Ольга Чередниченко
Окаянные гастроли

Посвящается Анатолию Кравченко и моему Роду

Женщина и время. Роман длиной в жизнь

© О. Чередниченко, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть 1

Глава 1

Шурочка забежала домой, неистово расчесывая руки. Кожа на запястьях, тыльной стороне руки и между пальцами одновременно с петербургским снегом каждую весну превращалась в отвратительную корку. Шурочка глухо бросила в коридоре сумку и поспешила на кухню, на ходу стягивая шубку, шарфик и берет. Вытащила из ящика сливочное масло. Развернула консервирующую ткань, и в нос ударил острый запах – та была вымочена в салициловой кислоте. Отковыряла пальцем кусок масла, промыла его под водопроводной водой и жирно намазала руки. Истерзанная только что кожа все еще пульсировала, но зуд немного утих.

Минувшей зимой Шурочка постоянно фантазировала о дне своего совершеннолетия. Когда начинала чесаться – воображала в мельчайших деталях, как именно перевернет свою жизнь, едва станет взрослой по документам. Это отвлекало ее от кожной пытки. В последний месяц она вложила особенно много сил, чтобы совсем уж не изорвать свои золотушные руки. На случай, если бы ее стали смотреть прямо сегодня. Или попросили бы снять перчатки и подписать документы. Безмозглым, нелепым, абсурдным было это обуздание себя. Шурочка представляла что угодно, но только не то, что случилось в итоге. Теперь трястись над своими пальцами больше не было никакого смысла. Можно скрести кожу, пока из-под ее ошметков не покажутся кости.

Делать ничего Шурочка жирными масляными руками не могла и, растопырив пальцы, стала нервически изучать растения на кухонном подоконнике. Из всех своих зеленых питомцев больше всего она любила хищную заморскую саррацению, которая пожирала насекомых длинным скрученным листом в виде воронки. Но именно этот цветок стоял самый чахлый, потому что давно не лакомился ни единой букашкой. Долгая русская зима – долгая мушиная спячка.

Вдруг Шурочка как разозлилась, разобиделась на свою саррацению: «Ну ты и ничтожество!» Она соединила пальцы и принялась тереть их друг о друга, но почесаться толком не получалось – намасленные, они скользили. Вспомнила сморщенное, как проросшая весенняя картошка, напудренное лицо той мерзостной твари в агентстве. Как же хотелось шлепнуть ее мухобойкой, чтоб не рисовала больше мушек над уголками своих вялых губ.

Когда взволнованная Шурочка только переступила тем утром порог агентства, на увядающую женщину сначала не обратила должного внимания. Но та все-таки его к себе привлекла: бесцеремонно отправила Шурочку обратно – плотнее закрывать входную дверь. Оказывается, даже через микроскопическую щелку эту неженку могло протянуть с Невского проспекта.

Когда Шурочка выполнила ее просьбу и уняла раздражение, ее взгляд приковал усатый господин лет тридцати, тоже ожидавший в приемной. Было в его позе что-то властное, будто он здесь хозяин, а не проситель, как она сама и та несвежая дамочка из простых в неприлично узкой для ее возраста юбке из плотной материи. Шурочка взяла на столе анкету и принялась ее заполнять. Сразу проставила дату: 15 апреля 1913 года. Долгожданный день совершеннолетия.

– Не могу поверить, что барышня вроде вас пришли сюда наниматься в артистки, – обратился к ней господин.

Не исключено, что он специально встал пораньше перед посещением агентства и потратил часа три на изощренную укладку своих усиков. Протянул ей свою карточку: «Рахмановъ Григорий Павлович, антрепренеръ».

Хотя Шурочка в глубине души и не одобряла слишком вычурного стиля этого господина, но ей было приятно, что он с ней заговорил. Ведь мужские взоры обычно подолгу на ней не задерживались. Как говорил тайный советник Амусов, начальник начальника ее отца, с которым тот изо всех сил старался дружить ради карьеры: «Милое личико вроде твоего, Шурочка, неинтересно рассматривать. Не грусти, это ненадолго. С возрастом оно обомнется маской, которая будет кричать каждому встречному о твоем душевном исподнем».

– А что, здесь какое-то неправильное место? Я пришла сперва к Александринскому театру, там все было закрыто. Но заметила рекламу на задней двери – как раз этого театрального агентства Елизаветы Николаевной Разсохиной, – сказала Шурочка, глядя в усы антрепренеру, и почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Я сразу увидел: вы особенный человек, и почему-то думаю, очень целеустремленный. Иначе как объяснить, что вы все правильно угадали. Ведь в театры просто с улицы больше не берут. Теперь только через агентство. И оно единственное у нас в Российской империи!

– Но позвольте, как же! – Шурочка решилась поднять на него глаза.

– Да-да, сие агентство – ваш единственный шанс и пропуск в мир театра. Других вариантов попросту сегодня нет. А вот та дама – видите там сидит – она наш бог и царь. От нее зависит все. Секретарь самой Елизаветы Николаевны Разсохиной, – прошептал он, склонившись ближе к Шурочке и обдав ее терпким ароматом одеколона.

Оба осторожно повернулись в сторону дамы. Та как раз рисовала ту самую злополучную мушку над уголком рта. Прямо в опасной близости от обвислых сумок своих щек.

– А я подумала, она такой же посетитель, как и мы с вами, – удивилась Шурочка.

– Что вы! Подождите, я сейчас для вас договорюсь. Минуту.

Бывают люди, которые заходят в комнату и сразу чувствуют подводные течения. Как этому научиться? Шурочка не знала. На мгновение ей показалось: что-то здесь не так. Она хотела остановить Григория Павловича, но тот уже подошел к женщине с мушкой и принялся что-то шептать той на ухо, в чем-то убеждать, о чем-то спорить. Наконец-то дама заговорщически улыбнулась, надела очки и позвала к себе Шурочку. Пахнуло уксусом – видимо, в неофициальной, домашней, жизни секретарь воевала с постельными клопами.

– Позвольте вам представить Тамару Аркадьевну Подкорытову, – гордо сказал Григорий Павлович.

– Александра Николаевна Алексеева, – недоверчиво произнесла Шурочка и все же протянула секретарю свою анкету. Та внимательно изучила бланк.

– Хорошо, а теперь тебе надо кое-что сделать.

Шурочка обомлела, что секретарша ей тыкает. Но смолчала – вдруг от этой женщины и правда зависела ее судьба.

– Закрой глаза. Не подсматривай, – сказала Тамара Аркадьевна. – Теперь представь: ты прославилась. Все тебя знают! Ты самая богатая и знаменитая актриса нашей империи.

Шурочкины веки задрожали, и она увидела себя на сцене. В нее ударил луч яркого электрического света.

– Рассказывай. Как это выглядит? – велела секретарша.

– Столп света. Я как ослепла, – заговорила Шурочка по возможности вдохновенно. – Раскаты аплодисментов. Безумие! Буря звуков. Я вижу! Мне рукоплещут со слезами на глазах – я тронула их сердца.

– Да не тушуйся! Актрису должно быть слышно… Что в гримерке? Есть там у тебя драгоценности в шкатулке?

– Не знаю… Вот корзины с фруктами стоят. Конфеты, цветы. В них еще записки. Сейчас открою одну, – сказала Шурочка уже громче.

Она догадалась: этим упражнением Тамара Аркадьевна проверяет ее фантазию. Что ж, раз секретарша хочет подробностей – она их получит.

– Это от поклонника, – продолжила Шурочка еще смелее. – Приглашает на свидание. Тут много таких записок с личными карточками. От известных промышленников, литераторов. Подождите! Теперь кто-то стучит в мою гримерку… Это журналисты и фотограф. Хотят брать у меня интервью.

Шурочка открыла глаза. Григорий Павлович смотрел так нагло и насмешливо, что у нее даже взмокла шея. Секретарша качнулась на стуле и бурно зааплодировала:

– Даже интервью. Браво! Вот такие вот именно мысли отличают серость от артиста с большой буквы.

Тамара Аркадьевна резко стерла с лица улыбку и превратилась в злющую тварь.

– Настоящая актриса никогда не станет думать о такой ерунде. Работать, работать и работать над ролью – вот суть профессии. А не твои побрякушки, – заявила она.

Григорий Павлович с удовольствием наблюдал за происходящим. Шурочка соединила пальцы в замок и сильно сжала их, чтобы не так чесались.

– Откуда вы об этом знаете, если вы секретарь? Что-то на сцене в Петербурге я вас никогда не видела. Или вы где-то в провинции играете бабушек-старушек? Просто я там ни разу не бывала. Не забудьте отдать мою анкету своей начальнице, а советы можете оставить при себе, – выпалила она.

Шурочка не всегда была дворянкой – она ею стала, причем уже в осознанном возрасте. Потому память о том переходе на новый уровень часто играла с ней злую шутку. Если ей казалось, что кто-то из тех, над кем ей удалось возвыситься, пытается ее принизить – она тут же вспыхивала. Уже в следующее мгновение Шурочке стало очень стыдно! Как она могла позволить себе устроить эту сцену прямо перед Григорием Павловичем. Чтобы никто не заметил ее смущения, она стала отступать к двери.

– Сама ты старуха! Мне всего тридцать девять! А с твоей карьерой я и без Лизаветы Николавны справлюсь.

Шурочка услышала звук рвущейся бумаги и оглянулась. Тамара Аркадьевна демонстративно уничтожала ее анкету. Сложила листик, провела по сгибу ногтем, аккуратно разорвала. Взяла одну половинку, снова сложила, рванула. Принялась было за другую часть, но передумала, убрала в сумочку:

– Бумага хорошая. На черновики пойдет.

К Шурочкиным глазам подступили слезы, поэтому она скорее толкнула входную дверь и вынырнула в шумный, солнечный, слишком морозный для апреля Невский проспект. Нарочно за собой не закрыла, оставила сквозняк.

Шурочка мечтала о сцене с тех пор, как отец впервые взял ее в Александринский. Ей было 11, и она уже маялась в гимназии, устав которой строго запрещал посещение театра и кинематографа. Но за полгода до памятного похода скончалась Шурочкина мама, и Николай Васильевич Алексеев решил, что им с дочерью пора учиться проводить время вместе. Заведующий учебным заведением все узнал, но не стал выносить предупреждения вдовцу. Шурочка тогда усвоила на всю жизнь: театр выше и горя, и запретов. Теперь она кончила наконец гимназию и ходила на все премьеры.

Она не взяла извозчика и добежала домой на Васильевский остров меньше чем за час. Теперь чесала масляные руки и разглядывала саррацению. Мысли бушевали в голове и упирались в одну и ту же плотину: из-за дурацкой несдержанности отныне никак ей не устроиться артисткой. Еще и случилось все в день рождения, с которым ее даже никто не поздравил.

Шурочка запомнила, что Григорий Павлович и назвал ее особенной и целеустремленной. Но что теперь от этого толку! Ведь дверь в единственное театральное агентство Российской империи захлопнулась для нее навсегда.

* * *

Шурочка лежала, наполовину погрузившись в щекочущее море. Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки. Было спокойно и хорошо. Она чувствовала себя тряпичной куклой. Сзади у нее – от затылка до копчика – расположились малень- кие пуговички. Она медленно скинула с них петельки – одну за другой, а потом ее тело раз – и раскрылось. Распалось на две половинки, как надрезанный фрукт.

Этому упражнению Шурочку научила мама. Харизматичная, образованная, элегантная, она никогда не выходила из роли жены и матери. Не сделала ни единой попытки выразить свою, без сомнения, творческую личность – ни в искусстве, ни в науке, ни даже в благотворительности. Мама много читала, любила и умела спорить на философские темы не хуже мужчин. Но ничем конкретным, кроме дома, мужа и детей, не занималась. Многим увлекалась – да, и всегда застревала на подготовительной стадии. В итоге всю судьбу она поставила на одну карту – семейную – и трагически проиграла. Или все-таки достойно провела отпущенные ей годы?

Мама бы лучше всех поняла Шурочкины сомнения. Интересно, какой бы совет она дала? Послушаться отца и отринуть безрассудную затею с актерством? Спросить напрямую, увы, невозможно. Так что теперь Шурочка лежала на кровати в своей комнате и представляла себя на море.

Дома было темно и тихо. Прислуга уже ушла, а отец еще не вернулся из министерства. Он всегда торчал на работе до ночи. Потому-то ее планом было устроиться в театр через агентство Разсохиной и выступать тайно – пусть даже и бесплатно первое время. Папа долго бы не заметил, что дочь куда-то ходит вечерами. Когда все обнаружилось бы, Шурочка бы уже утвердилась в профессии. Добилась бы даже стабильного дохода, постоянных поклонников. Ее имя, пусть и выдуманное, стало бы мало-мальски известно. Но теперь все мечты провалились. Не преуспела – сама виновата.

В темноте пустой квартиры кто-то шелохнулся. Шурочку поднял с постели и швырнул в коридор первобытный ужас. Она зажгла свет, осмотрелась, выдохнула с облегчением – никого. Послышалось. Вообще-то она скептически относилась к любой мистике. Даже в Бога совсем перестала верить после того, как просила Его, заклинала, молила сохранить маме жизнь, а та все равно умерла. Когда училась в женской гимназии – Закон Божий считался, по сути, главным предметом. Но больше она не гимназистка, с религией покончено.

Шурочка снова легла и вернулась к маминому упражнению с фантазией. И вот она в море. Тело почти невесомо, но его границы в воде по-прежнему ощущаются. Снова расстегивает пуговички на спине, раскрывается под углом 45 градусов. Разрешает всему лишнему, отжившему, грязному вывалиться, вытечь, выползти из тела и раствориться в соленой жидкости. Пусть останется только главное.

Сначала льется липкая черная тягучая слизь. Она течет из сердца, мозга, шеи прямо в море, которое все терпит и забирает. Тянущаяся склизкая масса все не кончается, избавление от нее – трудная работа.

Наконец, слизь заканчивается. Но это только начало процесса. Из Шурочкиной спины теперь валятся разные предметы. Море их принимает, но не помогает избавляться. Приходится тянуть их из себя самой, они цепляются за здоровые части тела, царапают. Разорванная анкета из агентства. Кухонный ящик и все его продукты: сливочное масло в ткани, пропитанной салициловой кислотой, творог, рябчики, мандариновое варенье, грецкие орехи. Целые здания Петербурга – Казанский собор, Адмиралтейство, Исаакий. Из копчика выползает змея, отпочковываются пять жирных слизней. Колючая проволока тянется из сердца – как же трудно ее тащить. Снова вещи: исчезает в море мебель из Шурочкиной комнаты – шкаф, кровать, комод, письменный стол, все подаренные отцом платья.

Наконец что-то ядовитое, горячее, тяжелое застревает в середине тела. Шурочка ждет, не помогает – пусть вывалится само. Из центра раскрытой спины выглядывает цветочный горшок. Он медленно скользит вниз и опять застревает. Шурочка вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. Наружу тяжело выходит саррацения, но не открепляется. В ее листе-воронке настоящие человеческие челюсти – они кусают Шурочку за сердце, плотно сжимают зубы и висят. Как же горько отпускать любимую саррацению! Но Шурочка расслабляется и позволяет морю слизнуть растение. То исчезает в лазурной воде. Такова жертва. Больше ничего не льется, не выпадает и не выползает. Шурочка опустошена, чиста, устала. Застегивает пуговички снизу до затылка и открывает глаза.

Ото всего избавилась она, ото всей прошлой жизни. Только главное, что хотела удалить – жгучее желание стать артисткой, – так никуда и не делось. Напротив, засияло еще сильнее в свежем, убранном, упорядоченном пространстве внутреннего мира.

Глава 2

На фасаде дома 110 по Невскому проспекту было три вывески – зубной лечебницы, вегетарианского кафе и книжного склада. Ни театра, ни чего-то похожего Шурочка не обнаружила, и это ее насторожило.

Когда накануне он позвонил прямо к ней домой, из ее мгновенно вспотевших рук от неожиданности даже выскользнула трубка дорогостоящего телефонного аппарата. Она летела вниз всего мгновение, но Шурочка успела придумать три разные версии, которые предложит отцу в случае катастрофы. Ничего в итоге не разбилось.

Где же он раздобыл ее адрес, чтобы позвонить? Неужели выкрал надорванную анкету из сумки Тамары Аркадьевны? Так или иначе, Шурочка была уверена: Григорий Павлович назвал ей вчера именно этот адрес – Невский 110.

Она прождала около здания полчаса под колючим моросящим дождем. Никто не появился. Небо давило. В тот день она специально надела белоснежные перчатки. Во-первых, чтобы скрыть, во что превратились руки. Во-вторых, чтобы держаться от соблазна расчесывать их дальше. Малейшая капля крови или даже сукровицы ляжет на ткани позорным грязным пятном. Так что Шурочка миллиметр за миллиметром проходила кожу на пальцах внутренним взором – чесалась мысленно.

Наконец она увидела Григория Павловича Рахманова. Он вышел из вегетарианского кафе. Только теперь она впервые как следует рассмотрела его. Гибкий, будто хорошо смазанный, прочный. Несмотря на пронимающий ветер, сюртук его был распахнут. Никакого живота и вялости. Из-под жилета выглядывал высокий и жестко накрахмаленный воротник рубашки. Галстук был заколот булавкой с аметистом. На брюках – идеально отутюженные складки. Усы опять экзотично уложены, да еще на какой-то другой, новый манер.

Григорий Павлович задержал для Шурочки дверь. Она поспешила, зацепилась носком ботильона за порожек, но, к счастью, удержала равновесие. Хватит на сегодня позора. Серьезный человек пригласил на деловую встречу, а она не догадалась сразу зайти внутрь ресторации. Надо собраться.

Они сели в глубине зала. Шурочка начала извиняться, но Григорий Павлович резко ее оборвал – мол, осталось меньше часа, чтобы все обсудить. В душе у нее поднялось и завращалось, не находя выхода, возмущение его черствостью. Усы крутить целыми днями, значит, время есть. Зато найти минутку, чтобы соблюсти правила приличия и успокоить девушку, которая переживает из-за опоздания, он не смог.

– Вы слышали о Станиславском и его системе? – вместо этого спросил Григорий Павлович.

– О, я даже видела его спектакли, когда МХТ приезжал на гастроли в Петербург. Фамилия Станиславского на слуху у всех, – ответила Шурочка.

В чем суть системы Станиславского, она представляла туманно и втайне надеялась, что новый знакомый не будет ее экзаменовать.

– Я сам сотрудничал в этом театре, а потом открылась Первая студия МХТ. Верите или нет, мне удалось войти туда одним из первых учеников. Преподавали сам Константин Сергеевич Станиславский и Леопольд Антонович Сулержицкий. Они обучали как раз системе. Гениальной.

По говору – растянутому аканью – Шурочка поняла, что Рахманов не столичный, а московский. Провинциал. Теперь понятно, почему он так вырядился.

– Сокурсники мои учатся и теперь, а сам я из студии месяц назад ушел и немедленно переехал в Петербург. – Григорий Павлович так желчно подчеркнул слово «ушел», что стало ясно: он сделал это не по доброй воле.

Шурочку разобрало любопытство: что же он не поделил со Станиславским. Или, может, со вторым учителем, этим Сулицким. Едва она решилась спросить, над их столиком навис похожий на водяного мужик в чистом белом фартуке. Проседь в бороде казалась сине-зеленой – видимо, из-за бликов от стены. Он производил впечатление доброго человека, но глаза были – Шурочка раньше не видела ничего подобного – дикие, звериные. Бас официанта, вязкий, как растительность на его лице, вобрал все звуки, включая и Шурочкин вопрос. Он представился Аристархом и предложил сразу записать заказ, но Григорий Павлович забрал у него меню и отослал.

– Так почему вы ушли?

– А зачем терять время? Я узнал все, что хотел. Мне двадцать восемь, я уже не молод.

Шурочка открыла меню, но Григорий Павлович выдернул его прямо у нее из-под носа и наклонился к ней через столик. Будто кто потянул его за аметистовую булавку.

– Со Станиславским я разошелся, да. Зато сейчас я в Петербурге. Передо мной сидите вы. И уж не думаете ли вы, что эти два события совсем никак не связаны? – глухо проговорил он и откинулся на спинку стула.

– Как? – спросила Шурочка.

Но голос ее вновь увяз в топком басе официанта:

– Внимание к деталям вам поможет.

– Наш Аристарх прав, – подхватил Григорий Павлович. – Следите за деталями. Вы думали, сегодня обычный день – проснулись дома, красиво оделись, пришли в вегетарианское кафе ко мне на встречу. А что, если вы как-то очутились внутри спектакля и не заметили? Причем не вы тут актриса, а все остальные. Все мы играем с вами и для вас. Как там говорил Шекспир? Вся жизнь – театр?

Шурочка настороженно огляделась. Скатерти, подбитые кружевом, начищенные до блеска медные сковородки на фоне темно-синих стен, приглушенный гул голосов – все вмиг превратилось из уютно-незаметных элементов интерьера в тревожные декорации. Борода водяного зашевелилась на белоснежном фартуке:

– Я про меню. Детали в описаниях блюд ее благородию должны помочь с выбором.

Григорий Павлович расхохотался, вытащил из кармана шелковый платок и промокнул уголки глаз и кончики усов:

– Я просто вас дразню, Александра Николаевна. Ну почему вы такая серьезная? Не обижайтесь, ради бога.

– Не благородию, а высокородию, любезно попрошу, – поправила Шурочка.

– Извиняюсь, ваше высокородие. Прислать вам колдунов? Хотите?

Шурочка начала снимать перчатки, но опомнилась.

– Ничего не понимаю, – растерялась она.

– Колдуны! Мучное кушанье с кислой квашеной капустой и грибами. Третьим номером вот здесь, ваше высокородие. – Аристарх подчеркнул блюдо в меню ногтем с темно-синим пятном в виде луны.

– Давайте мне колдунов, – сказал Григорий Павлович. – А вам, Александра Николаевна, понравится брюква под швейцарским сыром.

– Хорошо, пускай будет что угодно. Все равно я такое не ем. Давайте уже к цели нашей встречи.

Григорий Павлович молча пожал плечами и взглядом указал Шурочке на Аристарха. Тот, натужно сопя, делал пометки в блокноте. Из его ноздрей на бороду выдувались пузыри – большие и малые. При каждом новом вдохе они не лопались, а прятались обратно в широкий нос, испещренный фиолетовыми звездочками. Пахло от Аристарха чистотой.

Шурочка украдкой глянула на часы – оставалось всего полчаса до конца встречи, а к делу они до сих пор не перешли. Она выразительно посмотрела на официанта, но тот не обратил внимания. Тогда она демонстративно откашлялась – опять никакого эффекта. Аристарх еще не меньше двух минут тщательно, по всей процедуре и при полном молчании господ, записывал их заказ и только потом наконец ушел.

– Вы сказали, высокородие? Значит, батюшка ваш – статский советник? Вам повезло, что он широких взглядов, – сказал Григорий Павлович, будто и не помня, на чем они остановились.

– С чего вы взяли?

– А разве можно назвать наши с вами профессии уважаемыми? Не так давно актеров даже на кладбище под крестом не хоронили, только за оградой. Мой отец жуть как бесился из-за моего увлечения театром. Он, кстати, почил в прошлом году.

– Соболезную, Григорий Павлович.

– Поверьте, не стоит.

Он отвернулся и уставился в окно, будто ждал кого-то. Но взгляд был расфокусирован – Григорий Павлович смотрел внутрь себя, а не наружу.

– Отец меня звал Гришкой-приказчиком. Мол, антрепренер – слово заморское, жеманное. А на деле я простой организатор. Это он так считал. Арендовал площадку, нанял труппу – всего-то дел. Самое смешное, я и антрепренером-то всем представляюсь для простоты. Ведь что это за профессия такая – режиссер? Зачем он вообще нужен? Этого даже у нас в театрах еще толком не поняли. Обычно все по старинке решает ведущий актер труппы. Как в каменном веке. Куда уж моему папаше.

– Мой папа говорит, все артистки – позорищные женщины.

– Вот-вот. Вы меня понимаете. Мы-то с вами верим, что все скоро изменится. Профессия актрисы станет делом избранных. Режиссер будет дирижером актерских душ.

– Так вас учил Станиславский?

– Станиславский – гений, но даже он может ошибаться. Я задумал провести один эксперимент… Справедливости ради, затея была бы невозможна, если б он не разработал свою актерскую систему. Допустим, я окажусь прав, и мой эксперимент даст положительные результаты. Тогда для всех антрепренеров или режиссеров – называйте как хотите – это станет огромным шагом вперед! Я уверен, по моей методике даже среднего актера можно превратить в талант – как по волшебству. Да хоть любого прохожего! Но мои методы идут несколько вразрез с тем, что составил Станиславский. Если моя затея сработает, то его система окажется не такой важной и значительной. Актер тогда что? Правильно! Перестанет играть главную роль в процессе создания пьесы. На первый план выдвинется антрепренер. Поэтому Станиславский и назвал мою методику слишком жесткой. Нет даже. Как там он сказал… Ядовитой! Не смей, мол, Гриша, лезть извне в чужую душу своими ручонками.

Лицо Григория Павловича казалось совсем белым на фоне синей стены. Шурочка подумала, если бы в кафе не было воздуха, пустоты, то голова антрепренера слиплась бы с обоями, стала неразличима на их фоне. Также и приглушенные голоса беседующих посетителей проступали и делались слышимыми именно на контрасте с не-звуками, с тишиной.

– Моя методика пока только здесь. – Григорий Павлович постучал двумя пальцами себе по виску. – Хочу ее проверить и запатентовать. Я договорился уже с театром. Почти собрал труппу.

– Достойно уважения. Я так пока не преуспела в своей карьере…

– Я потому вам и позвонил – решил помочь, – продолжил Григорий Павлович. – Считаю, Тамара Аркадьевна была к вам несправедлива. Я вижу, вы талантливы, вы особенная, как я уже говорил. Поэтому приглашаю вас стать артисткой моей экспериментальной труппы!

Шурочкино сердце заколотилось в унисон со стаканами, которые принес на подносе трясущимися руками Аристарх. Он осторожно вытащил из-под жестяного круга одну шершавую пятерню. Но конструкция все равно зашаталась. Кисель пролился и на столик, и на его белоснежный фартук, и на дощатый пол.

* * *

Кружевные занавески и медная утварь вегетарианского кафе висели на прежних местах. Но привычный мир вокруг Шурочки неуловимо сдвинулся. Ее раздосадовало, правда, что столь торжественный момент утонул в вязком басе Аристарха. Он горько извинялся и все настаивал, что принесет новый кисель из ревеня за собственный счет, хотя никто и не думал ему возражать.

Пришел уборщик, смахнул тряпкой, смоченной в щелоке, кисель с пола и хотел уже уходить, но Аристарх его вернул. Поставил на столик два новых полных стакана, тяжело опустился на колени и заставил уборщика рассматривать доски, между которыми затекло немного ревеневого напитка. Половой тоже встал на карачки и, шепотом браня Аристарха по матери, принялся колупать ножом в щелях.

Шурочка не понимала, почему возиться тут и вонять щелоком нужно именно сейчас. Зато Григорий Павлович уже не казался таким поверхностным, как на первый взгляд – в отличие от большинства приземленных людей он-то увидел, что она особенная, талантливая. Даже усы и аметистовая булавка выглядели теперь вполне годными. Функцию свою они же выполняли: выделяли его среди других молодых мужчин обыкновенной внешности – с карими глазами и темными волосами. Шурочка задышала мельче и чаще, потому что ей вдруг нестерпимо захотелось распознать все ноты его одеколона. Низкие были особенно приятны, но их-то щелок и забивал сильнее всего. Григорий Павлович надушил усы в том числе и для Шурочки, поэтому нюхать его было вдвойне неприлично. Мысль ее позабавила. Она пошевелила упревшими в перчатках пальцами и впервые за весь обед улыбнулась.

– А вдруг вы опасный человек и мне надо вас бояться?

– А вдруг Станиславский просто мне завидует? Мой эксперимент докажет, что его система не так уж гениальна.

– Репертуар уже выбрали?

– Нашей визитной карточкой станет чеховская «Чайка». Будем ставить и другие спектакли. Но мою методику думаю отрабатывать прежде всего на «Чайке». Принесла же она славу Станиславскому. Значит, принесет и нам. Идите ко мне в труппу – попробуйте.

Шурочка отпила киселя. Он оказался горьким и слишком густым, и ей захотелось, чтобы Григорий Павлович еще раз заглянул к ней в душу, увидел там красоту и озвучил это.

– А зачем я вам нужна? Желание у меня большое, но я совсем без опыта.

– Двоих членов себе в труппу я нашел через театральное агентство Разсохиной, где вчера имел честь познакомиться и с вами. Они простого происхождения. И это естественно для актерской профессии. Но вы дворянка, человек более тонкой душевной организации, что для современной актрисы – большая редкость. По моим расчетам, на вас моя метода должна воздействовать сильнее. Хочу проверить. Предлагаю вам сразу и главную роль, и гонорар, и обучение.

Шурочка не могла поверить, что так легко и безвозмездно на нее обрушилось все, о чем мечтала. Должен быть какой-то подвох.

– Я вас не заставляю. Просто хотел помочь, – пожал плечами Григорий Павлович. – Но вы вольны отказаться и обивать пороги театров, сдавать там экзамены. Только даже если вас чудом примут куда-то без опыта и протекции агентства, вам еще годами работать сотрудницей, играть в массовке и ждать, пока возьмут в труппу. Ну а в театральное агентство Разсохиной вам теперь путь заказан. Разве наш нежный цербер Тамара Аркадьевна собирается на покой? Не думаю. Она же вам сказала, что ей всего тридцать девять.

Оба засмеялись.

– Подумайте, – продолжил он. – Вы могли бы обучиться профессии в моей труппе, а потом – с опытом и моими связями можно попробовать попасть в театры Петербурга. Словом… Буду ждать вас на вокзале послезавтра. Мы выезжаем в Екатеринодар. Я там договорился с летней сценой.

Между ними опять вырос Аристарх с брюквой под швейцарским сыром и злополучными колдунами. Он тихо насвистывал, выставляя блюда на столик.

– Да перестаньте вы свистеть! И так денег у вас нет. Хотите, чтоб у нас тоже не было? – вырвалось у Шурочки.

Официант испуганно закрыл рот большой обветренной ладонью. Миролюбиво улыбнулся, приложил палец к губам и на цыпочках отошел. Григорий Павлович неожиданно оживился и долго провожал его взглядом.

– Зачем Екатеринодар? Я думала, все будет здесь.

– Вы правы, Александра Николаевна. Только вот руководство в Александринском театре такое глупое! И почему они до сих пор не умоляют нас выступать на их сцене? Нашу-то безвестную труппу. Гастроли, провинция – все как у всех, Александра Николаевна. Я и рад бы по-другому, но так не бывает.

Шурочка отвернулась и сделала вид, будто рассматривает медную утварь. Она распахнула пошире глаза, чтобы их не щипало, и стала дышать глубже. Так и думала: не могло все сбыться слишком просто.

– Я не уеду из Петербурга. Отец ни за что меня не пустит. Дочь-артистка для чиновника его уровня все равно что дочь в доме терпимости. Я могу работать только здесь. Уходить вечерами под предлогом обучения на каких-то курсах. Выступать тайно, в густом гриме, под псевдонимами.

Григорий Павлович стал щелкать суставами пальцев. Шурочка сидела, уронив голову. Наконец он спросил:

– Вы никогда не задумывались, почему ваш отец имеет право на карьеру, а вы нет?

– Перестаньте. Не могу я так с ним поступить. Он поднялся с самых низов, от простого разночинца. Выслужил для нас потомственное дворянство. Я барышней не родилась, если что. Может, кстати, и не подхожу вам для эксперимента. Плохой подопытный кролик.

Григорий Павлович достал карманные часы, взглянул, убрал. Отрезал кусочек колдуна, положил в рот и долго пережевывал. Сделал глоток киселя, еще один и допил до дна. Шурочка к брюкве даже не притронулась – она и не собиралась пробовать эту гадость, заказала только ради приличия. Разозлилась на Григория Павловича за его аппетит. Посмотрела на настенные часы – четверть часа, и он уйдет.

– Знаете что. Утром я дал себе слово, что не выйду из этого кафе без нового члена труппы.

– Боюсь, я расстрою ваши планы.

– Со мной ничего не бойтесь… Аристарх!

Официант примчался с тошнотворным проворством. И зачем Григорий Павлович вздумал звать его так не вовремя?

– Чего изволите?

– Я имею удовольствие быть знакомым с владельцем этого кафе, Аристарх. Он уверял меня, что каждый его работник не ест мяса так же, как он сам. Скажите, вы тоже вегетарианец?

– Все верно. Я никого не ем.

– А вот немцы говорят, это вредная диета.

Шурочка взяла вилку и принялась нервически тыкать ею в брюкву.

– Каждая зверушка имеет право жить. А меня здоровьем Бог не обидел. Отдаю ему должок как могу.

– Ну и лицемер вы, Аристарх.

Шурочка отложила вилку. Аристарх смущенно улыбнулся.

– Я простой официант, таких талантов не имею. Но если вам угодно, здесь в двух шагах есть целое агентство лицемеров. Воон там.

Шурочка даже улыбнулась, а Григорий Павлович и вовсе расхохотался.

– Вы имеете в виду агентство лицедеев. То есть актеров. Среди них, конечно, и лицемеров велик процент. То есть лжецов.

– Разве я вас обманул? – Аристарх вытянулся и испуганно огладил бороду.

– И меня, и себя, и Бога. Вот вы говорите, мол, я вегетарианец по убеждениям. Безубойник и вообще добрый человек. А что вы едите вместо мяса? Репу? Репа растет на поле. А чтобы было поле, надо вырубить сначала лес. Прогнать из него белок, ежей, волков. Многие не выживут в поисках нового дома. Вы об этом думали? Потом поле надо боронить, то есть перерубать кротов и полевок прямо в норках. То есть вы хотите сказать, что жизнь одной коровы дороже, чем десятка мышей, ежей, кротов и белок? Как вы их судите? По весу?

Шурочка даже тронула Григория Павловича за рукав. Он сделал вид, что не заметил.

– Вы говорите складно, я так уже разучился. Спорить с вами не сумею, да мне и не по чину. Но Лев Толстой учил не есть животных, и я ему верю. Стало быть, это помогает меньше убивать.

– Так вы еще и толстовец?

– Стараюсь.

– Мой учитель Леопольд Антонович Сулержицкий был из ваших. В молодости он отказался от службы в царской армии, за что потом мыкал судьбу по тюрьмам и домам умалишенных. Мы с ним любили хороший религиозный спор.

Аристарх едва заметно задрожал и закусил губу под бородой.

– Вот что я скажу, – продолжил Григорий Павлович. – При всем уважении к Сулержицкому, я считаю, что ваш Толстой и есть главный лицемер. Учил быть проще, а у самого в каждом слове зазнайство и снисхождение. Значит, всем опрощение, а ему можно себя ставить выше других?

– Мы все не без греха. Но знаете что. Мне попала его «Исповедь» в самые черные дни моей жизни. Толстой меня через эту книгу вытянул из темноты как морковь за ботву. Вот какой силы был человек. Взаправду выше и меня, и вас.

– Раз вы «Исповедь» читали, может, и «Крейцерову сонату» доводилось?

– Не нашел.

– Там он говорит, что все телесное, что бывает между мужчиной и женщиной, – грех. Даже в браке. А знаете ли вы, что его жена беспрестанно бывала в положении? Даже высчитали, будто девятого ребенка она зачала как раз тогда, когда он писал эту лживую книгу.

Шурочке захотелось стать брюквой и спрятаться под сыром в тарелке.

– Зачем вы так при барышне? – нахмурился Аристарх.

– Если верить вашему Толстому, то эта самая барышня как раз и совратила нас на этот спор! Разве не писал он, что женщина есть оружие, которое воздействует на мужскую чувственность и через это управляет миром?

Аристарх уперся ручищами в столик Шурочки и Григория Павловича. Он молчал и громко дышал, а из лиловых ноздрей выдувались и лопались пузыри. Шурочка отъехала на стуле подальше на пару сантиметров и села на свои зудящие руки.

– Посмотрите на нее! Как невинна и хороша. Даже пахнет от нее морозцем, а не пудрой – какая редкая свежесть. Будь хоть раз в жизни честен и признай, что она воздействует на твою чувственность прямо сейчас. Я вот признаю.

– Заткнись, таракан, – прохрипел Аристарх.

– Где твоя грань, Аристарх? Смотри, какие пуговицы у нее на платье. Когда ты потеряешь контроль? Она близко, правда? Так близко. Дышит. Дышит.

Удар.

Большой обветренный кулак Аристарха лег на бровь Григория Павловича. Антрепренер повалился на сидящего сзади господина. Шурочка закричала, сорвала белоснежные перчатки, бросилась с платком к его кровоточащей брови. Аристарх упал на колени и закрыл лицо руками – он раскачивался вперед и назад, бормоча извинения. Где-то на краю сознания у Шурочки запечатлелось, что Григорий Павлович вовсе не выглядел потрясенным или униженным. Скорее, уставшим и даже удовлетворенным. Будто человек, завершивший большое и трудное дело.

Дальнейшая последовательность событий смешалась в Шурочкиной памяти как рисинки в вегетарианском плове. Прибежал управляющий – видимо, тот знакомый Григория Павловича, – извинялся перед гостями и самим потерпевшим. Предложил всем по бокалу шампанского за счет заведения. Рассчитал Аристарха без оплаты уже отработанных дней апреля и приказал немедленно сдать фартук – единственное его казенное имущество. Уборщик, который недавно выковыривал кисель из щелей, умолял Григория Павловича не заявлять на обидчика в полицию. Говорил, что тому никак туда снова нельзя. Сам Аристарх так и раскачивался, закрыв лицо руками и ни на что не реагируя.

Когда управляющий прибежал из аптеки с йодом и лейкопластырем и помог Григорию Павловичу заклеить бровь, Шурочка почувствовала себя совсем опустошенной. Она с досадой бросила антрепренеру «прощайте» и направилась вон из кафе. Но, уходя, успела заметить, как Григорий Павлович написал пару слов карандашом на салфетке, подошел к Аристарху, сунул ему в карман эту записку, шепнул что-то на ухо и протянул руку. Бывший официант перестал раскачиваться. Он посмотрел в глаза недавнему врагу как уличный пес, который сейчас выбрал хозяина, вложил огромную лапу в ладонь антрепренера и позволил помочь себе подняться.

Глава 3

«Вот вспыхнуло утро, румянятся воды», – запела Шурочка и опять вспомнила гадкие слова Григория Павловича о ней. Когда он сказал Аристарху, как она невинна и хороша, как воздействует на его чувственность. Ей стало жарко, перехватило дыхание, голос сорвался на слове «румянятся». Это была первая строка дьявольски популярной песни Надежды Плевицкой «Чайка» – на тему той самой злополучной пьесы Чехова.

Шурочка посмотрела в пол, сделала глубокий вдох и продолжила: «Над озером быстрая чайка летит». Ей опостылело уже снова и снова прокручивать в голове то, что следовало забыть сразу, как вышла из кафе. Она старалась зашвырнуть самозваные мысли подальше. Как бесполезный подарок на день рождения, который суешь в специальный ящик для хлама. Но воображаемые скрипучие дверцы распахиваются и неприятный подарок валится обратно, чтобы мозолить глаза и мешаться под ногами.

«Ей много простора, ей много свободы», – пела она и вспоминала, как первым же делом, придя домой, стащила с себя платье. Оборвала даже часть омерзительных пуговиц, которые Григорий Павлович осквернил скабрезным вниманием. Она торопилась смыть впечатления и не стала звать прислугу. Сама разожгла дрова для водонагревателя и постелила в ванне простыню, чтобы не вставать на холодный голый металл босыми ногами.

Шурочка непроизвольно зажмурилась, что оказалось даже к месту – она как раз перешла к следующей строке песни: «Луч солнца у чайки крыло серебрит». Тем вечером, уже в ночной рубашке, она застыла с зубной щеткой в руках, фантазируя, как Григорий Павлович звонит ей, чтобы извиниться, а она молча выслушивает его и кладет трубку.

Он действительно позвонил на следующий день, чтобы попросить прощения за чудовищную, как он выразился, бестактность. Шурочка не произносила ни слова, пока он говорил. Но внутри ее не было и следа того спокойствия, которое она воображала накануне. Трубку тоже положить никак не получалось. В итоге она дождалась, что он предложил ей загладить вину куда более беспардонным, ужасным, унизительным образом, чем сам его поступок в вегетарианском кафе.

«Но что это? Выстрел! Нет чайки прелестной – Она, трепеща, умерла в камышах», – выводила теперь волнующим сопрано Шурочка, глядя в глаза Григорию Павловичу. Он стоял в метре от нее с бокалом шампанского. Финальный штрих к картине: происходило это не где-нибудь, а у него дома.

«Шутя, ее ранил охотник безвестный, Не глядя на жертву, он скрылся в горах», – пропела она, и глаза защипало. Вокруг было много нарядных людей самого разного происхождения. В основном творческих, судя по внешнему виду. Заплакать было бы даже кстати, ведь на нее все смотрели. Мужчины были очарованы, женщины завидовали. Ей снова удалось наилучшим образом использовать главный свой козырь – передать чувства голосом, телом. О большем успехе и мечтать трудно, учитывая то, что пообещал ей Григорий Павлович.

Но Шурочке было все равно, она держала слезы изо всех сил. Как же она могла одним махом простить ему все, согласиться на подачку! Прав был отец, говоря, что все артистки – продажные женщины. Так девушки и скатываются на дно – стоит сделать малюсенькую уступку мужчине, и не успеешь оглянуться, как все уже в его власти.

Она допела «Чайку», гости Григория Павловича захлопали. Аплодисменты не показались Шурочке формальностью, она чувствовала искренний мужской жар и женский гнев. Лучам славы все-таки удалось растворить тревогу, пусть и ненадолго. Ей стало так хорошо, так покойно балансировать на сверкающих волнах. Хватит воевать с собой. В конце концов, это первый в ее жизни взрослый вечер без отца – она обязана веселиться и быть счастливой. Да и сомнений больше не было: то, зачем Григорий Павлович пригласил ее, непременно сбудется.

* * *

В нос ударил удушающий запах. Мимо Шурочки вихрем пронеслась высокая молодая женщина в узких мужских брюках. Они подчеркивали ее почти болезненную худобу. Пышные темные кудри и бурная энергия движений, наоборот, утверждали безупречное здоровье. Лицо и глубокое декольте кудрявая дама высветлила толстым слоем пудры, а вены подрисовала специальной голубоватой пастой на декадентский манер.

Шурочке пришлось шагнуть назад, чтобы пропустить ее. Вызывающая женщина направилась к Григорию Павловичу. Он поцеловал ее три раза в щеки, как старую знакомую. Чувство одиночества кольнуло Шурочку в солнечное сплетение.

Григорий Павлович поправил свои замечательные усы и постучал вилкой по бокалу шампанского. Взгляды присутствующих и без того устремились на магическую гостью, которая теперь стояла рядом с ним. О Шурочке и ее пении совершенно забыли. Слава улетучилась в одно мгновение.

Все затихли, и стало слышно, как стучали жемчужные бусины ожерелья, когда эта высокая женщина теребила их длинными красивыми пальцами. Шурочкины короткие золотушные обглодыши вспотели в плотных перчатках.

Григорий Павлович поблагодарил всех, кто нашел время прийти на вечеринку по случаю первых гастролей его экспериментальной труппы, которые начинаются завтра. Сказал, единственное, чего не хватает для идеального старта – получить благословение от его любимой актрисы Веры Федоровны Комиссаржевской. Как неподражаемо она играла Нину Заречную в обожаемой им «Чайке»!

Кудрявая дама в брюках была похожа на ведьму, поскольку зрачки ее полностью закрывали радужку. Шурочка даже фыркнула, когда вспомнила, что иные особы капают себе в глаза белладонну ради такого эффекта. Пока она рассматривала неприятную женщину, гости подняли гул – одни шептались, другие возмущались, третьи звучно кашляли. Шурочка явно прослушала что-то важное.

– Да она ж покойница как три года, – крикнул какой-то мужчина.

Остальные заголосили еще громче. Григорий Павлович вновь постучал по бокалу.

– Да, вы правы, Комиссаржевская скончалась три года назад. Потому я и пригласил на наш вечер человека сверхъестественных способностей. Медиум Калерия! Поаплодируем, друзья. Она прямо сейчас проведет спиритический сеанс и вызовет дух гениальной актрисы. Кто считает, что это грех, пусть идет домой и не оскорбляет наши религиозные чувства.

Григорий Павлович засмеялся над собственной шуткой. Бледная женщина в брюках шагнула вперед. Одни зааплодировали, другие засвистели. Третьи спешно устремились на выход. Внутри Шурочки благоразумие боролось с любопытством. Победило второе. Она никогда еще не присутствовала на спиритических сеансах, хотя в Петербурге те были на пике популярности. Решила остаться, но вести себя незаметно.

* * *

Калерия – ну что за имечко – уже расхаживала по гостиной как хозяйка и энергично распоряжалась. По ее указу открывали форточки. Гасили электрическое освещение. Зажигали свечи. Задергивали шторы. Закрывали все двери.

Гостей осталось вдвое меньше. Они снимали все металлическое – часы, кольца, перстни, броши, цепочки, кулоны. Одни бесстрашно складывали ценности в общую чашу. Другие благоразумно прятали в сумочки. Григорий Павлович торжественно вынес доску Уиджа, предназначенную для спиритических сеансов, и фарфоровое блюдце.

Калерия раздавала инструкции. Трижды подчеркнула, что обитатели астрального мира не терпят грубости. Призвала всех быть тактичными и разговаривать во время сеанса только шепотом. Она подошла и к Шурочке, назвала ее барышней, что пела на разогреве, всучила тетрадь и карандаш. Велела записывать ответы духа Веры Федоровны Комиссаржевской. Фиксировать точно – не вдумываясь и не исправляя, потому что призраки часто говорят загадками. Шурочка собиралась отказаться – она сюда пришла выступать, а не прислуживать. Но молниеносная Калерия уже распоряжалась в другой части гостиной, а Григорий Павлович прикуривал для нее сигарету в мундштуке.

Все уселись вокруг большого дубового стола. Пахло плавящимся воском, индийскими благовониями. В центре лежала говорящая доска Уиджа с буквами, цифрами и словами «да», «нет». Калерия затушила сигарету и окурком начертила стрелку на нижней стороне блюдца. Разогрела фарфор над пламенем свечи, посмотрела в глаза каждому участнику сеанса. Добившись полной тишины, сомкнула веки и три раза произнесла:

– Дух Комиссаржевской, пожалуйста, приди к нам!

Затем Калерия установила блюдце со стрелкой на доске и шепнула присутствующим, что тем самым накрыла духа. Гости осторожно поместили по одному пальцу на фарфор. Шурочка в этом не участвовала, потому что сидела с тетрадью и карандашом. Она наблюдала за всем со стороны – будто смотрела представление. Вспомнила слова Григория Павловича о том, что человек может попасть внутрь спектакля и даже не заметить. Она ощущала превосходство над нетрезвыми участниками действа. Пусть верят, что все по-настоящему, а ее теперь не проведешь – она-то внимательна к деталям.

Блюдце резко и хаотично задвигалось. Калерия пояснила, что не нравится духу – слишком много людей с противоречивой энергетикой. Она выбрала семь человек и попросила их убрать пальцы с фарфора. Среди них оказался златокудрый и голубоглазый молодой человек, одетый как газетчик. Вполне симпатичный, если бы не большие крестьянские руки и приличная щель между верхними зубами. Он единственный недовольно цыкнул, получив отставку от блюдца.

– Дух Комиссаржевской, готов ли ты общаться с нами? – спросила Калерия, произнося звук «г» на южный манер.

Пламя свечей дрогнуло. Тени затрепетали на лицах. Блюдце под пальцами оставшихся участников пришло в движение и указало риской на слово «да». Тучная женщина ахнула. Калерия томно закатила глаза. Шурочку раздражали ее неискренние жесты. Они наводили на подозрение, что никакой она не медиум – обычная мошенница.

– Дух Комиссаржевской, скажи, ждет ли успех экспериментальную труппу Григория Павловича Рахманова? – спросила Калерия.

Блюдце заходило ходуном по доске Уиджа.

– Гляньте-ка, господа. Кажись, она сама тарелку эту тянет! Вас дурят, а вы поверили! – громко заявил белокурый парень.

Он говорил, чуть присвистывая. Сквозь пудру на лице Калерии проступили красные пятна. Она приложила палец к губам.

– Ну-ка тсс! Духи не терпят грубиянов!

С одной стороны, Шурочка обрадовалась: кто-то смело бросил правду в лицо неприятной женщине. С другой – обидно, что неотесанный чурбан разрушает заботливо сотканное Григорием Павловичем волшебство.

– Смотрите на доску, – с таинственным видом прошептал хозяин вечера, будто и не слышал критических замечаний.

Гости как под гипнозом уставились, куда он сказал. Стрелка указывала на слово «да». Все тихо зааплодировали. Шурочка с удовольствием записала, что Комиссаржевская предрекает успех гастролям.

Калерия бросила упреждающий взгляд на дерзкого газетчика и объявила, что теперь задать вопрос духу может любой желающий. Участники спиритического сеанса переглянулись, но никто не решился нарушить тишину. Произошла заминка. Григорий Павлович занервничал. Шурочка уткнулась в тетрадь, с удивлением обнаружив, что переживает за него, как за себя.

– Спроси́те вы, – услышала она голос антрепренера.

Никто не отозвался. Шурочка подняла глаза, чтобы узнать, к кому он обратился. Григорий Павлович смотрел прямо на нее. Неужели он просит спасти положение! Что же делать? Как не ударить в грязь лицом и срочно придумать достойный вопрос?

– Пусть скажет… – Шурочка лихорадочно соображала. – Пусть скажет… Кто я?

Шурочка еще волновалась, достаточно ли умный задала вопрос. Но блюдце уже заходило под пальцами гостей. Калерия вслух собирала слова из букв:

– Новая… женщина…

– А можете для газеты у духа спросить? – перебив Калерию, вмешался неугомонный блондин со щелястой улыбкой. – Когда Комиссаржевская была жива, она три месяца провела в психической больнице. Правда же? Это из-за того, что муж сразу, как с ней поженился, завел роман с ее же сестрой?

Не успел он договорить, как справа от Шурочки раздался хлопок. Она повернулась на звук и увидела: на резное бюро вытекала вода из разлетевшейся хрустальной вазы. Словно во сне осмотрела себя в тусклом мареве свечей. Она ближе всех сидела к комоду, но осколки вроде бы в нее не вонзились. Только один большой лежал на коленях. Почему это случилось? Вазу никто не трогал, Шурочка была уверена. Та разлетелась сама по необъяснимой причине.

Калерия попросила у духа прощения за невоздержанность гостя. Блюдце осталось неподвижным. Тогда она объявила взволнованным участникам, что дух разгневался и покинул их. Сеанс она вынуждена завершить. Поднялся гул недовольства.

Шурочка не верила, что ситуацию с вазой можно было подстроить. Да и если Григорий Павлович просто хотел развлекательного представления, вряд ли в его планы входило расстраивать участников, оставлять их без ответов духа на личные вопросы. Неужели спиритический сеанс был настоящим? Дух Комиссаржевской действительно разгневался на белокурого дурака за неприличный вопрос? Тот держался за бровь, кровь сочилась из-под пальцев. Похоже, его ранило осколком вазы. Вдвойне удивительно: газетчик повредил тот же участок лица, что и Григорий Павлович недавно в вегетарианском кафе.

* * *

Свечи потушили. Зажгли электрическое освещение. Открыли двери гостиной – стало свежее и свободнее. Гости, щурясь, обсуждали произошедшее. Многие потянулись к выходу и принялись облачаться в шубы и пальто, с укором поглядывая на окровавленного парня.

Калерия выглядела – или хотела показаться – непомерно уставшей после сеанса. Григорий Павлович помог ей устроиться в мягком кресле и ушел в прихожую уговаривать гостей остаться. Калерия сбросила туфли и подобрала ноги будто дома.

Шурочка спохватилась: самое время и ей теперь уйти. Но хозяйка спиритического сеанса подозвала ее жестом. Объяснила, где йод, и велела обработать рану газетчику. Он сам подошел вплотную и обдал запахом такого же одеколона, каким пользовался Григорий Павлович. Только с какой стати Шурочка должна выполнять приказы едва знакомой женщины? Да и если бы она захотела унизиться до обязанностей медсестры, то как снять перчатки? Ведь все увидят золотушные пальцы.

Сказала, что не умеет. Калерия снова закатила глаза, смочила марлю и сама вытерла кровь с лица парня, который сразу стал покорным и болтливым. Объявил, что его зовут Матюшей.

– Я не успела тебе досказать, – перебила его Калерия, обращаясь к Шурочке. – Как там Герцен-то писал? «У нас нет актрис, потому что занятие это несовместно с целомудренною скромностью славянской жены». Ну а Новая женщина не будет тенью мужа. Она не согласится на вторую роль в обществе. Несокрушимая вера в себя – вот он, путь к свободе от рабства. Новая женщина – цельная личность. Но в отличие от тебя чувственности она не скрывает.

Шурочка не ответила и, должно быть, покраснела.

– У вас… голос, – добавил Матюша. – Я как под гипнозом во время песни. Гляньте-ка, кому это Григорий Павлович там раздает бутылки шампанского?

– Похоже, вашим коллегам газетчикам, – ответила Шурочка.

– Они мне такие же коллеги, как и вам, – подмигнул он.

Только теперь она заметила, что никакой раны, ссадины или даже царапины на брови Матюши под стертой кровью не оказалось. Что тогда это было? Почему Калерия возится с ним как ни в чем не бывало, хотя он сорвал ее спиритический сеанс?

Неразрешенных вопросов скопилось так много, что Шурочка нестерпимо захотела разом отсечь их все. Ни секунды больше не могла она оставаться в обществе этих мутных, чуждых ей людей. Пропало даже любопытство по поводу эксперимента над актерами, который задумал Григорий Павлович. Ей жизненно необходимо стало попасть домой, остаться одной, отдохнуть от общества и переварить впечатления.

Шурочка коротко, нетерпеливо, невежливо попрощалась с Матюшей и Калерией и бросилась в прихожую, где Григорий Павлович провожал последних гостей.

* * *

Он подал ей шубку и вышел, чтобы проводить, посадить в пролетку. После прокуренной квартиры она с удовольствием вдохнула свежий, еще слегка морозный, но уже по-весеннему влажный воздух на набережной канала Грибоедова. Извозчики ждали неподалеку – на Невском. Они знали, что в доме гости. Григорий Павлович и Шурочка неторопливо направились к ним.

– Почему лопнула ваза? – спросила она.

– Может, это добрый знак свыше? – улыбнулся он.

– Не уверена. Вы мне обещали антрепренеров на вашем вечере. Но что-то никто из них так и не ангажировал меня после выступления.

– Я не обманул. Двое точно были. Но разве я ручался, что они точно вас наймут? Тут уж им решать. Мое дело было устроить вам что-то вроде прослушивания. Я смог только музыкальное, но все же обещание выполнил.

– И что мне теперь делать?

– Александра Николаевна, поймите одну вещь. Компромиссом в вашем случае не отделаться. Даже выступай вы тайно, ваш отец все равно узнал бы. Питер – маленький чемодан, все друг друга знают. Тут уж вам надо выбрать. Или себя, свою мечту. Но за это придется заплатить комфортом, папиной опекой. Или выбирайте то, что за вас решили родители, общество, империя. Но тогда принесите им в жертву свой стержень, свою сущность. Бесплатно не получится. Либо вы оторвете от себя с мясом все чужеродное, навязанное и останетесь оголенным нервом вдоль крепкого позвоночного столба. Или растечетесь бесхребетной амебой по удобной и понятной жизни. Выбор непростой, согласен.

Шурочка сорвала перчатки и принялась расчесывать кожу между пальцами. Луна была полной, и в ее свете как снег заблестело облачко крошечных хлопьев отмершей кожи.

– Смотрите! Могут быть разве у артистки такие руки? Страшно вам? А я боюсь! Не хочу выбирать. Вы еще не поняли, какая я трусиха?

– Напротив, я считаю вас очень смелой. – Григорий Павлович взял Шурочку за расчесанные руки. – Ваша аллергия – ерунда. Знаменитая актриса Полина Стрепетова вообще была горбатой, но никто этого не замечал. Но вы правда верите, что все само как-нибудь решится? Это же иллюзия, ошибка. Думая, что ничего не выбираете, вы выбираете все равно – а именно путь амебы. Это ваше право. Выйдете замуж, родите детей, воспитаете их хорошими и бесхребетными людьми по собственному образцу.

Шурочка благодарно сжала руки Григория Павловича, но ответила с горечью:

– Как жаль, что вы меня все-таки не поняли.

Она натянула перчатки и махнула извозчику. Села в пролетку и пожелала антрепренеру успешных гастролей. Лошади пошли шагом, а Шурочка еще долго смотрела на отдалявшегося Григория Павловича и мысленно прощалась с ним навеки.

Глава 4

– Фу! Это еще что? – фыркнула Шурочка.

Отец только что вернулся домой, через час после Шурочки. Было уже совсем поздно. Не раздеваясь, он извлек из модной кожаной сумки что-то странное, похожее на медузу. Поднес вещь к светильнику и стал мять ее, играя с блеклыми тенями, которые она отбрасывала на стену.

Статский советник Николай Васильевич Алексеев во всякое время суток и любую погоду выглядел безукоризненно, несмотря на вдовство. Но Шурочка сразу заметила, что отец не просто устал. Его лихорадило – глаза блестели, он поминутно прикладывал к натертому носу насквозь уже влажный шелковый платок. Впрочем, советовать померить температуру, сказаться больным и не бывать пару дней в присутствии, полежать дома – было не только лишено смысла, но и опасно. Николай Васильевич часто пренебрегал недомоганиями. Ненавидел, когда ему о них напоминали. Никогда не соглашался поберечь себя. Он переставал ходить в свое любимое министерство, только если лежал уже в бреду с температурой 40. Но такое случилось лишь однажды.

Шурочка решила не ссориться и сделала вид, что не заметила отцовского состояния. Зато пока она рассматривала принесенную им полупрозрачную штуку, Николай Васильевич с подозрением изучал ее саму. Не просто изучал – принюхивался. Длинные вислые усы слегка шевелились как щупальца. Должно быть, ее одежда пропахла табаком на вечере у Григория Павловича – она совсем забыла переодеться. Шурочка решила: если папа что-нибудь спросит, тогда и она скажет по поводу его заложенного носа. Свалит все на то, что он чувствует запахи искаженно.

Но Николай Васильевич не поинтересовался, как ее дела и чем воняет. Он полностью увлекся тем, что принес с работы.

– Новейшее изобретение! Французы сейчас запускают в массовое производство. Можешь потрогать, но предельно осторожно. Этот экземпляр у нас один на все министерство, – сказал он.

Шурочка аккуратно взяла странную штуку. Та оказалась совсем не противной – даже не холодной. Почти невесомой.

– Сушеная медуза?

Отец расхохотался. У них с дочерью никогда не клеились задушевные разговоры, но о последних технологиях они могли говорить часами. Это было их тайным убежищем в мире одиночества, сносной заменой настоящей близости.

– Разверни, посмотри. Материал называется целлофан. Очень прочный и водонепроницаемый! Хоть компот туда налей – не протечет. Когда у нас установится повсеместное его использование, мусора станет заметно меньше! Природа нам только спасибо скажет.

Шурочка красовалась перед зеркалом с целлофаном – будто примеряла новую сумочку. Николай Васильевич подергивал себя вниз за усы – он всегда так делал, если получилось произвести достойный эффект.

– Я пригласил на обед его превосходительство с сыном. Мне с ним нужно без лишних глаз поболтать об этом целлофане. А ты пока Димитрия развлечешь игрой на фортепиано, пением. Это в субботу.

– Не хочу я петь сыну твоего Амусова, он такой зануда.

– Шурочка, ну а кто будет ему петь? Я? Ты же понимаешь, что тайный советник не просто так ходит обедать к статскому. Нам повезло, что его сыну нравится слушать твое пение. Спасибо женской гимназии – хоть этому научили. Надо пользоваться. И потом Димитрий Амусов из хорошей семьи, старинного дворянского рода, а нам с тобой давно пора замуж. – Николай Васильевич начал раздражаться.

– Папа, но я пока не хочу замуж. Что я должна сделать, чтобы ты увидел во мне нечто большее, чем приманку для твоих Амусовых? Может, подняться на сцену, освещенная прожекторами?

– Ты предпочитаешь не держать в памяти, кто тебя кормит, одевает, обучает, в чьей квартире ты живешь. Но я несу за тебя ответственность! Мое дело – до пенсии успеть передать тебя на попечение такому же умному, как я, но более молодому мужчине.

– Артистки тоже зарабатывают, и весьма неплохо!

– Если думаешь, что можно прокормиться цыганщиной, значит, мозгов тебе в гимназии ну просто не вложили. Беспутное житье, нищета в деньгах, платье и обуви – вот что такое твой балаган! Мужчины себе всех актрис разбирают и пользуются ими как позорищными женщинами. С такой репутацией замуж ты вообще никогда не выйдешь и меня на все министерство ославишь. Шурочка, в актрисы идут мещане или хуже того, но ты-то дворянка моими стараниями! Я всю жизнь положил, чтобы из нищеты вылезти, а ты нас обратно тянешь? Тьфу, как надоело объяснять очевидные вещи. Когда ты беден, мир о тебе не заботится. Ясно? Все! Запру тебя дома, раз такая дура!

Шурочка хотела стукнуть отца целлофановым пакетом, но тот словно зацепился за воздух.

– Я тебе не вещь. Ничего ты для меня не сделал. Все для себя и только. Ненавижу! – закричала она, а потом для верности еще и завизжала, что было сил.

Отец закрыл уши ладонями и сложился пополам, будто у него заболел живот. Лопнули бы у папаши тогда его вонючие барабанные перепонки – и поделом ему! Не стала бы жалеть. Шурочка кинулась в свою комнату, побросала в новомодный целлофан, который так нужен ему был на выходных, самое необходимое – нижнее белье, пару платьев, жемчуг, карманные деньги, паспорт, диплом из гимназии. Схватила в прихожей первое попавшееся пальто и выбежала вон, хлопнув дверью так сильно, как только смогла.

Лишь на улице Шурочка остановилась и отдышалась. Прижала пакет с вещами к груди. Прислушалась – отец даже не звал ее. Был уверен, что она перебесится и вернется. Да подавись ты, папочка! Поймала ртом заблудившуюся в петербургском апреле последнюю снежинку и двинулась пешком в сторону Невского проспекта.

* * *

Ия вынырнула из ночного кошмара. Ей приснилось, будто звали ее Николаем Васильевичем Алексеевым и носила она длинные вислые усы. Те набились в разбитый рот и прилипли к щеке изнутри – язык не ворочался, никак не выплюнешь. Руками тоже не извлечь – привязаны к столбу, ужасно холодному. Но все же не такому ледяному, как пол, к которому она оказалась прижата поясницей. Почки, скорее всего, уже застужены бесповоротно, хотя то была меньшая из проблем. Опять заскрипели сапоги. Все ближе и ближе надвигался синюшный шрам на брови большевицкой сволочи, что ее пытала.

После Ия пробудилась так, будто разлетелась на тысячи атомов от того, что яркий свет ударил в глаза. Она еще помнила вкус крови и запах собственных экскрементов. Ощущение будто она вся – глаз, который кто-то пытается выдавить пальцем. Потом словно тело ее погрузилось в ледяное яблочное повидло, которое постепенно нагревалось, а потом и вовсе закипело. Чтобы скорее выветрить жуткие впечатления, Ия решила пойти умыться и посмотреть, что там на кухне. Попыталась встать, но ничего не вышло.

С ужасом она обнаружила, что у нее отсутствуют ноги. И руки. Не было всего тела! Она допустила пульсирующую мысль, что кухни тоже не существовало в этой реальности. Как и всего мира вокруг нее. Были лишь темнота, тишина и пустота. Ия окончательно опомнилась и сообразила, кто она и где.

Первым делом надо было успокоиться. Создать себе точку опоры – вес, тяжесть, основу. Ия представила себя женщиной в красивом молодом теле – и сладко потянулась. Вообразила зеленые глаза, как у погибшего под пытками Николая Васильевича, – потерла их кулаками и открыла. Волосы сначала выбрала рыжие, но потом заменила на каштановые – тоже как у покойника, под цвет его вислых усов. Все-таки образ его остался дорог ее сердцу. Да, кстати, сердце. Ия сформировала и его в новом теле и тут же услышала характерные толчки изнутри.

Следующим шагом после создания собственной оболочки стал мир – небольшой уединенный мирок, где можно отдохнуть в одиночестве. После такой изнурительной миссии общение с кем бы то ни было только сильнее обесточит. Ия создала маленький мыс в форме крючковатого носа посреди прекрасного северного озера. Освещение сделала умеренным, но не серым – как в летний день после дождя. Свет – это главное и самое интересное. Сотворила запах преющих водорослей и смешала его со вкусом брызг. Включила крики птиц, шум жесткой прибрежной травы и шелест воды, накатывающей на огромные плоские камни с вырезанными на них рисунками.

Поселиться решила в белом деревянном маяке под высоким красным куполом. Она устроила в нем только три небольшие комнаты – одну над другой. Нижняя стала собственно кухней. Там, где находилась теперь Ия, тело не вопило о голоде по три раза на дню. Питаться можно было ради удовольствия, а не по необходимости. Хочешь – совсем не ешь. Хочешь – объедайся целыми днями: все равно пища никогда не кончится, а ты не растолстеешь.

У Ии были, разумеется, слабости, но обжорство к ним не относилось. Она собиралась лишь иногда молоть ароматные кофейные зерна ручной мельницей, потом варить напиток в турке, а после наслаждаться им с видом на графитового цвета воду. В первую очередь ради умиротворенности процесса. Ия любила проживать жизни, преодолевать все вложенные в них трудности и испытания, расти и развиваться, подниматься за каждую миссию минимум на одну ступеньку выше и всегда готова была платить за это высокую цену. Но тот, кто хорошо потрудился, заслужил и полноценный отдых. Не лености ради, а чтобы набраться сил для будущих дерзаний. На это и была теперь нацелена ее созидательная сила.

Второй этаж маяка Ия отдала спальне – здесь она планировала валяться, медитировать. Может, и дремать, хотя прямой необходимости во сне, как и в еде, не было. Декорировать помещение Ия не стала никак – только кровать, коврик для йоги и – ладно уж – граммофон в стиле 10-х годов XX века. Точно такой же был у Николая Васильевича, чью жизнь она только что прошла. Он до самой смерти набивал свою квартиру на Васильевском острове в Санкт-Петербурге барахлом, которое в его представлении считалось роскошным. Удивительно, что внутри каждой новой жизни Ия забывала, что на самом деле не любит вещизма и оголтелого потребления. Вспоминала об этом только здесь – между пространством и временем.

На третьем этаже – крохотной, застекленной по кругу площадке под самым куполом – Ия создала кабинет для важных размышлений. Там легко по первой мысли появились письменный стол и круглая низкая библиотека. Потом самое любимое и приятное – бра, торшеры, люстры, светильники – множество причудливых источников света, чтобы играть по ночам с тенями. Наконец, оттоманка, на которую она с удовольствием улеглась, закинув ноги на низкий шкафчик. Положила открытую книгу на грудь и прикрыла глаза.

Но спокойствие продолжалось недолго. В нос ударил отвратительный запах меловой тряпки. Ия осмотрелась. Вонючий влажный кусок материи, покрытый известью, действительно находился на полу совсем рядом с лицом. Как он здесь оказался? Ия создала мысленное намерение убрать тряпку. Но это оказалось непросто. Нужно было поймать тончайшую грань радуги безразличия и одновременно настойчивого желания. Поиск нужного градуса настроения занял некоторое время, однако Ия справилась – вонючая тряпка исчезла.

Не успела она сладить с этой задачей, как уединение снова было нарушено вторжением другого лишнего предмета. Вертящейся школьной доски. Ие пришлось еще сильнее напрячься, чтобы заставить ее исчезнуть. После она даже почувствовала усталость.

Однако отдохнуть так и не удалось. В комнате немедленно возник третий лишний предмет. Она даже не сразу осознала, что это. Какой-то тощий веник из нескольких прутиков. Ба, да это розги! Ия вздохнула и прикрыла глаза. Оставила только крохотные щелочки, чтобы вполглаза следить за происходящим. Она поняла, кто и зачем ворвется на ее уединенный маяк, и перестала сопротивляться, потому что знала – бесполезно.

В кабинете один за другим с молниеносной скоростью начали появляться многочисленные предметы, и очень скоро он превратился в захламленный и заставленный кучей школьного барахла учебный класс. Наконец вошел, лучезарно улыбаясь, и сам Учитель в монокле. Стать его фигуры была заметна даже под костюмом-тройкой из плотной ткани. Ия отметила, что он запомнил прошлое ее пожелание и на сей раз принял облик не молодого юноши, но взрослого мужа. Он подмигнул Ие, и морщинки устремились лучами от его глаз. Ее одежда по его, очевидно, мысленному приказанию заменилась школьной формой с белым фартуком, а волосы заплелись в две тугие косички с белыми бантами.

Тогда она прибегла к безотказному средству. Зарыдала. Обиделась! Нельзя так с ней поступать. Нельзя врываться в ее отпуск, едва она завершила жизнь, и немедленно принуждать к работе над ошибками. Учитель растерялся, погладил Ию по волосам. Протянул подарок в красивой обертке. Все еще всхлипывая, Ия с любопытством ее разорвала и достала странные калейдоскопические очки. Это было что-то новенькое: она повертела их и надела.

Перед глазами возник Санкт-Петербург 70-х годов XIX века. Ия ехала на старинном велосипеде: переднее колесо большое, заднее – малое. Она видела на руле свои руки с грязными обгрызенными ногтями и сбитыми костяшками. То был самый счастливый день из жизни Николая Васильевича, когда тот был еще ребенком. Он служил тогда разносчиком газет, и хозяин дал ему свой старый велосипед – настоящее сокровище для бедного мальчишки, – чтобы управился поскорее и помог потом в типографии вместо заболевшего рабочего. Ия не сбросила очки. Она продолжила крутить педали и щуриться от солнца.

Потом поняла, что нет на ней никаких очков. Это Учитель стоял за спиной и закрывал ее глаза ладонью. То ли он сам читал вслух какую-то книгу, то ли Ия вспоминала – перепросматривала – прошлую жизнь и говорила, говорила, рассказывала ему все, что с ней происходило, самые счастливые моменты детства. Как она, оказывается, скучала по дыханию Учителя на своей макушке. Но все-таки убрала его руку, отошла на шаг, поправила прическу.

* * *

Григорий Павлович открыл Шурочке сонный, взъерошенный, в домашних туфлях и китайском халате. Увидел припухшие глаза и сразу понял, что случилось. Она намеревалась все ему высказать. Как поссорилась из-за него с папой, как убежала из дома, как не могла нанять пролетку и целый час спешила к нему пешком по Невскому, лавируя между девушками и юношами сомнительного поведения.

Но ее поразили его лохматые, не уложенные усы. Это интимное, почти непристойное зрелище похоронило в памяти все невзгоды. То ли в душе, то ли в теле Шурочки впервые в жизни заворочалась мощная, доселе незнакомая стихия. Сила больше, древнее ее самой и такая неуместная на пороге антрепренера.

Шурочка испугалась темной бездны, куда нечаянно заглянула. Стихия, до сих пор дремавшая, неопознанная, в самый неподходящий момент показала себя и украла покой. Теперь она когда угодно может развернуться в полную мощь, затопить Шурочку изнутри, обрушить единственной волной все, что ей дорого. Нужно скорее найти способ обуздать бесконтрольную силу, посадить ее в клетку.

Парадоксально, но вместе с тем Шурочка одновременно захотела отпустить поводья, ухнуть в водоворот с головой, позволить ему нести, куда вздумается, а потом оседлать метлу и хохотать. Невыраженные ощущения горячо прокатились по юному телу, заставили отвести от путаных усов взгляд. Она посмотрела в пол и словно прочитала там, что ушла от отца не только ради актерского признания. Конечно, не было ничего важнее, чем стать собой, проложить путь на сцену. Но смелости оставить прошлую жизнь ей придала и другая причина. Она же привела Шурочку именно в этот дом, а не какой-то другой – ей хотелось теперь как можно чаще пребывать под чарующим присмотром ореховых глаз Григория Павловича.

– Кто там, Гриша? Он, что ли, так рано?

Из темноты квартиры выплыла заспанная Калерия в длинной кружевной сорочке.

– Он сегодня не придет. Это наша Нина Чайка. Постели ей в гостевой комнате.

– Пфф, сам стели.

Пока он хлопотал с постельным бельем, надувал простыню как парус и рассказывал, что скоро волшебная ладья унесет их к неведомым берегам Екатеринодара, Шурочка так и стояла молча, прижав к груди целлофановый пакет со всем своим имуществом. Той ночью она до самого утра пролежала без сна, свернувшись в маленький, никому не нужный комочек. Чувствовала табачный запах. Наблюдала, как предметы в комнате ближе к рассвету становятся более отчетливыми. Вслушивалась в ломкую тишину спальни Григория Павловича.

Часть 2

Глава 5

Люди месили ногами грязь и ходили согнувшись, потому что на плечах у них лежали тучи. В воздухе стояла колючая мокрая взвесь. Прачка Пелагея поставила корзину с бельем в жижу на берегу. Самым сложным в такие дни было приступить к стирке – руки ломило только в самом начале. Потом они, правда, слушались плоховато, зато переставали чувствовать холод. Сегодня праздник – у прачки выходной. Значит, она могла наконец-то перестирать белье для собственной семьи.

На реке Карасун ни души. Другие прачки в долгожданный выходной отдыхали дома: готовили еду на всю неделю, убирались, латали детям одежду. Пелагея вытащила из корзины пропитавшуюся уличной влагой, задеревеневшую рубаху мужа и бросила ее в черную воду. Раздался едва слышный хруст – сломалась тонкая ледяная корочка. Прачка решительно окунула рубаху под воду – руки обожгло холодом – и вытащила из реки.

Тогда только Пелагея заметила, что рубаха в крови. Сердце бешено заколотилось – супружник что-то натворил, и явно ужасное. Черное кровавое пятно стремительно расползалось. Прачка повертела рубаху и поняла, что кровь-то ее собственная – хлещет прямо из правой руки, на которой отсутствовали теперь два пальца – мизинец и безымянный.

Пелагея уронила рубаху в жижу и собралась вопить, но голос не послушался – вырвались невнятные хрипы. Она хотела бежать домой, прочь от проклятой реки, но ноги вязли в грязи. Тут и рука очнулась: в нее ворвалась боль, запульсировала, загорелась. Пелагея упала на колени в жижу и зарыдала.

Голос вернулся, и на него прибежал казак. «Что случилось, бабонька?» – спросил он, поднимая Пелагею. «Утопленник вылез из реки и откусил мне пальцы, будь проклят Карасун!» – рыдала она, показывая то место, где стирала. Казак вытащил пику и ударил в реку так, будто она была живой. Под водой что-то лязгнуло.

В тот же день, суеверно крестясь, екатеринодарцы вытащили из реки покойника – утонувшего казака прямо на коне и с пикой в руках, о которую и отхватила два пальца Пелагея. Глаза его были выпучены, а щеки на раздувшемся сером лице объели рыбы.

Это случилось полвека назад. Но утопленники не были новостью для реки Карасун. Здесь захлебывались самоубийцы, сюда падали и тонули неосторожные рыбаки или пьяницы одинокой ночью, в мутные воды сбрасывали жертв разбойники. Покойники населяли дно проклятого места.

Только три года назад, в 1910-м, реку засыпали и устроили на ней улицу, по которой гастролирующая труппа актеров направлялась теперь от вокзала в Городской сад Екатеринодара. Южный город уже накрыла ночь. Луна через пару дней обещала стать полной и светила ярко. Шурочка жадно вдыхала теплый пахучий воздух после нескольких суток в душном вагоне третьего класса. Но зловещая история о засыпанной реке Карасун, которую рассказала Калерия, неприятно тревожила ее. Хотелось добраться до гостиницы без волнений и приключений.

– Думаете, покойников засыпали, и они успокоились? Как же! Еще больше разозлились! А мы по ихним головам сейчас едем, – продолжала подзуживать Калерия.

– Я не верю в такие сказки. С чего ты это взяла? – нетвердо возразила Шурочка.

Она так и не определилась, имеет Калерия отношение к сверхъестественным силам или нет. Стыдилась признаться даже себе, что боится эту худую женщину: та вполне могла оказаться настоящим медиумом. Но обсуждать это с другими членами труппы неловко – сочтут наивной.

– А вы знали, что Калерия родилась в Екатеринодаре? Она тут каждое привидение по имени знает, – улыбнулся Григорий Павлович.

– А почему уехала? Кубанские баре для тебя бедноваты? – спросил Матюша.

Калерия не удостоила его ответом. Только прищурилась и раздула ноздри.

– Матюшка, да не завидуй ты этим барам! Молодой ишо, заработаешь и на такую вертушку, как наша Калерия, – улыбнулась Тамара Аркадьевна.

– Куда уж мне, – буркнул он.

Екатеринодар был только первым пунктом большого гастрольного маршрута, а Шурочка уже люто ненавидела каждого из пятерых своих коллег. Тамара Аркадьевна устраивала скандал даже в очереди из двух человек, чтобы пролезть вперед. Всегда забирала самое большое и красивое яблоко из общей корзинки. Звучно всасывала из стакана чай до дна вместе с чаинками.

Калерия оказалась одной из тех невыносимых женщин, которая нравилась всем мужчинам без исключения. Даже отъявленный донжуан через полчаса общения с ней готов был бежать на другой конец города ради спелой черешни.

Матюша гордился тем, что мать его была самой широкой женщиной в деревне, и под ней даже сломался однажды хребет кобылы. Еще чрезвычайно раздражал Шурочку лексиконом, включающим в себя слова вроде «ездеют», «кажись» и «слуш». Он оказался никаким не газетчиком, а обыкновенным актеришкой и компенсировал слабость способностей, стараясь по-лакейски прислуживать антрепренеру. После истории с вазой у него не осталось даже крошечного шрама, что тоже доказывало – тот скандал на спиритическом сеансе он подстроил.

Григорию Павловичу Шурочка не могла простить, что заманил ее в провинцию обманом. Ведь Тамара Аркадьевна действительно оказалась никакой не секретаршей, а одной из актрис его труппы. Не будь Шурочка столь наивна, не купилась бы на этот жестокий розыгрыш, осталась бы с отцом в Петербурге. Снова попытала бы счастья в театральном агентстве – уже по-настоящему. Или напрямую в театре – про то, что так никто не делает, антрепренер тоже ей наврал. Но теперь поздно сожалеть – дело сделано.

Аристарх, как ни странно, бесил меньше остальных. Видимо, реагировать на старика, бывшего официанта, не имевшего ранее вообще никакого отношения к театру, было просто ниже ее достоинства. Хотя, надо признать, она уважала то, что Аристарх по собственной инициативе вел протокол каждой репетиции. От беспрерывного обсасывания химического карандаша его седеющая борода стала синей в углах рта, отчего он приобрел еще большее сходство с водяным. Бровь же Григория Павловича почти затянулась, и о том инциденте в вегетарианском кафе, когда старик не справился с праведным гневом, старательно не вспоминали. Непонятно было, понял ли бывший официант, что антрепренер и с ним сыграл в свою излюбленную игру – специально устроил ту сцену, чтобы столь жестоким и необычным способом добыть в труппу еще одного подопытного кролика. Так или иначе, на Григория Павловича старик совсем не злился.

– На месте. Вылезай! – закричал Аристарх.

Но тут Шурочка увидела то, чего боялась всю дорогу от вокзала – темную фигуру в плаще с масляным фонарем. Человек, если это был именно человек, стоял прямо в луже – будто из нее он и вырос. Шурочка хотела завизжать, но как в страшном сне горло ее перехватила судорога, и она не могла издать ни звука.

Оказалось, к лучшему. Пугающей личностью был всего лишь сторож, которого прислали встречать артистов. Экспериментальная труппа Григория Павловича Рахманова в полном составе выгрузилась из повозки около центрального входа в екатеринодарский Городской сад.

Когда провожатый пригласил следовать за ним, на Шурочку обрушилось счастье. Никаких утопленников не существовало. Она впервые приехала в новый город, чтобы выступить на сцене и насладиться славой. Она окончательно повзрослела и путешествовала без папа́!

Пыталась разглядеть ажурные стены Летнего театра, но безуспешно. На юге деревья стали уже совсем зелеными – за пышной листвой ничего не увидишь. Актеры двинулись за сторожем. Мягкий ветерок щекотал лицо, хотелось на всю жизнь запомнить приятное мгновение. Шурочка еще не знала, что до гостиницы в ту ночь ей добраться не суждено.

* * *

– В хлеву сегодня будут спать столичные актеры. Хр-хр, – мерзопакостно засмеялась Калерия.

Провожатый привел гостей в крохотный деревянный домик с земляным полом и шестью старыми соломенными матрасами. Место напоминало загон для скота. Григорий Павлович кинул в угол саквояж и помчался за сторожем, который, предвкушая реакцию на такое гостеприимство, уже успел ретироваться. Матюша верной собачонкой побежал следом.

– А я ему говорила, что во время ярмарки тут перднуть негде. Все гостиницы забиты! – заворчала Тамара Аркадьевна.

Шурочка расхаживала из угла в угол, пока Григорий Павлович не вернулся. Он молча сел на матрас в глубине сарая и прислонился головой к стене, не поднимая глаз. Никто ничего не сказал и не спросил, но воздух в хлеву наэлектризовался гневом. Шурочке даже стало жаль антрепренера. Тут же нашлись и утешители – к нему подсела Калерия, обняла за плечи. Но, к Шурочкиному удовольствию, Григорий Павлович резко встал и вышел на воздух. Матюша хмыкнул. Аристарх предложил скорее всем ложиться, чтобы наутро встать пораньше и репетировать.

– Вот сам и спи, бродяга. Тебе-то не привыкать к такому жилью, – ответила ему Тамара Аркадьевна.

Она обвязалась с ног до головы шерстяным платком, выбрала самый ровный матрас, отвернулась и феноменально быстро захрапела.

В любой другой ситуации Шурочка стала бы возмущаться, сражаться за комфорт. Но в то мгновение силы ее покинули. Она смогла только лечь прямо в одежде и подложить под голову целлофановый пакет, чтобы не касаться лицом грязной соломенной лежанки. Интересно, лучше ли постели в сибирских острогах? Она-то по дурости решила, что папа преувеличивал, говоря о цыганском житье.

Вспомнила, как однажды долго и грубо отчитывала прислугу за крохотное неотстиравшееся пятнышко на белоснежном пододеяльнике. Теперь она не имела даже одеяла. Прокручивала в памяти, как часто злилась на одинокую тишину в их огромной пустой квартире на Васильевском острове. Сейчас бы дорого заплатила просто за отсутствие звуков и запахов в хлеву, чтобы хоть немного выспаться. Пахло не только от матраса, на котором до нее спало немыслимое количество незнакомцев таинственной судьбы, но и от нее самой. Впервые в жизни она не мылась целых пять дней кряду, а сегодня и вовсе легла спать с нечищенными зубами.

Еще утопленники, о которых говорила Калерия. Вдруг они правда полезут из земли? Стены в сарае совсем хлипкие. Да нет, глупость. Шурочка вспомнила, что нынче четверг. Значит, дома на ужин, наверное, приготовили рыбу. Что же она сделала со своей жизнью!

Только бы продержаться до конца августа. Летом столичные сцены все равно на каникулах. Еще четыре месяца в нечеловеческих условиях, в компании очень-очень скверных людей. Зато перед началом нового театрального сезона она поступит в Александринский театр. Главное, выдержать экзамен. Но как раз в этом ей и поможет авантюра с гастролями в труппе Григория Павловича – даст возможность практики и даже в главной роли. Непонятно было пока, почему труппа экспериментальная и в чем суть таинственного метода на базе системы Станиславского. Не важно!

Она научится у антрепренера всему, что он способен ей дать. Зубами вырвет причитающийся ей опыт, раз уж пришлось пойти на такие жертвы. Потом снимет теплую уютную комнату на Васильевском острове, на какой-нибудь линии подальше, купит цветок в горшке. Она станет актрисой лучшего театра столицы. Может, даже отец придет на спектакль и увидит ее талант. Лишь бы выдержать экзамен. Только бы продержаться до конца августа.

* * *

Перед Ией появилась доска на ножках с креплением для больших листов бумаги. В руке – красный маркер. Вверху большой клетчатой страницы она написала крупными печатными буквами «Миссия: поверить в себя». Повернулась к Учителю на каблуках и сказала:

– Итак. Николай Васильевич Алексеев, мое последнее воплощение. Я родилась в семье швеи и конского извозчика. Дослужилась до высокого чина в министерстве. Смогла бы я такого достичь, если бы слушала родителей и верила в то будущее, которое они мне прочили? Конечно, нет. Я верила только себе. Значит, успешно.

Ия написала «верю» и поставила напротив большую галочку. Учитель кивнул.

– Дальше, – продолжила она. – Я работала, когда болела. Работала, когда до смерти уставала. Работала, когда в семье у меня случалось горе. Я никогда ни одной живой душе не показывала, что я не в форме. Все знакомые Николая Васильевича, то есть мои знакомые, кого ни спроси, ответили бы, что у меня прочный внутренний стержень.

Ия написала «верю» и пометила еще одну задачу как выполненную. Учитель закинул ногу на ногу и одобрительно промолчал.

– Хорошо, продолжаем. Когда супруга моя скончалась и я остался один на один с Шурочкой, то и не думал искать себе новую жену. Может, это было и неверное решение, ведь с дочерью самостоятельно я в итоге не справился. Однако без веры в себя такого выбора я бы не сделал. То-то же.

Ия написала «верю» и поставила третью отметку. Дальше она пожала плечами, обвела слова «Миссия: поверить в себя» неровным овалом и нарисовала рядом последнюю галочку – самую размашистую на странице. Вытащила из кармана три белых камешка и самодовольно вложила Учителю в руку. Всем видом Ия показывала, что она превзошла себя, что в этом изначально не могло быть сомнений и что теперь Учитель со спокойной совестью может оставить ее в покое.

Он широко улыбнулся и зааплодировал. Сделал пару шагов по кабинету, провел ладонью по оттоманке – ему явно понравилась темно-зеленая бархатная обивка. Внешний вид диванчика так очевидно не вязался с общей обстановкой и вкусами Ии, что она сама себе удивилась. Она вдруг осознала, что так и не научилась отдыхать – ни внутри жизней, ни между ними. Ведь раз она установила в своем кабинете оттоманку, которая не нравилась ей, зато отвечала предпочтениям Учителя, значит, подсознательно она не собиралась нежиться в безделье. Она ждала, когда он придет и устроит ей свой неизбежный разбор пройденной миссии.

* * *

– О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам…» – произнесла Шурочка и растерянно застыла на сцене.

Наутро актеры впервые репетировали в ажурном здании деревянного Летнего театра отдельные эпизоды «Чайки». Все, кроме Тамары Аркадьевны, в хлеву спали донельзя плохо и предпочли бы теперь подремать на свежескошенной пахучей травке под уютным южным солнышком. Тем более Григорий Павлович ушел ругаться с театральным руководством, чтобы им выделили нормальную гостиницу. Но Аристарх донимал коллег, пока они не согласились устроить прогон всех сцен без участия Тригорина – персонажа, которого играл сам антрепренер.

– Ну, чего молчишь, Треплев, твоя реплика, – прикрикнула Тамара Аркадьевна на Матюшу.

– А я-то что? Сперва она рыдать должна, – ответил он.

Тамара Аркадьевна повернулась на пятках, уперла руки в бока и уставилась на Шурочку. Стало только хуже. В поезде Григорий Павлович объяснил труппе основные положения системы Станиславского. Самое важное, что запомнилось: под любой текст нужно подкладывать чувства. Не произносить ничего просто так. Но в душе у Шурочки не было ни малейшего отклика. Тургенев, Господь, скитальцы – слова как пустые звуки. Чувства потерялись где-то. Может, она забыла их в Петербурге вместе с пилочкой для ногтей, фарфоровой чашкой и шелковой пижамой?

Как тут искренне зарыдать, если она даже грусти не ощущала, одну лишь усталость. Да еще Тамара Аркадьевна давила тяжелым взглядом, срочно требуя слез. Шурочка выпучила глаза и двинулась на ненавистную коллегу. Завопила истошным голосом, картинно раскинула руки, стала вращать кулаками поверх ресниц.

– Хватит ерничать! – сморщилась Тамара Аркадьевна.

– А сами-то вы не так, что ли, играете?

– Мой персонаж Аркадина – актриса. Она и должна быть слегка чрезмерна.

– Да. Вот только она хорошая актриса! А то, что вы делаете, вульгарно. Всем вашим штампам лет по триста, – заявила Шурочка.

Тамара Аркадьевна бешено поперла на нее, но на сцену ворвался Григорий Павлович.

– Эй, вы обе. Хватит разлагать мне труппу. Зря я, значит, спешил к вам с хорошими новостями?

– Ну скажи нам, Гриша, – пропела Калерия.

– Ладно… Я все устроил. Сегодня ночуем в гостинице! Не забудьте помянуть добрым словом вашего старого волшебника Григория Павловича, когда вечером прислоните бренные головы к удобным и чистым подушкам. Кстати, Тамара Аркадьевна и Шурочка размещаются в одной комнате и обязаны помириться. Хорошо я придумал? Очень хорошо!

Тамара Аркадьевна метнула в Шурочку злобный взгляд из-под прищуренных век. Та гордо задрала подбородок и отошла к окну. Другие члены труппы, наверное, подумали, она отвернулась поплакать. Если бы! Глаза и теперь оставались совершенно сухими. Шурочка решила просто глотнуть свежего воздуха – для непривыкшей к такому апрелю петербурженки день выдался необычайно жарким.

В саду она заметила два странных силуэта. Мужчина и мальчик прятались за деревьями и смотрели прямо на нее. Они держались за руки и были одеты старомодно даже по провинциальным меркам, а еще слишком тепло для такой жары. Из окна Летнего театра было видно, как дрожит нагретый воздух в Городском саду. Фигуры в нем казались слегка прозрачными и будто трепетали. Шурочка вспомнила страшную историю Калерии об утопленниках и прочих привидениях. Испугалась, отпрянула. Когда снова выглянула в окно, там уже никого не было.

Весь оставшийся день труппа репетировала почти без отдыха. Заплакать в той сцене Шурочке так и не удалось. Тамара Аркадьевна, вероятно, наслаждалась ее неудачей, а Григорий Павлович ни разу не попрекнул. Ей даже хотелось, чтобы он раскритиковал, отругал, застыдил – проявил хоть какое-то участие к ее работе. Невнимание антрепренера было несправедливо: это она должна злиться, избегать прямого общения, а получалось наоборот.

* * *

Вечером в гостинице Шурочка наконец-то помылась и сама, как смогла, постирала руками исподнее. Не замечая копошившуюся в шаге Тамару Аркадьевну, разделась до нижней сорочки, легла в настоящую постель со стареньким, но чистым постельным бельем и зажмурилась от удовольствия. Но мысленно благодарить Григория Павловича все-таки из вредности не стала. Лиши человека всего разом, помучь его немного без привычных вещей, а потом верни что-нибудь маленькое, обыденное, и он вмиг научится ценить простые радости жизни. Шурочка знала, что мысль эта не модная и не либеральная, зато нажита ее горьким опытом.

Еще большее блаженство наступило, когда Тамара Аркадьевна сделала большой глоток чего-то забродившего из фляжки, не спрашивая, выключила свет, улеглась и затихла. Ломило все тело от усталости, но это было приятно. Впервые в жизни Шурочка чувствовала себя человеком, который целый день занимался правильным делом, успешно поработал и заслужил право на отдых. Далеко не все пока получалось хорошо, но она трудилась, шла к заветной цели.

Наслаждение испортил размеренный свист соседки по койке. Невероятно, с какой сверхъестественной скоростью той удавалось засыпать. Даже не пожелала спокойной ночи. Шурочка завертелась на оглушительно скрипучей кровати, но сопящие звуки не прекратились и даже не сбились с ритма.

До чего противная бабка, подумала Шурочка. Но тут же вспомнила слова мамы: если злишься на кого-то, значит, злишься на себя. Другие люди – твое зеркало. Какая именно черта характера того человека раздражает тебя больше всего? У тебя есть такая же.

Только развивать эту идею совершенно не хотелось. Что у них с Тамарой Аркадьевной может быть общего? Да и не время гонять в голове многомудрые соображения: нужно выспаться хорошенько в «королевской» постели, насладиться заслуженным покоем и комфортом. Одна беда: избавиться от беспокойной мысли никак не получалось. Шурочка рисковала всю ночь отгонять ее, как назойливого комара. Быстрее додумать до конца и забыть. Ладно уж.

Первым делом надо определить, что сильнее всего раздражает в Тамаре Аркадьевне. Пожалуй, как она на сцене заламывает руки, пучит глаза, трагически стискивает виски или проводит пятерней по волосам. До поры до времени все это подходило провинциальной публике с вульгарными вкусами. Но теперь-то пришел Станиславский со своей революционной системой. Григорий Павлович талдычит им каждый день: главная задача артиста – создавать внутреннюю жизнь персонажа, приспособляя к ней свои чувства. Тамара же Аркадьевна словно не слышит и делает наоборот. Классический пример маски чувств вместо искренности.

Почему она продолжает везде совать штампы, если с ними все уже ясно? Григорий Павлович сто раз объяснил психотехнику Станиславского, которая помогает вызвать из памяти правильные эмоции в нужный момент роли. Допустим, нужно сыграть страх. Бесполезно пыжиться испытать чувство в голом виде. Вместо этого следует вспомнить любое событие из своей жизни, которое вызвало страх, предшествовало ему. Например, увидеть ту старомодную пару в мерцающем мареве Летнего сада было жутковато. Даже сейчас мурашки побежали. Так же и на сцене. В соответствующую минуту вызываешь в памяти те обстоятельства – и вуаля – страх приходит следом.

Правда, это лишь в теории звучит просто. На деле Шурочка сама ничего не чувствовала на сцене. Пора уже признаться: они с Тамарой Аркадьевной все-таки в одной лодке. Обе не умеют вызывать к работе чувства в нужный момент. Только первая теряется и деревенеет, а вторая по инерции лепит штампы.

Выходит, в душе Шурочки борются две силы. Одна жаждет отдаться буре искренних чувств, чтобы пробудить их на сцене. От этого напрямую зависит не только ее творческий успех, но и вся жизнь. Ведь с недавних пор у Шурочки и осталось-то одно актерское ремесло. Остальное она принесла в жертву. Отними еще театр, и не будет совсем ничего. Другая сила все понимает, но сопротивляется. Не дает освободить эмоции. Зачем же она так делает, когда на карту поставлено самое дорогое?

Внутренним взором Шурочка увидела прохладные сочные луга. Над ними висел низкий густой туман, какой бывает в горах. Примерно так она представляла Англию или Новую Зеландию, где никогда не бывала. Ясно было одно: места эти очень-очень далеко, на самом краю земли. Там в воздухе вечно висела хмарь, а ветер колыхал высокую ароматную зеленую траву. Годами нельзя было встретить ни души – ни человека, ни овцу, ни даже бродячую собаку. Но именно там она увидела себя. В полном одиночестве. Хрупкую, маленькую, одетую в тяжелые, ржавые, холодные рыцарские доспехи. Это был страж границы – та самая сила внутри Шурочки, что запрещала ей плакать на сцене. Кто же велел ей нести одинокую службу в суровых условиях, а потом бросил, забыл, потерял?

Статский советник Николай Васильевич Алексеев. Папа. «Запрети себе чувства, или они тебя погубят», – таким было его послание. Он не говорил этого словами, но показывал своим образом жизни.

По долгу службы отцу пришлось стать безжалостным и хладнокровным, чтобы выполнять не самые приятные поручения, идти по головам. Он выбрал карьеру, работу мозга, а чувства задвинул на дальний план. Не только болезненные, но и радостные – поэтому в глубине души Николая Васильевича всегда тлело страдание. Он отказался от ярких и глупых страстей во имя благополучия семьи, комфортной жизни и видного положения в обществе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.