Николай Павленко
Рядовой

Посвящается моему учителю Алексею Александровичу Меняйлову, чьим заочным симинаристом я был более десяти лет. Именно его теорию я проверял на практике. На сколько успешно судить вам. Всё то что я понял у Меняйлова прекрасно, а что не понял видимо ещё прекраснее. Все мои достижения это благодаря Меняйлову, а все мой промахи это моё тугодумие и костоность мышления неспособное побороть привычки и стереотипы.

Пролог.

Война начинается не с выстрела. Она начинается с Тишины. С той щемящей, звенящей Тишины, что повисает в воздухе после того, как захлопнулась дверь родного дома и звук щеколды прозвучал громче любого залпа. Ты остаешься наедине с своим решением. Решением, которое уже ничем не изменить. Что значит быть солдатом? Каково это? Если бы можно было расказать в двух словах то наверное не было бы этой книги. Я попытался расказать о том каково это. На сколько удачно? Судить вам!

Сборы.

"Чтоб ты жил в эпоху перемен!"

Конфуций (Кун цю)

Древнекитайское проклятье и (или) благословение.

Сталинград.

В ночь на 23 февраля 2022 года я работал на заводе ковавший победу в Сталинградской битве, а ныне штамповавший батареи отопления для мирных домов. Ирония судьбы витала в воздухе, словно пепел забытой войны. То, что когда-то было символом победы, теперь служило обыденности – и в этом была своя горькая поэзия. Я был КИПовцем в мои обязоности входило следить за исправностью оборудования и чинить его. Нас все называли фиксиками.

Ночное небо над спящим городом-героем рвали на клочки реактивные двигатели. Они выли не самолетами – они выли металлом. Это был звук-предвестник, звук-отверстие, через которое в наш мир хлынуло что-то чужое, тяжелое и неумолимое. Это был не рев. Это был скрежет ключа, запирающего дверь в прошлую жизнь.

Я полез в сеть. И мир, каким я его знал, тихо и безвозвратно разлетелся на осколки, как стекло от ударной волны. Не было гула, только звенящая тишина в ушах. СВО—три буквы, режущие время, как стеклорез, оставляя шрамы на календаре. Отныне всё делилось на "до" и "после".

Я не побежал в военкомат. Не бросил все и не поскакал на Донбасс. Во мне говорил не страх. Говорил взрослый, тридцатидевятилетний мужчина с долгами и обязательствами. Я решил доработать месяц – получить зарплату. Двадцать пятого февраля у меня был день рождения. Абсурд? Да. Но именно так и происходит – конец света всегда застает врасплох: у тебя запланирован обед, стрижка или день рождения.

Мы отмечали с Женькой и Ольгой. Парились в бане, как будто могли смыть с себя это всеобщее напряжение, запах мира, спорящий с грозой новостей. Потом сели за стол. Пришел Илюха с Натахой и разжег мангал. Запах шашлыка, который всегда ассоциировался с миром, покоем, дружбой, теперь горько спорил с запахом надвигающейся грозы. То и дело говорили о том, что началось. Говорили общими, осторожными фразами, будто боялись спугнуть ту хрупкую нормальность, что еще оставалась.

Ворошиловград.

Я откладывал дорогу и отступал перед бездной, что зияла за порогом моего дома находя оправдания. Придя к Илюхе Натаха, смеялась надо мной. Ее смех был острым, как осколок стекла, и врезался в самое нутро. «Что, воин испугался дождика?» И этот смех был страшнее любой вражеской пули. Он разил в самое сердце, в мужское самолюбие, заставляя усомниться в самом себе еще до того, как ты усомнишься в своем решении.

Порог моего дома стал чертой, за которой зияла бездна. Вторая попытка была уже не попыткой, а ритуалом самообмана. Я купил билет, но он пролежал в кармане, истаяв, как прошлогодний снег, как последний кусочек твердой земли под ногами. Я не поехал. Не сдал его. Просто выбросил, как выбрасывают ненужную ветошь.

И лишь с третьего раза, когда стыд перед самим собой пересилил животный страх, я махнул рукой таксисту и добрался до автовокзала Сталинграда. Это было седьмого марта. Купив билет на автобуся я отправился в неизвестность манящую и пугающую одновременно.

Я не сказал никому из своих, куда и зачем еду. Я боялся их слов, их здравого смысла, их укоризненных взглядов. Боялся, что их логика, правильная и неумолимая, как столетний дуб, сокрушит мой хрупкий, безумный порыв.

Добравшись до Ворошиловграда я направился на ВВАУШ в ОРБ. Прийдя к части у КПП и попросил вызвать дежурного по штабу что бы переговорить. Вышел дежурный и сказал:

– Никого нет, все на боевых.

Я был полон решимости, почти отчаяния. «Вам бойцы нужны? – выпалил я, чувствуя, как звучит это глупо. – Я здесь служил в пятнадцатом». Я ждал всего: вопросов, проверки документов, даже подозрения. Но я не ждал того, что последовало.

Дежурный, человек с лицом, на котором застыла вечная скука канцелярии, даже не взглянул на меня. Он посмотил куда-то мимо, сквозь меня, и произнес всего два слова, от которых весь мой пафос рассыпался в прах: «Мест нет».

Я не стал спорить. Не стал доказывать. Я просто развернулся и пошел прочь. Не с обидой. С холодным, ясным пониманием. Война меня не ждала. Она была гигантской, бездушной машиной, и я был просто винтиком, который ей в данный момент не подошел. Мое желание, моя готовность умереть – всё это было моими личными проблемами. Система ответила мне на своем языке – языке штампов и отчетности. «Мест нет».

Развернувшись я поехал назад домой.

Дождавшись зарплаты за март я проколол курс лекарств и сделал пломбы на зубах и поехал снова в часть.

Вторая поездка в Ворошиловград.

Добравшись на ВВАУШ я увидел что флаг над частью приспущен. Я вспомнил его. Разведчика из пятнадцатого года. Он сидел на этой самой лавочке возле КПП, курил и рассказывал нам, молодым и глупым, сказки.

– Как только начнётся большая война, – говорил он, пуская кольца дыма, – нас направят на самолётах десантироваться на парашутах под Киевом, как космодесант.

Мы тогда смеялись. Нам казалось, что это такая же байка, как рассказы о зеленых человечках. Большая война была абстракцией, концепцией, как конец света.

И вот она пришла. И его не было с нами. Но его тень витала здесь. Его наивная, почти детская фантазия о «космодесанте» оказалась страшным пророчеством.

Я стоял у КПП и понимал, что прошлое никогда не уходит. Оно ждет. Оно прячется в виде нелепых баек. И когда настоящее догоняет его, оно оборачивается и показывает свое настоящее лицо. Лицо большой войны, которая всегда была больше, чем мы могли себе представить.

У проходной меня встретил молчаливый иконостас. Десятки смартфонов, пригвожденных к стене грубым гвоздем-соткой. Они висели, как трофеи или как отрубленные головы – дорогие и дешевые, новейшие айфоны и потрепанные «самсунги». Каждый из них когда-то звонил маме, хранил фото любимой, ловил покемонов. Теперь они были просто кучкой пластика и стекла, символом – Главной военной тайной оказались не карты, а этот гвоздь, намертво вбитый в экран. Я стоял на КПП, переполненный темной, отчаянной решимостью человека, готового умереть, но не знающего, куда принести эту свою готовность в дар.

Вышел дежурный и как в прошлый раз я спросил :

– Вам бойцы нужны? Я здесь служил в пятнадцатом.

А дежурный ответил заученой фразой:

– Мест нет.

Два слова, произнесенные им, прозвучали как приговор. Весь мой пафос, вся моя готовность к самопожертвованию рассыпались в прах от этих двух слов. Плюнув на эту затею, я поехал туда, откуда меня когда-то направили в эту часть – в областной военкомат.

Областной военкомат. Апрель.

Там царила иная реальность. У проходной толпились «покупатели» из Министерства обороны – скупщики человеческого мяса. Их глаза, холодные и оценивающие, скользили по нам, добровольцам. Но как только я упоминал о своей непогашенной судимости, их интерес таял, как дым. Я был бракованным товаром.

Пока мы сидели на лавочке в ожидании своей участи, ко мне подошел один из них. Увидев мой военный билет ЛНР, он оживился. – Давайте свои документы, я пойду узнаю, может, получится? Он вернулся сияющий, как ребенок, нашедший потерянную игрушку.

– Паспорт свой спрячь и не показывай, всегда показывай только военник!

Я ответил: – хорошо.

Медкомиссия была фикцией. Ни одного врача. Просто вынесли какие-то бумаги, которые нужно было заполнить: ФИО, место рождения, образование. Строки о ближайших родственниках и их телефонах – на понятно какой случай.

Двойка.

Так я попал в пехоту. Во вторую бригаду ЛНР. «Двойку». Нас поселили в казарме на Юбилейном. На против штаба висел потускневший плакат с Сталином: «Кадры решают всё!». Мы проходили мимо него каждый день, и эта фраза въелась в подкорку, стала частью пейзажа. Там царила странная, выжидательная атмосфера. Студенты, получившие ранения в Рубежном, ждали дембеля по вышедшему недавно приказу. РАВ команда, занимавшаяся погрузкой снарядов, жила своей жизнью. Их сержант с первого взгляда вызвал у меня дикую, животную ненависть – таким было его отношение к подчиненным. Это был не командир. Это был надсмотрщик.

Через несколько дней нас погрузили в машины и отправили «куда-то на урале». По дороге мы заехали на вещевой склад. Мне повезло – я получил обувь сорок шестого размера. Остальным повезло меньше – кроме сорок шестого, был только сорок первый. С одеждой было получше, но нас все время подгоняли, как буд-то мы куда-то опаздываем. Кладовщики спешно избавлялись от залежавшегося товара, который должен был быть списан еще в прошлой жизни.

РАВ команда ждала нас в Урале. У водителя мы узнали куда едем. Нас везли не на фронт. Нас везли на короткую, отчаянную перековку. Курс молодого бойца длиною в две недели.

Полигон.

«Мы на многое не отваживаемся не потому, что оно трудно;

оно трудно именно потому, что мы на него не отваживаемся.»

Сенека Луций Анней.

Полигон Звёздный.

Мы прибыли на полигон восемнадцатого апреля, опоздав на два дня к началу учений. Опоздание стало нашим первым клеймом, печатью несерьёзности. Мир, который мы знали, остался там, за воротами, а здесь нас ждал контейнер-склеп, с потолка которого, как слёзы небес, капал конденсат. Двадцать душ, сжавшихся в комок в железном чреве контейнера, слушали плач капели – предвестник ада. Дыхание наших тел смешивалось с сыростью, создавая новый, чуждый мир, где прошлое умирало, а будущее еще не родилось.

Утром следуйщего дня нас отвели в класс где мы просидели до обеда в ожидании неизвестно чего. Вокруг была атмосфера ошибки, как будто мы здесь случайно и скоро нас отправят назад, потому что здесь мы никому не были нужны. После обеда нас перевели в вагончики, в пяти километрах от того места, где нас должны были учить воевать. Дорога на занятия занимала полтора часа пешего марша. Пыль дорог, смешанная с потом, въедалась в поры, становясь нашей второй кожей.

На следуйщий день нас собрали в учебном классе, атмосфера была такая что это, какая-то ошибка и мы случайно попали сюда, нас никто не ждал здесь. Люди вырваные из свого привычного мира пытались понять и встроиться в новую парадигму жизни.

К нам подошел офицер и спросил:

– Кто хочет стать танкистом? – голос офицера прозвучал как удар грома в безветренный день.

Ответом ему была могильная тишина.

– Хорошо, а кто хочет стать бмпистом?

Тишина стала ещё гуще, ещё звенящее.

– Тогда зачем вы сюда приехали? – в его голосе сквозил не вопрос, а приговор.

Кто-то пробормотал правду, горькую и простую: – Нас никто не спрашивал. Сказали «Грузитесь» – мы и поехали. Мы даже не знали куда нас везут.

Так судьба двадцати человек была решена за пять минут. Нас разбили на тройки: водитель, наводчик, командир. Витёк записал меня командиром БМП, а сам записался водителем.

Водитель бэхи.

Единственным лучом света в этом царстве абсурда был молодой водитель «Бэхи», уже хлебнувший фронтового опыта. Его форма была так же грязна, как у нас, но на нем она выглядела как боевая броня ветерана. Он не носил звания – он носил Знание. Оно горело в его глазах неярким, спокойным огнем. Не пламенем фанатизма, а ровным светом костра, у которого можно отогреть душу.

Он не читал нам устав. Он рассказывал нам, как отличить по вою в небе «прилет» от «улета». Как по звуку определить, миномет это или гаубица. Почему нельзя пить из найденной фляги – не потому, что яд, а потому, что предыдущий хозяин мог слить в нее мочу от страха, и твой собственный организм, отравленный этим коктейлем ужаса, сломается раньше, чем яд.

Мы сидели вокруг него, как первобытные люди у костра, впитывая не информацию, а инстинкты. Он не готовил нас к войне. Он давал нам инструменты для выживания в ней. Его слова были не приказами, а заклинаниями против хаоса. И этот единственный настоящий урок, оплаченный его кровью и страхом, стоил больше всего остального чего нас учили на полигоне. Он был проводником в ад, в который нас уже бросили, но в котором он уже побывал и вернулся, чтобы рассказать, где там ступеньки. Это был единственный урок, который имел смысл. Мы жадно ловили каждое его слово прекрасно понимая, что именно от этих нюансов будут зависеть наша жизнь.

Боевая подготовка, или её призрак.

Мы прошли экспресс курс боевой подготовки. Тут я повстречал своих старых знакомых, с которым служил ОРБ в две тысячи пятнадцатом году. Они провели у нас стрельбы, метание гранат. Мы встретили инструкторов из Словакии, которые тренировали нас приёмам перемещение в двойках и тройках. Мы отрабатывали выход на рубеж и стрельба по мишеням, а также передвижение по местности и стрельба из укрытий.

Экспресс-курс боевой подготовки был похож на скорую помощь, которая пытается воскресить мёртвого похлопыванием по щекам. Стрельбы, метание гранат… Всё это было, но скомкано, мимоходом, будто обязательный ритуал, от которого никто не ждёт результата.

В один из дней было метание гранат. Меня попросили побыть на выдаче. Мы открывали ящики с гранатами специальным ключом для вскрытия цинков который был внутри ящика. Он был похож на большой специфичный консервный нож.

Батя удивился:

– С какой такой щедроcти нам выдали целую тысячу гранат?

Внутри лежали «сокровища» советского ВПК – гранаты РГН и РГО с запалами из восьмидесятых. Пластик от времени рассыпался в руках, как песок.

Система запала была сделана из двух запалов и одним самоликвидатаром. Если по каким то причинам не сработал первый запал, то на запасной случай сделали дублирующий. Но если и второй запал не сработал, то на этот случай был самоликвидатор. Даже с такой системой срабатывало треть или даже четверть всех гранат. Теперь нам стало понятно почему так легко и много нам дали ценного военного имущества.

В один из дней я попал в наряд по кухне. Я делал всё как полагается и даже более того, но повара решили что я буду всё делать и за других, но не тут-то было.

Видя не справедливость и как другие прогуливали работу я сказал:

– Я не буду делать чужую работу и вообще перевыполнил норму уже в полтора, а то и в два раза.

На что мне сказали:

– Пошел вон с кухни, мы всё расскажем твоему командиру.

Но дело в том что командир привёз нас и сразу уехал назад и мы были сами по себе. Так что я ушел с кухни разругавшись и ничего не опасаясь. Да и чего можно бояться солдату идущего на смерть?

Я ушёл с кухни, выиграв свою первую и единственную битву на полигоне.

Одному бойцу очень понравилось там и он даже хотел перевестись туда и служить до конца войны.

Наладив контакты бойцы начали возить продукты и бухло. Вскоре у нас появились соседи курсанты пятого курса военного училища, которые выпустились досрочно. В один из дней наводчика забрали на дежурство по столовой и я решил пойти за него на стрельбы, но меня не допустили. Сказали, что стреляют только наводчики.

Я опять возмутился:

– Зачем я вообще сюда пришел и что я здесь делаю на этом полигоне?

В чём заключались учения для командиров БМП я так и не понял. Да и как можно подготовить с нуля бойца за две недели для меня осталось загадкой.

Жили мы в вагончике в котором находились двухъярусные деревянные нары сколоченные из обычных досок. Возле входа стояла печка буржуйка. Одного человека мы оставляли на охране имущества в вагончике, что бы он наколол дров и навел порядок.

Был у нас один кадр с дурки, который украл у соседей кроссовки.

У него спросили:

– Где ты взял эти кроссовки?

Бабка ответил:

– Мне мать прислала в посылке.

Бойцы которые уже давно были с ним пояснили что никакой посылки ему мать не посылала. И то что он постоянно роется в чужих вещах. Бабка постоянно исполнял, то дверь в вагончик откроет ночью, то печку затушит. На гражданке он ложился в дурку каждые пол года. В конце концов его отлупили и заперли в контейнере, позже пожалели об этом, потому что он обосал там всё.

За эти косяки Витёк забрал у него все деньги, которые у него были. Оказалось около двадцати тысяч рублей. Часть денег он отдал владельцу кроссовок, а остальные потратил на поляну на всех бойцов. Купил еды и бухла.

Кто-то сказал:

– Это не справедливо, забрать у него все деньги.

На что Витёк ответил:

– А справедливо воровать чужие кроссовки? Или может быть справедливо когда в военкомате гребут тех кто не смог убежать или отмазаться? Пологая что с их болячками их не тронут. Вот ты мне скажи как воевать с такими бойцами: с эпилепсией, дуркой, подагрой, сифилисом, наркоманы с ломкой и тому подобные.

Только у нас из двадцати человек, четверых должны были списать по болезням. Мы ещё шутили:

– Здоровые смогли убежать, а больных – забрали. Вот и весь призыв.

Его слова повисли в воздухе. Мы были не армией. Мы были сборищем тех, кого не жалко. Калек, неудачников, безумцев и идеалистов, которые скоро будут на фронте.

Нам приходилось, пилить и колоть дрова, ходить в наряды вместо боевой подготовки. Это было в порядке вещей, но однажды я увидел, как один из бойцов, прибывший с нами на обучение, стоял на четвереньках и тщательно, с усердием, достойным лучшего применения, красил побелкой бордюр. На полигоне. В двух шагах от учебных окопов, где нас учили воевать.

Я застыл, наблюдая за этим сюрреалистическим действом. На полигоне, в двух шагах от учебных окопов, где нас учили воевать, солдат на четвереньках выводил ослепительно-белую полосу. Это был памятник не нашей победе, а нашей системе. Памятник тому, что война не отменяет бюрократию – она лишь придает ей самые чудовищные, сюрреалистичные формы. Где-то в тылу существовал человек, для которого отчет о побеленных бордюрах был важнее отчета о боевой подготовке. Он был абсолютно чист, на фоне грязи хаоса и подготовки к смерти.

– Зачем? – спросил я, уже зная, что ответ сведет меня с ума.

– Проверка, – буркнул он, не отрываясь от работы. – Скоро приедут.

Где-то там, в тылу, существовал человек, для которого побеленные бордюры на полигоне были важнее умения бойцов стрелять. Существовала система, в которой отчетность была выше эффективности. Этот побеленный бордюр был таким же памятником нашей действительности, как и сгоревшие танки. Он был символом. Символом того, что война не отменила бюрократию. Она лишь придала ей еще более чудовищные, сюрреалистичные формы.

Концерт.

Первое мая ознаменовалось концертом на плацу – театром абсурда в чистом виде. Два часа мы стояли на плацу несколько часов слушая песни, которые казались насмешкой над реальностью. Это был не просто концерт – это было воплощение всего того безумия, что называлось подготовкой к войне. Нам хотели поднять боевой дух патриотическими песнями, а вышло несколько часовое стояние на плацу. Как буд-то мало нам боевой подготовки, так ещё строевую решили провести, как буд-то мы на парад собирались.

Юбилейный.

Третьего Мая мы вернулись с полигона в часть. Пришел полковник посмотреть на нас и что-то спрашивал? Я первым делом я пошел мыться в душе так как не мылся уже три недели. Во дворе казармы висел портрет Сталина с надписью: «Кадры решают всё!» Куда сдать гражданские вещи в которых приехал я так и не нашел. Я положил их в шкаф в комнате, наивно пологая что возможно когда-то заберу их. Те бойцы что были в РАФ команде, вернулись к своему старому делу. Им абсолютно не хотелось бы танкистами, остальных вскоре отправили в Рубежное.

Дорога на фронт.

Четвёртого мая мы ехали на фронт в утробе старого Урала, которого кидало по ухабам, как скорлупку. Ехали мы очень долго частри или четыре. Постоянно куда-то щаезжая и стоя там по пол часа. Дорога до Рубежного проходила по грунтовым дорогам, а иногда и по пересеченной местности. Через несколько часов поездки мы становились такими грязными, что глаза слипались. Пыль стояла густым туманом. Мне вспомнилась песня: Эх дороги, пыль да туман. И чтобы не сойти с ума от гула мотора, от пыли, забивающей глаза, от страха, что скреблось под ложечкой, мы совершали наш магический ритуал. По кругу, из рук в руки, передавалась теплая, противная водка, которая не пьянила, а лишь притупляла сознание, как удар обухом по голове. Мы пили её не для храбрости – для забвения. Чтобы стереть на пару часов это месиво из пыли и просто не думать…

Трясущийся Урал был нашим ковчегом, уносившим нас от берегов здравого смысла в открытое море безумия. И водка была нашим топливом. Она была похожа на жидкий анестетик для души, которая уже начала болеть от того, что еще не увидела.

На подъезде к Рубежному мы остановились в квартале из пятиэтажек, мне бросился на глаза трофейный Казак. Подойдя к бойцам мы спросили:

– Где вы взяли такую машину?

Водитель ответил:

– Мы нашли её лежащей на боку в кювете.

Мы дивились и рассматривали данный экспонат как на экскурсии.

Рубежное.

«Войско баранов возглавляемое Львом,

всегда одержит победу,

над войском львов возглавляемых бараном.»

Наполеон I Банопарт.

Футбольный клуб.

Мы прибыли на точку бассейн, которая была детским футбольным клубом, где нас построили у забора.

Нас спросили:

– Кто танкист, а кто БМПист?

Витек поднял руку и его забрали в другой батальон. Он звал меня с собой, но я остался стоять на месте не поднимая руки. Вместе со мной попал Осёл командир танка. Я рассказал ему историю, что у нас в бате был Чип и Дейл, а ещё Гайка и Вжик. Я предложил ему продолжить традицию и взять ему позывной Джерри, потому что у меня был позывной Томас. Том и Джерри. Он согласился – ироничный дуэт, где мультики встречают реальность.

Он из бойцов что попал с нами подошёл ко мне, он перебрал с храброй водой и начал что-то доказывать убеждать. Он пытался вываливать на меня свой внутренний гной. Свои кошмары, свой страх, свою вину. Он лез ко мне с этим, тыча пальцем, что-то хрипло выкрикивая. Он пытался сделать меня своим исповедником, своим мусорным ведром, в которое можно выбросить весь тот ужас, что его разрывал.

Я отстранялся. Я пытался уйти. Не потому, что брезговал. Потому что боялся. Боялся, что это заразно. Что стоит мне выслушать его, впустить в себя его бред, и я тоже заражусь этой чумой безумия. Мы все ходили по краю, и его уже срывало в пропасть. И он, падая, пытался утащить с собой кого-нибудь ещё. Это был сплав алкоголя, страха и немой мольбы о помощи, которую уже никто не мог оказать.

Он приставал с обвинениями:

– Ты – конченый!

Не желая терпеть такие обвинения я решил вразумить его кулаками. С десяток ударов в голову надеюсь привели его в чувства. Прибежали бойцы разнимать нас. Я увидел их и бросил его и ушел в другое место.

Штаб.

Прибыв на штаб где-то в центре Рубежного нас увидел комбат Балтика.

Комбат спросил меня:

– Вы кто?

Я ответил:

– Мы пополнение.

Балтика сказал:

– Сколько вас?

Я ответил:

– Было человек двадцать. Нас разбили на три группы шестерых направили сюда.

Комбат сказал:

– Зови всех сюда.

Я позвал Джери и остальных бойцов.

Собрав у дома бойцов на крыльцо из дома вышел Балтика и спросил:

– У кого есть боевой опыт или был контракт?

Джери поднял руку и сказал:

– В пятнадцатом году был контракт.

Я поднял руку и сказал:

– Тоже самое.

Балтика спросил:

– C чего умеете работать?

Джери сказал:

– АГС, Утёс, РПГ.

Я сказал:

– Только РПГ.

Балтика спросил:

– Как вас звать?

– Я сказал:

– Я Томас, а это Джерри. Том и Джерри.

Мы представились комбату не именами, данными нам при рождении а позывными. Мы сказали это с ироничной ухмылкой, как будто это была наша маленькая победа над системой. Мы сами выбираем себе имена! Мы придумали себе новые имена, как придумывают себе имена преступники. Чтобы было легче совершать преступления мы надли маску с чужим именем. Маску нашего альтер эго.

Балтика сказал:

– Тома и Джери в седьмую роту гранатамётчиками. Вы двое в восьмую, а вы в девятую роту.

Мы с Джерри попали в седьмую роту третьего батальона второй бригады ЛНР, на должность гранатомётчика – истребителей танков. Ирония судьбы – вчера Джерри был танкистом, а сегодня истребитель танков.

Поселились мы в доме частного сектора, где-то в середине Рубежного. Первым делам я узнал, где проходит линия фронта и как называется наше занятые позиции. Это были двухэтажки и конь здание в виде буквы Г. Также я узнал, что с четвёртой попытки штурма он был взят и батальон понес большие потери. Один из бойцов расказал мне историю про то как заходили в Рубежное через пансионат.

Пансионат.

Нашим первым знакомством с Рубежным стал пансионат для стариков. Прекрасное место для линии обороны: толстые стены, широкий обзор. Они устроили там позицию с Птуром и пулеметными гнездами, приковав насмерть тех, кто уже был прикован к своим кроватям.

Когда наш ответ накрыл здание, оно вспыхнуло факелом. Современный ремонт – натяжные потолки, линолеум, пластиковые панели – всё это стало топливом для адского костра. И из этого ада, сквозь треск пулеметных очередей и разрывы, доносился другой звук. Не крик, а слабый, старческий стон: «Помогите…».

Бойцы ринулись не в атаку, а на спасение – в дымную пасть ада, выхватывая стариков из объятий пламени, где война пожирала невинных, как древний молох, где пансионат стал алтарем бессмысленной жертвы, напоминая, что в хаосе конфликта даже старики—лишь топливо для машины смерти. Вытащили, кого смогли, с первых этажей. Дальше – не пускал дым. Он был другим: едким, химическим, он выедал глаза и разъедал легкие. Мы бились в эту стену, ослепшие, задыхающиеся, но она была непробиваема.

Потом, когда всё кончилось, мы зашли внутрь. Огонь сделал свою работу чисто. Не трупы – скелеты. Маленькие, скрюченные. В некоторых объятиях – другие, чуть побольше, в обгоревших халатах. Медсёстры. Они не убежали а до последнего пытались спасти стариков, но погибли сами, задохнувшись угарным газом. Это был не бой. Это было жертвоприношение. И мы, и они – все были участниками этого древнего и ужасного ритуала. Война пожрала их дважды – сперва как щит, потом как дрова в своем крематории, где пансионат стал алтарем бессмысленной жертвы.

Нам расказали что при очередном штурме на промзоне взорвался Азот. В небо поднялся большой желтый гриб. Рядом были цестерны с серной кислотой, химия растеклась по промке, как яд судьбы. Разведка доложила что обнаружила штаб противника, но все попытки его поразить не приносили желаемого результата. В конце концов по штабу противника отработал солнцепёк. При зачистки штаба было обнаруженно восемнадцать двухсотых командного состава противника.

Дружественый огонь.

В начале мая я услышал по радио как Зеленский отдал приказ об эвакуации из Рубежного и Северодонецка в связи с возможным окружением и разгром тех подразделений, что там находились. Это происходило из-за того, что они потеряли очень много мостов, соединяющих эти города. И практически были близки к окружению. Если вы подумали, что все кинулись сломя голову в панике драпать, то вы глубоко ошибаетесь. Регулярные войска начали планомерно проводить эвакуацию личного состава и гражданских. В то же время в Арьергарде находились очень хорошо подготовленные войска, которых путем грамотной организации засад устраивали нам весёлый приём.

Вечером в штаб ворвался не человек – ворвалось воплощение горя и ярости. Бес, командир снайперов, был похож на раненого зверя, у которого погиб весь выводок. Его лицо было искажено не гневом, а безумием отчаяния. В нём бушевала сухая, жгучая ярость вселенной. Он только что потерял своего человека, своего друга. Не от вражеской пули, не в честном бою. Его убило осколком своего же миномета.

Бешенная, бессмысленная ярость ударила ему в голову. Он рвал и метал, потому что иначе не мог вынести эту свинцовую тяжесть бессилия. . Он молотил кулаками по стенам, и кость проступала сквозь содранную кожу, потому что физическая боль была единственным лекарством от боли метафизической. Он крушил столы, карты, радио – весь этот жалкий карточный домик, который они называли «штабом», этот театр, где они делали вид, что управляют хаосом.

Его истерика не была безумием. Она была единственно адекватной реакцией. Это был крик души в ответ на немой вопрос войны: «Зачем?». В его глазах читалось не просто горе, а крах всей веры в смысл, в порядок, в справедливость. Война случайно обнажила свою главную тайну: ей на всех наплевать. Она пожирает своих и чужих с одинаковым, брезгливым равнодушием.»

Пришел медик его перевязывать, начальник штаба и ещё несколько человек его успокаивали.

Бес дождался когда придёт комбат и направился к нему с вопросом:

– Почему такой бардак с дружественным огнём?

На утром Бес, как ни в чем не бывало повёл нашу группу на коня.

 Конь.

Восьмого мая я, Джерри, Гоча, Серж и Бес выдвинулись на коня. Дорога до точки где были наши войска у нас заняла около получаса. По пути мы встретили пейзажи недавних сражений: руины домов, воронки от разрывов мин и чем ближе мы подходили к линии фронта тем больше разрушений представало перед нашими глазами.

Проходя рядом с железной дорогой мы услышали тихий свист пуль -Тиу- Тиу- Тиу рассекающий воздух над головами и сбоку.

Сознание всегда опаздывает. Оно – тихий, медлительный чиновник, которому тело уже давно отправило депешу по кровавому курьеру адреналина. И еще до того, как мозг успел прошептать «опасность», тело уже взорвалось. Не я – нечто дочеловеческое, древнее, жившее внутри моего спинного мозга, – рвануло вниз, швырнуло меня на землю с силой.

Мы скатились кубарем в ближайшую воронку – глубокую, пропахшую влажной глиной, ржавчиной и смертью. Мы прижались к её холодным, обсыпающимся бокам. Мы пытались не спрятаться – мы пытались исчезнуть. Вжаться в землю, стать плоскими, раствориться, просочиться сквозь щели реальности в какое-нибудь другое, более тихое измерение.

Сверху, над краем нашего убогого укрытия, со свистом проносилась смерть. Она была быстрая, невидимая и безликая. А мы внизу слушали дикий барабанный бой своего сердца. Он заглушал всё. Он был единственным звуком, который имел значение. Пока он стучит – ты жив. И ты ненавидишь этот стук, потому что он такой громкий, что, кажется, его слышно даже им, там, наверху.

Бес спросил:

– Все целы?

Мы ответили:

– Да.

Лежит не высовывайтесь.

В воздухе ещё несколько раз свистело и щелколо о землю где-то рядом.

Пять минут мы лежали, слушая стук собственных сердец. Он заглушал всё. Мы просто слушали этот дикий барабанный бой жизни внутри себя и ждали, когда он стихнет. Или когда стихнет свист сверху. Когда всё стихло мы двинулись дальше.

У меня был бронежилет, каска, автомат, подсумок на четыре магазина, гранатомёт, портлет с шестью морковками для него, рюкзак с едой и водой, вещи, патроны и гранаты. Позже я понял, что это обычная практика, все кто идёт на передок несут по максимуму всего, что только можно, потому как этого там взять просто неоткуда.

Дойдя до двухэтажек, нас встретил командир девятой роты Рус и его зам.

Они сказали нам:

– По центру лучше не ходить спалитесь и начнут закидывать минами. Лучше пойти справа, причём короткими перебежками, прячась в домах.

Нам выдали проводника, и мы начали пробираться через груду развалин и битого кирпича. На пол пути мы встретили группу ПТУРистов.

Они сказали нам:

– Мы не можем пройти дальше со своей установкой.

Она находилась у них внутри дома, а не на позиции.

Добравшись до коня, мы увидели около дюжины бойцов, которые находились в подвале дома. Скиф командир первого взвода седьмой роты позвал нас в подсобку.

Гоча сказал:

– Приказом командиром роты Старшего лейтенанта Черного командиром взвода назначается Лейтенант Серж. Только сейчас я вспомнил, что именно Серж давал мне сигареты и теплые носки, когда мы были вместе на полигоне.

Лицо Скифа не дрогнуло. Оно просто окаменело. Но в его глазах промелькнула тень такого глубокого, такого личного оскорбления, что стало не по себе. «Скиф» было не просто позывным. Это было имя, которое он заработал здесь, в боях, оно было пропитано потом, пылью и доверием его бойцов.

– Я теперь не Скиф, – произнёс он, и в его голосе звучала не злоба, а ледяная формальность. – И чтобы отныне никто меня так не называл.

В этом отказе от имени был вызов. Отставка души.

И тогда Серж, новый командир, совершил акт не просто такта, а государственной мудрости. Он понял, что на бумаге можно назначить кого угодно, но настоящая власть исходит не из приказа, а из доверия, выкованного в опасности.

– Это назначение на бумаге, – сказал он, и его слова повисли в тихом воздухе комнаты. – Формально. И у меня нет боевого опыта. Поэтому Скиф остаётся командиром взвода, пока я не научусь.

Одним предложением он не просто сохранил лицо старого воина – он купил его лояльность и уважение всех, кто это слышал. Он понял простую истину: на войне формальная власть ничего не стоит. Реальная власть – это власть авторитета. И он, добровольно отказавшись от неё, чтобы сохранить боеспособность взвода, на самом деле, приобрёл её в сто раз больше. Это был не шаг назад. Это был гениальный ход вперёд. На что Серж сразу завоевал симпатию бойцов как разумный и справедливый командир.

В груде хлама мои пальцы наткнулись на идеальный параллелепипед немецкой аптечки. Она была не просто набором бинтов – она была симфонией стерильного порядка. Для каждой части тела – свой пакет, своя форма, своя инструкция на шести языках. Даже кровоостанавливающее было упаковано так, словно его готовили для выставки современного искусства, а не для того, чтобы затыкать дыры в человеческой плоти.

Рядом лежали консервы. Не наши, бледные, с выцветшими этикетками. Это были послания из иной галактики, из мира, где война – это что-то, что случается далеко и по телевизору. Французский паштет, итальянские оливки, американский шоколадный сироп. Я читал этикетки, как археолог, расшифровывающий клинопись исчезнувшей цивилизации – цивилизации, которая умудрялась оставаться сытой и чистой, даже воюя.

Мы, в своей пропотевшей, пропылённой пиксельной форме, с советскими гранатами, пахнущими порохом и Афганом, воевали с армией туристов. Армией, которая приезжала на сафари в наш ад, с аптечками, в которых даже пластырь был свёрнут с немецкой педантичностью. Они могли позволить себе не просто выживать, а сохранять комфорт. И в этом был самый унизительный диссонанс. Мы боролись за метры щебня и битого кирпича, а они теряли свои изысканные консервы. Война как услуга. Смерть с доставкой на дом. И мы были дикими, голодными аборигенами, которые с удивлением разглядывали оставленные ими диковинные штучки.

Я взял суп в тетрапаковой упаковке и горбушку чёрного бородинского хлеба, названного в честь сражения, ставшего символом стойкости. В этих простых вещах чувствовался вкус другой жизни, где война была лишь далёким эхом, напоминанием о том, что где-то существует мир без войны.

Я забрал себе немецкую аптечку с перевязочным материалом для любого участка тела с кровоостанавливающем и обезболивающем. Мне сказали что сдесь раньше были польские наёмники, это от них осталась провизия.

По радио перехвату услышали что был Снайпер, пулемётчик и старший стрелок они корректировали артилерию и недавали подойти. Когда взяли коня на втором этаже нашли акипу одного из поляков с позывным Гринч, было смешно потому что у Ёжика в группе тоже был Гринч.

Скиф обрисовал нам обстановку:

– Метрах в семидесяти в доме напротив силы противника количество неизвестно, ведется снайперский огонь, пулеметный, минометный обстрел, где-то слева выезжает бэха – копейка или танк и отрабатывает по нашим позициям. Наша задача подловить её.

Я спросил:

– Какое расстояние до техники и почему не работают ПТУРисты?

Он ничего не ответил.

Ёжик рассказал что пятого мая был взят конь. Он с Татошкой прокрались по гаражам через частный сектор мимо магазина зайдя с фланга и отрезая пути отхода. Они заняли позицию и стали ждать когда противник будет подходить или отходить с коня. Прождав там какое-то время они не дождались противника и побежал на штурм. Рядом штурмовали соседнюю воискую часть с частью МЧС. Наш танк работал по зданию и потом наши пошли на штурм. В это время наш бат штурмовал коня. Вдруг Ёжик услышал шорох недалеко от них и зарядил вог в подствол и направил ствол в сторону кустов откуда только что раздался шорох. Ёжик нажал на спусковой крючок, но подствол дал осечку. Через пару секунд из кустов вылезли два рыла седьмой бригады, они тоже пошли на разведку. Ёжик докладывал им что что они в этом квадрате, а они не предупредили что будут выдвигаться в этот квадрат. Зачистив коня, откуда-то сбоку начал работать вражеский танк и Голова выскочил с РПГ и хотел въебать его. В этот момент выстрелил танк в ту же комнату где был Голова. Передней стены в доме не было и наряд прошел в полуметре от Головы Головы и пролелел через две стенки и взорвался с другой стороны здания.

День беды.

9 мая трое вояк напившись храброй воды, возомнили себя героями победителями и пошли брать банк. Вернулся только один.

Они ушли трое. Вернулся один. Он был трезв. Ужасающе трезв. И в его глазах не было ни храбрости, ни горя – лишь пустота человека, который слишком много увидел и теперь пытается это забыть. Он не рассказывал, что случилось. Он просто вернулся. И его молчание было громче любого рассказа. Оно говорило обо всём: о глупости, о тщеславии, о том, как быстро война отсекает всё лишнее. И самое лишнее на войне – это позёрство.Как может быть (в духе Эрнеста Хемингуэя, со скупым, сухим, но убийственно точным фатализмом): «Девятого мая, в день, который должен был быть праздником, они решили сделать себя героями. Храбрости не хватало, поэтому они нашли её на дне бутылки. «Храбрая вода» – так они это называли. Она не придавала храбрости, она лишь притупляла чувство самосохранения, что на войне одно и то же. Они были пьяны не алкоголем – они были пьяны мифом о собственной непобедимости, дешёвым пафосом дешёвой водки. Они возомнили себя не солдатами, а персонажами былин и пошли брать банк. Не для стратегии, не для метров земли – для жеста. Для позы. Война не терпит жестов. Она требует только одного: эффективности. Всё остальное – смерть.

Подкрепление.

На следующий день к нам подтянулось подкрепление. Это была одна группа друзей и одна группа Ахмата, в общем около тридцати бойцов. К нам подтянулись бойцы первого или второго бата с крупнокалиберным пулеметом. Вместе с нами они создали такую плотность огня, что враг решил оставить позиции и бежать. Пушкин из Ахмата, который с огньком в глазах рассказывал командиру Ахмата про то, как расстреливал в спину убегающих укропов. Позывной Пушкин был из-за его кудряшек.

Командир Ахмата как старый аксакал давал ему нравоучение:

– Не стоит сильно упиваться достижениями, так можно потерять трезвую оценку ситуации и адекватность, а расплата всегда жизнь.

Принесённого БК хватило на несколько часов боя, в противника летело всё что у нас было. Скиф успел спрятать последний ящик пятёрки, сказав они уйдут а мы чем будем воевать?!?

Бойцы отработали из гранатомётов, пулемётов, огнемётов и стрелкового. Командир Ахмата был с оружием похожим на большой дробовик, стреляющий как подствол. Он стрелял из него в частично забаррикадированный проём между первым и вторым этажом под углом влево и вправо. Мы с Джерри были в это время на посту на первом этаже. Рядом с нами сидел один боец из друзей. Он принес портлет с РПГ. По его выражению лица было видно, что он не понимает зачем ему всё это надо?

Скиф показал, мне свой броник с амортизирующий подкладкой для гашения удара от бронеплиты.

Скиф сказал:

– Мне обещали отпуск, если мы возьмём Рубежное.

Банк.

Утром одиннацатого мая прибыла новая группа Ахмата, около дюжины человек. Скиф собрал две пятерки штурмовиков. Я попал в первую пятёрку вместе Джерри. Мы оставили свои гранатомёты. Джерри взял сумку от противогаза и сложил туда с дюжину гранат. Я оставил свою железную каску, потому что не понимал с ней откуда ведется огонь и что откуда прилетает. В ней создавалось эхо и я плохо ориентировался. Командир Ахмата дал мне бинокль икс 8 и дальномер. Немного подумав, я вернул дальномер, посчитав что он не особо уместен на штурме.

Первым номером шел рыжий Фома. Вторым шел Джерри, за ним в середине группы шел я и ещё двое бойцов за мной. На расстоянии от нас должна была идти вторая группа поддержки и эвакуации. Впереди нас была открытая площадь и мы решили обойти её справа, перебегая от дома к дому. Справа от нас я увидел группу, которая шла параллельно нашей. Возможно это была группа второго батальона или первого. Вскоре здание банка стало слева от нас на расстоянии двадцати метров. Сначала мы проверили второй этаж, пытаясь оценить обстановку и возможно увидеть противника, что бы избежать глупых потерь. Внизу кто-то из группы увидел двухсотого, который штурмовал банк девятого мая. Я насторожился. Значит это место простреливается. Осмотрев в бинокль местность со второго этажа я ничего не заметил подозрительного. Когда мы спустились на первый этаж, к нам подошла наша вторая группа. Мы решили по очереди, один за другим, перебегать это место как можно быстрее. Первый побежал Фома и забежал в подъезд на углу дома. Как только он забежал в подъезд следом за ним побежал Джерри. Когда Джерри скрылся в подъезде я рванул со всех ног.

Когда наша пятерка оказалась в подъезде дома мы поняли что этот подъезд с лестницей ведет только на второй этаж. Недолго посоветовавшись мы решили заходить через второй этаж. Выходить из подъезда и искать другой вход нам как-то не хотелось.

Мы штурмовали банк. Не для денег – для метров пространства, за которые кто-то уже заплатил жизнью. Наш план был идиотским и гениальным в своей простоте, как детская игра в войнушку, где на кону настоящая смерть. Фома – дверь. Джерри – граната. Я – прикрытие. Картинка с учения, которая в реальности выглядела как клоунада смертников.

Фома распохнул дверь и Джерри, бледный как мел, завопил в кромошную тьму коридора: «СВОЯ!». Это был крик не предупреждения, а самоуспокоения. И следом швырнул гранату. После взрыва снова дверь, следом полетела вторая граната налево, а потом ещё одна направо.

Грохот взрыва оглушил мир, стена пыли и дыма встала между нами и реальностью. Секунды растянулась в год. Я слышал, как стучит кровь в висках, как скрипит подошвой его ботинок Джерри о бетонный пол. Ждали выстрела, крика, хоть чего-то. В ответ была тишина. Не просто отсутствие звука. Абсолютная, гробовая, насмешливая тишина. Тишина наваливалась, давя на уши тяжелее взрыва, – насмешливая, как приговор, где эхо отсутствия жизни громче любого крика. Она говорила: вы здесь одни. Вы шумите для себя. Вы ломаете пустые двери и бросаете гранаты в никуда. Вы воюете с призраками, и самое страшное, что эти призраки могут материализоваться из этой самой тишины в любую секунду.

Мы ввалились в просторный холл, всё ещё ожидая, что из-за угла ударит очередь или хлопнет граната. Но тишина была густой, как вата. И тогда мы увидели это. Насмешку. Изощрённую и молчаливую. Каждая дверь была черной дырой, из которой могло хватить адское пламя. Мы зачистили несколько комнат, набитых призраками чужой жизни, и вывалились в просторный холл.

И тут нас ждала насмешка. Не бой, не засада. Нас ждал комфорт. В комнате аккуратными рядами лежали спальники и карематы – готовые гнезда для отдыха. На столе – импортная медицина в идеальных ампулах, от которой пахло не войной, а стерильностью швейцарской клиники. И два бинокля. Не наш советский 8х30, а 50x50 и 70x70 – глаза бога, позволяющие рассмотреть смерть за километр. Мы наткнулись не на опорный пункт, а на снайперскую лежку профессионалов, которые ценили свой комфорт. В этом был страшный, унизительный диссонанс: мы, в своих рваных брониках, с советскими гранатами времен Афгана, воевали с армией, которая воевала с удобством туристов, выехавших на сафари. Я судорожно запихнул ампулы в разгрузку – не ради медицины, а как трофей, как доказательство, что эта другая, сытая жизнь существует.

Я замер у окна, затаив дыхание. Сначала – шорох, едва уловимый, но чужой. Затем – тени, движущиеся в хаосе руин. Я прильнул к стене, боясь выдать своё присутствие.

И я увидел их. Группу бойцов. Они шли не в атаку – они крались, как и мы немного ранее, от дома к дому, используя те же укрытия и те же лазейки. Они были нашими двойниками, нашим отражением в кривом зеркале войны. Такие же согнутые фигуры, та же напряжённая походка людей, идущих по краю пропасти.

В течение долгой секунды я не понимал – свои они или чужие? Эта серая форма, эти одинаковые силуэты… Война стёрла между нами все различия. Мы были двумя стаями хищников, охотящихся на одной территории, абсолютно идентичными в своих инстинктах и страхах. Я увидел на них красные повязки.

Я окликнул их, и они отозвались. Свои. Но чувство тревоги не ушло. В тот миг я понял страшную истину: враг – это не чудовище. Враг – это твоё собственное отражение. Это такой же испуганный, усталый человек, который так же хочет жить и так же ищет, кого бы убить, чтобы самому не быть убитым. Мы не воюем со Злом. Мы воюем с самими собой, распавшимися на две враждующие половины.

Я сказал им:

– Здесь чисто, мы уже всё зачистили.

Они зашли к нам в дом, хотя они шли параллельно фронту.

Я спросил у них:

– Есть саперы?

Голова увидев гранатомёт и потянулся к нему.

Фома сказал:

– Под гранатомётом лежит граната.

Голова ответил:

– Боишься отойди.

Он взял гранату, а потом и гранатомёт сказав:

– Это будет мой трофей.

Оружие – символ власти в мире, где правила писались кровью. Если ты не сапёр и не понимаешь как работает ловушка не трогай – отойди. В этом коротком диалоге читалась вся философия войны – право сильного диктовать свои условия.

Пока мы хлопали ушами ушли и два бинокля. Тогда я пожалел, что позвал их в дом, так как они забрали все наши трофеи. Доложив Скифу о зачистки дома, он выдвинулся к нам. Впереди стояла полуразрушенная церковь, а вокруг площадь с деревьями.

Собралось нас около тридцати человек. Было принято решение выдвигаться так же, малыми группами – пятерками. Сначала мы добраться до церкви, а потом до следующих многоэтажек. Добравшись до зданий, одна группа пошла защищать дом слева. Мы пошли дальше к недостроенной многоэтажки. Точнее, она была на стадии отделки внутри было много стройматериалов, да и снаружи тоже хватало. Зачистив очередное здание мы решили перекусить. Мне пришлось ждать, пока кто-то поест, потому как у меня не было ложки. Мне популярно объяснили, что ложку нужно иметь свою, если хочешь ей есть. Вскоре мы услышали, по рации что нас вызывают. Мы начали выходить из здания. Это был ещё тот квест, куча всяких обломков, кирпичей, камней доски с гвоздями, на которые совершенно не хочется наступать. Тут перед моим лицом предстала картина которую я ни до и после, никогда не встречал. Комбат шёл впереди батальона, к зданию с украинским флагом на нём. Ну тогда нам всё стало понятно! Комбат знал то, чего не знали мы – враг отступил! Местные рассказали что в четыре утра они запалили подвалы и уехали на Козаке. На коне они тоже подпаливали подвал, но он не сильно разгорелся, в это время там находился двадцать один человек. В общем применяли тактику вызженой земли после себя.

Мирные.

Мы вышли на автодорогу. Асфальт был разворочен, остановка изрешечена осколками, но сам факт дороги, уходящей в никуда, действовал гипнотически. Это был артефакт мёртвой цивилизации, её последняя пуповина. И тут же, как муравьи на труп, набросились наши бойцы с телефонами. Они начали снимать «тик-токи». Они кричали в камеру: «Ахмат – сила!», строили рожи, размахивали оружием на фоне апокалипсиса. Это было не веселье. Это был ритуал. Они не снимали реальность. Они создавали её гиперреальную, медийную версию. Война была уже недостаточно реальна. Её нужно было пропустить через фильтр соцсети, превратить в контент, упаковать в хэштеги. Их крики были не выражением эмоций – это были звуковые баннеры, слоганы для самого себя. Они снимали себя на фоне разрухи, чтобы доказать алгоритмам и самим себе, что они ещё живы. Что их жизнь всё ещё имеет значение, раз её можно лайкнуть и расшарить. Это был новый вид экзистенциального ужаса – не страх смерти, а страх остаться незамеченным, выпасть из ленты, исчезнуть из цифрового бытия раньше, чем из физического.

Немного поснимав тик-токи мы двинулись дальше. За остановкой справа был дом, где мы увидели гражданских. Подойдя к ним Скиф сказал мне и ещё двоим бойцам остаться с ними. Просто оставаться здесь я не захотел. Мы решили переписать всех людей с паспортами, кто сейчас здесь есть и тех кто живёт рядом.

Я спросил блокнот и ручку и началал перепись. Во время переписи по одному выходил человек из подвала и я переписывал его данные. Не населения – уцелевших. Из тёмного подвала, пахнущего страхом, они выходили на свет по одному, как души на последний суд.

– Фамилия, имя, отчество.

Они называли имена. Микола, Оксана, Василь… Я пытался понять что написано в Украинском паспорте. Местные, видя мою беспомощность, шептали мне перевод: Микола – это Николай.

Год рождения – говорил я и сверял с паспортом.

Мы играли в абсурдный спектакль: война кругом, а я, солдат с автоматом, аккуратно вывожу в тетрадке: «Николай Иванович, 1978 г.р.». Смотрел ещё прописку, но не записывал.

Потом я кричал :

– Следующий.

И напарник звал с подвала очередного человека. Один был пьян в стельку – его единственный способ пережить день. Другого, с российским паспортом, избили свои же, заподозрив в шпионаже. Его лицо было месивом из синяков и ссадин – карта новой гражданской войны, где сосед идёт на соседа.

Недалеко от дома горел костер, на нём гражданские готовили себе обед. Вдруг начался обстрел и мы попрятались в подвал. Переждав некоторое время мы вышли на улицу и продолжили перепись. Кто-то пришел с соседних домов. Несколько человек были с российскими паспортами, их я отдельно помечал в блокноте пометкой Рус. Они рассказывали что подвергались насилию со стороны военных как ждуны, потому что не хотели покидать свои дома. А те кто был с российскими паспортами попадали в зону риска и расценивались как шпионы.

Гражданские несколько раз спрашивали:

– Есть ли среди вас Ахмат?

Я ответил им:

– Мы ЛНР.

Я спросил:

– Почему они так интересуются Ахматом?

Они ответили:

– Приходили раненые местные, которые рассказывали, как им в подвал где они прятались закидывали гранаты с крикам «Аллах Акбар».

Переписав всех кто был в этом подвале, мы обошли дом с другой стороны. Там была одна старая не ходячая женщина уже преклонного возраста и ещё с дюжину человек. Переписав всех остальных, у меня в блокноте появилось больше сорока душ, которые нуждались в лекарствах и продовольствие и кое-кто в лечении. Трое человек мне показались подозрительными, возможно переодетыми военными, но поговорив с местными на их счет они развеяли мои сомнения. Но я всё-таки сделал пометку в блокнот со знаком вопроса (подозрительные). Сказав на прощание мирным, как они сами себя называли, что все их просьбы будут сегодня переданы вышестоящему начальству и оно примет всё возможные меры для решение их проблем.

Собрав данные мы решили догонять своих. Где-то через километр в частном секторе, мы догнали наших бойцов.

Я поинтересовался:

– Кто там стоит на двух машинах?

Мне ответили:

– Там комбат с каким-то начальством.

Комбат стоял рядом с «Хантером», окружённый кольцом охраны, и разговаривал с Апти. Он был центром маленькой, хорошо отлаженной вселенной, где всё подчинялось его воле.

И я, мелкая песчинка в этом механизме, совершил акт безумной смелости. Я направился к нему. Мои ноги несли меня сквозь строй невидящих глаз охраны, сквозь пространство, которое я не имел права пересекать.

– Товарищ комбат! Разрешите обратиться! – мой голос прозвучал как писк мыши в грохоте оркестра.

Он обернулся. Его взгляд был не злым. Он был пустым, как взгляд машины, оценивающей помеху. Я выпалил свой доклад о сорока душах, о лекарствах, о еде. Я передал ему свой блокнот, этот смешной детский список, составленный в подвале.

Он взял его. Не посмотрел. Просто взял. И кивнул. Один кивок. Это был не ответ. Это был жест, означающий: «Информация принята к сведению. Ты можешь уйти. Твоя миссия завершена».

Я сделал всё, что мог. Я донёс донёс до начальства, но он был очень занят. У него были свои карты, свои планы наступления. Сорок душ в подвале были для него лишь мелкой статистической погрешностью. Я прошёл весь этот путь не для того, чтобы их спасти. Я прошёл его, чтобы доложить. Чтобы система могла поставить галочку: «Гражданские учтены». Что будет с ними дальше – было не моей заботой. Я был просто курьером, доставившим сообщение в черную дыру бюрократии.

Гаражи Рубежного.

К концу дня мы дошли до конца города, где перед нами были гаражи и часть промзоны, а слева от нас завод Заря. Дойдя до заправки и проверив её мы вернулись на гаражи.

Один боец из Ахмата снимал тик-ток и попросил нас сказать:

– Ахмат – сила!

Мы сказали:

– Ахмат сила.

Он ответил:

– Аллах акбар

Скиф сказал:

– Надо выкопать окоп у дороги рядом с гаражами.

Выкопав по колено лопата с противным, скрежещущим звуком отскочила от земли. Не от земли – от спрессованного на протяжении десятилетий каменного сердца Рубежного. Под тонким слоем пыли лежал не грунт, а монолит из щебня, битого кирпича и истории, который не поддавался нам. Мы бились о него, как о броню невидимого танка. Каждый удар лопаты отдавался в костях, но не приносил победы. Мы не копали окоп – мы пытались чесать алмаз ногтем.

И тогда родился иной, более отчаянный и более гениальный план. Мы нашли кувалду и пошли в гараж. Не копать, а ломать.

Удары кувалды по стене были не актом разрушения, а актом творения. Мы выбивали не бойницу, а окно в иной мир – мир, где можно выжить. Каждый удар откалывал куски штукатурки, обнажая рыжую, старческую кирпичную плоть дома. Это был катарсис. Мы не могли победить землю, но мы могли победить стену. Умение приспособиться, найти щель в реальности, устроить себе нору на краю апокалипсиса. Мы не выкопали окоп. Мы выгрызли его.

Окоп легко можно было спалить с птички. Более разумно было воспользоваться уже готовым дотом, в котором осталось только сделать бойницу. Было назначено круглосуточное дежурство: по два человека, по два часа. Джерри нашел вино и решил уничтожить его путём употребления, я отказался. Вдруг, я услышал звук мотора, выглянув в бойницу я увидел легковой автомобиль двигающийся в нашем направлении.

Инстинкт сжал пружину внутри меня раньше, чем мозг отдал команду. Я уже бежал, на ходу срывая с предохранителя автомат.

– За мной, на прикрытие!

Сняв автомата с предохранителя и передернув затвор я накинув ремень на шею.

Выбежав на середину дороги я поднял левую руку вверх с криком:

– Тормози!

Жест, от которого сейчас могла зависеть жизнь. Водитель резко дал по тормозам, что поднялись клубы пыли. Джерри сидел за углом с автоматом целясь в водителя. Пальцы моей правой руки уже лежали на спусковом крючке. Мир сузился до щели прицела и бледного, перекошенного лица за лобовым стеклом. В висках стучало: свой-чужой, свой-чужой? Один неверный шаг, полсантиметра движения пальца – и всё кончено. Война – это секунды, за которые ты должен решить, кому жить, а кому – нет.

Через клубы пыли я разглядел только одну фигуру на месте водителя в машине и крикнул:

– Руки верх!

Когда пыль осела я крикнул:

– Москва!

На что он должен был ответить – Кремль! Но он ничего не ответил?

Тогда я крикнул:

– Пароль?

Он ответил что не знает никакого пароля. Я сказал выходи из машины и он он вышел. Я спросил его позывной и из какого он подразделения? Он сказал что свой из такой бригады. Связавшись по рации со Скифом я спросил, если такие бойцы с таким позывным? На что он сказал что таких не знает и пусть назовет позывной ротного или комбата. Только тогда был дан правильный ответ и мы выдохнули и отпустили его.

Он рванул с места, пытаясь поскорее убраться от нас, от наших прицелов, от этого места, где его чуть не убили свои же. Но дорога, изувеченная войной, уже приготовила ему последнюю ловушку. Колёса беспомощно забуксовали в разбитой колее, выгрызенной в земле гусеницами танков. Он был в западне. Свободный, но пойманный.

И тогда Джерри, всё тот же вечный Джерри, отложил автомат. Без слова, без команды, он подошёл к машине и упёрся плечом в её багажник. Он был пьян, он был смешон, он только что стоял на грани гибели, но сейчас он просто помогал застрявшему человеку. В этом жесте не было ни героизма, ни братства. Был простой, почти механический акт: машина застряла – надо толкать. Он напрягся, его лицо покраснело от натуги, сапоги скользили в грязи. Мотор взвыл, и машина, с подачи Джерри, дёрнулась и выбралась из плена.

Я вспомнил как на срочке у нас был опознавательный звук свой-чужой "Шиц" это было в Калининградской область в Приморске. Вспоминая это У меня сразу перед глазами появляются прадедовские награды с Великой отечественной, где одна из медалей была за взятие Кёнигсберга. А вот на контракте в пятнадцатом году был другой звук "Чи-чи".

Позже ко мне подошел гражданский и спросил можно ли ему забрать свою машину из гаража?

На что я ему ответил:

– Конечно!

В это время наши бойцы вскрывали гаражи в поисках транспорта и бензина. Я хотел было добавить, если будут проблемы чтобы обращался, но промолчал. Я решил сам посмотреть, чтобы все прошло нормально. Мы с Джерри записывали видео, как он в разбитом гараже увидел раскуроченную четвёрку.

Увидев что я снимаю на телефон Джерри начал играть на камеру сказав:

– Ты посмотри! Какие негодяи взяли такую четвёрочку поломали, а ведь на ней могли возить огурчики с помидорчикам орогоднички.

Играл он очень смешно и весело, ему бы комедийное шоу вести, а он дурень воевать пошёл.

Когда нас сменили мы пошли домой. Джерри споткнулся о колею – неловко, по-дурацки, растопырив руки и роняя оружие. Он грохнулся на землю, подняв облако пыли. Лежа на животе, он на мгновение замер, глядя на меня он крикнул:

– Выход!

Он выкрикнул в пространство, словно агонизирующий актёр, который забыл реплику, но должен доиграть сцену: Но я то точно не слышал никакого выхода и тем более видел всё своими глазами, как он споткнулся и упал.

Его нелепое поведение рассмешило меня и я сказал ему:

– Да ты просто на ногах стоять не можешь от винища.

Джерри был нашим шутом. Его клоунада – это был щит, которым он отгораживался от ужаса происходящего вокруг нас. Когда он с комичной грустью гладил разбитый «Жигуль», говоря об огурчиках, за этим стояла не просто шутка. Это была тоска по миру, где главной трагедией была разбитая машина, а не разбитый череп. Он пил не потому, что был алкашом, а потому, что его щит из шуток был слишком тонок, и ужас просачивался сквозь него. Алкоголь был тем предохранителем и способом что бы переключиться и выйти из состояния афекта, иначе можно было загнаться и слететь с катушек.

Вернувшись в дом, я услышал звуки, не вязавшиеся с войной: дикий, разудалый сигнал машин, словно на деревенской свадьбе. Я вышел на улицу и увидел это. Две машины, облепленные людьми. Они висели на дверях, сидели на капоте багажнике и даже крыше. Они не ехали – они плыли, это было триумфальное, идиотское шествие победителей, сошедших с ума от того, что еще живы.

Они кричали, свистели, размахивали бутылками. Это была не радость. Это была истерика. Вакханалия на костях. Выплеск того адреналина и ужаса, которые не нашли выхода в бою и теперь рвались наружу в этой дикой, первобытной пляске.

Я смотрел на них и думал: вот она, обратная сторона. Цивилизация соскальзывала с нас, как плохо пришитые погоны, обнажая под ней дикаря, который, избегнув смерти, пляшет на краю могилы. Не «Планета обезьян». Планета людей, которые наконец-то показали свое настоящее, обезьянье лицо, всегда скрытое под маской приличий. Война сорвала все маски.

Вернувшись в дом я решил лечь отдохнуть слева в комнате на полу, так как все кровати были уже заняты, пока я был на дежурстве. А идти искать другой дом не разрешил Скиф.

Скиф сказал:

– Где я вас потом искать буду?

Комбат, застукавший пьяного Дена на посту сказал ротному, тот передал Скифу разобраться с ним.

Когда ему начали говорить: – что ты палишься? Вместо раскаяния, из его перекошенного рта поползла встречные предьявы. И вообще он герой и ему положены фронтовые сто грамм.

Удар Рыжего был не злым, он был… механическим. Как удар молота по гвоздю, который мешает работе. Чисто, технично, без злобы. Дэн рухнул и при падении глухо стукнулся затылком о бетонный пол. Звук был страшный – тупой, окончательный.

Когда он очнулся, в его глазах плавал не просвет, а животный, дикий ужас. Мозг, сжатый алкоголем и сотрясением, выдавал единственно возможную версию: «Ударили сзади! Подло!». Он полез за автоматом. Это был уже не солдат, не человек – это был зверь в ловушке, готовый утащить за собой всех.

И тогда пространство разорвал Выстрел. Не тот, что убивает – тот, что призывает к порядку. Единый, оглушительный, вбивающий в тишину гвоздь. Он был не направлен в человека – он был направлен в саму суть хаоса, в его сердцевину.

В наступившей после него тишине было слышно, как оседает пыль на пол. И в этой немоте прозвучал голос Скифа.

– Брось. Оружие.

Это был не приказ. Это был акт творения. Из хаоса и пьяного угара он одним выстрелом и двумя словами создал порядок. Вернул реальность, в которой есть командиры и подчиненные, приказы и дисциплина. В которой нельзя лезть за автоматом, потому что тебя ударили. Это был момент, когда война показала свое второе лицо. Не лицо врага, а лицо нашего собственного, внутреннего зверя, которого нужно держать на прицеле, чтобы он не сожрал нас самих.

Забрав оружие один из бойцов увёл буяна в другую комнату, где он жаловался на произвол.

Я сидел и смотрел на это как в кино, только поп-корна не хватало.

Перекусив трофейными ништиками я лег спать.

Меня вырвало из объятий небытия нечто иное. Не звук, не толчок – странный, влажный жар, разливающийся по ногам. Сначала, в омуте спросонья, дикий укол паники: рана? Кровь? Я судорожно запустил руки в темноту, ища дыру в плоти, источник этой теплоты, чтобы заткнуть её, чтобы не вытечь до потери сознания.

Но там не было раны. Был лишь едкий, унизительный запах, поднимающийся от моих сапог. Я стал жертвой ночной диверсии. Кто-то, чьё лицо скрывала тьма, совершил этот акт пометив меня, как зверь метит территорию.

Я стал будить Джерри, думая, что это он, пьяный, устроил этот потоп. Но спина его тоже была мокрая. Мы лежали в луже, два воина, пахнущие не порохом и кровью, а страхом и человеческой слабостью. Я хотел найти виновного, избить его, может, даже убить. Но гнев тут же схлынул, сменившись ледяной усталостью. Устраивать кровавую баню из-за мочевины? Нет.

 Я решил, что этот негодяй вряд ли сознается, а устраивать сцены на сегодня хватит.

Я вышел во двор покурить. И в синем, холодном свете луны увидел его. Он сидел, прислонившись к стене, и спал. На нем был полный доспех современного легионера: каска, броник, разгрузка, набитая магазинами. Он походил на каменного солдата с древнего монумента, заснувшего на посту на тысячу лет.

Я смотрел на него и думал: как? Как можно уснуть в этом стальном корсете, который впивается в тело, в этом шлеме, который давит на череп? Ответ пришел сам собой: когда усталость перевешивает боль. Когда тело и разум настолько сломлены, что уже не воспринимают неудобство – они воспринимают только возможность хоть на секунду выключиться.

Он спал, и его сон был страшнее любого кошмара. Это был сон зверя в клетке, всегда готового к удару. Это была последняя черта, за которой заканчивается солдат и начинается механизм. Механизм, который может функционировать – стрелять, двигаться, даже спать – но в котором уже почти не осталось ничего человеческого. Я не стал его будить. Я понял, что отнимать у него этот жалкий, стальной сон – это самое жестокое, что я могу сделать.

Промка.

Утром двенадцатого мая мы начали собираться на промку. Слева от нас был завод «Заря». Мы шли группами около ста человек вместе с Ахматом и другими батами.

Среди руин войны мы наткнулись на оазис мирной жизни – упаковку кваса в жестяных банках. Эти банки, хранили вкус мирной жизни.

Я взял банку с квасом и открыл клапан. Шипящая жидкость ударила в нос – сладковато-кислым, хлебным духом.

Я сделал первый глоток. И случилось чудо. Вкус был не просто вкусом. Он был машиной времени. Он был порталом.

В один миг я не был больше в аду Рубежного. Я был на крыльце своего дома, в детстве, после футбола. Жара, пот градом, а в руке – такая же ледяная, шипящая банка кваса. Я слышал стрекоту кузнечиков в траве, крики ребят, доносящиеся с поля, и чувствовал безграничную, ничем не омрачённую радость бытия.

Война отступила. Не на время – она была уничтожена. Её не существовало. Был только этот вкус на языке и воспоминание, настолько яркое, что вот-вот материализуется.

Это длилось мгновение. Один глоток. Потом я открыл глаза. Снова пыль, руины, запах гари. Но в этом мгновении заключалась вся трагедия и вся надежда. Война может отнять всё. Но она бессильна против вкуса кваса на языке ребёнка, который ты когда-то был. Она может убить тебя, но она не сможет убить твоё прошлое. И пока жив хоть один глоток этого прошлого – ты ещё человек, а не пустая оболочка.

Мы пили квас, и на мгновение война отступала, оставляя место воспоминаниям о доме, о мирном времени, о жизни, которая когда-то казалась вечной. А следом, как подарок из другого измерения, появились свежайшие яблоки, шоколад и другие продукты – осколки цивилизации, чудом уцелевшие в этом хаосе.

Рыжий сказал:

– Не берите ничего! Возможно отравлено!

Предупреждение Рыжего повисло в воздухе, словно проклятие. Но голод и жажда наживы оказались сильнее разума. В этом была вся суть войны – борьба инстинктов и разума. Я взял пару яблок и плитку белого шоколада, и тут же съел и был просто счастлив.

Мы разделились на три группы что-бы зачистить большую территорию, но через какое-то расстояние вновь соединились, так как там была сложная местность с обрывами и холмами. Наша группа немного отстала застряв на на песчаных барханах. Мы оказались в конце колоны впереди нас шел Ахмат.

Слово «Воздух!» прокатилось по колонне, словно волна паники. Небесный хищник прожужжал над головами, превращая небо в опасное пространство. Мы попрятались в тени деревьв под его ветвями с листвой, став частью ландшафта, пытаясь стать невидимыми для глаза, который видел всё. Мы делились друг с другом провизией, кто-то интересовался халяль или нет? Немного подождав, когда улетит дрон мы двинулись дальше.

Дойдя до завода Доклад Ежика прозвучал как музыка победы: «В конце цеха вижу технику!» В этот момент он показал своё лицо охотника. План захвата родился мгновенно, словно шахматный ход: «Держите её на прицеле, мы попробуем захватить». По команде РПГшники должны были уничтожить её, если вдруг что-то пошло бы не так. Самое интересное, что техника была заведена. Война учила нас: иногда лучший способ победить – это не уничтожить, а взять в плен.

Ангар.

Мы находились в начале ангара, а техника в конце. Скиф сказал, чтобы подошли два бойца, но никто не хотел идти. Тогда я и Джери, пошли до Скифа вперёд.

Мы вошли не в ангар. Мы вошли в чрево гигантской логистической машины, которая кормила войну. Это был гипермаркет. Гипермаркет Апокалипсиса. Стеллажи ломились от товаров, но это были не стиральные порошки и не соки. Это была смерть, упакованная в яркие упаковки, и быт, расфасованный по калибрам.

И мы, как обезумевшие обыватели в чёрную пятницу, набросились на полки. Не было ни очереди, ни вежливых «извините». Был лишь дикий, животный азарт потребления. Мы хватали тушёнку, патроны, медикаменты, бронепластины – всё, что плохо лежало, сходя с ума от этого изобилия.

«Чёрная пятница». Самое точное определение. Потому что это была пятница. И она была чёрной. Мы не собирали трофеи. Мы совершали шоппинг. Мы расплачивались за эти товары не деньгами, а своими нервными клетками, своим страхом, своими будущими кошмарами. И скидка была стопроцентной – за риск быть взорванным на складе собственных побед.

Мы были не солдатами. Мы были потребителями. Война – это последний, самый отчаянный вид потребительства. Ты потребляешь ресурсы противника, его землю, его жизни. А в награду получаешь его тушёнку и его носки. Это был дикий, сюрреалистичный карнавал, где вместо скидочных купонов использовались обоймы, а на кассе сидел не кассир, а старуха с косой, которая выбивала нам не чек, а похоронку. Наши бойцы копошились в этой куче, извлекая из неё свидетельства чужой катастрофы и своей победы. Скорее всего это был военный склад снабжения, из которого распределялось всё необходимое по взводам и ротам и батальонам.

Сначала пустили сапёров проверить не заминирована ли работающая техника.

Сапёры сказали:

– Теперь всё чисто.

Я нашёл немного порванный рюкзак, который кто-то забраковал и начал собирать в него всякую всячину. Я нашёл один блок романса, сосиски в жестяной банке, сгущенку французскую ЛяКрема и прочее добро. Среди трофеев мои пальцы наткнулись на нечто немыслимое – куриную тушёнку. Но не в привычной жестяной банке, а в стеклянной, сквозь которую было видно всё: белое, аккуратное мясо, прозрачный бульон, одинокий лавровый лист. Это была не еда. Это был экспонат. Доказательство существования иной цивилизации, где даже на войну отправляют не утилизируемые консервы, а нечто, приближенное к домашней кухне.

Я держал эту банку в руках и чувствовал себя дикарём, впервые увидевшим стекло. В нашей реальности тушёнка была топливом, серой массой в железной банке, которую можно было открыть штыком. Здесь же она была почти священнодействием. Стеклянная банка требовала аккуратности, она могла разбиться. Она была хрупкой, как то мирное время, которое она олицетворяла.

В этом был весь ужасающий диссонаанс войны: они привозили с собой в зону боевых действий стеклянные банки с курицей, словно отправлялись на пикник. Мы же жевали то, что не жалко выбросить. Их война была чистой, технологичной, почти стерильной. Наша – грязной, вонючей, построенной на принципе «лишь бы не сдохнуть с голоду».

Мы вдруг оказались как-будто на распродаже в черную пятницу. Все так увлеклись сбором трофеев, что позабыли про безопасность. Но хорошенько пошмурдячить нам не удалось.

Скиф сказал:

– Я звал вас не для этого. Нужно привязать флаг к машине.

На антенну было привязано красное полотенце. А на ребристый мы начали привязывать красное одеяло. Загрузив набитые рюкзаки в бэху, Скиф сказал ехать к Чёрному. Ахматовцы затащил генератор на бэху,другие погрузили в беху наполненые рюкзаки. В четвером водитель механик Молодой, я, Джерри и один ахматовец начали отъезжать от цеха. Мы хоть и сообщили нашим по рации, что будет ехать техника с такими то знаками, но доверия всё равно не было.

Ахматовец что вёз генератор спросил меня:

– Нормально ли будет дать очередь когда мы будем отъезжать?

На что я ответил:

– У нас на морде бэхи надпись ЗСУ – это всё равно, что мишень на лбу. Нам бы потихоньку доехать до своих не привлекая внимание. Лучше не стоит этого делать. Он согласился со мной.

По дороге мы разминулись с Уралом который пыля и подпрыгивая на ухабах ехал к ангару.

Сидевший за рулём шофер с двумя бойцами рядом, показали нам ладонь знак приветствия и внимания, мы ответили тем же.

Подъезжая к гаражам мы увидели около десятка человек. Нас вышело встречать всё начальство. Стояли ротные с замами начальник штаба и даже комбат. Доехав до гаражей Малодой резко дал по тормозам, так что жопа у бэхи задралась, а нос прогнулся к земле. Я хоть и хорошо держался, но все-таки по инерции меня дёрнуло вперёд. Выставив руку вперёд я уперся в ребристый и избежал падения. Джерри повезло меньше, он ударился скулой о броню. Спрыгнув с брони я достал из трофейной аптечки бинты и дал их Джерри. Джерри начал блевать.

Подошёл комбат и спросил:

– Как ты себя чувствуешь боец?

Джерри поднял голову. Его лицо было землистым, глаза мутными. Он с трудом сфокусировал взгляд на комбате и вдруг выдавил из себя, с какой-то клоунской, пьяной бравадой: «Не ссы, Балтика! Всё будет хорошо!».

Повисла ступорная тишина. Комбат, которого боялись все, от лейтенантов до прапоров, был оплеван этой пьяной, идиотской фразой. Я увидел, как у него дернулась бровь. И в этот миг я понял, что нужно действовать быстрее мысли.

Я сказал с дурацкой ухмылкой: «Да он контуженный, товарищ комбат! Джерри придурок, он всегда чушь несет!». Я изображал шута, чтобы спасти своего шута. И мы все стояли в этом треугольнике: комбат, пытающийся сохранить остатки субординации; я, лгущий ему в глаза; и Джерри, который в своем полубессознательном состоянии был единственным, кто сказал голую, абсурдную правду. Всем было хреново. Всем было страшно. И его идиотское «не ссы» было самым честным и самым нужным словами за весь день.

Молодой снял болты с «ребристого». Его руки, привыкшие к нашим, пропотевшим, промасленным машинам, замерли в недоумении. Он заглянул внутрь и ахнул. Это был не бронетранспортер. Это был организм. Каждая трубка, каждый проводок были выкрашены в свой идеальный цвет, уложены с хирургической точностью. От нее пахло не мазутом и потом, а заводской краской и стерильностью. Это была не техника. Это был посланник из иного мира, мира, где нет «на коленке» и «и так сойдет», мира тотального технологического превосходства. Сравнение было такое: наш старый убитый «ВАЗ» и новейший «Мерседес».

Провозившись с Джерри я забыл рюкзак в бехе, который собирал в ангаре, о чем рассказал сослуживцам. Они сказали что комбат в соседнем доме, и чтобы я шёл забирать рюкзак. Подойдя к дому я увидел штабных и сказал что забыл свой рюкзак в бэхе и мне разрешили забрать его. Они их выгрузили рюкзаки в подвал и не трогали их.

Кто-то спросил:

– Что интересного набрал?

Я стал выкладывать всё из рюкзака. Показал сигареты, тушенку и сосиски в банке. Всех они очень заинтересовали, потому как не видели ни где такой диковины и попросили дать попробовать. Я поделился со всеми так, что даже самому не досталось. Но я не сильно расстроился, потому как все сказали, что они безвкусные.

Я вспомнил что оставил документы на штабе и спросил у комбата:

– Можно мне забрать документы, которые я оставил на штабе?

Я боялся что мы будем продвигаться дальше и не вернёмся обратно.

Балтика ответил:

– Не переживал и мы обязательно туда вернёмся и ничего с ними не будет.

Я успокоился.

Принеся в дом рюкзак, я стал делиться вкусняшками. Кто-то в это время готовил еду на костре во дворе. Мы поели и вскоре пришёл Скиф с остальными, от него мы узнали что они дошли до склада с алкашкой. Там было четыре фуры, из них они выбрали около десяти бутылок элитного пойла и принесли в рюкзаке к нам в дом.

Сон на голом полу был не просто неудобством. Он был последним унижением, окончательным стиранием грани между человеком и животным, между солдатом и трупом. Пол был холодным, твёрдым и безразличным, как сама смерть. И чтобы не сойти с ума, нужно было отвоевать у этой войны хотя бы несколько сантиметров мягкости.

Мы пошли на охоту. Но не за врагом – за матрасами. Это был самый странный и самый человечный наш штурм. Мы вламывались в брошенные дома не с гранатами, а в поисках кроватей с матрасами и цветастыми одеялами, пахнущие чужими жизнями, чужими снами.

В этих разграбленных спальнях, среди осколков чужого быта, мы искали не трофеи. Мы искали воспоминание о доме. Каждый матрас был клочком отвоеванного у войны комфорта, островком прошлой, мирной жизни. Завернуться в чужое одеяло, пахнущее духами незнакомой женщины или табаком старого хозяина, значило на мгновение прикоснуться к той, другой реальности, где люди спят в тёплых кроватях и видят мирные сны.

Это был акт самосохранения. Мы буквально собирали по кусочкам своё разбитое человеческое достоинство, и самым ценным трофеем была чистая подушка, на которую можно было положить голову и забыться, хотя бы на пару часов.

Среди хлама на комоде лежали часы «Huawei» – умные, с сенсорным экраном, немое свидетельство несостоявшегося будущего. Мёртвый гаджет в мёртвом доме. Рядом, аккуратными стопками, лежала литература. Не книги – трактаты. Я пролистал пару брошюр. «Свидетели Иеговы». Я представил хозяина: он читал о грядущем Армагеддоне, ожидая конца света по библейским пророчествам. А потом пришёл другой Армагеддон – земной, железный, бессмысленный. И его пророческие брошюры стали просто макулатурой, растоптанной сапогами тех, кто и устроил этот самый конец света на его улице, в его городе. Война – это не Божья кара. Это дело человеческих рук. И против неё бессильны любые, самые искренние молитвы. Она сама – единственный настоящий Бог, холодный и безжалостный, и мы все – её апостолы, несущие не слово, а смерть.»

Я взял часы. Без зарядки они были бесполезны, просто кусок пластика и стекла. Но я положил их в карман. Это был не трофей. Это был символ. Символ того, как хрупки все наши технологические и духовные завоевания перед лицом старой как мир человеческой ярости. Мы ищем спасения в вере или в технологиях, но когда приходит настоящая беда, и то, и другое оказывается бессильным. Остаются только окопы, страх и мёртвые часы на руке у живого ещё человека.

Штаб в центре Рубежного.

На следующий день, тринадцатого мая нас перекинули на штаб в центре Рубежного. Как я полагаю, чтобы не потерять боеспособность подразделения, потому как четыре фуры синевы, могло бы надолго вывести из строя даже нашу бригаду.

Штаб. Островок бумажного рая в море хаоса. Первым делом я пошёл не отдохнуть, не поесть. Я пошёл за документами. Моими документами. Клочками бумаги, которые доказывали, что я – это я. Что я имею право существовать, получать денежное довольствие, перемещаться где угодно, И естественно доказать что я это я, а в случае смерти – быть опознанным и записанным в правильную графу отчетности.

Война могла отнять всё: дом, семью, человеческий облик. Но она не могла отнять только одно – необходимость отчётности. Ты мог умирать в грязи, но твоя смерть должна была быть зарегистрирована в трёх экземплярах. Твои вещи могли пропасть, но «вещи с документами» нужно было забрать в первую очередь.

Я держал в руках свой потрёпанный паспорт, военный билет. Они были важнее любого оружия. Оружие защищало мою жизнь. Эти бумаги защищали моё существование в системе. Без них я становился никем. Призраком. Статистической погрешностью. Они были моим пропуском из мира живых в мир мёртвых и обратно. И пока они были при мне, я всё ещё был человеком, а не просто бледной тенью на поле боя.

После я пошёл мыться. Смывать с себя грязь, кровь и запах смерти. Но я знал, что есть грязь, которую не смоешь никаким душем. Это грязь страха, что ты потеряешь эти клочки бумаги и перестанешь быть собой для машины войны, для которой ты – лишь строчка в ведомости.

Мне рассказали что Сталкер застрелился, что произошло я не понял. На войне смерть бывает громкой – от разрыва снаряда. А бывает тихой, личной, почти интимной. Так ушел Сталкер.

Он не погиб. Он застрелился. Не в бою – в тишине, наедине с собой. Говорили, он умирал долго. Часа два. Целых два часа он лежал и истекал кровью.

Я не знал, что у него было в голове. Что за червь точил его изнутри, что оказалось страшнее страха перед вражеской пулей. Может, тоска по дому? Чувство вины? Просто невыносимая усталость от всего этого?

Но в его смерти было что-то ужасно одинокое. Он ушел не как герой, не как жертва. Он ушел как человек, который просто не смог больше нести свою войну. Его смерть не вписалась в сводки. Она не была ничьей победой. Она была просто фактом. Тихим, горьким упреком всем нам и этой войне. Она напоминала, что линия фронта проходит не только по карте. Она проходит через сердце каждого. И иногда враг, которого не победить, сидит глубоко внутри. И его не возьмешь ни штурмом, ни артподготовкой.

История Сталкера вернула мне память о другой смерти. Пятнадцатый год. Вечер у магазина. Он сидит на лавочке, окруженный девчачьим смехом, выпива что-то из стаканчика. Его лицо расплывается в улыбке. Потом – резкое движение. Он достает пистолет, с щелчком вытряхивает обойму на колени, приставляет ствол к виску. Глаза его в этот миг пусты, как окна разбитого дома. Он нажимает на спуск.

–Щелчок.

–Тишина.

–Глупая, недоуменная улыбка.

И потом – не взрыв, не мгновение. Агония! Долгая, мучительная, на теплом асфальте, усыпанном осколками разбитых бутылок и окурков. Он истекал кровью под визг девчонок, и все это время смотрел на пистолет с немым вопросом. Он забыл про один патрон в патроннике. Своими понтами он подарил себе не героическую смерть, а долгое, унизительное умирание.

Эта смерть, старая, как мир, преследовала меня здесь, среди новых смертей. Она напоминала: война – это не только про тех, кого убивают. Она про тех, кто убивает себя сам – от глупости, от отчаяния, от непонятной тоски.

Тогда это казалось диким, немыслимым абсурдом. Теперь, после Сталкера, я понимал: это была не случайность. Это была та же самая война. Она не всегда начинается с выстрела. Иногда она начинается с тишины внутри человека. И кончается тоже тишиной.

Я перебрался в соседний дом к своему взводу. Переночевав там мы смотрели видео, как Новичок стреляет из подствольника в частном секторе. Мы смотрели и завидовали ему, что у него есть такое оружие.

Он сказал нам:

– Я – новичок на войне!

Пришел Чёрный и стал предъявлять что-то Скифу. Скиф пытался аргументировать свою позицию, но Чёрный не желал ничего слушать.

После этого Скиф подошел ко мне и спросил:

– Вот как с ним быть?

Я промолчал, лишь пожав плечами. Покурив, пришла команда грузить БК в Уралы. Если бы я знал, что у нас во дворе находится склад БК, то за километр туда не подошел. Линия фронта была в нескольких километрах от нас и если бы туда прилетело, то была бы большая беда. Два полных Урала всякой всячины, мы загружали больше часа, хотя нас было около двадцати человек. Я заметил что тандемных выстрелов для РПГ было всего пять или шесть штук. В то время как камулятива были сотни морковок, а осколка вообще не было.

Приехали бэхи.

Рыжий сказал Дэну:

– А ты поедешь внутри бэхи, полезай в зад!

Дэн ответил:

– Я не поеду внутри! Я что сумашедший?

Рыжий сказал:

– А куда ты денешся? Скажут ехать внутри, поедешь внутри.

Ден сказал:

– Ну если надо то поеду.

Внутрь бэхи мы положили свои рюкзаки. Там не осталось места и все залезли на броню. Они приехали не как машины – они приползли, как усталые железные букашки, испещрённые шрамами от пуль и осколков. «Бэхи». Бронетранспортёры. Они были нашими ковчегами в этом море огня.

Нас было пятнадцать. Не человек – пятнадцать единиц груза, которые нужно было погрузить на бэху. Мы лезли на броню, цепляясь сапогами за скобы, как альпинисты за уступы. Мы усаживались друг рядом с другом втискивались в щели между ящиками с боеприпасами. Мы превращались в единый, многоголовый, дышащий организм, приросший к спине стального чудовища.

Не было ни «я», ни «он». Было «мы» – спрессованная масса тел, потных спин, нервно сжатых кулаков. Двигатель рычал, вибрация проходила через броню, через сапоги, входила в самое нутро, выбивая из головы все мысли, кроме одной: держись. Держись за броню, держись за товарища, держись за жизнь.

Мы были не солдатами на бронетранспортёре. Мы были его живым панцирем, его живой, страдающей оболочкой. Он вёз нас к смерти, а мы, обняв его стальные бока, молились, чтобы он довёз нас до жизни.

Я сел справа за башней о чём впоследствии очень пожалел. Выхлоп у бэхи располагался тоже справа. Мне постоянно приходилось отворачиваться, пытаться сделать глоток свежего воздуха, но деваться было некуда.

Ехали мы колонной на расстоянии от ста до пятисот метров в зоне прямой видимости. Сначала ехали бэхи, а в конце танки. Колонна, лязгая гусеницами и глотая дорожную пыль, выползла на центральную улицу. И тут он возник – храм. Купола, пробитые осколками, зияли черными дырами, но крест на главном из них всё ещё держался, упрямо впиваясь в небо. Проезжая мимо половина бойцов крестится, многие трижды. Знак, который их деды делали веками. Это был не акт веры. Это был акт отчаяния. Это была молитва не к Богу, а к самому жесту, к самой памяти жеста. Жест был старше веры. Он был древним, дорелигиозным инстинктом – сделать что-то, когда ты бессилен. Постучать по дереву. Плюнуть через плечо. Перекреститься.

Они молились не Христу. Они молились Случаю, Хаосу, Судьбе – тому безликому чудовищу, которое решало, жить им или умереть в следующие пять минут. Храм был не домом Бога. Он был просто ориентиром, местом силы, где можно было попросить у Вселенной маленькой отсрочки. Жест был магическим ритуалом, последним заклинанием, которое человек, прижатый к стене смертью, швырял в лицо небу. Это была самая честная молитва – молитва без надежды на ответ.

Я ехал на третей бэхе, за нами ехал танк.

Вдруг колонна замерла. Мы замерли. В кромешной тишине до нас донёсся звук. Невероятный, невозможный, противоестественный звук. Звук мирной жизни.

Это работал магазин.

Не разрушенный, не разграбленный. С целыми стёклами и даже каким-то подобием вывески. Он стоял там, на обочине ада, как мираж, как ловушка инопланетян. Двое наших, Смайлик и Витя спрыгнули с брони и побежали к нему, как загипнотизированные. Мы смотрели им вслед, затаив дыхание. Мы ожидали, что вот сейчас дверь магазина откроется и оттуда хлынет не свет, а тьма, или что здание просто взорвётся, не оставив от них и следа.

Они вошли и пропали… По рации спереди передали продолжаем движение. Порычав мотором как сигналом мы увидели как они выбежали из магазина, сжимая в руках какие-то свёртки. Они запрыгнули обратно на броню, и колонна рванула с места, словно убегая от этого призрака нормальности. Забрав их мы тронулись дальше, поедая купленные ими ништяки – сосиски с батоном и лимонадом.

Магазин был частичкой того мира, который мы уже почти забыли. И его внезапное появление было не утешением, а жестоким намёком на то, что мы уже никогда не сможем вернуться туда, к этой нормальной жизни.

Дорога шла по среди высокого соснового бора и нам открылась картина недавней засады.

Прямо по среди дороги стояли они. Не танки и не бэхи, а их обгоревшие скелеты. Десять, может быть с дюжину машин. Некоторые танки метнули свои башни так что они упали на землю в десятках метрах от танка уткнулись в грязь.

От них не шёл дым. Всё уже выгорело. Остался только металлический пепел ржавого цвета и тяжёлый, сладковато-горький запах гари, смешанный с чем-то другим, что все мы знали, но не произносили вслух. Статистическое. «Видимо, кто-то до нас там попал в засаду».

Эта фраза – «попал в засаду» – была не выражением сочувствия. Это была констатация факта, как констатируют, что на участке произошло ДТП. «Кто-то». Безликое, абстрактное «кто-то». Не люди горели в этих железных коробках, а «кто-то».

Сведение человеческой жизни к анонимной статистической единице. «дюжина машин. Кто-то попал в засаду». Мы проехали мимо, и это молчание было страшнее любых слов. Оно означало, что мы приняли эти правила. Что мы уже стали частью этой машины, которая перемалывает «кого-то» и едет дальше, к следующей засаде, где, возможно, «кем-то» будем уже мы.

Зернохранилище.

«Случайность существует лишь в нашей голове,

в нашем ограниченном восприятии.

Она – отражение границ нашего познания.»

Кафка Франц.

Передислокация.

Приехав на зернохранилище, мы попрятали технику в пустующие ангары. В общей сложности там спрятали около десяти бэх. Танки спрятали где-то в другом месте. Как я понял там стояли раньше комбайны и сеялки, но сейчас их там не было. Был отдан приказ вырыть по периметру окопы. Мы сначала рыли окопы возле дороги, организовав там типа дота с пулеметом. Второй точки была выбрана лесопилка с лестницей на второй этаж и крышу с лучшим обзором. Третья точка была вдалеке от дороги, но ближняя к противнику. Там вырыли окоп у дерева близ опушки леса, где могло зайти ДРГ.

В зернохранилище мы принесли поддоны и на них положили карематы. У меня не было спальника, в отличие от большинства. Я пытался укрыться бронежилетом. Тяжелые, холодные керамические плиты легли на грудь, как надгробие. Ночь на зернохранилище была не просто холодной. Она была экзистенциальной. Это был не холод воздуха, а холод космоса, безжизненного вакуума, в который нас выбросило. Мороз проникал в кости, напоминая о бренности бытия. Я сжался в калачик, вжимаясь в ледяной каремат, и слушал тихий хрустальный звон собственного замерзающего тела. Холод был не вокруг. Он был внутри. Он медленно и методично высасывал из меня не тепло – саму жизнь, оставляя лишь пустую, хрупкую скорлупу. Война убивает не только пулями. Она убивает тихо, через этот всепроникающий, экзистенциальный холод. Она напоминает тебе, что ты – всего лишь тело. Слабое, уязвимое, временное. И первая ее победа – это не когда ты убит, а когда ты замерз и смирился. Это была не просто ночь. Это был урок. Она убивает тихо, медленно, через голод, грязь и вот этот всепроникающий, экзистенциальный холод. Она напоминает тебе, что ты – всего лишь тело. Слабое, уязвимое, временное. И первая ее победа – это не когда ты убит, а когда ты замерз и смирился. Всю ночь вместо отдыха я боролся с холодом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.