химии и физике впоследствии исчезли из науки навсегда).

В качестве альтернативы критическому рационализму в постпозитивистской философии науки второй половины ХХ в. был выдвинут целый ряд концепций. Наиболее известными из них стали концепция методологического анархизма П. Фейерабенда, парадигмальная теория развития науки Т. Куна и когнитивная социология науки М. Малкея. Главный смысл концепции Фейерабенда состоял в отрицании существования в науке некоего единого, одинакового для всех наук и во все времена метода построения и обоснования научного знания, следование которому гарантированно бы вело к получению объективной научной истины. Обращаясь к анализу реальной истории науки в ее различных областях, Фейерабенд убедительно показал, что понимаемого таким образом «метода науки» никогда не существовало. Это относится как к тем методам, которые предлагали различные метафизики – представители классической философии науки (умозрение, феноменологическая редукция, диалектический метод, метод восхождения от абстрактного к конкретному и др.), так и к средствам научного познания, которые иногда используют реальные ученые (наблюдение, эксперимент, индукция, дедукция, аналогия, метафора, моделирование, подтверждение, фальсификация, формализация). Согласно Фейерабенду, научные задачи, проблемы, предметные области, познавательные ситуации, с которыми имеет дело наука, настолько разнообразны, что единого метода их решения просто не может существовать. И обращение к реальной истории науки подтверждает это весьма убедительно. Открытие и утверждение научной истины – это в существенной степени творческий и социальный по своей природе процесс. Хотя, разумеется, в научном познании важную роль играют разного рода частные методики. Но они, как правило, способны лишь экстенсивно продуцировать (тиражировать) уже когда-то полученный с их помощью аналогичный результат, а не порождать новое знание. Для получения последнего ученый волен использовать самые разные комбинации известных познавательных средств или вводить новые средства, надеясь получить приемлемое решение определенной научной проблемы. Успех научного развития, по Фейерабенду, как раз и состоит в максимальной пролиферации (размножении) и поощрении многообразных попыток и способов решения проблем (как по результату, так и по средствам), а также последующем выборе (отборе) научным сообществом наилучшего из предложенных решений. Поэтому, считает Фейерабенд, никакая философия науки не может претендовать на статус некоего нормативного знания по отношению к науке и познавательной деятельности ученых. Она может быть полезна для них только как систематическое описание многообразия различных примеров и событий из истории науки. Здравая философия науки может быть лишь неким поучительным резюме прошлого науки, но никак не прямым руководством к действию, оставляя каждому ученому его свободу, право на риск и надежду на успех. Соответственно, научная истина понимается Фейерабендом не как некое объективно-безличностное по своему происхождению и содержанию знание, а как знание, имеющее существенно субъектный характер. В науке всегда действуют и принимают когнитивные решения конкретные субъекты и научные сообщества, живущие в определенную историческую эпоху, а отнюдь не некие абстрактные ученые.

История науки – пробный камень для философии науки, критерий адекватности различных концепций последней. Это – один из главных принципов постпозитивистской философии науки. Наиболее полное выражение данный принцип нашел в философии науки американского историка и философа науки Т. Куна. В своей известной книге «Структура научных революций» (1970 г.) на примере анализа коперниканской революции в астрономии Т. Кун изложил свою «парадигмальную» теорию развития науки. В ней Т. Кун попытался соединить идеи прерывности и непрерывности в развитии научного знания, а также совместить идеи существования внутренних законов функционирования и развития научного знания, внутренней логики науки и ее социальной обусловленности. Основной несущей конструкцией модели науки Т. Куна явилось понятие «научная парадигма». Научная парадигма – это общепринятая дисциплинарным научным сообществом определенной области науки фундаментальная научная теория. Например, геоцентрическая, а позднее гелиоцентрическая концепция в астрономии; аристотелевская физика и сменившая ее ньютоновская механика; ламаркизм и дарвиновская теория эволюции; классическая механика и квантовая механика; классическая термодинамика и современная термодинамика отрытых систем (синергетика); рефлекторная и бихевиористская теории в физиологии и психологии; классическая политэкономия Смита – Рикардо и политэкономия Маркса и др. Парадигмальная теория задает не только общепринятое видение определенной предметной области, но и образцы, а также методику решения научных проблем, относящихся к данной области. Это так называемый нормальный период в развитии науки в целом или одной из ее областей, когда ее динамика, прирост научного знания определяются чисто внутренними факторами самой науки. Однако, как показывает реальная история науки, рано или поздно любая фундаментальная теория исчерпывает до конца свои когнитивные возможности. Это имеет место, в частности, тогда, когда открываются новые факты, которые с трудом поддаются описанию и объяснению («решение головоломок») в рамках существующей теории или вообще противоречат ей. Тогда в развитии научной дисциплины наступает «экстраординарный» период, или период «научной революции». Это – время «смуты», неопределенности в развитии науки. Но это и время востребованности глубоких теоретиков, творцов-инноваторов, которые способны выдвинуть и разработать новое видение данной предметной области, позволяющее решать непреодолимые для старой теории трудности столь же естественным и эффективным образом, как это делала сама старая теория по отношению к релевантным для нее фактам. Как правило, борьба между сторонниками старой научной парадигмы и теми, кто претендует на утверждение новой парадигмы, является довольно жесткой, нелицеприятной и поначалу бескомпромиссной. Здесь используются самые разные ресурсы из социокультурной инфраструктуры науки (общие философские идеи, научные авторитеты, властный ресурс научной элиты, идеологическая аргументация, самоутверждение нового поколения научной молодежи, деятельность средств массовой информации и научной пропаганды и т. д.). Конечно, при этом главные цели науки – точное описание и эффективное объяснение как всех имеющихся фактов, так и, особенно, предсказание новых, остаются приоритетными для всех участников экстраординарного этапа развития науки. Во всяком случае, на словах. Интегрируя все перечисленные выше социальные факторы, влияющие на исход научной борьбы во время научных революций, Т. Кун относит их к ведомству социальной психологии науки. Отказ научного сообщества (по крайней мере, его наиболее влиятельной части), от старой научной парадигмы и принятие им в качестве таковой новой теории, во многом несовместимой со старой, Кун сравнивает с обращением ученых в «новую веру». Он трактует этот переход в терминах психологии восприятия, а именно как гештальт-переключение. Т. Кун выступил оппонентом сразу двух весьма популярных среди философов и ученых XX в. моделей развития науки: 1) концепции перманентной научной революции К. Поппера с его идеями фальсификационизма и фаллибилизма; и 2) концепции кумулятивного прогресса в развитии научных дисциплин, основанной на принятии принципа соответствия между содержанием новой и старой теорий. Т. Кун подверг резкой критике обе эти модели и заявил о себе как о создателе новой парадигмы в философии науки. Его идеи до сих пор пользуются широкой известностью и признанием как среди зарубежных, так и среди отечественных ученых и философов. Однако необходимо признать, что в концепции Т. Куна имеются два серьезных изъяна: 1) отрицание наличия некоторого общего содержания у старой и новой парадигмы; и 2) истолкование процесса принятия научным сообществом новой парадигмы как чисто социально-психологического процесса, как простого гештальт-переключения. Оба эти допущения слишком наивны и прямолинейны, чтобы быть истинными.

Гораздо дальше Т. Куна в признании фундаментальной роли фактора научного сообщества в утверждении научной истины, а также значения социально-психологического механизма в развитии науки пошли представители когнитивной социологии науки.

7. Когнитивная социология науки

Данное направление философии науки возникло в 70-х гг. XX в. Его представители (М. Малкей, С. Уолгар, К. Д. Кнорр-Цетина, Р. Уитли и др.) считают, что адекватная модель функционирования и динамики науки должна учитывать существенное влияние не только объектных, социокультурных, но и личностных факторов на выбор научных проблем (направлений), темпы развития науки (например, за счет создания благоприятных финансовых, материальных, организационных и психологических условий) и даже на способ и результат решения проблем (и в конечном счете на содержание научных теорий). Сторонники когнитивной социологии науки отвергают классические модели бессубъектного или трансцендентально субъектного характера процесса научного познания, настаивая на существенном влиянии реальных, конкретных эмпирических субъектов научного познания (их творческого потенциала, мировоззрения, психологических особенностей, объема знаний) как на процесс конструирования научных теорий, так и на способы решения различных научных проблем. Они настаивают на принципиальном значении для адекватной теории научной деятельности того обстоятельства, что научное познание всегда совершается конкретными учеными в определенной социокультурной среде, имеющей специфическое историческое измерение. Согласно представителям когнитивной социологии науки, важную роль в формировании содержания научной теории, наряду с эмпирической информацией об объекте («эмпирическим репертуаром»), играет разделяемая учеными система общих философских принципов и ценностных мотиваций (их «социальный репертуар»). Последний формируется либо в результате присоединения ученого к определенной научной традиции, школе, авторитету, либо благодаря личной актуализации накопленных обществом культурных ресурсов вплоть до творческого участия в их создании (Г. Галилей, Р. Декарт, И. Ньютон, Н. Бор, А. Пуанкаре, Д. Гильберт и др.).

Главными выводами когнитивной социологии науки являются положения о принципиально коллективном характере субъекта научного познания и решающем значении научного консенсуса при принятии фундаментальных решений в науке, в том числе и при решении вопроса об истинности или ложности тех или иных научных концепций и теорий.

8. Культурно-историческая парадигма

Несмотря на существенные различия позиций, и неопозитивисты, и постпозитивисты исходили из одного общего принципа. Согласно этому принципу, основным противоречием в структуре и динамике научного знания является противоречие между эмпирическим знанием (данные наблюдения и эксперимента) и научными теориями, которые пытаются систематизировать, обобщить и объяснить эмпирические факты науки. Однако является ли это противоречие главным, а тем более единственным фактором, определяющим структуру и динамику науки?

Анализ реальной науки и ее исторического развития позволяет с достаточной определенностью дать на этот вопрос отрицательный ответ. Этот анализ показывает, во-первых, что противоречие между эмпирическим и теоретическим знанием отнюдь не является универсальным фактором развития всего научного знания. Например, это противоречие не является причиной развития математики, хотя в области естественных, социальных и технических наук оно действительно имеет существенное значение. Во-вторых, анализ функционирования реальной науки показывает, что противоречие между эмпирией и теорией а) не является единственным фактором развития научного знания; и б) всегда включено в систему других факторов, будучи опосредовано влиянием на него более общих факторов структуры и динамики науки (ее идеологии, философских оснований, социокультурного контекста). Наука всегда являлась и является органической частью более широкой системы – культуры и социума, будучи включенной в конкретные социокультурные условия. Анализ существенной зависимости функционирования и развития науки и научного знания от этих условий составил основу такого альтернативного постпозитивизму направления современной философии науки как культурно-исторический подход (Б. Гессен, В. С. Библер, П. П. Гайденко, Л. Н. Косарева, Г. Гачев, М. Фуко и др.). Сторонники данного подхода делают акцент на изучении исторической динамики науки как органической части культуры в целом и ее отдельных типов (исторических и национальных культур). При построении теоретических моделей этой динамики огромное значение придается опоре на эмпирический материал истории науки и истории культуры. Главные темы этого направления философии науки: 1) природа науки как особого способа познавательной деятельности человека; 2) анализ культурно-исторических предпосылок зарождения и становления науки; 3) выделение основных исторических этапов и состояний науки от момента ее зарождения до настоящего времени; 4) анализ особенностей основных культурно-исторических типов науки; 5) анализ факторов культуры, наиболее мощно влияющих на содержание и динамику науки; 6) анализ зависимости науки, ее содержания, динамики от особенностей национальных культур. Общий итог культурно-исторического подхода в исследовании науки может быть сформулирован следующим образом: возникновение, содержание, особенности и динамика науки зависят не только от типа изучаемых объектов, но и от того типа культуры, частью которого данная наука является. По мере развития науки, увеличения ее информационной и методологической мощи значение веса ее внутренних факторов, детерминирующих содержание и динамику науки, неуклонно возрастает. Однако наука всегда остается имманентной частью наличной культуры и потому не может не испытывать на себе ее влияние в самых различных формах. Для обобщенного названия системы социальных факторов в развитии науки было введено такое новое понятие как «социокультурный фон науки» (Купцов В. И., Лебедев С. А., Котина С. В. [и др.]. Философия и наука. М.: Издательство Московского университета, 1973).

Другим альтернативным постпозитивизму вариантом философии науки, возникшим в 60–70-х гг. ХХ в., явилось такое направление как кейс-стадис (case-studies).

9. Кейс-стадиc

Это направление современной философии науки является своеобразным симбиозом микросоциологического и микросоциокультурного исследования науки. Его предмет распространяется от изучения всего комплекса причин, порождающих какую-либо новую единицу научного знания (факт, гипотезу, теорию, исследовательскую программу и т. п.), до анализа отдельных мотивов, приводящих конкретных ученых к принятию или отвержению определенных научных концепций. Большое значение здесь придается изучению жизненного пути отдельных ученых как фактора их когнитивного выбора и поведения. В основном исследованиями типа «кейс-стадиc» занимаются представители когнитивной социологии науки, культурологии науки и антропологии науки (К. Д. Кнорр-Цетина, С. Уолгар, А. П. Огурцов и др.). Исходной философской предпосылкой такого рода исследований является идея о том, что процесс научного познания детерминируется самыми разными факторами информационного, методологического, коммуникационного и личностно-психологического характера, что в разных конкретных ситуациях при принятии учеными когнитивных решений вес и комбинация этих факторов могут быть самыми различными. Это положение они подтверждают многочисленными примерами эмпирического исследования реальных познавательных ситуаций, особенно при выдвижении и оценке учеными радикальных научных инноваций. С их точки зрения, стремление найти в науке какие-то общие нормы и закономерности когнитивной (или социальной) деятельности ученых является не только малоэффективным, но и даже вредным, поскольку принижает значение личной ответственности ученого за принимаемые им решения. Несмотря на эмпирический характер, исследования в рамках кейс-стадис все же не являются историческим изучением науки. По своей направленности и методологии они ближе к когнитивной социологии науки и антропологии науки.

Однако наиболее мощной альтернативой постпозитивизму в философии науки конца ХХ – начала XXI в. стали такие ее направления, как радикальный конструктивизм, герменевтика, системный анализ, постструктурализм. В чем суть каждого из них и насколько оправданы их претензии на универсальность и общезначимость по сравнению с постпозитивистской философией науки?

10. Радикальный конструктивизм

Конструктивизм как особая философская концепция науки заявил о себе еще в начале ХХ в. при обсуждении проблемы природы математического знания, методов его построения и обоснования. Его идейной предтечей был математический интуиционизм Л. Брауэра и А. Гейтинга. Последние противопоставляли свою концепцию философии математики, с одной стороны, эмпиристскому истолкованию природы математической науки, а с другой – различным версиям априористского понимания ее сущности (от Р. Декарта и И. Канта до Б. Рассела включительно). Эмпиризм, как справедливо отмечали конструктивисты, явно не соответствует идеализированному характеру математической реальности и ее объектов. Математические объекты в принципе не могут быть получены путем обобщения эмпирического опыта, а только путем его идеализации или путем их свободного конструктивного введения мышлением. Априоризм в объяснении сущности математического знания не приемлем в силу того, что он не способен объяснить реально существующий плюрализм в математике, когда в ней сосуществуют и признаются одинаково законными и истинными (в математическом смысле) альтернативные математические концепции и теории (евклидовы и неевклидовы геометрии, коммутативные и некоммутативные алгебры, статистические, логические и субъективные теории вероятности). Пройти между Сциллой эмпиризма и Харибдой априоризма в истолковании природы математического знания, признать его внеэмпирический и в то же время не априорный характер можно только в том случае, если исходить из того, что все математические объекты и теории являются результатом конструктивной деятельности мышления математиков. Более того, конструктивисты считают, что основным методом построения математических теорий как систем доказательного знания является вовсе не дедукция (имеющая аналитический характер), а конструктивно-генетический метод построения математических доказательств. Основу последнего составляет математическая индукция, которая имеет характер синтетического вывода. Математическое конструирование знания тождественно по своей структуре материальному конструированию реальности, когда из ее элементарных объектов по определенным правилам строятся более сложные объекты, из последних еще более сложные объекты и т. д. Математическое мышление по своей сущности аналогично предметно-практической деятельности человека. Оно является не просто активной, но и творческой и творящей новую реальность субстанцией. Именно так обосновывали в свое время сущность математического конструктивизма такие видные его отечественные представители как А. А. Марков, Г. С. Цейтин, Н. А. Шанин, И. Д. Заславский и др. Как и любая реальность, математическая реальность дана человеку только в ходе его практической деятельности с ней. Поэтому «существовать» в математике может иметь своим единственным объективным значением и одновременно критерием только одно – «быть построенным».