Ник Трейси
Собиратель Мостов

« Тyger! Tyger! burning bright

In the forests of the night,

What immortal hand or eye

Could frame thy fearful symmetry? »

William Blake.

«Тигр, тигр, жгучий страх,

Ты горишь в ночных лесах.

Чей бессмертный взор, любя,

Создал страшного тебя?»

«Тигр», Уильям Блейк, перевод К. Бальмонта

Внимание, читатель! Погружаясь в эту историю, в какой-то момент ты можешь обнаружить, что оказался внутри комикса. Не бойся! Попробуй просто закрыть книгу. Возможно, тебя еще можно спасти…..

Глава 0. Вводная или Правила игры

В воображении некоторых малоизвестных племён, обитающих вдоль русла великой Амазонки, Творец представляется, как самый азартный игрок во Вселенной. Южно-американское племя чхута-мова изображает Бога задумчивым человеком, склонённым над землей с прутиком в руке, которым он рисует атрибуты странной игры. Шаманы чхута-мова уверяют, что эта бесконечная игра и зовется жизнью, но вникнуть в её правила дано немногим (не дано смертным). Этнографы Йельского университета, занимающиеся религиозными верованиями южно-американских индейцев, находят в этом необычном взгляде на устройство мира созвучие с философскими доктринами гностиков. Ценители редких мифов так же полагают, что, несмотря на всю примитивность и сомнительность первобытных суждений, мировоззрение чхута-мова обладает зерном мудрости. Бог не стал бы создавать ничего вокруг, заявляют амазонские аборигены, если бы в этом не было живого интереса настоящей игры…

***

Игра, в которую решил поиграть Бог, называлась Большая инквизиция. Началась она ровно двадцать четыре столетия назад. Именно в то время появились первые люди, которые принципиально отличались от собратьев врождёнными способностями проникать в суть вещей глубже, чем это позволено обычным смертным. Про таких необычных людей в миру говорили, что они наделены даром божьим. Способность видеть мир в иных красках опьяняла многих из них. Но подсудны оказывались лишь те, кто, утрачивая веру в Бога, мнил себя равным Ему и тем клеймил себя печатью гордеца.

В трёхсот девяностом году до нашей эры у северо-восточных берегов Южной Америки на свет появилось существо, принадлежавшее к (вымершему ныне) виду остроухих опоссумов. У шустрого зверька не было ни имени, ни цели в жизни. Как и всё живое вокруг, он стремился лишь к тому, чтобы наполнить желудок едой и не стать чьим-то обедом.

По ночам опоссум часто не мог заснуть из-за саблезубых кошек, чей страшный рык всякий раз заставлял его дрожать за свою жизнь. В такие ночи мучимый бессонницей зверёк любил выбираться из джунглей на широкую полосу пляжа. Свет луны и звёзд делал место особенным. В оглушительном прибое ночного океана все страхи забывались. Только здесь бедняга находил покой.

Возможно, именно чрезмерный страх сделал из опоссума-остроуха того, кем он впоследствии стал. Страх заставлял искать убежище вблизи океана и однажды на закате знойного дня на водном горизонте наш полосатый герой увидел косой треугольный парус на высокой мачте.

Это была двадцатиметровая спортивная яхта, которой правил одинокий странник в синем комбинезоне. Рядом с мореходом по палубе туда-сюда скользил, привязанный цепями, странный платиновый ларец со сквозными щелями по бокам.

Вскоре необычная (для того времени) лодка прибилась к песчаному берегу. Странник отвязал цепи, взял ларец за ручку и вместе с ним спрыгнул в соленую воду Карибского моря.

Опоссум-остроух замер. Незнакомец шел прямо к нему. Мореплаватель выглядел уставшим, молодое лицо покрывала густая щетина.

Тяжелый сундук рухнул на песок рядом со зверьком. Странник опустился на одно колено и небрежно погладил опоссума по голове, сказав что-то, что житель джунглей понять не мог. Затем, словно делая какую-то важную работу, мореход извлек из внутреннего кармана небольшой кожаный футляр на молнии.

Жжжик – и вскоре он держал в руках шприц и ампулу с ядовито яркой оранжевой жидкостью. Наполнив шприц загадочным раствором, мореход одной рукой (нежно, но решительно) придавил опоссума мордочкой к земле, чтобы тот не дёргался, и воткнул ему иглу чуть пониже затылка. Малыш из джунглей ничего особо не почувствовал, разве что слегка удивился. Странник спрятал ампулу с шприцом в футляре обратно в карман, открыл ларец с улыбкой кивнул «мол, прыгай внутрь». Остроуху предложение показалось весьма заманчивым и он, в общем, прыгнул.

Мореход погрузил сундук с опоссумом на борт и отчалил от берега. Яхта взяла курс северо-восток, направившись прямиком к старой доброй Европе. Пару недель спустя странник выгрузил живой груз на западном побережье будущей Португалии и немедленно отплыл в неизвестном направлении.

За время, пока зверёк был в плавании, с ним произошли кое-какие изменения, которые коснулись его природы. Внешне опоссум никак не изменился, но, очнувшись, обнаружил, что его зовут Дуг и от кончика хвоста до макушки черепа он наполнен великим предназначением. Отныне остроух больше не принадлежал себе. Так, опоссум Дуг стал бессменным инструментом Бога на Земле, а его перерождение ознаменовало собой начало суда Большой инквизиции.

Хотя полосатик никак не изменился на вид, его внутренние органы работали теперь по своим, совершенно особенным законам. В верхней челюсти маленького хищника имелось две пары клыков, которые ранее служили для разгрызания крупных орехов и панцирей карликовых черепах. После инъекции оранжевого раствора в клыках образовались полости, в которых скапливалось божественное вещество оранжевого цвета.

Первая пара клыков служила Дугу для вербовки будущих членов Большой инквизиции. Состав суда опоссум выбирал из числа обычных смертных. До сих пор не ясно, по каким признакам осуществлялся сакральный отбор. Загадка эта лежит в пределах понимания Бога.

Однако в некоторой степени известна сама физиология данной вербовки. Отыскав нужного человека, Дуг кусал его первой парой клыков. Оранжевая жидкость, попадавшая в кровь завербованного, наполняла его чёткой ясной целью своего существования на планете Земля. Говоря теологическим языком, укус опоссума Дуга нёс с собой откровение и за несколько минут превращал обычного человека в посвящённого. Если не считать самого Дуга, таких посвящённых всегда было трое: судья, обвинитель и синдик. Дуг в этом тайном кругу был четвертым. В составе суда он исполнял обязанности палача.

Большая инквизиция была довольно замысловатым механизмом божественного промысла. Завербованный состав суда выбирался не на все времена, а лишь на шесть столетий. За отмеренное время избранные законники должны были предъявить обвинение пятидесяти гордецам. Не больше и не меньше. То есть по одному делу на каждые двенадцать лет. Самым же загадочным в этом творении Бога было то, что в обвинительный процесс сам он не вмешивался. Жертвы, которым предстояло пройти сквозь жернова правосудия последней инстанции, выбирались исключительно членами Большой инквизиции.

Очередного клиента находили благодаря слухам. Ведь слава всегда шагает впереди гордыни. Самопровозглашённых миссий хватало во все времена. Народная молва служила прямой наводкой для слуг Бога. Однако Большая инквизиция не могла судить простого глупца, кричавшего на весь свет, что он посланец Господа на земле. Осуждённый должен был обладать каким-либо врождённым даром, который действительно выделял бы его из толпы.

Не каждый из гордецов был действительно виновен. В этом и заключалась вся сложность Божественной игры. Вот почему синдик (адвокат) играл в составе Большой инквизиции особую, если не наиважнейшую роль. Из пятидесяти жертв ему полагалась оправдать и спасти от казни ровно двух подзащитных. От справедливости вердиктов зависела жизнь всех членов тайного суда.

Спустя ровно шесть веков, после пятидесяти дел (48 казней и 2 оправданных), Большая инквизиция проходила, так сказать, проверку Богом. Если суд действовал безупречно, то по завершению цикла в шестьсот лет, его члены могли выйти из состава (и стать, тем самым, свободными людьми) или же войти в следующий цикл. Но в случае судебных ошибок все члены Большой инквизиции приговаривались к смерти. Приговор исполнял Дуг.

Первые три состава были казнены по завершению цикла. Своих коллег палач казнил точно так же, как и тех жертв, на которых указывала грозная рука Большой инквизиции. Опоссум просто прокусывал вену и пускал в неё оранжевую жидкость из клыков. За несколько секунд слюна разъедала тело жертвы до состояния мокрого пятна. Имя казненного полностью вычеркивалось из истории человечества. Если у жертвы были следы в этом мире, то они безвозвратно исчезали. После укуса Дуга никто бы не смог вам сказать, что такой-то человек действительно когда-то существовал.

Вам может показаться, что подобная система слишком жестока и Бог чересчур суров, но это не так. Бог не был бы Богом, если б не обладал неистощимым запасом милосердия. У каждой жертвы Дуга оставался шанс на спасение, ибо души их направлялись в подземное исправительное учреждение – крупнейший и единственный на планете Земля Центр Исправления Грешников (ЦИГ).

…В 1410 году опоссум-остроух собрал Четвёртый состав Большой инквизиции. Должность судьи досталась французской крестьянке, урождённой Клои Абрахам. Обвинителя опоссум нашел в рыбаке Фреде Джонсоне, что жил в небольшой деревушке на побережье Шотландии. Синдиком стал бывший испанский каторжник по имени Боск.

В самой вербовке не было никакой торжественности. Три укуса в вену – и делов то. Обычно инъекция, которая попадала в кровь завербованного, полностью стирала память о прошлой жизни. Укус Дуга в каком-то смысле превращал человека в машину, без чувств, без эмоций, без желаний.

Во многом жизнь судьи Клои и её окружения походила на длительное размеренное путешествие с небольшими остановками для судебных дел. В течении шести веков суд переезжал из одного конца света в другой в поисках подходящей жертвы.

В поездах, на пароходах или в дилижансах случайные попутчики принимали их за двух братьев и красавицу сестру. Никто не догадывался, что троица выслеживает очередного гордеца, которого беспощадно казнит без права на помилования. В Лондоне, Багдаде, Момбасе, Москве, Киеве и в тысячах других городах по всему миру.

Большая инквизиция снимала лучшие дома и тотчас их пребывание окутывалось дымкой тайны. Каждые двенадцать лет жертва выбиралась из сотен кандидатов, из списков, которые члены суда составляли сообща. Через два года сотня сужалась до трех человек. Ещё через год оставался только один.

И с этого момента за ним велось беспрестанное наблюдение, чтобы исключить возможность ошибки. Иногда, очень редко, жертва выказывала склонность к покаянию и тогда, с сожалением на потраченное время, её оставляли в покое. А судья Клои выбирала новую жертву.

Именно в отношении выбора жертв в Четвертом составе Большой инквизиции начался конфликт между синдиком и судьей. Вероятней всего имел место какой-то случайный дефект в воздействии слюны Дуга на мозг завербованных членов суда.

Четвертый состав отличался от остальных. С самого начала выяснилось, что память о прошлой жизни у судьи Клои и синдика Боска не стёрлась окончательно. Вместе с этой памятью у обоих сохранились некоторые черты человечности, что, в конце концов, привело к разногласиям внутри тайного круга.

Человеческая сущность в судье Клои и синдике Боске породили в них темперамент и страстное желание выжить любой ценой. На судебных процессах судья обладала абсолютной властью в принятии решения: казнить или помиловать.

За почти шестьсот лет существования суда эта женщина с лицом ангела ни разу не прислушалась к мнению стороны защиты. Все подсудимые были казнены палачом Дугом. Судья Клои не имела маниакальной склонности уничтожать гордецов, но она выбрала для судейства свою собственную тактику. Зная, о том, что случилось с теми, кто был до неё, она решила твердо верить только личной интуиции и отбросить всякие доводы в пользу защиты.

Синдик Боск ни разу не сумел переубедить коллегу в том, чтобы подзащитному даровали жизнь. С каждой новой казнью в нём накапливалась злость на судью. Становилось всё более очевидным, что она свела его роль к формальности. Мужская натура Боска бунтовала против женского самоуправства.

В 1986 году после казни сорок восьмой жертвы (американский миллиардер, заработавший состояние на клиниках по искусственному оплодотворению), синдик Боск принял решение выйти из состава суда. Это был поступок человека, но не избранного служителя Большой инквизиции.

Жажда мести затуманила разум Боска. Он знал, что хотя Клои обладает последним словом, оправдательный приговор не состоится без слова защиты, которое мог произнести только синдик.

Самым страшным в коварстве Боска было то, что его поступок вынуждал судью Клои идти против фундаментального принципа Большой инквизиции, а значит – против принципа Бога. Через двенадцать лет придет пора судить новую жертву. Без судебного защитника судья будет вынуждена огласить обвинительный приговор. А как только приговор огласят, жертву от зубов палача спасет только чудо. Если же чуда не произойдет, то соотношение виновные/невиновные рухнет. Никто не знал, что последует за этим, но Боск надеялся, что миру придет конец…

Глава 1. Кое-что о докторе Янге

Маркус Янг нашёл смысл своей жизни незадолго до того, как ему исполнилось восемь лет. Случилось это в далёком 1946 году в пригороде славного городка Варны, что расположен на берегу Черного моря. С рождения склонный к замкнутости, мальчик мало разговаривал, почти не общался со сверстниками и много времени проводил в одиночных прогулках на песчаном побережье.

Его обособленность от мира не имела ничего общего с нарушениями психики. Мальчик принадлежал к тому редкому типу людей, которые с первыми проблесками разума пытаются понять, ради какой великой цели они пришли в этот мир. Первые семь лет жизни юный Маркус пребывал в состоянии, близком к беспокойному сну. Предметы, окружавшие его, бегло осмысливались и вскоре забывались, как второстепенные. Детские игрушки, картинки в букваре, игры с мячом – всё это представлялось мальчику настолько бессмысленным, что он предпочитал одиночество.

Метаморфозы, неожиданно определившие дальнейшую судьбу, произошли в один особенно ветреный день на исходе осени. Море штормило и Маркус, опасаясь высоких волн, бродил на почтительном расстоянии от грохочущего прибоя. Никогда раньше он не видел такого буйства стихии.

Огромные валы высотой до пяти метров выбрасывались и разбивались о песочный берег. За каждой выброшенной волной тут же возникала другая, не менее величественная. Зрелище захватило мальчика. Грациозные, мощные, пенистые волны очаровали его. Было в них что-то притягательно горделивое, какая-то неуловимая красота.

В тот далёкий день Маркус заметил, что волна наиболее неотразима и прекрасна перед самым моментом падения. Миг – и от всего великолепия остается лишь белая пена. Эта мимолетность красоты подействовала на семилетнего Маркуса странным образом. Мальчик, вдруг понял, что предыдущую волну уже не вернуть, что на её место приходит другая, и следующая живет не намного дольше своей старшей сестры.

Так, к мальчику пришло понимание невозвратности времени. Но это было не просто понимание одного из фундаментальных свойств мира. Для Маркуса это открытие стало откровением. С ужасом для себя он понял, что люди, подобно волнам, живут и умирают. В тот ненастный день Маркусом впервые завладел страх перед смертью. Ведь пусть он и необычный мальчик, но всё-таки человек, а, значит, ему уготован тот же конец. Этот страх отныне не покидал его ни на минуту.

Там, на пляже, среди грохота падающих волн будущий ученый поклялся себе, что найдет способ не умирать и жить вечно.

Несмотря на всю призрачность цели, у Маркуса Янга никогда не существовало сомнений в том, что он добьётся успеха. Страх перед смертью не оставлял в нём места для чего-нибудь другого. Жизнь, мелькавшая где-то на периферии его зрения, была лишь неразличимой суетой. Женщины, развлечения, искусство, деньги – все протекало мимо Маркуса Янга. Его жизнь превратилась в отчаянный поиск эликсира бессмертия.

Как истинный сын двадцатого века, Маркус Янг верил в силу науки. В 1960 году он успешно закончил факультет молекулярной биологии в Оксфорде. Объем накопленных знаний к тому времени позволил ему начать собственные исследования в цитологии.

К тридцати годам он имел докторскую степень и ряд открытий в механизмах внутриклеточного синтеза. Однако не всё научное сообщество относилось к достижениям доктора Янга однозначно. Многим уважаемым мужам от науки он казался выскочкой, возомнившим себя новым Парацельсом. В Англии, известной своим консерватизмом, молодость и дерзость Маркуса Янга оказалась барьером к его дальнейшим исследованиям. Никто не хотел финансировать проекты тридцатилетнего ученого. И всё же революционные пути, которые предлагал доктор Янг в микробиологии, принесли ему некоторую известность в научном мире.

В возрасте тридцати одного года, доктор Янг получил предложение работать на восьмидесятилетнего австралийского миллиардера Чейни Саренса. Это предложение ученый принял с радостью. Осенью 1969 года он покинул Лондон, где проработал последние годы, и перебрался в город Таунсвилл, Австралия.

В новой, просторной лаборатории на побережье Кораллового моря у доктора Маркуса Янга была полная свобода действий. Там прошли наиболее плодотворные годы его жизни.

После двадцати девяти лет интенсивных исследований, проведённых в австралийской лаборатории добряка Саренса, доктору Янгу удалось добиться успеха. Мистер Саренс не дожил до знаменательного события всего пару дней и умер, тихо, мирно во сне, почтенным стариком-меценатом. Впрочем, результат работы доктора Янга так и остался для всего мира секретом.

Учёный выделил раствор, состоящий из четырнадцати уникальных ферментов. Новые органические вещества были получены с помощью управляемого белкового синтеза. В природе до открытия доктора Янга этих ферментов не существовало. Жидкость мутно-белого цвета представляла собой тот самый эликсир вечной молодости, который многие века оставался предметом культа всех алхимиков мира.

Здесь не было никакого колдовства. Под действием новых ферментов клетки Лангерганса выбрасывали в кровь специфичное вещество гормонального типа (эфирофосфодиаминонуклеатин или капли Бога, как назвал его доктор Янг), которое попадало в головной мозг. Гормон главным образом влиял на переднюю и заднюю доли гипофиза, выступая неожиданным стимулятором тонкой подстройки биопараметров. Благодаря каплям Бога эндокринная система начинала перестраивать организм по новому, возвращая его на более «молодые» позиции. Перестройка охватывала все ткани и органы.

После приёма препарата организм прекращал изнашиваться. Четырнадцать ферментов воплощали собой ключ, который открывал путь к вечной молодости. Ключ, спрятанный матерью природой от всех людей, живших до и после доктора Маркуса Янга.

Первые испытания учёный провел на старых трехлетних мышах. Одряхлевший организм грызунов после введения препарата претерпевал серьёзные изменения в течении двух месяцев. Аномальный, реакционный метаболизм подопытных к исходу восьмой недели испытаний постепенно выровнялся и полностью стабилизировался, когда организм мышей достиг уровня пика жизненной активности. Трёхлетние мыши за 60 дней превратились в мышей восьмимесячных.

Это был несомненный успех, оставалось лишь нанести последний штрих – испытать препарат на человеческом организме. Учёный вернулся домой в состоянии сильного возбуждения. Никто в мире не знал, чего он достиг. Он держал в руках тайну, доступную лишь Богу. Множество мыслей, сплетаемых с незнакомыми чувствами, наполняли его разум. Весь остаток дня доктор Янг провел наедине в своей вилле, глядя на колбочку с чудесным раствором.

К вечеру, когда над Большим Барьерным рифом опускались сумерки, учёный вышел к океану. Несмотря на то, что виски его уже тронула седина, он не чувствовал возраста. Более полувека прошло с тех пор, как он начал свой поиск. Пятьдесят два года пронеслись, словно один день. Глядя на темнеющие синие волны, обдуваемый свежим бризом, Маркус Янг поймал себя на мысли, что он все тот же семилетний мальчишка, который однажды испугался смерти. В этой природной идиллии, в тихом тропическом закутке Австралии, 31 августа 1998 года доктор Янг выпил содержимое колбочки до последней капли.

Спустя сорок минут он мирно заснул в своей спальне под звуки прибоя. На его устах сияла улыбка блаженства, в венах учёного отныне циркулировало нечто божественное.

А ещё через пару часов его разбудили и предъявили обвинение в преступлениях перед Творцом.

Глава 2. Кора Ипсвич снимает трубку

30 августа 2010 г., полдень

Август выдался жарким. Пышнотелая Кора Ипсвич, расслабленная до дремотной лени, лежала в просторной круглой ванной, наполненной прохладной водой. С улицы едва доносилось чириканье воробьев и редко проезжающие машины. Окно было открыто, но подсмотреть за ней на втором этаже никто не мог, ведь ее шикарный особняк был самым высоким в пригородном поселке для белых воротничков.

В два часа пополудни в Хоуп-сити был назначен смотр очередных моделей для рекламной фотосессии. Кастинг устраивала Маргарет Лекруа, куратор крупного рекламного агентства, в павильоне на 13-ой улице. За две прошедшие недели эта бойкая женщина уже шесть раз собирала мужчин по всей стране. Она просто из кожи вон лезла, чтобы угодить Коре. Но среди трех сотен просмотренных кандидатов не оказалось ни одного подходящего. Лениво двигая толстыми ногами в воде, Кора задавала себе один и тот же вопрос: «Почему модели до сих пор нет?». Она гадала: причина в людях или в ней самой?

Кору Ипсвич знали, как гениального фотографа. Каждый её снимок превращался в предмет высокого искусства. В профессиональном кругу она славилась тем, что умела поймать, так называемый, «золотой кадр».

Этому невозможно было научиться. Кора обладала даром от Бога. Золотым кадром суеверные фотографы называли особый, неуловимый миг реальности, который наполнен пиком природной красоты. Не все верили в то, что такой миг действительно существует. Поэтому многие под умением поймать золотой кадр понимали природный талант художника видеть прекрасное там, где другие его видеть не способны.

Но чтобы там не говорили скептики, для Коры Ипсвич «золотой кадр» был самой настоящей реальностью. Это состояние магического совершенства у каждой вещи или живого существа возникало лишь один раз в жизни и длилось от нескольких часов до нескольких месяцев, после чего уходило безвозвратно.

Фотография человека, сделанная Корой, становилась лучшим снимком за всю его жизнь. Никто больше не мог добиться лучшего кадра, чем это получилось у неё. С тех пор, как она завоевала репутацию «фотографа от Бога», её пытались заполучить самые могущественные торговые бренды. Снимок Коры Ипсвич, сделанный для рекламы, означал взрывной успех у потребителей. Ни один фотограф не стоил так дорого, как она.

Заказ для Коры со временем стал не возможностью заработать, а лишь поводом отыскать ещё одну драгоценную неповторимость. Искать людей в «золотом кадре» было не просто, поскольку это состояние приходило к человеку непредсказуемо и в любом возрасте. У кого-то расцвет красоты случался в шесть лет, а у кого-то в шестьдесят. Личность в период «золотого кадра» обладала необъяснимой притягательностью, причем внешность не имела никакого значения. Человек просто пребывал в идеальной гармонии с окружающим миром, и Кора могла это видеть. Каждое из живых существ в период магической фотогеничности прекрасно собственной уникальностью.

Другая тайна, известная одной лишь Коре, состояла в том, что сразу после снимка, состояние «золотого кадра» быстро рассеивалась. Кора успевала сделать ровно девять снимков. Все последующие кадры на её глазах начинали меркнуть. По этой причине она никогда не работала с моделью повторно.

Среди тех, кто ее знал, Кора Ипсвич слыла женщиной со странностями. Детство в приюте развило в ней слабость к шикарным особнякам, в которых можно было ходить голышом и вообще делать, что душе угодно, как богатой улитке в огромной раковине. Кора любила путешествовать, а потому оседала в одном месте не больше трех лет, после чего подыскивала себе новый дом. Последними ее местами проживания были Нью-Йорк, Сан-Франциско, Москва, Лос-Анджелес, и вот теперь она перебралась в поселок рядом с Хоуп-сити.

Несмотря на равнодушие к гонорарам, к тридцати двум годам чудачка с фотоаппаратом сколотила сказочное состояние. Деньги не могли испортить Кору потому, что она никогда не думала о них. Фотографии – вот была цель её жизни.

Кора никогда не умела и не стремилась окружать себя роскошью, если не считать огромных домин. Она не следила за фигурой, любила вкусно поесть, смотрела мультики про уток под игристое вино, а ее вес, как правило, не опускался ниже восьмидесяти килограмм. У неё не было близких друзей и она никогда не делала попыток сблизиться в романтических отношениях с мужчиной.

Окружающие делились для нее на две половины. Те, кто уже прожил «золотой кадр» и те, у кого он еще впереди. Кора жила в мире людей, но почти не знала этого мира. Вернее, она не хотела его знать.

Двухэтажный дом в пригороде Хоуп-сити она купила два года назад у одной пожилой четы, которые уехали встречать старость в солнечной Флориде. В придачу ей достался сад из роз и винный погреб, который она быстро переделала в фотолабораторию. Ей нравилось жить в этой тихой, выделенной для богачей зоне рая, в окружении типовых белостенных особняков-блезняшек на кленовой аллее; в месте, где никогда ничего не происходит. В город она выезжала неохотно и только по необходимости.

Несмотря на некоторую социальную апатию, Кора была человеком слова. Когда она бралась за работу, то могла думать только о ней и ни о чем больше. Сейчас даже любимая ванная не могла отвлечь её от этих мыслей. Заказ был от модного дома, выпускающего джинсовую одежду. Вице-президент не мог выбрать для неё модель, но в контракте указали, что это непременно должен быть мужчина.

Кора чувствовала, что очередной кастинг не принесет результата. Поэтому на протяжении последний семи дней она выезжала в город, припарковывала машину у тротуара одной из оживленных улиц и после долго наблюдала за толпой. В лучшие времена проходил час или два и золотой кадр обязательно появлялся. Но сейчас что-то изменилось. Красота словно исчезла. А может ее кто-то спугнул?

На миниатюрном прозрачном столике рядом с ванной зажужжал сотовый телефон. Кора открыла глаза, пышное тело приподнялось из воды.

Номер неизвестен. Телефон продолжал жужжать уже в руке. Секунду-другую она раздумывала, отвечать ли на звонок. Но скоро любопытство вязло верх.

– Алло?

– Кора Ипсвич? – спросил мужской голос в трубке.

– Кто это? – она не узнала голоса и потому несколько растерялась.

– Вы Кора Ипсвич? – настойчиво повторил мужчина.

– Да… это я.– от волнения Кора еще больше приподнялась из воды. – Что вам нужно?

– Моё имя Фред Джонсон. Я юрист…У меня к вам особое дело.

– Если вам нужна съёмка, то я сейчас…

– Нет, – поспешил перебить незнакомец. – Мы к вам по другому поводу.

Последние слова вселили в нее страх и заставили на время замолчать.

– Мы? Кто это мы?

– Это не телефонный разговор, – мягко пояснил Фред Джонсон. – Вы знаете небоскреб на бульваре Фейнмана?

Небоскреб на бульваре Фейнмана был самым высоким зданием в Хоуп-сити. Горожане называли его Струной. Этажи занимались влиятельными корпорациями и политическими штабами. Небоскреб «Струна» говорил о статусе. Многие чудаки-миллионеры снимали там офисы только ради того, чтобы соответствовать уровню благосостояния. Про это здание ходили городские легенды. Бытовал, например, слух, что под небоскребом вырыты подземные ходы на окраины города по четырем сторонам света. Ходила так же молва о том, что там живут люди, которые никогда не выходят наружу.

Упоминание главной достопримечательности Хоуп-сити заинтриговало Кору, а вежливый тон собеседника рассеял недавнюю робость. Возможно, ей хотят предложить должность арт-директора в транснациональной корпорации, мельком пронеслось в голове.

– Конечно, – не раздумывая, ответила она. – Я знаю это место.

– Не могли бы вы явиться туда сегодня вечером для обсуждения нашего дела?

– Вы снимаете офис в Струне?

– Именно.Так что вы скажите?

– Это как-то связано с налогами? – Кора ломалась между женским любопытством и трусостью.

– Нет, уверяю вас, это дело другого рода.

– Какого же другого?

– Вы всё поймете, когда явитесь на встречу.

– Когда вы хотите встретиться?

– Сегодня. В девять вечера. Этаж сто девяносто семь.

Кора пообещала, что постарается придти. Но мистер Джонсон, по-видимому, не удовлетворенный её ответом, еще несколько минут заверял, что это очень важно, что он рассыпается в извинениях из-за вынужденной скрытности и лишь после того, как Кора твердо заверила, что придет, он в последний раз выразил надежду, что она непременно явиться и, наконец, исчез с линии.

Сразу после телефонного разговора Кора засобиралась в город. Мысли о странном звонке на какое-то время отвлекли её от проблемы с заказом. Она была из тех людей, для кого любой жизненный сюрприз равнозначен катастрофе.

Каким таким важным делом был обеспокоен незнакомец, если оно не касалось заказа на фотосъёмку? Она думала об этом всё то время, пока сушила густые рыжие волосы, после чего, так и не придумав какого-то объяснения, спохватилась, что опаздывает на кастинг. Как только её мысли вернулись к предстоящему смотру, она забыла о звонке.

В начале второго Кора выехала из гаража на зелёную лужайку перед домом. Красная тойота пикап уже много лет была её верной спутницей в ярких путешествиях по стране. Выруливая на трассу, Кора пришла к твердому решению: если и в этот раз модели не будет, то она откажется от заказа.

– К чёрту вас, – произнесла она вслух и надавила на педаль газа.

До Хоуп-сити тянулось сорок километров четырёхполосного шоссе. По обе стороны дороги стелилась зеленая равнина с далекой кромкой леса вдоль голубого горизонта. Кора гнала по второй обгонной полосе, выставив локоть в открытое окно. Локоны рыжих волос, собранные в короткий хвост, выбивались от потока встречного ветра на стекла больших солнцезащитных очков. Даже на самые важные встречи Кора одевалась, как беззаботный тинэйджер: потертые джинсы, кроссовки и цветная майка. Однако за рулем громоздкой тойоты она больше походила на состоятельную фермершу.

Глава 3. Полуночники

Хоуп-сити был маяком, символом новой жизни для всех тех, кто хотел начать все с чистого листа. Небоскребные кварталы центра окружали кирпично-серые окраины трущоб, которые тянулись на десятки километров вдоль широководной реки Лайм, огибавшей город, будто оборонительный ров замка, почти замкнутым кольцом.

Семь великих арочных мостов принимали путников с разных концов страны. От бедняцких захолустий к центру облик города менялся высотой построек. Бурокирпичные двенадцатиэтажки вместе с прилегающими заводами и бесчисленными пабами считались одними из самых старых зданий Хоуп-сити. Это было гетто рабочего класса, нищей богемы, алкоголиков и криминала. Люди, привыкшие к лимузинам, старались проезжать сомнительные кварталы быстро и с задраенными окнами.

Дальше, к центру, дома росли к небу, как по задумке остроумного архитектора. Превосходя по площади в несколько раз любой другой город мира, Хоуп-сити из иллюминатора авиалайнера напоминал гигантский термитник Африки. Городские территории с разным социальным статусом располагались, как концентрические круги на пестрой мишени. Иногда цвета смешивались, иногда прерывались, но общность архитектурного принципа всё же сохранялась. Многие улицы, вследствие этого, не имели конца и начала, что придавало им удивительное сходство с глубокими каньонами, стены которых выстроены зеркальными стройными башнями.

В урбанистических джунглях Хоуп-сити соседствовали жулики и святоши, мультимиллионеры и бомжи, безумные гении и отчаянные гуляки. Среди них, безусловно, встречали и те, кто жил в «золотом кадре». Напрасно Кора опасалась, что её дар погас. Она просто не знала, где искать.

Драгоценные алмазы, как правило, спрятаны от людских глаз в беспросветных толщах земли. Так и «золотые кадры» Коры Ипсвич пребывали в полной безвестности в одном из самых темных мест Хоуп-сити. Даже в последнюю очередь она не могла предположить, что люди, которые так тесно войдут в её судьбу, живут в кварталах Форестери, в обители нищеты и преступности.

Очевидно для того, чтобы оказаться жителем улицы Кракен – главной улицы кварталов Форестери – необходимо было иметь какую-то социальную болезнь. Именно такое впечатление производила узкая длинная улица, состоящая из многоквартирных кирпичных домов цвета запекшейся крови.

У западных границ Форестери дымил химический завод по производству вторичных нефтепродуктов. На другом конце квартала смердила фабрика по переработке рыбы. Постояльцы старинных высоток в своём большинстве вкалывали на этих вонючих производствах с утра до ночи. После работы все запирались в каменных норах с квадратными окнами, надирались пива под включенный телек и ложились без сил спать. Ночью на улицу выходили двуногие гиены – охотники за пьяным кошельком. Разбитые фонари на улице Кракен никогда не горели. После заката воцарялся такой мрак, что дьявол позавидует. Свет в домах после полуночи был здесь явлением исключительным. Лишь два окна на улице Кракен горели каждую ночь, часто – до первых проблесков рассвета.

Боб не страдал бессонницей. По ночам он рисовал комиксы. Склонность творца обнаружилась в нём ещё в третьем классы начальной школы. С возрастом увлечение не только не прошло, но развилось в настоящую манию. Реальность со временем стала для него лишь тенью. Истинные страсти кипели на разрисованных страницах выдуманных историй.

Сам факт того, что за шесть лет он так и не съехал с улицы Кракен, говорил о том, что художества его оставались миру неизвестными. Боб носил большие очки, перевязанные посерёдке синей изолентой, а его немытые черные волосы напоминали замёрзшие в декабре кусты крыжовника. Видимо так и должен выглядеть человек, живущий в собственных мыслях.

Однако идеи и сюжеты, сами по себе, не могли прокормить Боба, поэтому ему приходилось искать случайный заработок. В дневное время он работал, где придётся: и грузчиком в доках Лайма и мойщиком машин на окраинах и дворником в городском парке.

Но ночью Боб творил.

Все его комиксы крутились вокруг семейства говорящих выдр, которые жили в вымышленном городе Хелграде. В начальных сериях Боб рассказывал, как гордым куньим приходится туго, оттого что никто их не воспринимает всерьёз. Жители Хелграда думали, что это какие-то переодетые куклы. Вскоре семейство выдр основало клуб взаимопомощи всем тем, кого судьба выкинула на обочину жизни. Клуб со временем завоевал уважение горожан, а позже многие из них стали подражать говорящим зверькам. Дело было в том, что каждая выдра из семейства имела какую-то уникальную способность, которой никто из людей не обладал. Одна умела ходить по воздуху, другая видела сквозь стены, третья безошибочно угадывала, какая лошадь на скачках придёт первой, четвёртая врачевала любой недуг.

Каждую ночь Боб придумывал по одной истории, поэтому за шесть лет жизни на улице Кракен у него скопилось столько комиксов, что он начал аккуратно складывать их вдоль стен в ровные стопки, которые росли, из месяца в месяц, как грибы, поднимаясь от пола к самому потолку.

С годами бумажные колонны занимали всё больше места, уменьшая площадь и без того крошечной квартирки. По этой причине Бобу пришлось оттащить всю мебель от стен. Письменный стол с ворохом изрисованной бумаги переехал от окна в центр комнаты, старенький диван подобрался ближе к рабочему креслу, платяной шкаф нависал в любовном соседстве непосредственно слева, телевизор с тумбы забрался на подоконник. Комиксы настолько заполонили его комнатушку, что Боб не помнил, какого цвета обои на стенах. Чтобы выйти на балкон с видом на улицу Кракен, ему приходилось протискиваться в узкий проход между письменным столом и бумажными колоннами.

На балконе Боб показывался регулярно, почти каждую ночь. Это было место, куда он выходил поболтать с другим полуночником улицы Кракен. Расстояние между двенадцатиэтажными домами, стоящими здесь друг против друга, не превышало шести метров. Боб жил на девятом этаже в доме № 43. Его квадратный балкон находился прямо перед балконом Натана, жившего в похожей однокомнатной квартире дома № 44.

Натан не обладал задатками богемы. Он не умел ни рисовать, ни сочинять, зато обожал все это поглощать, особенно в виде кинематографа. Проще говоря, Натан принадлежал к той армии задротов, которых иные называют киноманами.

Собственную жизнь в Форестери он принимал, как данность, с которой бессмысленно бороться. Единственный его талант был связан с тёмным прошлым, когда он занимался вскрытием чужих дверей и прочных сейфов. С помощью куска проволоки Натан мог вскрыть любой замок. Но после того, как всех знакомых пересажали в тюрьмы, он решил завязать с криминалом и перешел на легальный заработок автомеханика. Работенка сидела у него в горле, но выбор жителя Форестери невелик. Либо так, либо на нары.

Эти двое совершенно не походили друг на друга и единственное, что их связывало – это бодрствующие ночи. Однако, если Боб взахлеб сочинял до утренних петухов, то Натан отдавал все свободное время просмотру старых фильмов. Ну, а свободное время на улице бывает лишь ночью.

В одну из ночей Натан вышел на балкон и обнаружил, что во всех домах в округе горят только два окна – его и Боба. Так вот и получилось, что две непохожие жизни пересеклись где-то после полуночи. С тех пор они стали друзьями. Это была необычная дружба потому, что за все пять лет они не видели друг друга где-то ещё, кроме, как на балконах.

Боб, конечно, надеялся, что когда-нибудь «Двадцатый век Фокс» купит его выдр, и ему больше не придётся думать о деньгах. Однако до последнего времени, Натан оставался единственным читателем комиксов Боба. Он покатывался со смеху от этих историй.

Натан прочел всё, что скопилось в архивах полуночного товарища, и с нетерпением ожидал свежих выпусков. Близкое соседство позволяло прочитывать комикс уже через пару минут после того, как наносился последний штрих. Так, закончив очередной шедевр, Боб туго сворачивал его в рулон, связывал ниткой и затем лихо перекидывал через пропасть между балконами, прямо в руки полуночному соседу, а после прочтения тем же путем возвращался обратно.

Кроме близкого соседства и обоюдной привычки не спать по ночам была у полуночных друзей ещё одна общая черта, которую можно назвать мальчишеским романтизмом. Они оба уже перешли тридцатилетний рубеж, но, не сумев вписаться в систему нормальной жизни, продолжали верить во всякую чепуху, вроде параллельных миров или сверхсветовых путешествий в галактические закутки вселенной.

Порой, когда голова Боба начинала кипеть над концовкой очередного комикса, он выходил на балкон, издавал позывной свист и с другой стороны Кракенского ущелья показывалось хмуроватое лицо Натана.

– Что делаешь? – спрашивал Боб своего балконного друга в третьем часу ночи.

Натан, вырванный из реальности целлулоидного мира, не сразу приходил в себя. Он долго протирал глаза и лишь потом отвечал:

– В киношке.

– О чём же? – бывал следующий вопрос.

– Сигурни Уивер мочит чужих.

– А, – кивал Боб. – А ты слышал о последних данных космического телескопа Хаббл?

– Нет, а что там за данные?

Спустя пять минут разговор переходил на черные дыры, а ещё через час кружился вокруг экстремофилов – изворотливых существ, которые живут там, где и дьяволу станет дурно. Ночные беседы затягивались до самого утра.

От постоянного недосыпания под глазами у полуночников улицы Кракен появились синие круги, точь-в-точь, как у енотов. У племени чхута-мова есть поверье, что человек с енотовыми глазами есть живое доказательство того, что непостижимая игра Бога до сих пор продолжается.

Глава 4. Детектив

2010 год, август

Одна из причин, побуждавших Боба создавать комиксы, крылась в его необъяснимой тяге ко всему загадочному. Многие из его историй, происходивших в вымышленном городе Хелграде, представляли собой сложные эзотерические лабиринты, из которых героям-выдрам приходилось очень долго искать выход.

Эти лабиринты строились в голове Боба почти всё время, даже тогда, когда он разговаривал об отвлечённых вещах. Много лет Боб искал сюжет–лабиринт, перед которым померкло бы всё, что было придумано в литературном мире до него. Он подозревал, что подобную историю всех историй невозможно придумать исключительно в голове. По какому-то слепому наитию Боб верил, что его великий сюжет спрятан в самом таинственном месте Хоуп-сити – в небоскребе «Струна».

Попасть во внутренний мир Струны, если ты там не работал, было не просто. В течении пяти лет каждые полгода Боба пробовал устроиться уборщиком в клининговую компанию «Харпер и Ко», следившую за чистотой небоскреба. В течении этих лет он методично получал отказ. Но Боб не думал сдаваться. В середине августа 2010 года упорство полуночника Кракен принесло плоды. Боба взяли уборщиком 196-го этажа.

Сто девяносто шестой этаж был предпоследним этажом Струны. Утром Боб драил полы в коридорах, вечером убирался внутри офисов. В первой половине дня мимо него мелькали пиджаки и галстуки с бумажками в руках, снующие из одного кабинета в другой. Казалось, все они живут в каком-то своем мире и играют в тайную игру, в которой за день нужно успеть зайти в определенное количество дверей и вынести оттуда определенное число бумажек. Открытие это несколько разочаровало Боба. Не за этим он устраивался в легендарный небоскреб. Однажы утром Боб решил подняться на лифте на последний этаж.

Против ожиданий окунуться в похожую суету, 197-ый этаж встретил его мертвой тишиной. Боб имел самые скудные сведения о людях, которые обосновались здесь, под самой крышей Струны. Он знал только, что это некая юридическая контора «Четвертый Закон», и переехали они сюда всего дней пять тому назад.

«Вот оно!», радостно мелькнуло в голове, «Вот то место, где я найду настоящий сюжет». В зловещей тишине он прошел со шваброй все коридоры вдоль полусотни массивных лакированных дверей, где вместо старых табличек прежних хозяев бледнели пустые прямоугольники. Ни одна дверь не открылась, никто не встретился ему на пути. Единственные звуки он обнаружил за закрытыми дверями конференц-зала. Один голос принадлежал мужчине, другой женщине. Боб не разобрал, о чем они говорили, но когда их голоса внезапно смолкли, он решил, что лучше поскорей убраться с этажа.

В тот же день он узнал, что компания «Четвертый закон» отказалась от услуг по уборке помещений и, что на посещение этажа наложен строжайший запрет. Все это лишь подстегнуло Боба желанием докопаться до истины. Попытки выяснить что-либо у коллег по службе ничего не дали. Компания «Четвёртый закон» оказалась тёмной лошадкой, о которой никто ничего не знал. Однако Боб и не думал останавливаться. Он навёл кое-какие справки. Вот, что ему удалось выяснить.

Юридическая компания «Четвёртый закон» нигде не была официально зарегистрирована. О ней никто не слышал, как в Хоуп-сити, так и за его пределами. Контора значилась лишь в списке администрации небоскреба, как арендатор деловых помещений. Боб выяснил так же, что юристы из «Четвертого закона» никого не принимают. Публичных номеров телефонов у конторы не существовало. К ним можно было обратиться только через пожилой рисепшен за административной стойкой.

Старичок в ливрее привратника с алчным огоньком в глазах, конечно, знал имена, и мог в этом помочь. За последние пятьдесят долларов, на третий день работы Боб выяснил, что в резидентах загадочной конторы значились всего два лица: Фред Джонсон и Клои Абрахам.

– И это всё!? – ахнул Боб, глядя удивлёнными глазами на хладнокровного старикашку.

Седой информатор лишь многозначительно кивнул в ответ.

Боб не нашёл имён в телефонных справочниках. У них не было ни адресов, ни номеров социального страхования. Фактически, юристы «Четвертого закона» были призраками в современном мире. Тайна 197-го этажа всё больше обрастала вопросами, что лишь раззадоривало воспаленное воображение Боба.

Рисование на время пришлось отложить. После работы он сразу отправлялся в городскую библиотеку. Логика подсказывала, что в самом названии конторы должны быть ключи к тайной деятельности странных постояльцев Струны. Он перебрал пару десятков томов по истории юриспруденции, искал ответы в библейских писаниях, но не нашел ничего намекающего на «четвёртый закон».

На четвёртый день работы в Струне Боб приступил ко второму этапу расследования. Для этого он взял напрокат старенький мустанг и припарковал его на бульваре Фейнмана так, чтобы вращающиеся двери небоскреба свободно просматривались. Однако следить из машины можно было лишь после работы. К счастью, старичок-портье, не чуждый к наживе, согласился за умеренное вознаграждение предупреждать обо всех намерениях сотрудников «Четвёртого закона» выйти из здания.

Первое же сообщение от тайного агента пришло в утреннюю смену, когда Боб заканчивал уборку туалетов. Электронное послание в телефоне гласило:

«Лимузин будет через десять минут».

Боб в спешке бросил своё грязное дело, и, не переодеваясь, прямо в зеленой униформе уборщика побежал к лифту. В десятом часу утра он выбежал из небоскреба, чтобы занять наблюдательную позицию в мустанге. Не успел он хлопнуть дверцей, оказавшись в салоне прокатного авто, как к парадному входу Струны подъехал черный лимузин.

Вскоре из зеркальных дверей вышел высокий сутуловатый мужчина в очках и черном смокинге. Этот важный с виду человек прижимал к груди большой черный ящик. За ним показалась стройная привлекательная блондинка в сером приталенном костюме. От удивления Боб перегнулся через руль и наклонился ближе к грязному лобовому стеклу.

Внезапно клаксон под его грудью истошно завыл на всю улицу, которая в этот час полнилась людской суетой. Женщина, похожая на ангела, повернула голову на звук, но бульвар Фейнмана растворил клаксон в общем гуле толпы.

Боб покрылся испариной и сполз в кресле водителя чуть ли не под рулевое колесо. Водитель в фуражке попытался помочь мистеру Джонсону с ящиком, но тот вежливо отстранил его. Они поместили ящик прямо в салоне на сиденьях между собой. Лимузин мигнул красными стоп-сигналами и Боб в спешке, не совсем твердой рукой, повернул ключ зажигания.

Никогда ранее ему не приходилось вести слежку на колесах. Боб знал об автомобильных преследованиях ровно столько, сколько можно узнать из сказок Холливуда. Он выбрал почтительную дистанцию в дорожном ряду и весь в напряжении, то и дело приподнимаясь над баранкой, вступил в роль детектива, который понятия не имеет, что именно хочет найти.

Скоро деловые районы с презентабельными зеркальными небоскребами остались позади и, миновав еще двенадцать кварталов, лимузин с Бобом на хвосте выбрался на южную окраину Хоуп-сити. Через полтора часа они выехали на многополосное шоссе вдоль длинной набережной реки Лайм. Замелькали бесконечные рыбные рынки, портовые доки, судоходные мастерские.

Наконец, лимузин остановился на обочине скоростного шоссе, рядом с открытым городским коллектором, проходящим под асфальтированной трассой. По правую сторону дороги раскинулась почерневшая от выжженной травы пустошь, на которой покоились руины обувной фабрики прошлого века. С левой стороны тянулся высокий, и преимущественно пологий, берег Лайма. Из черной пасти тоннеля коллектора прямо в реку ниспадал водопад канализационных стоков.

На голом участке дороги оставаться незамеченным было весьма трудно. Поэтому Боб проехал мимо лимузина и в трехстах метрах от городского коллектора нашел грунтовый съезд к реке, который вёл к корабельной свалке. Проржавевшие корпуса малогабаритных лодок лежали в мелкой заводи, отгороженной от реки бетонными блоками.

Не выходя из машины, Боб наблюдал, как женщина и мужчина спустились по узенькой тропке с трассы к горловине коллектора и вскоре исчезли в сумраке канализационного тоннеля.

Целых полтора часа Боб просидел в машине под жарким августовским солнцем. Пуститься следом за парочкой с ящиком в зловонное подземелье он не рискнул. В нервном ожидании в голове вспыхивали миллионы гипотез, касательно цели столь необычной поездки порядочных на вид людей.

По одной из его версий, кстати, они могли быть и не людьми, а, скажем, пришельцами. Но все больше он цеплялся за самое логичное, на его взгляд, объяснение. Боб рассудил, что слова «Четвертый Закон» очень похожи на название деструктивной секты. В ящике, вероятно, находиться портативная ядерная бомба, способная снести половину земного шара. Нет, не может быть, мотал головой Боб в диалоге самим с собой, слишком уж цивилизованно выглядели они для религиозных фанатиков…

Спустя два часа мужчина и женщина снова показались с ящиком, что совершенно сбивало с толку. Дождавшись отбытия лимузина, пронырливый уборщик вышел из арендованного мустанга и направился к коллектору. В бетонном тоннеле городской канализации он наделся обнаружить улики преступления, но нашёл лишь смрадный запах нечистот, который скоро вынудил его выбраться наружу.

Теперь вопросов стало еще больше. Бобом овладела мания сталкера, жаждущего докопаться до правды-матки. Несколько ночей подряд он даже не возвращался домой, до самого утра сидел в засаде и наблюдал за парадным входом небоскреба.

И что же ему удалось выяснить в следующие две недели?

Оказалось, что сотрудники «Четвёртого закона» сидят в Струне всю ночь и выходят лишь один раз в сутки, чтобы совершить таинственную поездку на городскую клоаку. Боб передумал столько разных версий, что готов был уже сдаться, чтобы окончательно не свихнуться.

Страх быть пойманным и уволенным отвел его от идеи повторной вылазки на 197-ой этаж. С другой стороны нарыть что-то можно было лишь, побывав в офисе «Четвертого закона» во время их отсутствия. Оставалось найти человека, который смог бы вскрыть без следов замки офисных дверей, а после так же их закрыть. Боб, конечно, знал такого человека.

30 августа 2010 года, примерно в то же самое время, когда Кора подняла телефон со столика рядом с ванной, Боб сидел в мустанге, небритый и голодный. Он только что вернулся с городского коллектора и наблюдал, как женщина с лицом ангела выходит из лимузина. За ней появился мужчина с чёрным ящиком и машина отъехала. Боб взглянул на часы и отметил, что они возвращаются практически минута в минуту.

Глава

5. Модель

30 августа, 2010 г. День

В то время, пока Боб открывал в себе таланты детектива, Натан занимался более прозаичными вещами. В последние неделю он почти не показывался дома. Хозяин автомастерской, где Натан работал механиком, все чаще отправлял его в отдаленные провинциальные городишки, откуда нужно было пригнать раритетный автомобиль для коллекции босса. Парнишка давно бросил бы неблагодарное занятие, но ситуация осложнялась тем, что ему позарез нужно было рассчитаться за квартиру, иначе он мог оказаться на улице. Накануне его отправили в город Хонтерс, в пятистах километрах восточнее Хоуп-сити.

Поездка с самого начала не задалась. Добираться до Хонтерса пришлось на рейсовом автобусе, где всю дорогу мамаша с астматическим дыханием рассказывала ему о бесчисленных родственниках и днях былой юности. Всю ночь Натан выслушивал истории о том, как какой-то дядя в Монтане внезапно скончался от сердечного приступа или разрыва кровяного сосуда.

Утром, после бессонной ночи, он обнаружил пропажу пары сотен долларов из суммы, выданной для покупки кадиллака. Чтобы восполнить сворованное Натану пришлось расстаться с половиной приготовленной квартплаты. На обратном пути, в довершении ко всем неприятностям, кадиллак, словно не желая расставаться с прежним владельцем, глох через каждые сто километров. Всю дорогу Натан изрыгал проклятия в адрес босса. Почтенный автомобиль, по всей видимости, не выдержал потока чудовищных ругательств и всего в тридцати километрах от Хоуп-сити обрел вечный покой.

***

Сначала Кора увидела бесхозный кадиллак у правой обочины. Из капота валил белый дым. Машину, казалось, бросили, водителя рядом она не увидела. Тогда Кора чуть сбросила скорость, пытаясь понять, что случилось. Не останавливаясь, она проехала еще километр и увидела того, кого искала последние две недели.

Кора поняла это сразу. Это был человек, который жил в «золотом кадре». Она «увидела» его. Сразу отлегло от сердца. Значит, дело не в ней.

Натан шел по обочине в серых джинсах и белой майке, придерживая пальцем за спиной серую курточку. По понятиям кинематографа его внешность подходила под определение «красавчик». Он выглядел утомленным от жары и злым оттого, что никто не останавливался, чтобы его подобрать.

Кора пропустила несколько машин с крайней полосы, немного обогнала Натана и прижалась к обочине на его пути. Скоро красавчик наклонился у окошка, сверкнув белозубой улыбкой.

– Твоя машина? – улыбнувшись, рыжая пышка кивнула назад.

С загоревшего, измазанного сажей лица Натана сползали крупные капли пота. При упоминании о кадиллаке он на миг отвернулся в сторону, словно силой сдерживая поток ругательств.

– Это вряд ли, – бросил красавичк, щурясь от яркого солнца. – Ты в сити?

– Собиралась туда, – Кора снова улыбнулась его измазанной физиономии – Залазь.

В салоне рыжая кивнула попутчику на бутылку воды между креслами.

– Заработать хочешь? – спросила Кора, выруливая на полосу.

Она словно прочитала его мысли. Такая прямота, однако, вызывала недоверие.

– Смотря, что нужно делать, – Натан отер рот, закручивая опустошенную бутылку, и присмотрелся к рыжей с интересом на гране подозрения.

– Все очень просто, – Кора лучилась счастьем золотоискателя, нашедшего крупную жилу – Я фотограф и мне нужна модель. А ты…ты, как раз, подходишь.

– Ты это серьезно? – подозрение Натана лишь усилилось.

– Серьезней некуда. – Кора вновь взглянула на попутчика и увидела, что тот не очень то воодушевлен.

– Да какая из меня модель? Если только для доски «разыскивается»

– Брось, ты себя недооцениваешь. Слушай, ты нужен мне всего на десять минут. Плачу десять штук за десять минут работы.

– Я что, должен раздеться до гола? – усмехнулся он, все еще не веря в такой легкий заработок.

Кора повернулась и бросила на него быстрый, оценивающий взгляд.

– Нет, – вернулась она к дороге. – До гола не нужно.

Она не знала, как долго красавчик будет пребывать в состоянии золотого кадра, поэтому медлить было нельзя.

– Но нужно сделать все по шустрому. Ты, кажется, сейчас свободен?

В мыслях Натан уже распрощался с прежней работой. Вряд ли бы сейчас нашелся человек свободнее его.

– Отлично! – счастливая Кора взяла телефон и набрала куратора агентства.

– Маргарет! Алло? Маргарет … Нет, нет, все нормально. У меня есть модель. Готовь вариант третий….Да…остальных отпусти…

Когда Натан услышал о третьем варианте, его бровь поползла вверх.

– Что это значит «вариант третий»? Вы же не банда извращенцев?

– Нет, мы не банда извращенцев, – рыжая едва давила смех. – Третий вариант, это значит, я сниму тебя между суккулентом и лилией импалой на фоне пустыни. И обещаю, больно не будет.

Вообще говоря, вариант номер три выбрала не Кора, несмотря на то, что обычно фон, как и моделей, оставляли на ее усмотрение. Однако, в этот раз заказчик настоял на вполне конкретной экспозиции, вплоть до деталей расположения кактуса и цветка.

***

Как старый шкипер, что улавливает в электрическом воздухе близкий шторм, Натан ощущал приближение глобальных перемен. Еще час назад он гадал о том, где ему предстоит ночевать, а сейчас уже без пяти минут настоящий богач.

Но не одни лишь деньги взволновали его душевные струны. В странной рыжей чувствовалась непонятная сила. Натан очень явственно улавливал от нее обволакивающие волны эмпатии или даже магии. Кора Ипсвич ощущала тоже самое в отношении красавчика, хотя и не до конца осознавала этого. Для нее было не свойственно так легко сходиться с незнакомцами, а она всю дорогу шутила и смеялась, как выпускница школы.

Мало кто знает, но люди, связанные роком, всегда ощущают некую глубокую связь между собой. Вы словно знакомы тысячу лет, даже если знаете друг друга всего пять минут.

Приближение перемен еще больше наполнило грудь Натана, когда на горизонте длинным серым чудовищем разросся мегаполис. Высокие дома, как острозубые скалы, хищно щерились на фоне синего неба. Издали засверкали длинные блики широководного Лайма. На берегу длинной черной полой показались одноэтажные лачуги нищеты, утыканные на каждом свободном участке неровного берега. Тем, кто в них жил, не оказалось места в Хоуп-сити , но каждый вечер и ночь он загорался для них на той стороне Лайма, как недостижимый рай.

***

Съемки проходили в шикарном павильоне в деловом квартале Кристи. Натан сразу попал в руки бойким шустрым женщинам, которые очень быстро говорили и без конца улыбались. Он оказался в одном зеркальном зале, после в другом. До слуха долетала скабрезная лесть, в глазах рябило от ужимок флирта. Натан будто нырнул в фруктовый коктейль из красивых и вкусно пахнущих женщин.

В гримерке его, как настоящую кинозвезду, нарядили в модный джинсовый костюм, надели ковбойскую шляпу, обули в высокие замшевые сапоги на каблуках. Наконец последний выход и вот он в зале, где свет от бесчисленных ламп заставляет жмурить глаза.

Кора поставила его между искусственными пустынными растениями, велела поднести руку туда-то, а потом повернутся так–то.

Щёлк-щёлк. Девять раз. Девять золотых кадров.

И вот он свободен.

Кора ждала его на стоянке, рядом с машиной. Когда он подошел к ней, она заговорила первой.

– Послушай, Натан, ты должен знать. Я фотографирую человека только один раз.

– О чем ты?

– Эти девять кадров будут лучшими в твоей жизни.

– Вот как!?

– Один из негативов я отдам заказчику. Остальные восемь я вышлю тебе. Сегодня же.

– Зачем? – Натан был совершенно сбит с толку.

– Потому, что они принадлежат тебе по праву. Я настаиваю, чтобы ты их взял. Они изменят всю твою жизнь. Поверь, я знаю.

Натан смотрел в зеркальные стекла солнцезащитных очков, пытаясь угадать выражение её глаз.

– Можно тебя попросить? – он показал жестом, чтобы она сняла очки.

Кора выполнила его просьбу. У неё были голубые глаза с холодной льдинкой во взоре. Точь-в-точь, как у него.

– Ты хочешь, чтобы я дал тебе свой адрес?

– Да, если тебе не трудно.

Кора снова надела очки и вытащила блокнот с карандашом.

***

30 августа, 2010 г., вечер

В домашней лаборатории Кора проявила плёнку, получив девять негативов. Пик «золотого кадра» приходился на четвертый снимок. Заказчику нужен был тот самый «золотой негатив». Кора аккуратно вырезала его ножницами, взялась пинцетом за краешек и вложила в корпоративный конверт. На этом её работа заканчивалась.

Из оставшихся негативов она сделала стандартные фотографии 9х12, которые запечатала уже в обычный конверт с адресом Натана.

Она поступала так со всеми людьми, которых фотографировала. Этот жест стал своеобразным способом выразить благодарность. Дело в том, что после ее снимков состояние «золотого кадра» у человека, попавшего под выстрелы фотокамеры, быстро исчезало. Буквально за один – два дня. Модели не ощущали никаких изменений в себе, но Кора Ипсвич – одна во всем мире – знала, что запечатлевает момент их наивысшей гармонии с миром. Так, закат солнца, застигнутый в определенный час, минуту и секунду, бывает самым красочным закатом в данном месте планеты. Все остальные миллионы и миллионы закатов до и после него никогда не достигнут совершенства того единственного мгновения.

Она делала только девять снимков потому, что в десятый раз «золотой кадр» становился не чистым. Щелчки её фотоаппарата, подобно выпущенным пулям, сначала возбуждали состояние «золотого кадра» до своего пика, а затем с каждой новой вспышкой убивали его. Огромная разница между девятым и десятым кадром позволяла говорить о второсортности последнего, не говоря уже о всех последующих кадрах.

В восьмом часу вечера она закинула конверты в почтовый ящик и поехала на загадочную встречу с мистером Джонсоном.

Глава 6. Суд

30 августа 2010 г. Вечер

Погода к вечеру испортилась. У моста Джексона хлынул ливень, но Кора пребывала в хорошем настроении. Бремя деловых обязанностей больше не тяготило её. Она припарковалась у кинотеатра на углу бульвара Фейнмана и 17-ой улицы. Высочайший в Хоуп-сити небоскреб Струна, словно гордая скала, возвышался монолитной зеркальной громадой посреди деловых высоток пониже, что стояли частоколом вдоль центральных аллей из магнолий и акаций.

Оставшееся время до девяти часов Кора провела в кинозале. Волнение перед скорым знакомством с загадочным Фредом Джонсоном мешало сосредоточиться на фильме. На экране происходили жуткие вещи, творимые серийным убийцей, но Кора потеряла нить сюжета. Промучившись полчаса в мелькании теней, она вышла на улицу и снова попала под дождь.

Неожиданно пришедшее предчувствие шептало ей отказаться от встречи Зачем она согласилась приехать сюда?

Без десяти девять она стояла у зеркальных, вращающихся дверей Струны. Дождь мешал запрокинуть голову, чтобы взглянуть на верхние этажи. Кора зашла внутрь и сразу привлекла взоры трех седовласых пожилых мужчин в униформе на рисепшене.

Она огляделась вокруг. Высокие лепные потолки с колоннами, мраморные полы в шахматную клетку, ряды кожаных кресел, островки диванов, длинная полированная стойка, хрустальные люстры на длинных цепях – все здесь сияло вычурностью и пафосом небожителей. Будто это и не деловое здание вовсе, а приемная самого Господа.

Кора прошла между диванами, оставляя мокрый след.

– Что угодно, мисс? – вежливо обратился средний за стойкой.

– У меня встреча, – Кора по-деревенски облокотилась на стойку, чтобы как-то снизить градус чопорной атмосферы. – На сто девяносто седьмом этаже.

Старичок с досадой вздохнул, глядя на маленькие лужицы на поверхности стола, которые накапали с ее рыжих локонов.

– Ваше имя?

– Кора. Кора Ипсвич.

– Секунду.

Привратник взял трубку телефона и после короткого разговора, в котором прозвучало её имя, разрешил пройти.

Все три лифта располагались справа от стойки. Кора вошла в ближайший. Скоростная кабина устремилась вверх, стремительно отсчитывая зеленые цифры этажей, тело покрылось мурашками. Перед 197-мым скорость резко упала, Кора глубоко вздохнула, мысленно называла себя дурой, и лифт остановился.

В открытых дверях её встретил Фред Джонсон. Худощавый, лысый, в круглых очках на носу с горбинкой он походил на важного государственного служащего. Мужчины был без пиджака, в белой сорочке, с полосатым галстуком, заправленным под коричневую жилетку. Создавалось ощущение, что его побеспокоили в разгар важного дела. Хотя это вряд ли, тут же поправила себя Кора, ведь этим самым делом на девять вечера была она сама.

– Я Фред Джонсон, – с ходу представился субъект, впиваясь в нее странным змеиным взглядом. – Мы разговаривали с вами по телефону.

Она еще не вышла из лифта. В карих зрачках мужчины проскакивала зловещая хитринка, которая не нравилась Коре.

– Да, я помню ваш голос.

– Прошу вас, – Фред Джонсон отодвинулся в сторону, приглашая жестом следовать за ним, и Кора освободил лифт.

Мужчина в очках повел её за собой по светлому офисному коридору. Он беспрестанно оборачивался назад, опасаясь, что Кора передумает и сбежит. Но она уже не могла развернуться. Женское любопытство захватило ее перевозбужденное сердце. Зеленая ковровая дорожка с ее мокрыми следами позади свернула направо, затем налево, после еще двадцать шагов и, наконец, мистер Джонсон остановился напротив двустворчатых резных дверей конференц-зала. Он пропустил девушку вперед, затем зашел сам и закрыл за собой двери.

Кора оказалась в просторном помещении с рядами мягких кресел по обе стороны единственного прохода. Всю дальнюю стену занимало панорамное окно от пола до потолка с видом на бесчисленные огни ночного города. Между окном и первым рядом кресел размещался невысокий помост, занятый длинным овальным столом для выступающих.

За ним, посередке, сидела необычайно бледная блондинка в сером деловом костюме, которая сразу притягивала к себе внимание ангельской внешностью и пронзающим взглядом. Остальные стулья пустовали.

Блондинка встала и приветственно развела руками.

– Проходите, – звонким голосом директрисы сказала она, показывая этим жестом, что Кору давно ждут.

Фред Джонсон прошел между рядами кресел, бодро взобрался по трем ступенькам на помост и сел за стол рядом с судьей.

– Прошу вас, Кора Ипсвич, – вежливо пригласил он, призывая сесть за стол.

Не решаясь идти дальше, девушка мялась в проходе и настороженно оглядывалась по сторонам. Стены по сторонам обтянуты темным бархатом. Между горящими бра висели увеличенные дагерротипы мужчин и женщин, которые некогда были её моделями. Кора не помнила имена людей на снимках, но она не могла не узнать собственные «золотые кадры». Кора уже жалела, что пришла сюда.

– Кто вы такие? – обратилась она к блондинке.

– Меня зовут судья Клои, – молодая женщина в деловом костюме с юбкой чуть выше коленей, размеренно процокала высокими каблуками вдоль стола и остановилась с краю, как бы показывая себя в полный рост. – Мы представляем суд Большой инквизиции.

Последние слова судья Клои произнесла без пафоса, так, словно речь шла, о мусорной кампании.

Несколько секунд тишины. Они потребовались Коре, чтобы убедить себя, что она не ослышалась. Затем резко, в несвойственной для себя манере, она воскликнула:

– Мне это не интересно!

И отступила к дверям, и схватилась за бронзовую ручку в форме дракона.

Все мысли в голове перемешались. Она судорожно нащупала в кармане телефон. Затем стала дергать ручку двери, но та не открывалась. Кора была близка к тому, чтобы кричать и звать на помощь. Она надеялась, что где-то рядом на этаже должен быть, по крайней мере, уборщик.

– Вы ошибаетесь, Кора Ипсвич, – ровным голосом продолжила судья Клои. – Как раз вам это интересно.

Кора продолжала отчаянно дергать драконовую ручку.

– Она не откроется, пока вы не выслушаете нас, – пояснила блондинка. – Никто вас здесь не тронет. Прошу вас сесть за стол.

– Что вам нужно? – Кора поддалась её спокойствию и развернулась к помосту. – Вы что, сектанты?

Блондинка вздохнула, словно учительница, уставшая объяснять урок.

– Умаляю вас, будьте серьезней.

Кора поняла, что отступать поздно и робко зашагала навстречу неизбежному. По пути она оглядывалась на собственные «золотые кадры», претенциозно увеличенные до размеров киноафиш. На помосте ей открылся вид пасмурного Хоуп-сити с огнях. Город был потрясающе красив с этого ракурса и у нее просто руки чесались сделать несколько снимков.

Судья Клои вернулась на место. Рядом сидел худой в очках. Кора села на отодвинутый для неё стул прямо напротив блондинки. Перед загадочной женщиной лежала раскрытая папка с досье. Но Кору почему-то заинтересовала не она, а настольная игра в дальнем конец стола, из тех , где нужно бросать кубики и делать ходы. Они явно не до играли и отложили партию на потом, решила девушка, заметив зеленые фишки на полях…

Как-то по телеку она видела передачу про серийных убийц. Там в частности рассказывалось, что психи часто впадают в детство. Эта дурацкая игра, которая была обычной «монополией» и которая являлась одной из сотен игр, помогающих судье Клои вместе с обвинителем Джонсом растворять вечность, напугала Кору Ипсвич куда больше, чем холодный тон блондинки.

И всё же в этих двоих было что-то притягательное. Нечто, что заставляет испытывать симпатию к психопатам, впадающим в детство. Только здесь, вблизи, Кора почувствовала, «увидела», что эти двое за столом напротив живут в кадре гораздо ярче «золотого». Лицо блондинки казалось высеченным из белого мрамора. Ни одной лишней черточки, ни одной ассиметричной линии. Миндалевидные глаза серого цвета смотрели открыто, глубоко, и от этого все время становилось не по себе.

Сцепив пальцы в замок, судья Клои начала процесс.

– Вы подтверждаете, что ваше имя Кора Ипсвич?

От этого вопроса Кора несколько растерялась.

– Нужен паспорт? – она искренне не понимала, что от неё требуется.

– Просто ответьте на вопрос, – снова этот ледяной голос.

– Конечно это мое имя! – на лбу Коры появились складки злости. – Господи, Вы же сами меня пригласили!

Фред Джонсон записывал все куда-то на листок.

– Хорошо – удовлетворенно кивнула судья Клои. – Кто я, вы уже знаете. Заочно вы знакомы и с Фредом Джонсоном. Он обвинитель.

Больше всего на свете Кора хотела бы сейчас оказаться в теплой ванной в уютном особняке, но об этом сейчас не могло быть и речи. При слове «8обвинитель» её кожа еще раз покрылась мурашками.

– Вы будете меня судить? – скептически, с усмешкой поинтересовалась Кора.

– Мы здесь только из-за вас, – спокойно объяснила судья Клои. – Полагаю, вы узнаёте свои фотографии?

– А что с ними не так? – Кора оглянулась назад, на лица, которые когда-то стояли перед ней вживую.

– Так узнаёте?

– Узнаю. Я работала с ними.

– Вы знаете, кто эти люди? – судья Клои посмотрела поверх плеч Коры на фотографии. – Их имена? Чем они занимаются?

– Конечно, я не знаю! – вспылила Кора.– Это просто модели!

Фред Джонсон стенографировал каждое слово.

– Вы вмешались в замыслы божьи, – продолжала судья Клои. – Все эти люди теперь отлучены от Бога.

Слова о Боге заставили Кору вспомнить детский церковный хор в приюте для сирот, в котором всех заставляли петь по несколько часов кряду, каждое воскресенье. С тех пор она обходила церкви стороной.

– Это просто фотографии. Я не знаю, что вы от меня хотите.

– Вы необычный человек, Кора Ипсвич, – судья произносила слова с дотошной дикорской безупречностью. – Вы наделены божьим даром видеть в людях прекрасное.

– Разве это плохо?

– Это не плохо. Плохо то, что вы обращаете на это всеобщее внимание. Ваши мерзкие картинки меняют сущность людей.

– Но все люди меняются!

– Все меняются согласно воле божьей, – тут судья снова взглянула на фотографии, развешанные над рядами кресел. – Вы знаете, что этих людей больше нельзя вернуть к замыслу Творца?

Обвиняемая отвела глаза в сторону, не выдерживая взгляд судьи.

– То, что вы сделали с ними, – продолжала блондинка, встав со стула и указывая на снимки – Чудовищно! Все эти люди теперь ходячие трупы. Их естество обратилось в товар. И это сделали вы! Вы испепелили души этих людей!

Патетичный слог жутко контрастировал с внешностью судьи, которой больше подошла бы роль Афродиты, а не гласа гнева Божьего. Каждое её слово отзывалось в сердце рыжей фотографши ударом молота. И всё же она нашла в себе сил поднять глаза вновь.

– Кто вы? – повторила Кора свой первый вопрос.

Судья Клои села на стул, вздохнула, и, повернувшись лицом к помощнику, молча кивнула ему.

– Кора Ипсвич! – загремел басом мистер Джонсон, вставая во весь свой худой рост, явно довольный, что дошла очередь до его реплик – Вы обвиняетесь в преступлениях перед всеблагим Господом нашим, отцом небес и тверди. Тридцать семь сыновей и дочерей Его с вашей легкой руки теперь будут гореть в Геенне огненной. Кощунство деяний ваших не имеет предела. Я не вижу возможности хотя бы малого оправдания, сотворенных вами гнусностей. Прошу досточтимого судью вынести высшую меру наказания в кратчайший срок.

Кора не запомнила и половины сказанного холодным длинным лицом. Судья кивнула Фреду Джонсону в знак того, что обвинение состоялось, и обратилась к рыжей девушке:

– Суд вынесет решение по вашему делу позже. Теперь можете идти.

Они продолжали сидеть на своих местах, не сводя с неё глаз, пока Кора медленно пятилась к выходу. Она боялась, что это еще не всё. Так, отступая, она дошла до двери, нащупала сзади ручку. На этот раз она открылась.

– Слушайте, – сказала она в открытых дверях – я не знаю, кто вы такие… Но, если кто-то из вас, когда-нибудь, вздумает подойти ко мне ближе, чем на сто метров, то клянусь, я сама засужу вас так, что мало не покажется!

– Ступайте! – блондинка встала и указала на дверь. – Не испытывайте мой гнев!

Кора развернулась прочь, прошептала ругательство, и рванулась бегом по коридору к лифтам. Она давила на кнопку, пока лифт не открылся. Она держала кнопку нижнего этажа, пока кабинка не спустилась вниз. Затем пулей выбежала из вращающихся дверей в спасительный моросящий дождь.

Глава 7. Пиво на балконе

30 августа. 2010 г., ближе к полуночи

Натан вернулся домой поздно, когда дождь уже прекратился. Как и всякий человек, у которого в кармане оказывается десять тысяч долларов, он пребывал в приподнятом настроении. Обе его руки были заняты пакетами с продуктами и пивом. За день он расплатился со всеми долгами, внес квартплату на полгода вперед и, в довершении ко всему, уволился с работы, рассчитывая провести ближайшие месяцы в полном безделии перед телевизором, чтобы максимально уйти в мир кино и забыть о мире реальном.

Когда Натан показался на балконе с упаковкой пива и бумажным пакетом, полным еды, шел двенадцатый час ночи. Окно в многоквартирном доме напротив горело тусклым желтым светом. Дверь на балкон оставалась приоткрытой, на легком ветру колыхалась желтая занавеска.

Боб сидел за стареньким письменным столом и в свете настольной лампы, сгорбившись над листком бумаги, быстрыми четкими движениями огрызком карандаша создавал очередной эпизод захватывающей сказки. Он работал над новой историей, которая, по задумке, должна сильно отличаться от всего созданного им раньше. В этот раз его комикс будет про людей. Несколько последних эскизов изображали молодую женщину с лицом ангела.

– Эй! – крикнул с балкона Натан. Он уже уселся за плетенный столик и расположил перед собой пиво с деликатесами. – Есть кто на борту?

Колыхнулась занавеска и на балконе показалось хмурая, заросшая щетиной, физиономия Боба.

– У тебя что, творческий кризис? – улыбка Натана сползла с лица.

Тем не менее, он швырнул полуночному другу пару банок пива, которые тот поймал с ловкостью циркача.

– Не… – Боб сходу вскрыл шипящий напиток. – Скорее наоборот, я тут скоро такое выдам! По-любому Фокс купят, да еще заключат контракт на написание сиквела, приквела и сериала на пять сезонов.

– Ага, конечно… – усмехнулся Натан по-дружески, откупоривая пиво. – Но ты явно выглядишь, как бомжара, у которого украли последнюю тележку. Выкладывай, что стряслось?

Боб отхлебнул из банки и только после ответил:

– Да, ты прав. Кое-что стряслось….Кажется….кажется, я набрел на нечто очень странное.

– Я не удивлен этим, Боб.

– Нет, ты не понял! – и тут глаза полуночного художника загорелись каким-то странным блеском, которого Натан в глубине души всегда боялся. Такой блеск бывает у сумасшедших. – Это …это…ты просто не поверишь!

– Говори уже.

– В город приехали чужие, – снова этот сумасшедший взгляд.

– Это Хоуп-сити! – поморщился Натан, расплескивая пиво откинутой в жесте рукой. – Сюда каждую секунду приезжают чужие. Не город, а паноптикум!

– Нет, это другие! – Боб опрокинул одним залпом остатки пива, смял банку и швырнул ее в пропасть, точно в мусорные контейнере в тупичке. – Мужчина и женщина, но они явно не пара, не супруги, понимаешь? Жутко странные. Арендовали офисный пентхауз в Струне, приехали недавно. Уборка там запрещена, ну и мне захотелось узнать, кто такие.

– И что?

– И ничего! Они там сидят и никого не принимают. Ты знаешь, сколько стоит снять этаж в таком небоскребе?

С этих слов Натан начал понимать, что случай действительно странный. Он попросил друга продолжать.

– Я … я. стал следить за ними. Каждый день они ездят на окраину со здоровенным черным ящиком…. Потом спускаются с ним в городскую канализацию и возвращаются обратно. И все.

– Что в ящике?

– Вот именно! Что в ящике! Я не знаю, что в ящике! Может, бомба или еще что.

– И ты хочешь узнать, что в ящике?

– А ты нет?

Натан замолчал, прихлебнул пива.

– Может быть, – наконец, сказал он. – Что ты предлагаешь?

– Как я сказал, каждый день они уезжают на городской коллектор. Я думаю, в офисах должны быть какие-то бумаги, документы. Если бы ты смог вскрыть дверь, пока они на выезде…

Натан надолго присосался к пиву, затем задумался.

– Скорее всего, там электронные замки, – произнес он после внушительной паузы.

– Это что, проблема?

Натан ответил, что ему нужно будет сходить к старому знакомому, знающему кое-что об электронных замках. Услышав это, Боб улыбнулся.

– Так ты согласен?

– Без проблем, Боб. К тому же у меня теперь куча свободного времени…

С этого момента разговор друзей принял иное направление, и Натан красочно рассказал о дневном происшествии с рыжей богатенькой пышечкой. По меркам улицы Кракен, да и всего королевства Форестери, Натан с десятью тысячами в кармане стал местным Ротшильдом. Каждое слово друга Боб ( так уж был устроен его мозг) автоматически переводил в голове в красочные рисунки, и хотя он никогда не видел Коры Ипсвич, девушка в его воображении имела удивительное сходство с оригиналом.

Ночь продолжалась бурными фантазиями балконных друзей о том, как Боб станет самым известным в мире автором комиксов. Затем они придумали с полсотни теорий заговоров по поводу черного ящика, возимого в черном лимузине в канализационные стоки.

К утру, пьяные скорее от разговоров, чем от пива, полуночники Кракен разработали план проникновения в цитадель. Боб пообещал раздобыть для друга униформу с пропуском, а Натан должен был явиться с магнитным ключом, способным открыть любую дверь.

В час, когда звезды на небе стали гаснуть одна за другой, они разошлись по домам. Это был последний их разговор в качестве балконных друзей. Очень скоро им предстояло встретиться на земле.

Глава 8. Секреты Палача

Для четвертого состава Большой инквизиции дело Коры Ипсвич стало последним. Срок вынесения приговора являлся простой формальностью. Затяжка объяснялась некоторыми тонкостями, необходимыми в ритуале подготовки палача. Зверя держали в особом платиновом ларце с тонкими вертикальными щелями по бокам. Откидная крышка клетки запиралась сложным механическим замком, который отпирался без всякой посторонней помощи спустя двое суток после произнесения обвинительного приговора.

Таким образом, голос Фреда Джонсона, который выносил обвинительное заключение, был ключом замедленного действия. Собственно в этом нет ничего удивительно, ведь из истории религиозных и паранормальных феноменов давно известно, что некоторые слова, сказанные вслух, обладают вполне себе реальным воздействием, как на само пространство-время, так и на объекты в него помещенные.

Как только страшный ларец открывался, опоссум Дуг выбирался наружу и сразу брал след объявленной жертвы. Палач находил её в любом месте, где бы она не пряталась, причем без всяких спутников и шпионских жучков. Зверя вела исключительно Божья рука, которая проявлялась для животного в специфичном запахе.

Кора Ипсвич еще не знала, но после суда от здания Струны за ней отчетливо тянулся невидимый шлейф аромата смерти. Обычные люди ни за что бы не унюхали столь тонкий запах, а вот палач Большой Инквизиции чуял его даже за двадцать миллионов парсек. Вот почему жертве Дуга не было возможности скрыться ни на Земле, ни на любой обитаемой планете в обозримом космосе.

Работа палачом Бога сильно выматывала опоссума-остроуха, ведь порой грешника приходилось искать в высоких горах, в глубоких пещерах, на затерянных островах в океане и в непроходимых болотах среди мангровых зарослей, где некоторые из обвиняемых надеялись скрыться и избежать Божьей кары. Ничего то они не понимали в делах Господа!

Опоссум –остроух тратил на поиски все свои силы и как только его клыки настигали жертву и делали смертельный укус, он стремительно засыпал. Метаболизм грызуна замедлялся до такой степени, что зверя нельзя было разбудить даже батареей палящих над ухом пушек. Только в отличии от сурков и медведей сон Дуга имел сакральное значение. В это время его клыки медленно и неотвратимо снова наполнились божественным, разящим веществом для следующей казни.

Сон палача продолжаться ровно двенадцать лет, до следующего дела. Однако Дуга нельзя было разбудить, как обычное животное или человека. Пробуждение сопровождалось тайным ритуалом и длилось сорок суток. В течение этого срока ларец с опоссумом каждый день опускался в жидкость, насыщенную человеческими нечистотами. Миллионы специфичных бактерий во время «купания» бомбардировали клетки Дуга и через сложную сеть нейронных каналов посылали в мозг сигналы, призванные разбудить разящего ангела смерти.

Водная процедура совершалась за час до заката солнца вдали от дневного света. Любые солнечные лучи могли нарушить сон опоссума. Поэтому для всяких перемещений, ларец с Дугом помещался в специальный ящик кубической формы, сколоченный из ясеневых досок и обтянутый буйволовой кожей.

Во время процесса над Корой Ипсвич палач находился в соседнем помещении за стеной конференц-зала на длинном столе президентского офиса. Дуг по-прежнему крепко спал. Исхудалое тёплое тело в сумраке экзотической клетки свернулось в позу эмбриона, кончик голого крысиного хвоста прижимался к макушке. На загрубевшей шкуре почти не осталось шерсти, некогда придававшей ему черно-белый окрас. Спящим он казался утомленным детенышем, но когда хищные глаза открывались, сразу было ясно – перед вами опытный натренированный убийца.

До пробуждения оставалось совсем немного. Вот уже тридцать семь дней Дуга возили на «купание» в самое непотребное место Хоуп-сити.

Глава 9. Второй шанс

1998 г. – 2004 г.

Последнюю жертву палача звали доктор Маркус Янг.

30 августа 1998 года в безмятежную австралийскую ночь к доктору Янгу пришли гости. Всего несколько часов назад он принял препарат, что останавливает старение и дарует организму молодость. Много лет он шел к успеху и вот теперь заснул в полной уверенности, что уже завтра даст по зубам всей человеческой биохимии и вволю посмеется, как ловко обошел замыслы творца, сделавшего Хомо Сапиенс смертными, причем с комично коротким отрезком жизни, если сравнивать со временем звзедообразования или хотя бы с биологической эволюцией.

Гости вошли в виллу на берегу Кораллового моря бесшумно, под аккомпанемент мирно грохочущего прибоя. Они застали ученого в просторной спальне, крепко спящим в широкой кровати с блаженной улыбкой на устах. Их было двое: мужчина и женщина. В строгих деловых костюмах они легко сходили за страховых агентов.

Доктор Янг проснулся, когда плеча коснулась нежная женская рука. Молодая блондинка в свете факела показалась ему ангелом во плоти. Маркус Янг, который пребывал все эти годы в рабстве фанатичной идеи и не видел больше никакой жизни, кроме научных исследований, решил, что его психика дала, наконец, трещину.

Если бы это было так! Но ночные интервенты были столь же реальны, как звездная ночь за прозрачной стеной пляжного бунгало. Женщина назвалась судьёй Клои. Глядя в выпученные от страха глаза, она пояснила старику, что его творение противоречит канонам замыслов божьих. Судье Клои не пришлось долго объяснять суть обвинения.

Доктор Янг сумел обойти один из главных законов природы. Он нашел ключ к бессмертию. В её словах это преступление представлялось самой отъявленной дерзостью, какую ей еще не доводилось видеть.

В отличие от Коры, старик принял грозные сентенции в свой адрес с пасмурным молчаливым лицом. Тут же в спальне вынесли приговор. После обвинительной речи мистер Джонсон объявил доктору Янгу, что казнь состоится по прошествии двух дней с момента вынесения приговора и не минутой позже. Они ушли так же бесшумно.

До казни старика заперли в собственной вилле без малейшей возможности побега. Дом никто не сторожил. Однако, как только доктор Янг пробовал выйти наружу, он сразу переставал дышать. Словно на улице был космический вакуум. Стоило ему сделать шаг обратно за порог, и воздух моментально заполнял легкие. Вилла с живописным видом на океан стала его камерой смертника, в которой он вынужден был дожидаться скорой смерти.

Довольно быстро доктор Янг понял, что ему конец, но не стал в панике рвать себе волосы. Близость конца не убила в нём ученого. Вместо размышлений о тщете сущего, остаток времени старик посвятил наблюдением за действием препарата. Каждый час в домашней лаборатории он делал анализ крови, надеясь зафиксировать чудодейственные изменения клеток. Он должен был хотя бы перед смертью узреть результат своих многолетних трудов!

За последующие два дня белковый препарат в теле учёного не обновил ни одной клетки. То, что ему пришлось наблюдать, не вписывалось в законы биологии. Все дело в том, что состав крови ученого совершенно не изменился. Все выглядело так, словно он и не принимал никакого препарата. Это противоречило здравому смыслу. Для доктора Янга это стало едва ли не большим ударом, чем новость о предстоящей казни.

На исходе второго дня опоссум Дуг застал старика, сидящим на смятых простынях расправленной кровати. Несмотря на пенсионный возраст, учёный все еще был крепким, поджарым мужчиной с суровыми чертами лица. Его широкие плечи поникли, в глазах застыла пустота. В тот момент он походил на убитого горем, стареющего отца. Из окна спальни он зачарованно глядел на огненный морской закат, заливающий червонным золотом пенистые гребни волн.

Старик почувствовал палача спиной. Это было присутствие смерти. Под кожу пробралось ощущение неизбежности. В один миг холодный всепоглощающий страх гигантской волной-убийцей пронесся по телу Маркуса Янга. Он успел лишь оглянуться и вскрикнул, когда увидел маленькие красные глаза зверя.

Все произошло молниеносно. В два стремительных прыжка Дуг набросился на жертву и прокусил левую руку жертве выше запястья. Старик упал на кровать с закрытыми глазами. Слюна опоссума не оставила даже мгновения на просмотр тех картинок, что обычно видят перед смертью долго умирающие люди.

Восемь часов спустя веки доктора Янга вновь открылись. Он не превратился в мокрое пятно. Как оказалось, ферментативный раствор, пребывающий последние сорок восемь часов в пассивном состоянии, вдруг, заработал. Но совершенно непредсказуемым образом. Вместо того, чтобы сделать организм молодым и никогда не стареющим, ферменты выступили в качестве нейтрализатора смертоносного секрета палача. Пока старик пребывал без сознания, его зелье боролось с, казалось бы, непобедимым врагом. К утру в крови ученого не осталось слюны зверя. Но вместе с ней исчезли и следы эликсира бессмертия. Свидетельством казни был лишь полукруглый след на руке и поседевшие на десять лет волосы.

Второй шанс выпадает в жизни немногим. Для того, чтобы постигнуть эту истину, не нужно быть ученым.

Опасаясь, что ангелы возмездия рано или поздно обнаружат незавершенность своей миссии, доктор Янг собрал самые необходимые вещи в походный чемодан, и спустя всего час после чудесного спасения сидел занимал место в рейсовом автобусе до Мельбурна.

Около полуночи 3 сентября 1998 года он вылетел в Нью-Йорк, США. Из обрывка выпуска новостей, услышанных в зале ожидания аэропорта, ученый узнал, что лаборатория в Таунсвилле, принадлежавшая известному миллиардеру Саренсу, по невыясненным пока обстоятельствам, сгорела дотла.

Доктор Янг оказался единственным и последним человеком в истории Большой инквизиции, которому удалось выжить после укуса опоссума Дуга.

Доктор Янг – мистер Йохонсон

По прибытии в Америку у старика проявились первые признаки паранойи. Доктор Янг поселился в одном из самых густонаселенных районов Нью-Йорка. Он снял небольшую квартирку с видом на унылые кирпичные стены типичных трущобных домов. Владельцу дома гость из Австралии представился именем Виктор Йохонсон. Имя вырвалось само собой и осталось с ним на долгие двенадцать лет.

В маленькой двухкомнатной квартирке доктор Янг впервые за время лихорадочного путешествия вздохнул спокойно. В каменной норе, которая отделяла его от сумасшедшего Нью-Йорка, он с приятным удивлением обнаружил, что до сих пор жив.

Однако радость длилась совсем недолго. Еще не распаковав чемодана, ученый в панике начал прокручивать все свои действия. Он с ужасом понял, что билет до Нью-Йорка оформили по его паспорту, а значит по настоящему имени. Любому наемному убийце с обаянием карточного шулера не составило бы особого труда напасть на след беглеца.

Столь непростительная оплошность чрезвычайно взволновала старика. Он поклялся себе впредь быть осторожней.

В течение следующих дней доктор Янг занялся созданием своей новой личности. Он старательно овладевал нехарактерными для себя манерами поведения и речи, которые бы максимально скрывали от людей его ученую натуру. Актерское мастерство старик оттачивал в полуночных барах Нью-Йорка, где завсегдатаи не отличались благопристойностью.

Трактирной публике он представлялся обедневшим импресарио, у которого кроме воспоминаний о яркой молодости ничего не осталось. Помимо вживания в новую роль была в ночных вылазках и еще одна цель. Доктор Янг искал человека, который бы сделал ему новое имя.

В Нью-Йорке, как и в любом другом мегаполисе, подобные субъекты всегда находятся быстро. Так, спустя всего неделю в Америке, доктор Янг вполне официально превратился в Виктора Йохонсона, который не имел к науке никакого отношения. Ради большей конспирации старик даже в мыслях ассоциировал себя с другим человеком.

Он придумал для себя новую биографию. Бывший импресарио никогда не бывал ни в Австралии, ни в Европе. Всю свою жизнь он провел в штатах. Виктор Йохонсон пользовался ограниченным запасом слов, которого хватало, чтобы вместе с остальным пенсионным пролетариатом обливать грязью политиков и с умилением вспоминать былые моменты семейного счастья. Виктор был дважды женат. Обе жены трагично погибли в автокатастрофах.

Расцвет приближающейся старости пожилой импресарио заполнял написанием мемуаров. В настоящем он жил на некогда вырученные деньги от продажи семейного дома на мысе Код. Мистер Йохонсон был грубоватым мужланом, которому для счастья хватает двух банок пива или пару рюмок ржаного виски в компании такого же стареющего простака. Так, ученый похоронил доктора Янга. Вся научная деятельность осталось для него в прошлом.

Однако, новое имя не излечило Маркуса Янга от страха. Каждый божий день он боялся, что ангелы возмездия вернутся.

В шестьдесят человека довольно трудно переделать. Доктор Янг не был исключением. Первые месяцы он старался радоваться жизни, как счастливец, которому удалось избежать неминуемой гибели. Днем он бродил вдоль Гудзона, глядя, как переправляются паромы с людьми, бывал в музеях и на выставках, гулял по центральному парку. Вечерами выпивал за барной стойкой с людьми, которым было отродясь наплевать на тонкости внутриклеточного синтеза.

Он поддакивал, когда говорили о бейсболе или о скачках или о налогах, но пускаться в глубокий диалог долго не рисковал. Дело в том, что Виктор Йохонсон не разбирался в деталях обычной человеческой жизни. Со временем, чтобы поддерживать пивные беседы, пришлось выучить некоторые азы. Он узнал имя настоящего президента и правила игры в популярные спортивные состязания.

Вживание в новую шкуру не могло пройти бесследно для психики. Доктор Янг родился человеком, которому предначертано взламывать сакральные тайны мироздания. Вся его сущность отторгала праздную, никчемную жизнь, где время бессмысленно утекает в черную дыру небытия. Мозг требовал активной деятельности, но страх мешал снять собственный запрет на занятия наукой. Невозможность быть собой, в конце концов, развилась в манию преследования.

На прогулках он все чаще замечал на себе подозрительные взгляды. В разговорах о бейсболе в собеседнике находил скрытые интонации сыщика. Даже в уличных проститутках старик различал тайных врагов.

Дома он поставил на дверь три лишних замка и каждый раз, закрываясь, минут двадцать стоял, прижавшись к глазку, почти без дыхания, вглядывался и прислушивался, не приближаются ли чьи-то шаги. Перед тем, как выти из дома, он украдкой из окна тщательно просматривал улицу, примечая то мексиканца, который слишком долго торчит на остановке в ожидании автобуса, то бомжа, что никак не прекратит рыться в мусорном баке.

И каждый день, глядя на себя в зеркало, доктор Янг убеждался, что он стареет, как и все остальные люди. Эта данность была для него невыносима. Формула с четырнадцатью ферментами находилась в его памяти. Он мог бы создать новый раствор меньше, чем за месяц, и после за считанные недели, а может быть и дни, вернуть телу молодость.

Но всякий раз, когда старик думал об этом, страх всегда оказывался сильнее соблазна. Доктор Янг знал, что во второй раз спастись ему вряд ли удастся. К тому же, по какому-то внутреннему наитию он был непоколебимо уверен в том, что обычная смерть человека отличается от той, что уготована жертвам суда Большой Инквизации.

Годы в Нью-Йорке сделали из робкого одиночки настоящего параноика, который вздрагивает при любом неверно истолкованном звуке. Многие бы предпочли смерть такому существованию, но в докторе Янге все еще горела любовь к жизни. Он не понимал её, эту любовь, не знал, в чем её суть, но все же она присутствовала.

Она была родом из детства, когда любой новый день кажется огромной вселенной и никогда не бывает даже намека на сомнение, что не наступит следующие утро. Глубокий трепет к чуду жизни заставлял его каждый день вставать и идти в тренажерный зал, чтобы хоть как-то затормозить процесс старения. Любовь, которую он не понимал, выводила его на утренние десятимильные пробежки. Она делала всё, чтобы доктор Янг не пустил себе пулю в лоб.

Но все то время, когда его тело отдыхало от физических нагрузок, посвящалось страху. Стуки и шорохи за стеной, голоса и клаксоны таксистов, всё превращалось в один сплошной мир притаившегося убийцы. Он всегда где-то рядом. Ждет последнего сигнала, чтобы закончить начатое на далеком берегу Кораллового моря.

Глава 10. Лилия Импала

Сентябрь , 2004 год

Спустя шесть лет ученого отыскал некий странный тип в сером помятом костюме коммивояжера. Это был молодой человек, чей возраст казался обманчивым. Ему можно было дать и двадцать и сорок лет. Он всегда смотрел собеседнику прямо в глаза, как человек с чистой совестью, но что выражал его взгляд, оставалось загадкой. Незнакомец нашёл доктора Янга в центральном парке во время его утренней пробежки. Выждав момент, когда старик остановился отдышаться, он подошел и тут же представился, как Влад Кугуаров.

Маркус Янг давно превратился в злобного и раздражительного старика, который жил на грани нервного срыва. Физические нагрузки сделали его тело крепким и подвижным, но против морщин и седины он оказался бессилен. Однако, незнакомец с русским именем знал, кто такой доктор Янг. Впервые за долгое время ученый услышал свое настоящее имя из чужих уст. Увидев, как при этом изменилось лицо Маркуса Янга, визитер поспешил успокоить старика. Он сказал, что пришел с миром.

В самых мягких тонах господин Кугуаров объяснил профессору, что следил за его прошлыми достижениями. Неожиданный гость знал, что ученому удалось найти раствор, предотвращающий старение организма. И чего это стоило…

– Я знаю, что вы скрываетесь от суда Большой Инквизиции, доктор Янг, – перешел к делу незнакомец, что едва не привело пожилого бегуна к инфаркту.

Эти слово прозвучали, как гром среди ясного неба. Страх, который доктор Янг накручивал в себе годами, вдруг обрел плоть и кровь. Старик почувствовал себя плохо и сел на землю, готовый покорно принять судьбу.

– Как…как…вы меня нашли…..– старик смотрел себе под ноги, ему не хватало воздуха.

– Успокойтесь, – мужчина с русским именем легонько сжал плечо старика и сел на асфальт рядом. – Я не палач. Я не пришел убивать вас….

– Тогда, – старик, наконец, осмелел и поднял глаза, которые теперь наливались яростью – кто вы, вашу мать, и что вам нужно?

– Я уже сказал, мое имя Влад Кугуаров. Вам не следует знать больше, чем нужно. Поверьте, я хочу вам помочь, но за это есть своя плата.

– Как ты, черти тебя дери, собираешься мне помочь?

– Я знаю, как устроен суд Большой Инквизиции. Думаете, вы первый , кто попал под их жернова правосудия. Всегда были люди, вроде вас, которые пытались обойти законы бытия. Раньше их называли алхимиками, еще раньше схоластиками и философами. Они все пытались, но получалось это лишь у особо одаренных единиц. И вы входите в их число.

– Весьма польщен, – ехидно хмыкнул доктор Янг. – Можно перейти к сути?

– Суть в том, что процедура инквизиции должна следовать определенным правилам. А судья Клои и обвинитель Джонсон нарушили протокол.

– То есть? – теперь в глазах старика появился интерес.

– Я хочу сказать, вас судили с нарушением процедуры, доктор Янг. Вам обязаны были предоставить защиту.

– Адвоката? – старик так был скован страхом все эти годы, что даже ни разу не задумался о подобной возможности.

– Да, – кивнул Влад Кугуаров. – Но не обычного адвоката. Правильнее его называть синдиком. Он несет на себе печать длани Господней и был привязан к составу Большой инквизиции, наравне с остальными его членами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.