Трейси Вульф
Приятный кошмар

Всем тем, кто пережил свой худший кошмар и стал сильнее. Эта книга посвящается вам.

Tracy Wolff

SWEET NIGHTMARE

Copyright © 2024 by Tracy Wolff This translation published by arrangement with Entangled Publishing, LLC through RightsMix LLC. All rights reserved

Cover artists: Bree Archer and LJ Anderson, Mayhem Cover Creations

Перевод с английского Е. Татищевой

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

«Приятный кошмар» – это романтическая история о сверхъестественных существах с элементами хоррора, действие которой происходит в школе для трудных подростков со сверхъестественными способностями. По этой причине данная история включает в себя моменты, которые могут подойти не всем читателям. В ней упоминаются сцены жестокого насилия, содержащие в себе смерть, кровь, блевотину, огонь и сожжение, утопление, яд и отравление, галлюцинации, нецензурные выражения, нападения чудовищ, являющиеся предметом распространенных фобий, а также стихийные бедствия. Также в этом романе говорится о смерти членов семьи. Обращаю на это внимание читателей, чрезмерно восприимчивых к подобным моментам.

Пролог
Ночь после ночного кошмара

Джуд

Мне известен твой худший кошмар.

Нет, не тот, о котором ты подумал. Другой.

Тот, о котором ты не распространяешься на вечеринках.

Тот, о котором ты шепотом не рассказываешь по ночам своему лучшему другу.

Тот, в существовании которого ты не признаешься даже самому себе, пока в три часа ночи не погаснут все огни и тебя не парализует такой страх, что ты не сможешь даже протянуть руку, чтобы включить свой ночник. И ты лежишь с бешено колотящимся сердцем, с шумом крови в ушах, прислушиваясь к звукам – вдруг начнет подниматься окно, вдруг скрипнет дверь, вдруг на лестнице послышатся шаги.

Чудовище под твоей кроватью.

Чудовище внутри твоей головы.

Не стыдись этого кошмара. Тот или иной кошмар есть у каждого – даже у меня.

Мой кошмар всегда начинается одинаково.

Полная луна. Жаркая духота. Мох, свисающий с деревьев и касающийся моего лица во время ночной прогулки. Волны, с грохотом разбивающиеся о берег. Небольшой домик, девушка, шторм – это всего лишь сон, до которого мне никогда не удается дотянуться.

Я знаю, это звучит не очень-то убедительно, но история не об этом. Она о крови и предательстве.

Так что засыпай, если осмелишься. Но не говори, что я тебя не предупреждал. Потому что единственное, в чем я могу тебя заверить, это то, что мои кошмары хуже твоих.

Глава 1
Нет такого понятия, как быстрый побег

Клементина

Я не могу поверить, что из всех наказаний, применяемых в этой школе для изгоев и чмошников, мне досталось именно это. На прошлой неделе одна из новеньких вампирш едва не высосала всю кровь из ведьмы, и что же? – единственным наказанием, которое она получила, было то, что ее поставили мыть посуду.

Парадоксально? Еще как.

Справедливо? Даже не близко.

Впрочем, здесь, в Школе Колдер справедливость – это понятие весьма расплывчатое точно так же, как безопасность и здравый смысл. Вот почему моя мать – она же не слишком выдающаяся директриса этого не слишком выдающегося учебного заведения – считает, что, с административной точки зрения, приставить меня к криклерам это вполне разумно.

Внимание, спойлер: это совершенно не так. Однако это ужасно, абсолютно ужасно. Не говоря уже о том, что это чертовски опасное дело.

Тем не менее почти три года этого кошмара научили меня кое-чему; главное, вести себя осторожно – двигаться медленно – и иметь при себе очень, очень большой пакет сухого корма.

Быстрый осмотр большого сумрачного помещения показывает мне, что еда опять сделала свое дело: внимание этих маленьких чудовищ действительно отвлечено – во всяком случае, на данный момент.

С этой мыслью я делаю небольшой выверенный шаг назад к двери. Когда никто из криклеров и бровью не ведет – а брови у них мохнатые – и не поднимает головы от длинных кормушек, полных сухого корма, я делаю еще один шаг. И еще один. Теперь до старой деревянной двери, отделяющей меня от подвального коридора, рукой подать. Еще несколько шагов – и я, быть может, смогу выбраться отсюда, не потеряв ни капли своей крови.

Да, верно говорят, что надежда – как и паскудство – умирает последней.

По моей спине стекает капля пота, когда я делаю еще один осторожный шаг назад. И, затаив дыхание, пытаюсь дотянуться до старомодной защелки, запирающей криклеров – и меня саму – в этом холодном темном помещении.

Но как только мои пальцы касаются запора, в небе слышится оглушительный раскат грома.

Черт, черт, черт.

Сотни голов одновременно поднимаются – и все они до единой поворачиваются ко мне. Щурятся маленькие глазки, оскаливаются зубы и раздается рычание, отдающееся от шершавых каменных стен.

И я мигом оказываюсь в полной жопе.

Когти скользят по полу, когда они все как один устремляются ко мне.

К черту неспешность и осторожность. Я стремительно разворачиваюсь и бросаюсь к двери как раз в тот момент, когда меня настигает их первая волна.

Их когти больно царапают мои икры, я стряхиваю с себя нескольких криклеров, затем резко втягиваю в себя воздух, когда зубы этих тварей вонзаются в мои ляжку и бедро. Одной рукой я срываю с себя этих маленьких паскуд.

Но один предприимчивый криклер ухитряется удержаться и взобраться мне на спину. У него длинные острые зубы, которые располосовывают мое плечо, пока его еще более острые когти раздирают мой правый бицепс в попытке зацепиться. Я сдерживаю крик, видя, как кровь – моя кровь – стекает на носок моего любимого потертого кроссовка одной «Адидас-Газельс», но не делаю новой попытки оторвать от себя эту тварь. Свобода уже совсем близко, до нее рукой подать… только бы на меня не успела наброситься следующая стая этих монстров. Я не надеюсь открыть железную защелку – она древняя и часто заедает, – но мне приходилось делать это достаточно часто, чтобы знать все связанные с этим маленькие хитрости. Я нажимаю на левую часть защелки, поднимаю правую и тяну изо всех сил. Защелка отодвигается, и тут еще один криклер – а может, тот же самый, кто их разберет, – больно кусает меня в щиколотку. Чтобы стряхнуть его, я изо всех сил бью ногой назад и неистово трясу ею, одновременно толкая дверь тоже изо всех сил. Она тяжелая, и у меня жутко болит плечо, но я не обращаю внимания на боль, и в конце концов дверь сдвигается с места. Я отрываю от своего плеча последнего криклера и протискиваюсь в щель между створкой и косяком, которая лишь чуть-чуть шире моих бедер, после чего захлопываю дверь.

Чтобы убедиться, что ничто не последует за мной – криклеры твари ушлые и коварные, – я наваливаюсь спиной на старое дерево изо всех сил. И в это же мгновение в тускло освещенный подвальный коридор неторопливой поступью заходит мой лучший друг Луис.

– Ты ищешь не это? – Он держит в руке мою аптечку, поднимает ее, затем останавливается как вкопанный, наконец хорошенько рассмотрев меня. – Черт возьми, Клементина[1]. Тебе когда-нибудь говорили, что ты действительно умеешь эффектно появиться?

– А тебе не кажется, что лучше сказать – эффектно убраться? – хриплю я, не обращая внимания на ужас на его лице. – Должно быть, эта приближающаяся гроза завела криклеров больше, чем обычно.

– Завела? Ты предпочитаешь называть это так? – парирует он, но его вопрос тонет в громком животном плаче, доносящемся откуда-то сзади. – Что это? Что это за богомерзкий шум?

– Не знаю. – Я оглядываюсь по сторонам, но ничего не вижу. Правда, весь этот коридор освещен всего-навсего одной жалкой голой лампочкой, свисающей с потолка, так что нельзя сказать, что моему взору открывается фантастический вид. Мрак – друг этого подвала, как и всей остальной части этой школы.

Но плач определенно становится громче… и теперь я понимаю, что он доносится из помещения за дверью.

– О черт. – Заперев последний замок, я замечаю маленькую лапку криклера, зажатую между дверью и косяком.

Луис переводит взгляд туда, куда смотрю я.

– Черт возьми, нет. Клементина, даже не думай об этом!

Я понимаю, что он прав, но…

– Я не могу просто оставить это бедное существо в таком положении.

– Это «бедное существо» только что пыталось сожрать твои потроха! – парирует он.

– Я понимаю! Поверь мне, я понимаю! – Если учесть, сколько всего у меня сейчас болит, мне никак невозможно забыть об этом.

Он картинно закатывает свои серебристые волчьи глаза.

Теперь плач превратился в приглушенные тихие вскрики, и я не могу оставить это существо вот так, пусть даже оно и монстр.

– Я должна открыть эту дверь, Луис.

– Черт возьми, Клементина! – Но даже произнося это, он заходит мне за спину, чтобы поддержать меня. – Я хочу, чтобы в протоколе было указано, что я выступал против этого решения.

– В протоколе это будет отражено, – отвечаю ему я и, сделав глубокий вдох, нехотя отпираю замок, который только что заперла. – Ну, будь что будет.

Глава 2
В твоем полном распоряжении колдер

– Придерживай дверь рукой! – призывает Луис, склонившись над моим плечом, чтобы все проконтролировать, как он пытается делать и во многих других сферах моей жизни.

– Я так и планирую сделать, – отвечаю я, взявшись одной рукой за ручку двери, а вторую держа над ней, чтобы толкнуть дверь и запереть ее вновь, как только лапка криклера освободится.

Затем тяну на себя дверь, надеясь, что этого достаточно, и как только лапка просовывается обратно в образовавшуюся щель, налегаю на дверь всем своим весом и с силой захлопываю ее. И каким-то чудом мне удается избежать новой катастрофы.

Из помещения криклеров раздается возмущенный вой, но ни одна из этих тварей не вырывается наружу.

Я в безопасности… по крайней мере, до следующего раза.

Теперь, когда всплеск адреналина в моей крови сошел на нет, я чувствую себя такой измотанной, что, прислонясь к двери спиной, соскальзываю вниз, пока мой зад не касается пола, и дышу. Просто дышу.

Луис садится рядом, кивком показывая на аптечку, которую он уронил в нескольких шагах от двери. Он приносит ее мне всякий раз, когда мне приходится кормить и поить криклеров – и, к сожалению, случаи, когда она оказывается мне не нужна, ох как редки.

– Надо тебя подлатать. Через несколько минут прозвенит звонок.

Я испускаю стон.

– Мне казалось, что теперь это получается у меня быстрее.

– Быстрота всегда бывает относительной, – говорит он с невеселой усмешкой. – Тебе совершенно необязательно следить за тем, чтобы у каждого из этих маленьких чудовищ была в миске ледяная вода. Хватит с них и воды комнатной температуры.

– Но сейчас же сентябрь. И это Техас. Без холодной воды им никак не обойтись.

– Ну и какую благодарность ты получаешь за свою заботу? – Его черные волосы падают ему на левый глаз, когда он переводит взгляд на изодранный в клочья рукав моей рубашки поло – и на глубокие царапины под ним.

Теперь уже я закатываю глаза, протянув руку к аптечке.

– То, что директриса не будет ко мне приставать?

– Я уверен, что твоя мать поняла бы, если бы ты давала им воду комнатной температуры, раз уж это спасло бы тебя от изрядной потери крови. Ведь это она настаивает на том, чтобы мы обихаживали этих чертовых тварей. – Он пристально смотрит на большой бактерицидный пластырь, который я извлекла из аптечки, пока мы с ним говорили. – Тебе помочь?

– Может быть, – нехотя отвечаю я. – Приклей мне пластырь только на спину, ладно? И вообще, думаю, что весь смысл возложения на меня обязанности давать криклерам корм и воду – это наказание, так что вряд ли моей матери так уж важны мои чувства.

Он фыркает в знак согласия и оттягивает ворот моей красной форменной рубашки поло вниз, чтобы наклеить сзади пластырь на мое исцарапанное, искусанное и все еще кровоточащее плечо.

– Но ты же оказалась в этой школе не за какой-то злостный поступок и не за суперскверное поведение, как все мы, остальные ее ученики.

– И все же мне приходится учиться именно здесь. Это одна из радостей принадлежности к семейству Колдер.

– Понятно, но носишь ты фамилию Колдер или нет, тебе надо отказаться обихаживать криклеров, потому что иначе ты вряд ли сумеешь дожить до окончания школы.

– О, не беспокойся, я сумею дожить до окончания школы, – парирую я, наклеивая на свои раны еще несколько пластырей. – Хотя бы затем, чтобы наконец-то убраться с этого чертова острова.

Я считаю дни до этого момента с девятого класса. И теперь, когда я наконец перешла в выпускной класс, точно не позволю ничему помешать мне избавиться от необходимости обитать в этом гадюшнике и начать новую жизнь в таком месте, где мне не надо будет каждую секунду быть начеку, чтобы на меня никто не напал.

– Еще один год, – говорит Луис, протянув руку за аптечкой. – И тогда мы оба сможем убраться отсюда подальше.

– Вернее, двести шестьдесят один день. – Я засовываю коробку с пластырями обратно в аптечку и отдаю ее Луису. Затем встаю на ноги, не обращая внимания на боль от всех этих укусов и царапин.

Когда мы начинаем двигаться по промозглому и унылому коридору, электролампочка вдруг начинает качаться и шипеть, хотя воздух здесь совершенно неподвижен.

– Это еще что? – спрашивает Луис.

– Явный намек на то, что нам нужно сматываться и поскорее, – отвечаю я, потому что задерживаться в подземелье Школы Колдер – это всегда плохая идея. Но прежде чем мы успеваем сделать несколько шагов, со стороны лампочки вдруг слышится хлопок, еще несколько секунд, и она взрывается снопом искр – после чего коридор погружается во тьму.

– Вообще-то, это как-то жутковато, – замечает Луис, остановившись как вкопанный.

– Брось, не можешь же ты в самом деле бояться темноты, – подкалываю его я, доставая из кармана мой телефон.

– Само собой. Я же как-никак человековолк и могу видеть в темноте.

– Это не мешает тебе быть пугливым зайцем.

Я провожу большим пальцем по приложению «фонарик» и свечу им вперед.

Как-никак криклеры – не единственные чудовища, содержащиеся в этом подвале, – они просто самые маленькие и самые безобидные.

Словно в ответ на эту мысль ближайшая к Луису дверь начинает неистово сотрясаться.

Нам не нужна дополнительная мотивация – мы оба пускаемся бежать, и луч фонарика на моем телефоне начинает метаться в такт моему бегу. Я оборачиваюсь, чтобы удостовериться, что за нами не следует никакая тварь, – и свет фонарика выхватывает из темноты в прилегающем коридоре что-то, похожее на громадную тень. Я направляю в ту сторону луч, но там никого нет.

У меня екает сердце, потому что я знаю – я что-то видела. Но тут из помещения, расположенного слева доносится громкий звук тяжелого удара, затем звон цепей и пронзительный животный визг, который, кажется, нисколько не заглушает разделяющая нас толстая деревянная дверь.

Луис ускоряет свой бег, я тоже. Мы пробегаем мимо еще нескольких дверей, и тут дверь впереди начинает сотрясаться с такой силой, что мне становится страшно, что она слетит с петель.

Я заставляю себя не обращать на нее внимания и сохранять спокойствие. Еще один поворот, бешеный рывок – и мы сможем вздохнуть свободно.

Очевидно, по мнению Луиса, я бегу недостаточно быстро, поскольку он хватает меня за руку и тянет за собой, меж тем как из-за угла за нами следует громкий свирепый вопль.

– Шевелись, Клементина! – кричит он, втащив меня на лестничную клетку.

Мы взбегаем по лестнице и выбегаем из двустворчатых дверей на площадку, когда звенит предупредительный звонок.

Глава 3
Еще один пробует пикси‑пыльцу

– У вас есть сила для того, чтобы победить чудовищ внутри себя, – говорит успокаивающий голос по внутренней системе оповещения. Затем это утверждение повторяется, когда в коридоре раздается звонок, а мы с Луисом останавливаемся, чтобы отдышаться.

– Я не хочу ни оскорбить твою тетю Клодию, ни умалить ее утверждения, – задыхаясь, произносит он, – но думаю, беспокоиться нам надо отнюдь не о тех чудовищах, которые живут внутри нас.

– Да уж, – соглашаюсь я, одновременно быстро набирая сообщение дяде Картеру, чтобы дать ему знать, что ему необходимо еще раз проверить замки на дверях помещений с чудовищами.

Мой дядя Картер заведует подвальным зверинцем. Когда-то Школа Колдер была лечебницей, в которую богатые сверхъестественные существа отправляли членов своих семей, якобы для того, чтобы те «поправили здоровье». Ходят слухи, что в те времена подвал на самом деле был предназначен для содержания душевнобольных преступников, что объясняет массивные восьмидесятифунтовые двери тамошних камер. Это не очень-то удобно для обычных людей, но такое обустройство приходится кстати, когда вам необходимо помешать всяким опасным тварям нести смерть и разрушения.

– Напомни мне еще раз, почему твоя мать считает, что это хорошая идея – держать у себя в подвале самых отстойных тварей на планете? – спрашивает Луис, заправляя свою красную рубашку поло в свои черные форменные шорты.

– Похоже, потому, что школе нужны деньги, чтобы «ученики могли поддерживать тот комфортный образ жизни, к которому они привыкли», – цитирую я.

Мы останавливаемся на мгновение, чтобы в полной мере прочувствовать этот мифический «комфортный образ жизни», но тут нам приходится увернуться от падающей на пол отклеившейся потолочной плитки. После того как лечебница для душевнобольных закрылась, составляющие ее здания, построенные в нарядном викторианском стиле, было нетрудно превратить в люксовую гостиницу для сверхъестественных существ, которая и занимала остров, пока моя семья не купила его восемьдесят лет назад.

Здешние постройки были возведены в эпоху, когда люди строили красивые здания просто ради красоты архитектуры, даже если эти здания были частью лечебницы, и отголоски тех давно минувших времен все еще проглядывают кое-где, несмотря на износ и обветшание прошедших лет. Это и резные мраморные лестницы, ступени которых теперь истерты от шагов великого множества ног, и большие куполообразные башенки, и эркерные окна, и затейливая кирпичная кладка, украшающая вход в административный корпус, где проходит большинство наших занятий. Но большая часть этого потенциального очарования скрыта сейчас под казенного вида зеленой краской, покрывающей все стены, и подвесными потолками, под которыми наверняка спрятана весьма миленькая лепнина.

Луис фыркает и качает головой, и тут мой телефон гудит, поскольку на него пришло сообщение от моей соседки по комнате, Евы.

Ева: Где ты?

Ева: Я не могу опоздать на занятие по управлению гневом. Дэнсон жлоб.

Ева: Если он опять начнет вешать мне лапшу на уши, честное слово, я садану его кулаком в горло.

Я быстро пишу ответ, чтобы дать ей знать, что я скоро буду.

– Ты в порядке? – спрашивает Луис, когда мы торопливо шагаем по вестибюлю, чтобы на нас не начали орать здешние тролли.

– Да, благодаря тебе, – отвечаю я и быстро обнимаю его прежде, чем открыть дверь в женский туалет, находящийся в центре вестибюля. – Я люблю тебя, Луис.

Он отмахивается от моей нежности, язвительно бросив «Ну а как же иначе» за секунду до того, как я закрываю за собой дверь.

– Черт возьми, Клементина, предполагается, что ты должна кормить криклеров, а не служить им кормом, – замечает Ева, прислоняясь к одной из старомодных раковин.

Я щелкаю пальцами.

– Я так и знала, что что-то делаю неправильно.

– Я принесла тебе кофе. – Ее черные кудри колышутся, когда она подается вперед, чтобы протянуть мне бирюзово-розовый рюкзак, затянутый шнурком.

Меня охватывает радость, когда я вижу два пластиковых стаканчика с крышками, в которые, как я знаю, налит знаменитый Евин café con leche[2], приготовленный по рецепту ее пуэрториканской семьи и содержащий в себе щепотку особой смеси специй. Среди учеников двенадцатого класса этот кофе практически стал легендой. Я жадно протягиваю руку к стаканчику.

– Дай его мне.

Она кивком показывает на рюкзак.

– У нас мало времени. Сперва переоденься, а затем уж пей кофе.

Я тяжело вздыхаю, но уже стягиваю с себя изодранную рубашку поло и кидаю ее в мусорный бачок. Затем достаю из рюкзака и натягиваю новую, которую она мне принесла и – быстро взглянув на себя в зеркало – надеваю также принесенное ею красное худи.

Хотя снаружи стоит стопроцентная влажность, это все-таки лучше, чем выглядеть остаток дня так, будто на меня открыт сезон охоты. Потому что даже малейший признак слабости, как правило, пробуждает хищника в остальных учениках. Хотя сверхъестественные способности каждого из них заблокированы, у них остаются кулаки – и зубы, – и они с превеликим удовольствием пускают их в ход.

Тридцать секунд спустя мое лицо уже умыто, волосы собраны в конский хвост, и я успела отпить большой глоток café con leche.

– Ты готова? – спрашивает Ева и с ног до головы окидывает меня взглядом своих участливых карих глаз.

– Да, насколько это вообще возможно, – отвечаю я, подняв в знак благодарности свой стаканчик с кофе, когда мы направляемся обратно в вестибюль.

Я быстро смотрю на свой телефон и обнаруживаю там текстовое сообщение от дяди Картера, в котором говорится, что он направляется в подвал для проверки. На прощание я машу Еве рукой и иду в сторону класса, где по расписанию будет проходить урок английского языка и литературы.

Перед дверью кабинета естествознания слоняется небольшая стая перевертышей – человеколеопардов. Один из них пристально смотрит на меня, как будто он не прочь мною перекусить, и я вижу его блестящие оскаленные клыки цвета слоновой кости. Девушка-перевертыш, стоявшая рядом с ним, чувствует его возбуждение и начинает подкрадываться ко мне. Я отвожу глаза – сейчас мне совершенно ни к чему состязание на тему «кто круче».

И тут я вижу ученицу девятого класса – кажется, ведьму, – смотрящую прямо на этих перевертышей. Это ты зря, девочка. Они сразу же чуют в ней возможную добычу и нацеливаются на нее. Если ты хочешь здесь выжить, то прямого зрительного контакта обычно лучше избегать.

Я останавливаюсь, не зная, что делать, когда девушка вдруг испускает душераздирающий вопль. Он отдается эхом от каждой твердой поверхности и обрушивается на мои протестующие барабанные перепонки. Нет, она не ведьма, она – банши[3], отмечаю я про себя, пока человеколеопарды шмыгают в класс.

Ее спас ее вопль.

Я быстро подхожу к своему шкафчику, беру свой рюкзак, вхожу в класс и сажусь на свое место за секунду до того, как звенит подтверждающий звонок.

«Я сильнее, чем все эти проблемы и испытания на моем пути. Мне просто нужно верить в себя».

Класс тяжело вздыхает, и миз Агилар щебечет:

– А вот и звонок! Давайте сегодня усердно поработаем? – голосом куда более жизнерадостным, чем того требует только что прозвеневший звонок или эта школа.

Впрочем, все в миз Агилар слишком жизнерадостно и весело для Школы Колдер. Ее ярко-золотистые волосы и ярко-голубые глаза, неуемная улыбка и пугающе оптимистическое отношение к жизни – все буквально кричит о том, что этой пикси здесь не место. А если этого недостаточно, то хихиканье, доносящееся с заднего ряда, который занимают темные эльфы – отпетые говнюки, – говорит о том, что они намерены сделать все, чтобы и она, и все остальные в этом классе знали это.

– Эй, училка, вы что нюхнули за обедом слишком много пикси-пыли? – спрашивает Жан-Люк, убрав с глаз свои нарочито растрепанные волосы.

– А нам ничего не принесли, – насмешливо добавляет его приспешник Жан-Клод. Когда он смеется, его зеленые глаза сверкают сверхъестественным электрическим блеском, присущим глазам всех эльфов, занимающихся темной магией. – Вас что, никогда не учили, что надо делиться?

То, что они – а также Жан-Поль и Жан-Жак, двое других прихвостней из их четверки и таких же недоразвитых негодяев, – гогочут, показывает всем в классе, что они что-то задумали.

И действительно, как только она поворачивается к классу спиной, чтобы написать что-то на доске, Жан-Жак швыряет в нее горсть «Скиттлз».

Честное слово, эти козлы так противны, что дальше некуда.

Миз Агилар напрягается, когда россыпь драже «Скиттлз» попадает в нее, но вместо того, чтобы сделать этим распоясавшимся эльфам выговор, продолжает как ни в чем не бывало писать на доске.

Ее молчание только раззадоривает их, и они швыряют в нее новую порцию «Скиттлз», но на этот раз, облизав эти драже, – так что теперь, попадая на ее белую блузку, они оставляют на ней липкие разноцветные следы. И это не считая тех обсосанных драже, которые застревают в ее волосах, подстриженных так, что они стоят торчком.

Когда она продолжает все так же стоять лицом к доске, наверняка стараясь сдержать слезы, Жан Люк переносится к ней – темные эльфы двигаются невероятно быстро, даже без своих магических сил – и становится прямо перед ней, корча мерзкие рожи и показывая ей средний палец.

Бо`льшая часть класса разражается смехом, хотя некоторые ученики неловко опускают глаза. Миз Агилар тотчас поворачивается, но Жан-Люк уже сидит на своем месте, невинно улыбаясь и подпирая голову рукой. И прежде чем она успевает понять, что к чему, в нее летит еще одна порция «Скиттлз». Бо`льшая их часть попадает ей в грудь, но одно драже ударяет ее прямо между глаз.

Она вскрикивает, ее грудь ходит ходуном, но она по-прежнему не произносит ни слова. Я не знаю, потому ли это, что она работает учителем недавно и еще не приобрела навыков управления классом, или же дело в том, что она просто-напросто боится заставить этих Жанов-Болванов вести себя прилично, потому что они принадлежат к самым могущественным – и опасным – мафиозным семьям в мире сверхъестественных существ. А может, ее нерешительность объясняется и тем, и другим.

В нее летят шарики из жеваной бумаги, и меня так и подмывает встать на ее защиту, как я это делаю обычно, но останавливаю себя. Ей надо научится постоять за себя и научиться быстро, иначе в этой школе ее сожрут. На этой неделе я уже трижды спасала задницу миз Агилар – и в доказательство этого могу предъявить несколько синяков. В конце концов, нельзя схлестнуться с теми, кто принадлежит ко двору темных эльфов, практикующих самую темную магию, какая только может быть, и не получить трепку. К тому же я все никак не приду в себя после того, как весь последний час отбивалась от криклеров, и не уверена, что после урока у меня хватит сил на то, чтобы схватиться с целой группой чудовищ иного рода.

Но она так ничего и не говорит, а вместо этого поворачивается обратно и снова начинает что-то писать на доске своим витиеватым почерком. Это самое худшее из всего, что она могла бы сделать, потому что Жаны-Болваны – и несколько других идиотов – воспринимают это как признак того, что сезон охоты и впрямь открыт.

В нее ударяет новая россыпь шариков из жеваной бумаги, и некоторые из них застревают на кончиках ее торчащих волос.

В ее зад летят новые драже «Скиттлз».

И Жан-Клод – вот придурок – решает, что сейчас самое время отпустить несколько скабрезных замечаний.

Ну нет, это уже слишком. К черту боль. Одно дело, когда Жаны-Болваны просто паскудничают, как обычно, показывая, что они говнюки, но на этот раз они перешли черту. Никто, даже сыновья глав мафиозных семей, не имеет права на безнаказанные сексуальные домогательства.

Я прочищаю горло, смирившись с тем, что шайка Жанов-Болванов снова изобьет меня после урока. Но прежде чем мне удается придумать такое жесткое оскорбление, чтобы заткнуть им рты, слева от меня слышится шорох.

Он тих. Так тих, что большинство учеников в классе его даже не слышат. Я и раньше слышала звук этого медленного продуманного перехода от неподвижности к действию, и, хотя с тех пор прошло уже немало времени, от него по моему телу все так же начинают бегать мурашки и одновременно меня охватывает невольное облегчение.

Похоже, я не единственный человек в этом классе, кто считает, что их попытка сексуального домогательства хуже, чем их обычное плохое поведение, и что этому надо положить конец.

Я немного поворачиваюсь влево и как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джуд Эбернети-Ли, ростом шесть футов семь дюймов, великолепный, с мрачным лицом и широкими плечами, разворачивается на своем месте. На секунду мой взгляд встречается с взглядом его словно бы вихрящихся разных глаз, но затем он смотрит сквозь меня на членов клуба Жанов-Болванов.

Я ожидаю, что он что-то скажет этим темным эльфам, но оказывается, что в этом даже нет нужды. Достаточно одного его взгляда, и их слова и смех стихают, словно рассыпавшись в пыль.

На несколько секунд в воздухе повисает молчание – долгое, напряженное, с острыми краями, – пока весь класс, затаив дыхание, ждет, что будет дальше. Потому что неудержимое паскудство Жанов-Болванов вот-вот столкнется с непоколебимостью Джуда.

Глава 4
Эльфы хуже смерти

За единственным в классе окном в стиле королевы Анны сверкает молния, раскалывая послеполуденное небо, вдруг покрывшееся неестественно темной мглой.

Словно для того, чтобы подчеркнуть серьезность надвигающегося шторма – не говоря уже о нынешней атмосфере в классе, – через несколько секунд слышится раскат грома. Он такой громкий, что в окне дребезжат стекла и вокруг нас сотрясается земля. Половина учеников ахает, когда свет начинает мигать, но вместо того, чтобы снять напряжение, вспышка гнева Матери Природы только усиливает его.

Быть может, нам повезет, и молния поразит кого-то из Жанов-Болванов. По-моему, в эту минуту поджареный темный эльф – это было бы неплохо.

Миз Агилар с тревогой смотрит в окно.

– После такой мощной молнии я очень надеюсь, что кому-то хватило предусмотрительности проверить огнетушители.

Раскат грома звучит снова, и еще больше учеников начинают нервно ерзать. При обычных обстоятельствах угроза сентябрьского шторма не заставила бы их и бровью повести. Здесь, на этом острове в Мексиканском заливе, шторм – это часть привычного образа жизни, особенно во время сезона ураганов.

Но этот шторм не нарастал и не крепчал постепенно, как бывает обычно. Он возник из ниоткуда, и его сила словно копирует взрывную энергию, накопившуюся в классе еще до того, как Жан-Люк и его шайка не очень-то веселых неудачников подаются вперед, сидя за своими столами, как будто они ждали этого момента всю жизнь.

У меня екает сердце, и я убираю ноги из-под стола, готовясь к худшему.

– Даже не думай встревать, – шипит новенькая, сидящая за мной, кажется, ее зовут Иззи. – Я с самого первого дня жду, чтобы им надрали задницы. Но к твоей заднице это особо не относится.

– Спасибо, – шепчу я, сказав себе продолжать слушать ее.

Но прежде чем Иззи успевает сказать что-то еще, Жан-Люк то ли кашляет, то ли смеется, взъерошив рукой свои длинные светлые волосы.

– Эбернети-Ли, у тебя что, какая-то проблема?

Джуд не отвечает, а только поднимает одну темную резко очерченную бровь и продолжает пристально смотреть на Жан-Люка и остальных, пытаясь заставить их опустить глаза. Жан-Люк не отводит взгляда, но внезапно в его глазах отражается легкое сомнение.

Это сомнение быстро превращается в явное беспокойство по мере того, как Джуд не сводит с них четырех глаз, и вскоре неловкость и тревога в классе становятся столь же ощутимыми, как и стоящая в воздухе влажность. Однако Жан-Жак, похоже, слишком зациклен на самом себе, чтобы заметить эту перемену, потому что насмешливо бросает:

– Ну вот, так я и думал. Ты просто трахаешь нам моз…

Но он тут же замолкает, когда, прилетев будто из ниоткуда, рука Жан-Люка бьет его по затылку и впечатывает его рожу в стол прежде, чем он успевает закончить свою тираду.

– Зачем ты это сделал? – хнычет Жан-Жак, вытирая смуглой рукой тонкую струйку крови, которая вытекает теперь из его носа.

– Заткнись, мать твою, – огрызается Жан-Люк, но при этом продолжает смотреть в глаза Джуду, который пока только и сделал, что поднял одну бровь. Но его неподвижность, похоже, не действует на Жан-Люка, по крайней мере, если верить воинственному выражению лица этого говнюка. – Мы просто прикалывались, приятель. Нам не нужны проблемы.

Джуд поднимает и вторую бровь, как бы спрашивая: «Разве?»

Когда никто не отвечает – и, более того, даже не дышит, – его взгляд перемещается с Жан-Люка на Жан-Клода, который неловко ерзает на своем стуле. Как только их взгляды встречаются Жан-Клод тотчас переключает внимание на свой телефон и, похоже, находит в нем что-то, что возбуждает в его душе чрезвычайный интерес – и тут остальные три Жана-Болвана тоже утыкаются в экраны своих телефонов.

Теперь все они сидят, потупясь и не смея посмотреть Джуду в глаза.

И опасности вдруг как не бывало, напряжение спадает, как из старого воздушного шарика выходит гелий. По крайней мере, пока.

Должно быть, миз Агилар тоже это чувствует, поскольку слышно, как она облегченно вздыхает, прежде чем показать на цитату, которую она написала на доске розовым маркером.

– Единственный способ усилить свой интеллект – это ни о чем не думать. – Ее голос повышается и понижается вместе со словами, словно она поет песню. Затем она указывает на строку, написанную под ней синим цветом: «Дать разуму свободно воспринимать все мысли».

Похоже, мы собираемся просто игнорировать наглых Жанов-Болванов и вместо этого разбирать цитату из сочинения какого-то мертвого белого мужчины. Впрочем, в данный момент это решение не вызывает у меня неприятия.

После того как она выдерживает то, что ей, должно быть, кажется эффектной паузой, миз Агилар продолжает:

– Это, друзья мои, цитата моего любимого поэта-романтика. Может быть, кто-то из вас рискнет предположить, кто это?

Никто не пытается дать ответ. Собственно говоря, мы все просто сидим и пялимся на нее со смесью удивления и недоумения.

Она оглядывает класс, и лицо у нее вытягивается.

– Неужели ни у кого из вас нет даже догадки?

Ответом ей снова служит молчание.

Когда она издает скорбный вздох, одна из ведьм из предпоследнего ряда осторожно спрашивает:

– Это лорд Байрон?

– Байрон? – На лице миз Агилар почему-то отображается еще большее разочарование. – Разумеется, нет. Он намного более безнравственный, Вероника. По-прежнему никаких догадок? – Она печально качает головой. – Полагаю, я могла бы предложить вам другую цитату.

Она постукивает себя по подбородку ногтем, накрашенным лаком цвета сахарной ваты.

– Ну хорошо, какую из них мне стоило бы испробовать? Быть может…

– Ну сколько можно, твою мать? – выпаливает позади меня Иззи. – Это гребаный Джон Китс[4].

Миз Агилар удивленно отшатывается, но ее удивление быстро сменяется радостью.

– Вы знаете его! – восторженно кричит она, хлопая в ладоши.

– Еще бы мне его не знать. Ведь я из чертовой Британии, чего уж там.

– Это. Просто. Чудесно! – Миз Агилар, чуть ли не пританцовывая, подходит к своему столу и берет с него пачку пакетов. – Я так рада, что вы уже читали его! Ну разве он не божествен? «Напевы слушать сладко…»[5], «Мелодии сладки…»[6].

– Он был себялюбивым выпендрежником и хвастуном, – перебивает ее Иззи прежде, чем учительница успевает опять перепорхнуть в другой конец класса. – Как и все прочие поэты-романтики.

Миз Агилар ужасе замирает, не закончив цитату.

– Изадора! Джон Китс – один из самых блистательных поэтов, нет, один из самых блестящих людей, которые когда-либо жили на Земле, и я уверена, что вы это поймете, когда мы изучим его.

Ну да, за него она готова постоять. Быть может, если бы Жаны-Болваны вздумали кидать «Скиттлз» в портреты поэтов, которыми она увешала здесь все стены, она бы все-таки огрызнулась и на них.

Она подходит ко мне и плюхает пачку пакетов на мой стол.

– Клементина, не могла бы ты раздать их всему классу?

Я отвечаю:

– Разумеется. – Хотя у меня так все болит, что я предпочла бы брякнуть: «Нет, черт возьми».

Жаны-Болваны не удостаивают меня взглядом, когда я кладу по пакету на каждый из их столов, и я ожидаю, что Джуд поведет себя так же, когда я дойду до него, но вместо этого он смотрит прямо мне в глаза.

Когда наши взгляды встречаются, все во мне словно застывает и одновременно пылает. Мое сердце начинает биться быстрее, мозг, наоборот, начинает соображать медленнее, а легкие так сдавливает, что мне становится больно дышать.

Сейчас он впервые посмотрел прямо на меня – мы впервые с девятого класса посмотрели друг на друга, и я не знаю, что делать… и что чувствовать.

Но затем его до неприличия красивое лицо темнеет.

Его зубы сжимаются, так что острый подбородок напрягается.

Его смуглая кожа туго натягивается, обтянув резко очерченные скулы.

А его глаза – один такой темно-карий, что он кажется почти черным, а второй серебристо-зеленый и словно вихрящийся – становятся совершенно пустыми.

Я три года возводила вокруг себя стену как раз для такого момента, и сейчас один его взгляд подрывает ее, словно динамит. Я никогда еще не чувствовала себя такой жалкой.

Полная решимости убраться от него побыстрее, я чуть ли не швыряю пакет на его стол.

Остаток урока проходит как в тумане, и я сильно корю себя, злюсь из-за того, что не прекратила это первой. После всего, что произошло между нами, именно сейчас он отгородился от меня, вместо того чтобы это сделала я сама.

Но перед самым звонком, когда мы уже начинаем собираться, миз Агилар хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание.

– Времени всегда не хватает, не так ли? – сетует она. – Но чтобы справиться с этой проблемой на следующем уроке, я сейчас назначу вам партнеров.

– Партнеров? – повторяет один из перевертышей-драконов. – Для чего?

– Для выполнения вашего задания по творчеству Китса, глупый. Сегодня я назначу каждому из вас партнера, и завтра, когда вы явитесь на урок, то сможете начать работу над вашими заданиями немедля.

Однако вместо того, чтобы руководствоваться списком, заранее составленным на основе близости или хотя бы в алфавитном порядке, как сделал бы нормальный учитель, она начинает оглядывать класс и соединять учеников в пары в соответствии с «флюидами, которые в настоящий момент исходят от них».

Не знаю, какие такие флюиды исходят от меня, и, если честно, мне совершенно на это наплевать. Теперь, когда прилив адреналина в моей крови, вызванный общением с криклерами, сошел на нет, боль становится все сильнее. А если добавить к этому странную хрень, только что произошедшую между мной и Джудом, неудивительно, что сейчас мне хочется поскорее уйти на следующий урок, чтобы после можно было сходить в общежитие и выпить несколько таблеток болеутоляющего.

Не говоря уже о том, чтобы принять горячий душ. Я отключаюсь от миз Агилар и провожу следующие несколько минут, грезя о горячей воде, но тут же напрягаюсь, когда она называет мое имя… и сразу вслед за ним имя Джуда.

О черт, нет.

Глава 5
Лучше поздно, чем колдер

Миз Агилар продолжает разбивать учеников нашего класса на пары, пока каждый из нас не получает партнера или партнершу, совершенно не замечая того факта, что она только что взорвала мою жизнь к чертям.

Менее чем через минуту наконец звенит звонок. «Ты на верном пути. Не сворачивай с него».

О господи, тетя Клодия. Как раз вовремя.

Остальные ученики направляются к двери, но я задерживаюсь в классе. После того как все уходят, я подхожу к миз Агилар, которая выжидательно смотрит на меня.

– Тебе нет нужды благодарить меня, Клементина, – говорит она с заговорщицкой улыбкой.

– Э-э-э, что? – оторопело спрашиваю я.

– За то, что я поставила тебя в пару с Джудом. Я поняла, что между вами что-то есть.

– Между мною и Джудом ничего нет…

– О, полно, тебе не нужно это скрывать, я все понимаю, ведь у меня как-никак душа поэта.

– Я ничего не скрываю. Мы с Джудом испытываем друг к другу сильнейшую антипатию. – Во всяком случае, я чувствую, что от него исходят именно такие флюиды с тех самых пор, как он бросил меня без всякого предупреждения и без каких бы то ни было объяснений.

– О. – Похоже, она ошеломлена. – Ну, тогда вы, быть может, сможете использовать это время, чтобы наладить отношения, или, как говорят фермеры, починить изгороди.

Починить изгороди? Когда речь идет о Джуде Эбернети-Ли, починить изгороди вообще невозможно. Как это может быть, если он уничтожил и изгородь, и сам участок земли, на котором она была возведена, и сделал это давным-давно?

– Собственно говоря, я надеялась, что смогу поменять партнера.

– Поменять партнера? – Ее глаза округляются, она хлопает своими ресницами, блестящими от природы, как будто мысль о том, чтобы поменять состав образованных ею пар, никогда не приходила ей в голову. – О, я не думаю, что это очень хорошая идея.

– А по-моему, она очень даже хороша! – Я улыбаюсь ей своей самой обаятельной улыбкой или, по крайней мере, пытаюсь это сделать. Но, судя по тому, как она отшатывается, из-за того, что я сегодня пережила, у меня наверняка получилась не улыбка, а пугающая гримаса. – Поэтому я и заговорила об этом.

– Понятно, но я не могу поменять твоего партнера на партнера, которого я назначила кому-то еще, Клементина. Если я это сделаю, то поменять своих партнеров захотят все. И если я не пойду им навстречу, то меня обвинят в том, что я оказываю особую благосклонность дочери директрисы школы, а я не могу себе этого позволить. Я же только что поступила сюда на работу.

– Но вовсе не обязательно, чтобы об этом кто-то узнал!

– Я распределяла учеников на группы в присутствии всего класса, так что об этом узнают все. – Она качает головой. – Так что тебе придется просто сделать хорошую мину при плохой игре. К тому же, быть может, ты обнаружишь, что у вас двоих больше общего, чем ты думаешь. А теперь иди на следующий урок, не то опоздаешь.

Она поворачивается к своему компьютеру, давая мне понять, что разговор окончен. Я вяло прощаюсь с ней и, побежденная, выхожу из класса.

Я прихожу на свой последний урок сегодня – на занятие по управлению гневом, которое ведет Дэнсон-жлоб, – как раз в то мгновение, когда звенит подтверждающий звонок. И провожу тоскливый час, слушая, как он объясняет, какой мы отстой и как из нас никогда не выйдет ничего путного, если мы не научимся держать свои магические способности под контролем. Меня так и подмывает спросить, как кто-то из нас вообще может научиться контролировать свою магию, если едва новый ученик высаживается на этот чертов остров, как его магические способности блокируются и это продолжается до того самого момента, когда от здешней пристани отходит судно с выпускниками. Но сегодня мне не хватает куража, чтобы задать этот вопрос.

После урока я со всех ног несусь к лестнице. Сегодня во второй половине дня должен состояться Конклав Колдеров, и явиться на него в чем-то кроме парадной формы считается «совершенно неприемлемым». Хуже только опоздать на него, а также не явиться на него вообще. Но я уверена, что последнее допускается только в случае твоей смерти, хотя не исключено, что моя мать потребовала бы моего присутствия на этом собрании и тогда.

Когда я направляюсь в сторону общежитий, снова слышится раскат грома, но дождя, который, казалось, собирался весь день, все нет. Из-за этого жара и влажность усугубляются еще больше – сентябрь в Техасе – это сущий ад, – и к тому времени, когда я дохожу до высоченной ограды, отделяющей учебные корпуса от общежитий, моя форменная рубашка поло успевает прилипнуть к моей спине. Возведенные кузнецами-великанами, две ограды, опоясывающие весь остров и отделяющие учебные корпуса от общежитий, полностью лишают всех учеников Школы Колдер их магических способностей – это достигается с помощью заклятий, блокирующих использование магии и еще каких-то сверхъестественных технологий. Мы с Евой называем это системой бесчестья.

И эти драконовские правила относятся и ко мне.

Если бы я не расходилась во мнениях с моей матерью абсолютно во всем, то была бы зла на нее хотя бы из-за этого. Она росла, зная и используя свою магию, как и мои дяди и тети. Особое заклятие защищает их от действующей на острове блокировки магических способностей и взрослые, находящиеся на острове, могут использовать их в полной мере. Они даже обновляют это заклятие каждый год, когда его действие ослабевает. Но, когда речь идет обо мне и моих двоюродных братьях и сестрах, считается, что нам в этом плане доверять нельзя и доступ к нашим магическим способностям нам закрыт.

Именно по этой причине лекции этого жлоба Дэнсона и вызывают у меня чувство такой несправедливости и такую ярость. Я никогда не злоупотребляла своей магической силой, никогда не теряла контроля над ней – как я вообще могла бы это сделать, если я никогда, даже на секунду не имела понятия о том, что это такое – обладать такой силой?

Меня терзают боль и досада, когда я иду по изогнутой дорожке, ведущей к общежитиям. По обеим сторонам дорожки возвышаются расположенные без всякой системы вечнозеленые дубы, бросающие на нее причудливые зловещие тени. Свисающий с их ветвей испанский мох шелестит, неистово раскачиваясь на ветру. Проходя мимо них, я ускоряю шаг, от этих жутких звуков по моей спине бегут мурашки, пока наконец не сворачиваю на длинную центральную аллею, ведущую к «домикам», предназначенным для учеников двенадцатого выпускного класса.

Ученикам старшей школы с девятого по одиннадцатый класс приходится оставаться в том общежитии, которое когда-то было главным корпусом существовавшего здесь прежде курорта, а ученикам двенадцатого класса предоставлена привилегия жить в гостевых домиках, ныне обшарпанных и обветшалых. У этих маленьких бунгало, построенных в новоорлеанском стиле, есть парадные крылечки, противоураганные ставни и деревянная декоративная отделка, хотя пастельные краски, которыми они выкрашены, давно выцвели и порядком облупились.

В бунгало, которое занимаем мы с Евой, стекла на двух окнах треснули, и в нашей кладовке проживает семейство мышей, но, по крайней мере, кондиционер работает, так что мы не жалуемся. Это часть того «комфортного образа жизни», к которому мы якобы привыкли.

Ева еще не вернулась, так что, открыв дверь, я сразу же сбрасываю с себя свою отвратительно пропитанную потом форму и бегу в душ. У меня есть время только на то, чтобы быстро намылиться и промыть следы от укусов криклеров, так что роскошному расслабляющему душу, о котором я мечтаю, придется подождать. Затем я вытираюсь, закручиваю свои мокрые волосы в узел и беру свою парадную форму из корзины с брошенной как попало одеждой, стоящей внизу моего стенного гардероба.

Я надеваю белую блузку на пуговицах и юбку из красной шотландки, затем натягиваю носки и обуваюсь в черные лоферы, на которых настаивает моя мать, беру телефон, и теперь мне предстоит добежать до административного корпуса.

Конклав начинается через пять минут, но, к сожалению, если бежать трусцой, то дорога туда займет десять минут, так что мне приходится поднажать. До сих пор я опоздала один-единственный раз – и заработала наказание, состоящее в том, чтобы вплоть до окончания школы обихаживать криклеров. И мне совершенно не хочется прибавить к ним еще и более крупных чудовищ.

К тому моменту, как я добираюсь до зала заседаний на четвертом этаже административного корпуса, я обливаюсь потом – черт бы побрал эту влажность – и глотаю ртом воздух, но я прибыла сюда на десять секунд раньше назначенного времени, так что я считаю это победой. Во всяком случае, до того момента, пока мой телефон не звонит, когда я вхожу в зал и все двенадцать членов моей семьи, состоящей из трех поколений, не поворачиваются и не уставляются на меня с явным неодобрением.

Глава 6
Газовый фонарь в конце туннеля

Мой телефон продолжает звонить в абсолютной тишине зала. Чтобы избавить себя от нового унижения от моей родни, я достаю его из кармана и отклоняю звонок. Это звонит моя подруга Серина, которая окончила школу в прошлом году и теперь живет в Фениксе, так что я быстро пишу ей сообщение, что сейчас у нас Конклав и, когда он завершится, я ей перезвоню. Затем я сажусь на свое место – третье слева на дальней стороне стола, как всегда.

– С твоей стороны весьма любезно присоединиться к нам, Клементина, – сухо говорит моя мать, подняв брови и поджав губы, накрашенные темно-красной помадой. – Возможно, в следующий раз ты позаботишься о том, чтобы твоя форма была чистой, прежде чем явиться сюда.

Она пристально смотрит на мою грудь, я перевожу взгляд туда же и вижу большое коричневое пятно над моей левой грудью. Должно быть, я достала эту форму из корзины для грязной одежды, а не для чистой.

Потому что такой уж сегодня день.

– Я бы предложила тебе чаю, – хихикает моя кузина Карлотта, – но, похоже, ты уже попила его. – В этом году она учится в десятом классе и ведет себя глупо и самодовольно.

– Не слушай их, золотце, – говорит моя бабушка со своим тягучим южным акцентом. – Хорошим парням нравятся девушки, которые не зацикливаются на своем внешнем виде.

– Не говори с милой-милой девочкой о парнях, Виола, – укоряет ее мой дед, взмахнув волосатой рукой. – Ты же знаешь, что она еще слишком молода для таких вещей.

– Да, Клод, – отвечает моя бабушка, одновременно подмигнув мне.

Я благодарно улыбаюсь им обоим – приятно знать, что кто-то поддерживает меня. Иногда я гадаю, была бы ситуация иной, если бы мой отец не уехал еще до моего рождения. Но он ушел, и моя мать поставила себе задачу наказать его, вымещая его косяки на мне – осознает она это или нет.

– Теперь, когда Клементина здесь, я объявляю этот Конклав открытым, – говорит мой дядя Кристофер, ударив деревянным молотком по столу с такой силой, что дребезжат все крошечные чашки, из которых по настоянию моей матери мы пьем чай. – Беатриса, пожалуйста, подайте чай.

Не проходит и нескольких секунд, как зал заполняют кухонные ведьмы, катящие тележки с чаем и угощениями к нему. Одна из них нагружена заварочными чайниками с чаем и принадлежностями к нему, другая – сэндвичами-канапе, а на третьей собраны разного рода коржики и затейливые пирожные.

Мы все сидим молча, пока все это в безупречном порядке не расставляется на любимой скатерти моей матери с цветочным узором.

Флавия, одна из самых молодых кухонных ведьм, улыбается и ставит передо мной тарелку, полную маленьких капкейков.

– Я приготовила для морковного торта твою любимую глазурь, Клементина, из сливочного сыра и ананасового сока, – шепчет она.

– Огромное тебе спасибо, – шепчу я в ответ с широкой улыбкой, при виде которой моя мамочка раздраженно хмурит брови

Я не обращаю на нее внимания.

Флавия просто проявляет любезность и доброту – что в Школе Колдер не очень-то ценится. Не говоря уже о том, что она готовит обалденный морковный торт.

Когда наконец для помпезного чаепития, которое семейство Колдер устраивает во второй половине дня по средам, все готово и все положили еду на свои тарелки, моя мать церемонно берет у дяди Кристофера деревянный молоток. Из пяти братьев и сестер, собравшихся за столом, она самая старшая. К этому своему старшинству она относится очень серьезно после того, как унаследовала его от их самой старшей сестры, когда та умерла незадолго до моего рождения… и никому: ни своим братьям и сестрам, ни их семьям не дает о нем забыть.

Хотя теперь деревянный молоток находится у нее, она не ударяет им по столу, поскольку считает, что это было бы бестактно. Вместо этого она просто держит его, ожидая, чтобы все за столом замолчали. Это занимает всего секунду – я не единственная в этом зале, которой приходилось терпеть бесконечные нотации мой матери или становиться жертвой ее дьявольских наказаний – хотя я все равно считаю, что обихаживание криклеров намного, намного лучше, чем наказание, которое она когда-то назначила моей кузине Каролине – в течение месяца чистить аквариум с чудовищными рыбами… причем чистить изнутри.

– Сегодня у нас плотная повестка дня, – начинает моя мать, – так что я бы хотела нарушить протокол и перейти к деловой части этого совещания до того, как мы закончим есть, если никто не возражает.

Никто не возражает – хотя моя любимая тетя Клодия, кажется, хочет возразить. Узел ярко-рыжих волос на ее затылке подрагивает то ли от возмущения, то ли от нервозности, но она так застенчива и замкнута, что мне трудно понять, в чем здесь дело.

Моя мать, дядя Кристофер и тетя Кармен определенно любят находиться на таких совещаниях в центре внимания, а дядя Картер большую часть времени старается переключить внимание на себя, но у него это не выходит. Это характерная черта мантикор, которой, похоже, не хватает только тете Клодии и мне. Все остальные борются за то, чтобы быть в центре внимания, как будто это единственное, что стоит между ними и неминуемой гибелью.

– Первые две недели занятий прошли исключительно хорошо, – нараспев произносит моя мать. – Новые правила движения по коридорам, установленные коридорными троллями, судя по всему, упорядочили передвижение учеников между уроками и, как мы и рассчитывали, предотвратили возникновение драк. За это время у нас не было травм.

– Вообще-то, – говорит тетя Клодия тихим голосом, более похожим на шепот, – в кабинете врачевания я имела дело с несколькими ранами и травмами от драк. Но они все были несерьезными, так что…

– Как я и говорила, у нас не было серьезных травм, – перебивает ее моя мать, с прищуром вперившись в свою сестру. – Что одно и то же.

Одного сердитого взгляда моей матери достаточно, чтобы тетя Клодия поняла, что эту битву ей не выиграть. Дядя Брандт протягивает руку, чтобы похлопать ее по колену, и она улыбается ему благодарной улыбкой.

– В Мексиканском заливе ожидается шторм, но нам ничего не грозит, – ухитряется вставить дядя Кристофер, даже без деревянного молотка. – Наши защитные заклятия должны выдержать, и, даже если этот шторм усилится еще больше, он должен обойти нас стороной.

– Мне надо поговорить с Вивиан и Викторией? – спрашивает тетя Кармен, при первом удобном случае встряв в разговор, как это с ней бывает всегда. – Попросить их наложить еще одно защитное заклятие?

Дядя Кристофер наматывает на палец свой темно-рыжий ус, обдумывая ее предложение.

– Полагаю, нам это не повредит. А как считаешь ты, Камилла?

Моя мать пожимает плечами.

– По-моему, в этом нет необходимости, но, если от этого тебе, Кармен, станет легче, то кто я такая, чтобы останавливать тебя?

– Тогда я скажу ведьмам позаботиться об этом, – тон тети Кармен почти так же холоден и натянут, как и тон моей матери. Моя мать и тетя Кармен, которая по возрасту к ней ближе всех прочих ее братьев и сестер, не любят друг друга.

Тетя Кармен несколько раз пыталась устроить переворот, чтобы самой занять место директрисы школы. Все ее попытки были тщетны, но они делали наши семейные Конклавы ужасно занятными.

– А как насчет, э-э-э… – тетя Клодия понижает голос, будто собираясь сообщить секрет. – Как насчет этой ситуации на… э-э-э… нижнем этаже?

– Ты хочешь сказать, в темнице? – поправляет ее моя бабушка, покачав головой. – По крайней мере, называй это место так, раз уж вы превратили его именно в это.

– Ситуация в подвале, – жестко изрекает дядя Картер, – находится под контролем.

– Я в этом не так уж уверена. Что-то почти выбралось из своей камеры, пока я была там сегодня. – Это вырывается у меня само собой прежде, чем я успеваю подумать. Все поворачиваются ко мне с таким видом, будто я какое-то особенно гадкое насекомое.

Я знаю, что мне не стоило ничего говорить и что я об этом пожалею, но такое подливание масла в огонь – это единственное, что делает эти Конклавы терпимыми.

– В подвале обеспечена полная безопасность, Клементина, – говорит мне моя мать, настолько сузив глаза, что, когда она обращает на меня свой взор, я вижу только щелки с полосками голубых радужек. – Ты должна прекратить делать ложные сообщения.

– Это не было ложным сообщением, – возражаю я и одновременно вызывающе пальцем снимаю с моего куска торта глазурь и слизываю ее. – Спроси дядю Картера.

Все молча переводят взгляды на моего дядю, который заливается краской.

– Это просто неправда. Наша безопасность находится на высшем уровне. Тебе не о чем беспокоиться, Камилла! – рявкает он, оскорбленно тряся своей козлиной бородкой.

Я подумываю о том, чтобы достать свой телефон и крупным планом заснять весь этот цирк, но это точно не стоит наказания в виде оставления в классе после уроков, которое я неминуемо получу.

Так что вместо этого я опускаю голову и откидываюсь на спинку своего кресла. На этот раз дядя Брандт похлопывает меня по плечу, и на секунду меня охватывает желание заплакать. Не из-за моей матери, а из-за того, что его улыбка так напоминает мне его дочь – мою кузину Каролину, которая погибла пару месяцев назад после того, как сбежала из самой жуткой тюрьмы в мире сверхъестественных существ.

Ее отправили туда, когда мы обе учились в девятом классе, и не проходит ни дня, чтобы я не скучала по ней. Но теперь, когда я знаю, что ее больше нет, моя тоска по ней стала еще острее.

Моя мать продолжает вести совещание согласно повестке дня, но после пары минут я перестаю ее слушать.

Наконец, когда я уже начинаю ощущать вкус свободы, она отдает деревянный молоток обратно дяде Кристоферу.

– Последний пункт нашей сегодняшней повестки дня имеет более выраженное отношение к нашей семье. – На его лице появляется гордая улыбка, как и на лице тети Люсинды, которая от воодушевления чуть ли не ерзает на своем кресле.

Напряжение длится всего несколько секунд, после чего дядя Кристофер объявляет:

– Я хочу, чтобы мы все воспользовались этим случаем и поздравили Каспиана с заблаговременным принятием в Салемский университет на престижную программу по изучению сверхъестественных явлений и существ.

Все за столом разражаются рукоплесканиями и радостными возгласами, а я просто сижу и чувствую себя так, будто меня только что столкнули с утеса.

Глава 7
Как карты лягут

– Прими мои поздравления, Каспиан, – говорит ему тетя Кармен, приветственно подняв свою чашку с чаем.

– Это замечательная новость! – Дядя Картер вскакивает, опрокинув свое кресло в стремлении быть первым, кто похлопает Каспиана по спине.

Остальные быстро следуют его примеру, и вскоре мой двоюродный брат расцветает от всеобщего внимания и добрых пожеланий.

Я заставляю себя подойти к нему и обнять его. Ведь не его вина, что я не в себе. Как не его вина, что моя мать даже не смотрит на меня.

Она отказалась разрешить мне подать заявление о поступлении в университет.

Она заявила мне, что я не могу уехать – что никто из нас, представителей четвертого поколения нашей семьи, не может покинуть остров, чтобы поступить в университет.

Она даже спросила меня, почему я не могу, как Каспиан, быть счастливой, оставшись после окончания школы на острове – и возглавить школу, как нам и положено.

И что же, теперь я узнаю, что он подавал заявления о поступлении в университеты все это время? И что его родители поддерживали его в этом?

Когда я обнимаю Каспиана, во мне бушует гнев. Возможно, он немного придурковат, но я не виню его в том, что он нашел способ сбежать с этого острова и готов воспользоваться им.

Кого я виню, так это мою мать.

– Поздравляю! – говорю я моему кузену, когда он наконец отпускает меня.

Он улыбается мне, и его ярко-голубые глаза сияют на фоне медной кожи.

– Спасибо, Клементина. Мне не терпится узнать, в каких университетах приняли твои заявки о поступлении.

У меня падает сердце, потому что что я могу сказать?

Почему мы с Каспианом не говорили об учебе в университете раньше? Почему я просто доверяла моей матери, хотя знала, что она нередко вольно обращается с правдой. Я улыбаюсь натянутой улыбкой, пытаясь решить, что сказать, когда меня оттесняет Карлотта, чтобы тоже поздравить Каспиана.

Я пытаюсь успокоиться, пытаюсь сказать себе, что еще есть время отправить заявления в любые университеты, в которых я хотела бы учиться. Я не обязана оставаться здесь после того, как закончу школу. Я могу оставить это место в прошлом.

Ее власти надо мной скоро придет конец.

Эта мысль помогает мне досидеть до окончания Конклава. Она помогает мне выдержать до нелепости напыщенную речь Каспиана и высокомерное хвастовство дяди Кристофера. Это помогает мне даже вынести то, что моя мать по-прежнему отказывается встречаться со мной взглядом.

Но как только заседание заканчивается, я вскакиваю и мчусь к двери.

Я откровенно поговорю с моей матерью завтра. А сейчас мне необходимо просто убраться подальше от моей родни.

Меня зовет бабушка, но я продолжаю бежать прочь по коридору и не думаю возвращаться. Потому что, если я вернусь, то расплачусь. Слезы – это проявление эмоций, а любое проявление эмоций – это слабость. Моя мать презирает слабость. Поэтому, чтобы не разразиться слезами, я просто продолжаю бежать.

Когда я возвращаюсь в свой домик, мой телефон начинает вибрировать. Часть меня ожидает, что это моя мать, требующая, чтобы я вернулась и поговорила с ней, но нет, на этом фронте все спокойно. Это Серина.

Серина: Надеюсь, морковный торт Флавии сделал это более терпимым. Я хочу знать все детали.

Я: Он помог, но его было недостаточно, чтобы сделать это терпимым.

Серина: Я наконец собираюсь сделать это.

Я: Сделать что?

Серина: Сотворить свои первые чары.

Серина: Ночью будет полнолуние. Я собрала все необходимые ингредиенты и, когда стемнеет, очерчу вокруг себя круг, использую силу луны и начну.

Я посылаю ей поздравительную гифку.

Я: А что это будут за чары?

Серина: На удачу. Я все еще не нашла новую работу, а скоро мне надо будет внести арендную плату за жилье.

Я: Почему бы тебе просто не сотворить чары на материальное благополучие? Тогда тебе можно будет не торопиться с поисками работы.

Серина: Во всех книгах написано, что этого делать нельзя. Чары на материальное благополучие всегда выходят боком. Но завтра у меня собеседование, и я надеюсь, что удача поможет мне получить эту работу.

Я: У тебя все получится как с этими чарами, так и без них. Пришли мне изображение круга, который ты очертишь.

Серина: Обязательно пришлю. Пожелай мне удачи!

Я: Всегда <3.

Я подумываю о том, чтобы позвонить Серине и рассказать ей, что сделала моя мать, но, похоже, у нее сейчас такое приподнятое настроение, и мне не хочется портить его.

Светильник на крыльце зажигается, и на его свет сразу же слетаются мотыльки. Секунду спустя из-за двери высовывается голова Евы.

– Ты зайдешь? – спрашивает она. Затем вглядывается в мое лицо и говорит: – Что, конклав прошел плохо?

– Вообще все плохо, – отвечаю я и вхожу в дом.

Ева смотрит на «Нетфликс» сериал «Уэнздей», а на журнальном столике перед ней стоит наполовину съеденая вазочка с M&M’s.

– Похоже, не только у меня был тяжелый день.

– Парни – болваны, – отвечает она.

– Матери ничем не лучше. – Я плюхаюсь ничком на обитый голубым бархатом диван, занимающий большую часть нашей гостиной зоны, и утыкаюсь лицом в одну из ярко-лиловых подушек.

– И учителя английского языка и литературы тоже.

Она садится на край дивана, и через пару секунд я слышу, как она трясет над моим ухом вазочкой с M&M’s.

– От шоколада все сразу становится лучше.

– Я не уверена, что шоколад может решить мою проблему, – стону я. Но все же беру несколько конфет. – А что сделал Амари?

Она фыркает.

– Он изменил мне с русалкой.

– Вот козел!

– Нельзя сказать, что у нас с ним была настоящая любовь или что-то в этом духе, – говорит она, пожав плечами. – Но мне нравился этот здоровенный придурок.

Да, к сожалению, у этого человеколеопарда репутация любителя потрахаться.

– А как ты об этом узнала?

– Она была в нашем театре, где хвасталась своим подругам об их амурной связи и уверяла, что я о ней «понятия не имею». Ей было невдомек, что я нахожусь за кулисами, расписывая декорации. – Она набирает из вазочки горсть зеленых шоколадных конфет и одну за другой кладет их себе в рот. – Тогда на минуту мне ужасно захотелось, чтобы у меня был доступ к моей магической силе.

– Я могу наподдать ей за тебя, – предлагаю я. – Я понимаю, что это не то же самое, но это могло бы дать тебе какое-никакое моральное удовлетворение.

Ева снова пожимает плечами.

– Она того не стоит. Хотя мне хотелось двинуть Амари кулаком, когда я открыто высказала ему все и он попытался свалить вину за это на меня.

– На тебя? Почему?

– Потому что я «его не понимаю». И, очевидно, потому, что он думает не головой, а членом. – Она опять протягивает руку к вазочке с M&M’s и на сей раз начинает выбирать из него конфеты оранжевого цвета. – А теперь расскажи мне, что случилось у тебя.

– Каспиана приняли в Салемский университет.

– Что? Я думала, что вы не можете…

– Похоже, это правило относится только ко мне. А Каспиан может делать все что пожелает.

– Ничего себе. Это совсем не клево. – Она опять протягивает мне вазочку с конфетами. – И что на это сказала твоя мать?

– Ничего. Она не пожелала даже посмотреть на меня.

На лице Евы читается беспокойство.

– Но почему? Тебе надо поговорить с ней и…

– Агилар назначила мне в партнеры Джуда для работы над классным проектом, – перебиваю ее я.

У нее округляются глаза.

– Обалдеть. – Она встает с дивана.

– Куда ты?

– M&M’s тут не хватит. – Она открывает кладовую и воркует: – О, привет, Пискун! Я рада видеть, что с тобой все в порядке. Вчера нам тебя недоставало.

Я закатываю глаза.

– Поверить не могу, что ты дала имя мыши.

– Да ладно, мышам тоже нужна любовь.

Через пару секунд она возвращается с пакетом наших любимых картофельных чипсов с маринованным укропом.

– Где ты их достала? – спрашиваю я, жадно протягивая к пакету руки.

– У меня есть свои способы. Я хранила их на случай чрезвычайной ситуации, а это определенно чрезвычайная ситуация. – Она открывает пакет чипсов и отдает его мне. – Теперь давай, выкладывай все.

И я так и делаю, выложив ей все, что произошло сегодня на уроке английского языка и литературы и после него. Она молча выслушивает меня до конца.

– Поверить не могу, что она отказалась поменять тебе партнера, – говорит она, когда я наконец заканчиваю свой рассказ. – Ведь все знают, что тебя нельзя ставить в пару с Джудом.

– Я в такой жопе. – Я кладу в рот еще один чипс, и тут раздается стук в дверь. – Если это моя мать, скажи ей, что я умерла, – ерничаю я и накрываю голову мохнатым одеялом.

Мне нужно время, чтобы придумать, что я ей скажу. В данный момент мне кажется, что я вообще не смогу рассуждать рационально, помня обо всей ее лжи.

– Это не твоя мать, – говорит Ева, подойдя к двери, чтобы открыть ее.

Я поднимаю брови.

– Это что же, у тебя развилось рентгеновское зрение?

– Нет, но я вызвала подкрепление. – Она распахивает дверь, и я вижу, что на крыльце стоит Луис, в одной руке держа корейские маски для лица, а в другой – пузырек с ярко-зеленым лаком для ногтей.

– Зеленый? – спрашивает Ева, удивленно выгнув брови.

– Ты слыхала о таком понятии, как сексуальный красный? А это сексуальный зеленый, идеально подходящий для разрыва любовных отношений. – Он отдает пузырек с лаком ей, затем поворачивается ко мне: – Ты выглядишь ужасно. Расскажи мне все.

– Я не могу сделать это снова, – отвечаю я и засовываю в рот горсть чипсов, чтобы мне не пришлось говорить.

Он поворачивается к Еве.

– Ну и что натворил Джуд?

– Откуда ты знаешь, что речь идет о Джуде? – верещу я.

– Я тебя умоляю. – Он небрежно машет рукой. – В прошлый раз ты выглядела таким образом, когда я впервые попал на этот остров и этот парень только что разбил тебе сердце. У меня ушла целая вечность на то, чтобы привести тебя в нормальное состояние, так что скажи мне, что этот козел сделал на сей раз, чтобы я мог пойти и надрать ему задницу.

Я откладываю чипсы в сторону, чтобы не поддаться искушению съесть весь пакет. И мрачно говорю:

– На самом деле он никогда не разбивал мне сердце.

– О, я тебя умоляю. – Он картинно закатывает глаза. – Следующие полгода ты плакала каждый вечер прежде, чем тебе удавалось заснуть.

– Это потому, что я только что потеряла моих двух самых лучших друзей. Джуд бросил меня без всякой причины, а Каролина… – Я замолкаю, потому что сейчас мне не хочется говорить о ней.

Луис вздыхает и, сев на диван, обнимает меня.

– Я вовсе не хотел напоминать тебе о ней. Я просто хочу сказать, что теперь у тебя есть два новых лучших друга, которые, которые готовы надрать задницу Джуду Эбернети-Ли, если это необходимо. Верно, Ева?

– Я готова попытаться, – с сомнением в голосе соглашается она. – Но я не знаю, что из этого выйдет. Этот парень чертовски крут.

– Верно. – Луис на секунду задумывается, затем поднимает пакеты в своих руках. – А как насчет этих масок для кожи лица? Хорошо выглядеть – это наилучшая месть.

Я смеюсь, как он и хотел. Затем говорю:

– Только если я получу маску из арбуза.

– Что ж, ладно. – Я протягиваю руку за маской. Потому что Луис прав. У меня действительно есть двое новых лучших друзей, что здесь встречается нечасто. Хотя ни один из них не заменит мне Каролину, им и не надо этого делать. Потому что они и впрямь самые лучшие, просто оставаясь такими, какие есть.

И это даже до того, как Луис – чисто по-мужски – говорит:

– Я все равно считаю, что мы можем справиться с Джудом.

Ева задумывается.

– Возможно, если сначала мы брызнем на него из перцового баллончика.

Луис щелкает уголком рта.

– Или из баллончика со слезоточивым газом.

Я закатываю глаза, откидываюсь на спинку дивана, кладу голову ему на плечо, а ноги на журнальный столик как раз тогда, когда по телевизору начинается очередная серия «Уэнздей».

Завтрашний день будет ужасным, но это проблема, которую мне надо будет решить завтра. Потому что сегодня я буду просто общаться со своими друзьями, и мне этого более чем достаточно.

Глава 8
Дождик, дождик, исчезни

– Ачто будет, если ты притворишься больной и не пойдешь кормить и поить криклеров? – спрашивает меня Луис, когда мы после обеда направляемся в темницу, потому что это точно не подвал, а темница. Он настоял на том, чтобы пойти туда со мной, потому что «вчера был тяжелый день».

И он прав.

– Должен сказать, что после того, что учинила твоя мать, на мой взгляд, это она должна заниматься этими тварями.

– И не говори, – соглашаюсь я. Сегодня утром я зашла в ее кабинет, чтобы поговорить с ней. Я рассудила, что смогу сделать это более спокойно до того, как мне придется в один и тот же день иметь дело с криклерами и Джудом, но она меня отшила. Сказала, что постарается найти время, чтобы «поболтать» со мной после занятий.

К тому же этот чертов шторм, начинавший подбираться к нам вчера, быстро приближается, а значит, сегодня настроение криклеров будут особенно злобным. Я немного опасаюсь, что в следующий час то, что происходило вчера, покажется мне цветочками.

– Думаю, тебе надо позволить мне пойти с тобой, – наверное, в четырнадцатый раз предлагает Луис, пока мы продолжаем идти по коридору. – Очевидно, что тебе нужна помощь.

– Да, но, если моя мать прознает, что ты помогаешь мне… – начинаю я, но Луис обрывает меня.

– Вообще-то, сам я ничего об этом никому не скажу, – говорит он, состроив мне рожу. – И вряд ли твоя мать в ближайшее время спустится туда. Так что никто об этом не узнает.

– Это пока кто-то из криклеров не откусит кусок твоей плоти.

Он закатывает глаза.

– Похоже, Клодия хорошо умеет хранить секреты.

– Ты действительно хочешь проверить эту теорию? – парирую я, достав телефон, чтобы включить фонарик. Прежде, чем активировать его, я опять пишу сообщение Серине, чтобы спросить, как сработали ее чары и как прошло собеседование. Я очень надеюсь, что она получит эту работу.

– Поверить не могу, что твой дядя не заменил лампочку. – Луис замолкает, когда я вдруг останавливаюсь как вкопанная. – Что случилось?

– Ничего. – У меня екает сердце, но я не обращаю на это внимания. Как не обращаю внимания на тот факт, что чем дальше мы идем по коридору, тем виднее становится странное сияние, исходящее из вестибюля в его конце.

– Вид у тебя не такой, будто ничего не случилось. – Он с тревогой смотрит на меня.

– Возможно, дело в приближающейся буре. Это пустяки.

Но тут из-за угла доносится тихий хриплый стон, и я останавливаюсь, как вкопанная.

– Что? – спрашивает Луис, остановившись рядом со мной. – Что ты увидела?

– Дело не в том, что я увидела, а в том, что я услышала. – Звук слышится снова, на этот раз тише и отчаяннее, и по моей школе бегут мурашки.

Что до Луиса, то его охватывает ужас.

– Я ничего не слышал. Неужели какая-то и этих тварей действительно выбралась наружу? – Он щурит глаза, оглядывая коридор с помощью своего притупленного, но по-прежнему острого волчьего зрения.

– Дело не в зверинце. – Я пытаюсь заставить мои ноги двигаться дальше, но у меня ничего не выходит.

Его глаза округляются, когда до него наконец доходит, почему он не слышит – и не видит – то, что слышу и вижу я.

– О черт.

Я смотрю на пол, вглядываюсь в трещины на цементе и заставляю себя собраться.

– Пошли, – говорю я ему.

– Пошли? – переспрашивает Луис, глядя на меня расширенными глазами. – Разве нам не нужен план? Мне совсем не хочется, чтобы они опять тебя искусали.

– Они меня не искусают. – Я делаю выдох. – И у меня есть план.

– В самом деле? – Он вскидывает брови.

– Становись передо мной и беги со всех ног. Мы доберемся до криклеров кружным путем и будем надеяться, что никто не последует за нами.

– И это все? Это и есть весь твой план? – восклицает он.

Я киваю.

– Да, это и есть весь мой план.

– Я имел в виду хороший план. – И все же он начинает отступать. – Ладно, скажи мне, когда надо будет бежать

Слышится еще один жуткий стон. И он раздается ближе.

Я делаю еще один глубокий вдох, прежде чем заставляю себя крикнуть:

– Беги!

Мы бежим назад по коридору, но за несколько футов до поворота я резко останавливаюсь, потому что из-за этого угла в коридор тоже просачивается какой-то странный зловещий свет.

– Почему мы остановились? – спрашивает Луис – Разве нам не надо…

– Нам надо добраться до лестницы. – Я хватаю его за предплечье и тяну назад.

– До лестницы? Но что же насчет криклеров?

– Им придется подождать. – Но, повернувшись во второй раз, я понимаю, что уже поздно.

– Что нам делать? – вопит Луис.

– Не знаю, – отвечаю я. Потому что, куда бы я ни повернулась, повсюду нас окружают призраки.

Сотни и сотни призраков.

Глава 9
Пора убираться отсюда к чертовой матери

Призраки парят всего в нескольких футах от пола, и у всех них есть кое-что общее. Они все полупрозрачны, все испускают странный туманный свет, и от всех них исходит затхлый запах, похожий на запах старых пыльных книг.

В настоящий момент в вестибюле пахнет как в древней библиотеке, хотя он освещен так, будто в нем запускают фейерверки.

– Черт, сегодня их здесь много, – бормочу я. Я пытаюсь представить себе, как добраться сквозь них до лестницы, но сейчас их здесь такая уйма, что я понятия не имею, как можно пробраться мимо них, не пострадав.

Из-за долгой и не очень-то достославной истории Школы Колдер ей досталось в наследство множество призраков. Что доставляет мне очевидное неудобство, поскольку я могла видеть их всю мою жизнь.

Я не знаю, почему именно я могу видеть их, хотя больше никто из моей родни их не видит. И я понятия не имею, почему заклятье и магическая технология, которые блокируют мою магию мантикоры и мою способность менять обличье или производить яд, не забивают также и этот странный дар. Возможно, это вовсе и не дар, а проклятие судьбы, как будто я недостаточно проклята уже и потому, что родилась на этом чертовом острове.

Но что бы это ни было, я стою здесь и смотрю на толпы мертвецов.

Я делаю несколько осторожных шагов и тут же жалею об этом, потому что ко мне поворачиваются взгляды сотен молочно-белых глаз. Еще несколько секунд, и они все начинают медленно плыть ко мне, – что я воспринимаю как приглашение побыстрее смыться отсюда.

Я пускаюсь бежать вместе с Луисом, ухитряюсь обойти стороной пару дам в платьях с громадными кринолинами и катящуюся голову и даже дирижера, размахивающего своей палочкой, руководя оркестром, игры которого ни я, ни Луис не можем слышать.

Меня наполняет уверенность в своих силах – возможно, меня в самом деле никто не остановит и мне все-таки удастся добраться до конца, – но тут откуда ни возьмись передо мною возникает препятствие. У меня есть только одно мгновение, чтобы определить, что это девушка-подросток с распущенными волосами до талии и пирсингом в носовой перегородке, – и вот я уже бегу прямо сквозь нее.

Меня пронзает боль, сотрясая мои внутренности так, что мне кажется, будто я вот-вот взорвусь, будто сами молекулы, из которых состоит мое тело, вращаются все быстрее и быстрее и отталкиваются друг от друга, прежде чем атаковать мою кожу изнутри. Я сжимаю зубы, чтобы подавить инстинктивный стон и спотыкаюсь. Луис пытается подхватить меня, но его рука только скользит по моему плечу, и я падаю ничком. Что это было? Это было непохоже на призрак – во всяком случае, ни на один из тех призраков, с которыми я соприкасалась прежде.

Луис помогает мне подняться, но я успеваю сделать не более пары шагов, прежде чем сталкиваюсь нос к носу с Финнеганом, одним из тех призраков, с которыми я знакома дольше всего.

– Клементина, – его низкий скрипучий голос наполняет коридор вместе со звоном его ручных кандалов. Он тяжело движется ко мне сквозь мглу, волоча левую ногу, и один его глаз свисает на щеку из глазницы на тонкой едва различимой серебристой жилке.

И тут краем глаза я различаю что-то красное.

Я поворачиваю голову, пытаясь понять, кто из других учеников мог так сглупить, чтобы рискнуть появиться здесь без веской причины. Но прежде чем я успеваю разобрать, кто это, Финнеган простирает ко мне руки и возвращает меня к в жуткую реальность.

– Клементина, пожалуйста, – бормочет он, и его вывихнутая челюсть щелкает, пока он полупрозрачной рукой пытается коснуться моего плеча, но я уворачиваюсь и пускаюсь бежать прочь.

– Я не могу помочь тебе, Финнеган, – говорю я ему, но он, как всегда, не может услышать меня.

Я не замедляю свой бег, а продолжаю со всех ног мчаться к лестнице. Что-то мелькает справа от меня, и я отшатываюсь, чтобы не столкнуться с этим.

Это срабатывает, и мне удается уклониться от группы призраков, одетых в шорты и купальники… лишь для того, чтобы столкнуться с чем-то, материализовавшемся прямо передо мной.

Это существо огромно – оно одето во что-то, пугающе похожее на скафандр астронавта, – такое же мерцающее, как то, что окутывало девушку-подростка с пирсингом. Это не имеет ничего общего с туманной мглой, из которой состоят обычные призраки, но еще до того, как я успеваю подивиться этому, моя голова врезается в то, что очень напоминает тысячи осколков стекла.

Они втыкаются в мою кожу, мою плоть, мои кости, мое сердце, разрезают меня на клочки, так что я не могу дышать, не могу стоять, не могу думать.

Я истошно кричу, начинаю падать, и вытягиваю вперед руки в попытке удержаться на ногах. Из этого ничего не выходит, и я, шатаясь и спотыкаясь, делаю еще несколько шагов, после чего валюсь на колени.

За мной Луис вопит:

– Вставай, Клементина! – и, схватив мою руку выше локтя, тянет меня кверху.

Духи надвигаются на меня со всех сторон – как обычные, так и странно мерцающие, – и я ничего не могу с этим сделать.

Луис становится передо мной, пытаясь по мере сил защитить меня от того, от чего защитить невозможно. Он даже поднимает кулаки, будто готовясь к драке, хотя я понятия не имею, как он, по его мнению, может защитить меня от полчищ призраков, которых он даже не видит.

Я пытаюсь встать, но тут сзади в мое плечо врезается чья-то призрачная грудь, и в мою кожу словно вонзается тысяча иголок. Другой призрак хватает меня за предплечье, словно полосуя его сотнями, холодных как лед, бритв.

Я, спотыкаясь, бросаюсь прочь в отчаянной попытке избавиться от всей этой боли… но лишь для того, чтобы столкнуться с еще одним мерцающим.

И не взрослым, а с мальчиком лет трех или четырех в пижаме с изображениями драконов, держащим в руке большое зеркало.

– Обними меня! – плачет он, и его маленькие пальчики вцепляются в мое бедро. Боль так остра, что мне кажется, она прожигает мои кожу и плоть до самых костей.

Я инстинктивно отшатываюсь, но по его маленькому личику текут слезы. Ему никак не больше трех или четырех лет, и, какую боль он бы мне ни причинял, я не могу оставить его в таком состоянии.

Поэтому я опускаюсь на корточки, так что наши лица оказываются на одном уровне, не обращая внимания на удивленное восклицание Луиса:

– Клементина, что ты делаешь?

Я знаю, что малыш не может слышать меня, не может чувствовать меня, но все равно вытягиваю палец, чтобы вытереть его слезы. И эта жуткая жгучая боль распространяется и на мои пальцы, и на мою ладонь.

В ответ он обнимает меня и начинает рыдать еще надрывнее, уткнувшись личиком в мою шею. Я не чувствую его веса в своих объятиях, но от соприкосновения с ним меня все равно затапливает боль, втекает в меня со всех сторон. Но я все равно не отпускаю его – как я могу его отпустить, если его больше некому обнять?

– Что случилось? Что с тобой? – инстинктивно спрашиваю я, хотя и знаю, что он мне не ответит.

Но он качает головой, так что по моему телу расходятся новые волны боли, и скулит:

– Я не люблю змей.

– Я тоже, – отвечаю я и содрогаюсь. Но тут до меня доходит, что он не просто разговаривает со мной, а отвечает мне.

А значит, он может слышать меня, хотя прежде ни один из духов не мог этого сделать.

У меня есть только одна секунда, чтобы удивиться тому, как такое возможно, прежде чем он спрашивает:

– А почему ты их не любишь? – Его заплаканные глаза широко раскрыты, а маленькие ладошки обжигают мои щеки.

– Когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе, меня укусила змея, и с тех пор я никогда к ним не подходила.

Он кивает, как будто, по его мнению, это логично, и шепчет:

– Тогда тебе надо бежать.

Глава 10
Град из зубов

Я не могу поверить, что он и впрямь мне отвечает, но тут до меня доходит смысл его слов, и во мне начинает нарастать холодный ужас.

– Что ты имеешь в виду? Что…

Я резко замолкаю, поскольку по коридору вдруг разносится грохот, за которым следует громкий леденящий кровь рев. И совсем не приглушенный.

– Что за черт? – спрашивает Луис, и в его округлившихся серебристых глазах появляется ужас.

Прежде чем я успеваю ответить, в нашем поле зрения появляется огромная тень, от вида которой мы оба теряем дар речи. Это чудовище не похоже ни на что из того, что я когда-либо видела или о чем слышала. Его неестественно большое тело, напоминающее волчье, заканчивается змеиной головой, усеянной горящими янтарными глазами. На месте его верхних конечностей, шипя, извиваются змеи, готовые атаковать, а когда оно открывает пасть, становится видно, что его нёбо, десны и язык усеяны громадными зубами, напоминающими ножи.

Оно издает низкий грозный рык, и я с ужасом вижу, как все эти зубы со стуком падают на пол, по дороге раня нас. И, к нашему ужасу, на их месте тут же вырастают новые.

– Беги, Клементина! – вопит Луис, пятясь. Но я уже сдвинулась с места, охваченная леденящим страхом, и мы оба со всех ног мчимся к лестнице, находящейся в конце коридора.

К черту криклеров. К черту призраков.

Потому что, похоже, дядя Картер не очень-то старался починить этот замок. Потому что чудовище, преследующее нас, будто вышло из моих самых худших кошмаров. И сейчас все его многочисленные горящие глаза устремлены на нас.

Мне слишком страшно, чтобы оглядываться, но жуткий стук падающих на пол зубов становится все ближе. Да сколько же раз за день одно существо может терять и тут же восстанавливать все свои зубы?

Я ускоряю свой бег, но оказывается, что моя скорость все же недостаточна. Что-то впивается в мое плечо, и вся моя рука немеет, и ее начинает странно покалывать. Я оглядываюсь и как раз вовремя, чтобы увидеть, как одна из дюжины змей, составляющих «руки» чудовища, подается назад после того, как укусила меня – и как к броску готовится еще одна из них.

– Что это такое, черт побери? – кричит мне Луис. – Это чудовище словно вышло из фильма ужасов!

Я бегу так быстро, как только могу, так что мне не хватает дыхания, чтобы ответить ему. На бегу я отклоняюсь влево, чтобы избежать новой змеиной атаки, но из этого ничего не выходит – эти чертовы змеи слишком длинны. Еще одна из них вонзает зубы в мою поясницу. Я резко поворачиваюсь вправо, чтобы избавиться от нее и продолжаю бежать.

Грохот, сопровождающий каждый шаг этого существа, говорит о том, что, хотя оно и смогло вырваться из своей клетки, ему не удалось избавиться от цепи, которой оно было приковано к стене подвала. Но, похоже, эта самая цепь так длинна, что оно сможет достичь конца коридора. Да, со стороны дяди Картера, это было просто суперское решение.

– Беги быстрее! – кричу я Луису, и тут одна из змей кусает его за лодыжку и валит на пол. Он, дернув ногой, умудряется освободиться и мчится дальше.

Одна из змеиных рук нацеливается в мою голову, я уворачиваюсь, но в это мгновение у чудовища снова выпадают все зубы, я пытаюсь заслониться от них, но тщетно, они, словно кинжалы, полосуют мою кожу.

Луис хватает меня за руку и рывком выдергивает из опасной зоны.

Я бросаю на него благодарный взгляд и кричу:

– Быстрее! Быстрее!

Чудовище опять издает рев и теперь нацеливается уже не на меня, а на моего лучшего друга. Его длинные пальцы-змеи обертываются вокруг предплечья Луиса.

Луис мгновенно поворачивается и испускает долгий низкий рык, пожалуй, самый грозный, который я когда-либо от него слышала. Должно быть, чудовище также находит его ужасающим, поскольку на мгновение оно отшатывается и только после этого рычит в ответ.

Но Луису хватает этого мгновения, чтобы освободиться, и мы, сделав еще одно усилие, наконец добегаем до лестницы. Мы даже успеваем добраться до ее второй ступеньки, когда чудовище хватает меня снова. Оно оборачивает своих змей вокруг моей талии и начинает тянуть меня назад.

В моем горле застревает крик, я отчаянно пытаюсь высвободиться из его хватки, но теперь оно держит меня крепко и не желает отпускать.

Луис становится на следующую ступеньку и тщится оторвать змей от моей талии, хватая двух из них. Но всякий раз на их место приходят две другие, так что это сизифов труд.

– Уходи! – говорю я ему, когда чудовище вновь открывает свою пасть и обнажает зубы. – Выбирайся отсюда.

– Ну нет! – Мои слова явно оскорбили его.

Но теперь я слишком занята попытками освободиться, чтобы это заботило меня. В отчаянии, охваченная ужасом, с неистово колотящимся сердцем я делаю то единственное, что могу придумать. Подняв левую ногу, я бью ею назад так сильно, как только могу.

Пусть я и лишена моих магических способностей, но, будучи мантикорой, я обладаю немалой физической силой, и, когда мой каблук врезается в колено этой твари, раздается тошнотворный хруст. Чудовище в ярости ревет, раскачиваясь из стороны в сторону, и змеи, жалко шипя, отпускают мою талию, но их клыки в нескольких местах пропарывают мою кожу.

– Скорее! – кричит Луис.

Я бегу вверх по ступенькам так быстро, будто от этого зависит моя жизнь – потому что, скорее всего, так оно и есть.

Чудовище за нашими спинами уже пришло в себя. Оно тянет к нам свои змеиные руки, но дальше ему не дает продвинуться цепь.

Оно жутко шипит, ревет, но я не оборачиваюсь. Мы с Луисом взбегаем по лестнице, добираемся до самого верха и чуть не падаем от изнеможения, когда вбегаем в коридор и за нами закрываются двери.

Мы даже не успеваем перевести дыхание, когда появляется Роман, коридорный тролль с блокнотом учета дисциплинарных взысканий.

– Клементина, тебе же известно, что бегать по лестнице не положено. Это твое второе нарушение за эту неделю. Мне придется написать на вас докладную.

– Ты это серьезно? – возмущенно рявкает Луис.

Тролль только неодобрительно цокает языком и, вырвав из своего блокнота два листка с письменным замечанием о проступке, вручает их нам.

– Хорошего остатка дня, – говорит он нам. – И остановите это ваше кровотечение. Вам же известно, что это идет вразрез с правилами безопасности учащихся, а мне совсем не хочется подавать на вас еще одну докладную.

Когда он поворачивается и, топая, уходит по коридору прочь, все здание вдруг сотрясает оглушительный раскат грома. Роман громко взвизгивает, подпрыгнув фута на три, и роняет свой блокнот.

– Если он так пугается от обыкновенного грома, – ерничает Луис, – то мне бы совсем не хотелось бы увидеть, что бы он сделал, если бы эта тварь добралась до верха лестницы.

– Вероятно, он бы обделался.

Мы оба смеемся, потому что только это нам и остается – либо смеяться, либо плакать. А я ни за что не появлюсь перед Джудом с красными заплаканными глазами.

Глава 11
Как пишется «катастрофа»

После того как мы с Луисом берем себя в руки, что занимает несколько минут, я отправляю сообщение дяде Картеру. На сей раз я пишу ему, что, если я погибну, то ему придется держать ответ перед моей матерью, так что пусть он все-таки починит этот чертов замок.

Удивительно, как спасение от грозившей смерти помогает тебе твердо стоять на своем.

– Я пойду и попытаюсь привести себя в порядок до начала уроков, – говорит мне Луис. – Я уже отправил сообщение Еве и дал ей знать, что мы закончили раньше обычного.

– Ты самый лучший, Луис. – Мы оба знаем, что я говорю не только о его сообщении.

Но он только закатывает глаза и идет по коридору.

– Мы можем хотя бы попытаться прожить остаток дня без происшествий?

– Я ничего не могу обещать! – кричу я ему вслед, ерничая из последних сил.

– А я что говорю! – Должно быть, Луис и впрямь здорово устал, раз он даже не показывает мне средний палец

Когда я добираюсь до туалета, мне приходится потратить несколько минут на то, чтобы успокоить Еву, когда она видит меня до того, как я успеваю привести себя в порядок. Ее тональный крем и маскирующий карандаш помогают мне придать моему лицу презентабельный вид – если никто не будет слишком уж приглядываться, – а моим волосам презентабельный вид придает узел, в который я их собираю. Что до остальных частей моего тела, то новая форменная рубашка поло не смогла бы скрыть и половины нанесенных мне повреждений, так что вместо этого я опять надеваю худи, несмотря на жару и духоту, надеясь, что кровь из моих многочисленных ран не протечет сквозь пластыри.

– Ты уверена, что ты в порядке? – спрашивает Ева, наверное, в тысячный раз, когда за нами закрывается дверь туалета.

– Да, со мной все хорошо, – заверяю ее я. Это натяжка, но она связана больше с тем, что я вот-вот буду сидеть рядом с Джудом, а не с тем, что я только что имела дело с чудовищем.

На лице Евы читается сомнение, но она обнимает меня и шепчет:

– Задай ему жару, – после чего направляется на свое занятие по управлению гневом.

До начала урока у меня есть десять минут, так что я снова пишу на телефон Серине, чтобы узнать, как прошло ее собеседование. Наверняка сейчас оно уже закончилось. Я также отмечаю про себя, что вечером надо будет ей позвонить, чтобы услышать, как все прошло. Если дело выгорело, мы сможем это отпраздновать, а если нет, то я смогу послушать, как она плачет.

Но к тому моменту, как я добираюсь до класса английского языка и литературы, она мне так и не ответила, так что я сую телефон в карман и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы унять внезапно охвативший меня мандраж.

Мимо проходит пара вампиров, поглядывая на меня так, будто они пытаются прикинуть, какова я на вкус. Я уверена, что они чуют кровь, вытекающую из моих ран, но сегодня у меня совершенно нет сил, чтобы как следует отшить их, так что, входя в класс, я смотрю в пол.

Но прежде чем войти, я слышу, как кто-то зовет меня по имени.

Повернувшись, я вижу Каспиана, который входит в класс вслед за мной и на лице которого написано участие.

Его темные волосы заправлены под черную бейсболку, с надписью «Школа Колдер», сделанной таким же ярко-красным цветом, в который окрашены его рубашка поло, ботинки и рюкзак. В сущности, он выглядит как ходячая афиша этой чертовой школы. Чем, если подумать, он и является.

Впрочем, если бы я знала, что через девять месяцев смогу убраться отсюда, возможно, это заведение нравилось бы больше и мне самой.

– О боже! – Он окидывает меня взглядом и трет свой затылок. – Значит, ты уже слышала об этом.

– О чем? – спрашиваю я, пытаясь протиснуться мимо него. Сегодня я не в том настроении, чтобы воспринимать его преувеличенные театральные эффекты. К тому же я все еще не отошла от его объявления о том, что его приняли в университет, хотя это и не его вина.

Но он загораживает дверь, и, когда наши взгляды встречаются, до меня доходит, что произошло что-то очень плохое. Его глаза округлились и потемнели, и я вижу, что они полны тревоги и сочувствия даже до того, как он обнимает меня за плечи и говорит:

– Мне так жаль.

Инстинктивно я встаю на цыпочки и тоже обнимаю его.

– Тебе жаль? Но почему? – спрашиваю я, совершенно сбитая с толку. Он выглядит – и говорит – так, будто вот-вот заплачет. – Что произошло? – вопрошаю я, чувствуя, что мне становится не по себе. – Расскажи мне.

Это не просьба, и, судя по лицу моего кузена, он это понимает. Но его губы по-прежнему сжаты, как будто он не хочет отвечать, что совершенно на него непохоже. Обычно Каспиан обожает демонстрировать, что он информирован лучше, чем все мы.

И от этого его колебания по моей спине пробегает холодок – несмотря на то, что духота, порожденная надвигающейся бурей, полностью переиграла здешнюю древнюю систему кондиционирования.

Он вздыхает и – что пугает меня еще больше – берет мою руку в свою.

– Как это ни говори, все равно получится ужасно. Это касается Серины.

– Серины? Что не так с Сериной?

Меня, словно молния, пронзает ужас, и я жду, что сейчас он скажет что-то такое, чего мне отчаянно не хочется слышать.

Только не Серина. Только не Серина. Только не Серина.

Пожалуйста, только не Серина с ее широкой улыбкой и большим сердцем.

Но я могу думать только об одном – о том, что со вчерашнего вечера она не ответила ни на одно мое сообщение.

Пожалуйста, пожалуйста, только не Серина.

Мой кузен скорбно качает головой.

– Мы получили эту новость только сегодня утром. Она погибла минувшей ночью. Она творила чары и утратила над ними контроль. К тому времени, когда полиция смогла добраться до нее, она…

Мои колени подгибаются, и одну ужасную секунду мне кажется, что сейчас я рухну на этот потрескавшийся плиточный пол. Но затем я ухитряюсь все же устоять на ногах.

Никаких проявлений слабости, напоминаю я себе.

Я сжимаю руки в кулаки и вонзаю ногти в ладони, чтобы боль помогла мне не расклеиться. Голос Каспиана пресекается еще до того, как он заканчивает рассказывать, что произошло.

Впрочем, ему и нет нужды договаривать. Я уже знаю, что случилось. То же самое, что случается со многими выпускниками Школы Колдер, когда их магическая сила обрушивается на них, особенно мощная из-за того, что она так долго была заблокирована.

То, чего я боялась с тех пор, как Серина окончила школу и уехала одна, без всякой поддержки, – полная решимости узнать все о своей магической силе и наверстать все, что она упустила за четыре года, потерянных на этом острове. Но умереть, творя чары, призванные принести тебе удачу? Какой парадокс – какой жестокий парадокс!

От этой мысли у меня сжимается горло, к глазам подступают слезы, но я подавляю их. И, расправив плечи, сжимаю зубы, чтобы не дать себе показать никаких эмоций – никаких вообще.

Несколько секунд Каспиан вглядывается в мое лицо.

Я говорю себе, что это потому, что он беспокоится за меня, а не потому, что он пытается оценить мою реакцию, чтобы доложить о ней моей матери, как ее хороший солдат, которым он и является. Мы всегда были близки, поскольку он мой двоюродный брат, поскольку мы с ним оба Колдеры, но могу ли я ему верить? На самом деле я не знаю, насколько ему можно доверять. Я знаю только одно – у меня нет никакого желания проверять это сейчас. Тем более что в эту минуту я чувствую себя хрустальной вазой, разбившейся об пол.

– В конце концов, это должно было произойти. Ведь это происходит почти всегда, – говорю я. – Но нам пора на урок.

– Это преувеличение, не так… – начинает Каспиан, но тут же замолкает, потому что в эту минуту даже он не может вынести здешнюю ложь. Или потому, что он не может сказать правду?

В Школе Колдер мы всегда поступаем так – потому что у нас нет выбора. Нам надо прятать все свои мягкость, нежность, надежды и уязвимости глубоко-глубоко в себя, туда, где никто не сможет их увидеть. Даже мы сами.

Обычно это даже работает… пока всему этому не настает предел.

Глава 12
Поцелуй мою Фанни

Я все еще пытаюсь справиться с горем, когда, войдя в класс… обнаруживаю Джуда, сидящего за моим обычным столом.

И сразу же мое горе превращается в ярость. Потому что пусть он идет в жопу. Пусть все они идут в жопу.

Я расправляю плечи и направляюсь к нему. Это он перестал разговаривать со мной, и, оправившись от этой травмы, я дала себе слово, что, если он когда-нибудь захочет заговорить со мной снова, то молчание придется прервать ему самому.

Все это время я держала это слово, и теперь ни за что его не нарушу… тем более из-за стола в классе.

Я сажусь за стол, соседний с ним, и сижу, не поднимая головы, но все это время чувствую на себе его взгляд. Ну и что с того? Пусть смотрит, сколько хочет.

Той части меня, которая охвачена гневом, хочется ответить ему таким же сверлящим взглядом, но моя горе от гибели Серины слишком свежо, чтобы играть с Джудом в игры на предмет того, кто из нас круче, даже если он этого и заслуживает.

Я также замечаю, что с другой стороны класса на нас смотрит Жан-Люк. На его лице играет та же самая гаденькая улыбка, как тогда, когда в девятом классе я застукала его за поджариванием муравьев с помощью увеличительного стекла. У меня екает сердце, потому что я имела с ним дело достаточно долго, чтобы знать, что от него не приходится ждать ничего хорошего, если он полагает, что ты одна из тех самых муравьев. Жаль, что у меня не осталось достаточно сил, чтобы избавить его от этой иллюзии.

Что бы он ни задумал, похоже, Джуд заметил это тоже. Он все время настороженно переводит взгляд то на Жан-Люка, то на меня.

Миз Агилар перепархивает в переднюю часть класса, ее золотистые волосы колышутся, кожа мерцает от пыльцы фей.

– Я поняла, что не могу существовать без поэзии.

Она прижимает руки к груди, кружится, затем останавливается перед моим новым столом и продолжает:

– «Сегодня вечером я представлю себе, что ты Венера и буду молиться, молится, молиться твоей звезде, как язычник»[7].

Она кружится снова… но только для того, чтобы ей швырнули в лицо горсть жевательных конфет с корицей «Хот тамалес».

Они со стуком ударяют ее, и Жаны-Болваны хихикают.

– Эй, училка! – начинает Жан-Люк, но прежде, чем он успевает сказать что-то еще, за соседний стол рядом со мной садится Иззи и, играя с кончиками своих длинных рыжих волос, подается ко мне и говорит – достаточно громко, чтобы ее услышал весь класс: – Так какое в этом заведении наказание за отрезание пальцев других учеников?

Произнося это, она скользит глазами по Жанам-Болванам.

– Наверняка за это полагается что-то вроде определенного числа часов общественных работ, – отвечаю я, чувствуя, как во мне все больше нарастает гнев из-за гибели Серины – гнев из-за всего этого вообще.

– Я так и думала. – Она оскаливает клыки в том, что у нее, надо полагать, называется улыбкой.

– Ты действительно мнишь, будто можешь справиться с нами? – рявкает Жан-Люк. И через несколько секунд горсть конфеток «Хот тамалес» бьет в лицо также и Иззи. – Ну давай, иди сюда, иди.

Она переносится в заднюю часть класса так быстро, что на это уходит меньше секунды. Жан-Люк испускает истошный визг. Обе его руки лежат на столе, причем между всеми его пальцами в столешницу воткнуты кинжалы, и еще два клинка обернуты вокруг его запястий наподобие наручников, пришпилив его к его столу.

– Какого хрена? – рычит он, безуспешно пытаясь поднять руки.

Иззи пожимает плечами и складывает руки на груди.

– В следующий раз я буду не такой осторожной.

– Ты заплатишь за это, вампирша! – грозится Жан-Жак. – Ты знаешь, кто наши отцы?

Иззи зевает.

– Вот тебе полезный совет – никому никогда не удается внушить страх, если он не может обойтись без того, чтобы упомянуть своего отца. Если ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, тебе следует спросить: Ты знаешь, кто я?

Ответ на этот вопрос ясен – она та, с кем шутки плохи. Именно поэтому все в классе сейчас смотрят куда угодно, только не на Иззи. Вернее, все кроме Джуда, который уважительно кивает ей. Иззи поворачивается к миз Агилар и говорит:

– Продолжайте.

Несколько секунд миз Агилар не отвечает, а просто пялится на Иззи, раскрыв рот. По ее большим голубым глазам я вижу, что она пытается решить, следует ли ей доложить наверх о том, что Иззи вопреки запрету принесла в класс ножи и использовала их против другого ученика.

Но для этого она то ли слишком напугана, то ли слишком впечатлена, потому что в конечном итоге она вообще ничего об этом не говорит. Вместо этого она прочищает горло и объявляет:

– А теперь наконец вот ваши классные задания по поэзии Китса.

Она сдергивает с доски покрывающую ее розовую ткань, и становятся видны список пар, на которые она разбила наш класс и стихотворение, указанное под именами каждой из них.

– В пакете также содержатся вопросы. Эта часть задания должна быть выполнена сегодня, иначе вы отстанете, поскольку на следующем уроке перед нами встанут новые задачи. – Она хлопает в ладоши. – Так что принимайтесь за работу. И получайте удовольствие.

Какое уж там удовольствие. Чтобы потянуть время я уставляюсь на список вопросов, но не могу думать ни о чем, кроме Серины.

Однако, когда мне все-таки удается заставить мой мозг вникнуть в них, я понимаю, что они довольно просты, и, если прочесть вопросы о схеме рифмовки и стихотворном размере несколько раз, то в конце концов они начинают казаться нелепыми. Но еще нелепее выглядят Жаны-Болваны, которые сейчас, пыхтя и потея, пытаются освободить Жан-Люка от ножей Иззи.

Но, похоже, темные эльфы не обладают такой же физической силой, как вампиры. Какая жалость.

Я переворачиваю страницу, чтобы прочесть само стихотворение «К Фанни», а затем, поскольку у меня больше нет отмазок для того, чтобы и дальше не смотреть на Джуда, поворачиваюсь и утыкаюсь взглядом в его очень широкую, очень мускулистую грудь.

Хотя это не имеет никакого значения. Ни малейшего. Как не имеет значения и все остальное.

Ни его чеканный подбородок.

Ни его точеные скулы.

И уж точно не имеют значения эти его ужасно длинные ресницы, опушающие самые интересные и поразительные глаза, которые я когда-либо видела.

Нет, все это не имеет вообще никакого значения. Потому что важно другое – то, что он конченый придурок, который некогда был моим лучшим другом, пока вдруг не поцеловал меня ни с того ни с сего, о чем я больше ни за что не буду думать, а затем бесцеремонно вычеркнул меня из своей жизни, даже не снизойдя до объяснений. Вот на чем мне нужно сфокусироваться сейчас, а отнюдь не на том, как привлекательно он выглядит… или пахнет.

Секунды превращаются в минуты, и мой желудок сжимается, пока я жду, чтобы он что-то сказал. Чтобы он сказал хоть что-нибудь.

Правда, он не может сказать ничего такого, что могло бы оправдать то, что он сделал, но мне любопытно, с чего он начнет. С извинения? С объяснения? Хотя объяснения, которое меня бы удовлетворило, не существует, это отнюдь не значит, что мне не хотелось бы его послушать.

Проходит еще несколько секунд прежде, чем Джуд прочищает горло, и я готовлюсь к чему угодно, что бы он ни сказал. К чему угодно кроме:

– Китс любил Фанни большую часть своей взрослой жизни.

– Что-что? – Я пытаюсь сдержаться, но это восклицание вырывается у меня само собой. Джуд не разговаривал со мной три года, и что же, теперь он начинает вот с этого?

– Я говорю об этом стихотворении, Клементина, – объясняет он через секунду, и то, что он употребил мое имя, кажется мне ударом под дых.

Но он, похоже, этого не замечает, когда продолжает:

– Оно называется «К Фанни». Он влюбился в нее вскоре после того, как они познакомились, когда ему было двадцать два года. – Джуд показывает мне экран своего телефона, открытый на сайте, посвященном литературе, – как будто я подвергаю сомнению его знание жизни и творчества Джона Китса, как будто между мною и ним никогда ничего не было.

Но ничего. Ладно. Я тоже так могу. Он не единственный, кто умеет гуглить, так что именно это я и делаю прежде, чем показать ему мой собственный телефон.

– А ей было семнадцать, что, на мой взгляд, немного неприлично.

Я знаю, что это была другая эпоха, эпоха, когда люди нередко умирали в возрасте двадцати пяти лет, как это произошло с Китсом. Но если спор о проблематичных сердечных делах давно умершего поэта-романтика поможет нам избежать обсуждения этого его до безобразия сентиментального стихотворения, то я обеими руками за.

Вот только Джуд, похоже, не настроен на то, чтобы спорить.

– Согласен, – отвечает он, небрежно запустив руку в свои черные волосы, доходящие ему до подбородка.

Я изо всех сил стараюсь не замечать, как они, словно нарочно, падают таким образом, чтобы сделать его еще более привлекательным – настолько, насколько это вообще возможно. Я также не обращаю внимания на то, как их кончики касаются его безупречно гладкой смуглой кожи, которую он унаследовал от своего отца-корейца.

Впрочем, большинство ониров[8] прекрасны, напоминаю я себе. Так что Джуд не один такой. Просто, будучи духом сновидений, он является одним из представителей самого красивого вида сверхъестественных существ, живущих на свете. Что ужасно несправедливо.

Хотя сама я мантикора, по сравнению с ним я чувствую себя скучной, неинтересной – так бывает со всеми, если они сидят рядом с ним. Даже Иззи в соседстве с ним выглядит немного пресной, а ведь она самая эффектная вампирша из всех, которых я когда-либо видела.

Но неважно, как он выглядит. Снаружи Джуд может выглядеть, как сладкий сон, но внутри он не что иное, как самый худший кошмар. Я не знала этого, когда подружилась с ним много лет назад, но теперь я это знаю и не позволю себе это забыть.

– Джон Китс был сложной натурой, – продолжает он этим своим низким мелодичным голосом, к которому я вряд ли смогу когда-нибудь привыкнуть. Когда мы с ним дружили, звук его голоса еще не был таким глубоким и гармоничным, как сейчас, когда он заполняет собой все пространство вокруг нас.

По моей спине пробегают мурашки, но я не обращаю на них внимания. Должно быть, это из-за того, что я сижу под самым кондиционером.

– Говоря, что он был сложной натурой, ты имеешь в виду, что он был засранцем, да? – ерничаю я, показав на стихотворение, лежащее перед нами. – Что выдало его? А не то ли, что он отказался от провозглашенной им самим любви всей его жизни, чтобы умереть в Италии, в одиночестве и нищете?

– Ты считаешь, что это делает его засранцем? – На его лице написано возмущение. – Несмотря на то, что ему пришлось уехать?

– Ему пришлось умереть, но ему вовсе не было нужды уезжать, – резко бросаю я. – Ужасно, что он оставил ее, когда они особенно нуждались друг в друге. Это почти так же ужасно, как то, что она позволила ему уехать без борьбы.

Он поднимает одну темную бровь, постукивая кончиком ручки по краю стола.

– А ты бы не позволила ему это сделать?

– Если бы я любила его так сильно, как пишет она в этом своем письме? – Я взмахиваю своим телефоном. – Я бы ни за что не позволила ему сбежать и, по сути, умереть в одиночестве. А если бы он сам любил ее, то не ушел бы так просто и не оставил ее в недоумении.

– Возможно, он полагал, что если он уедет, то убережет ее от опасности. – Теперь постукивание его ручки сделалось еще быстрее.

– От какой опасности? От заражения туберкулезом? Судя по всему, ему было плевать, что он может заразить всех остальных, кто его окружал. Здесь говорится, что Фанни писала ему письма почти каждый день. Но он их даже не открывал, потому что «не мог вынести их прочтения». Поэтому он так ни разу ей и не ответил. Он уехал не потому, что хотел уберечь ее от опасности. Он уехал из-за своего тщеславия. А это гребаный эгоизм.

– Ты не можешь этого знать. Она могла отпустить прошлое, могла начать жить дальше, забыв о нем…

– Ага, потому что все эти письма, которые она ему написала, прямо-таки кричат: «Я отпустила прошлое и начала жить дальше». – Я закатываю глаза.

– Возможно, он пытался помочь ей забыть его и начать жить дальше…

– Так и не дав ей знать, относился ли он к ней так же, как она относилась к нему? – Я говорю все громче и вскидываю руки, чувствуя, как меня захлестывает возмущение. – Это абсурд, чушь собачья, и ты это знаешь.

– Абсурдом было бы другое: ожидать, что он останется и тем самым погубит ее жизнь! – восклицает он с раздражением, почти не уступающим моему собственному. – Тем более что он знал, что конец у всего этого мог быть только один.

И тут я чувствую, что сыта по горло и Джудом, и этим стихотворением, и этой школой, которая отправляет своих выпускников с этого острова в большой мир, как ягнят на бойню.

– Неужели мы действительно собираемся это сделать?

Эти слова вырываются у меня сами собой и звучат так громко, что миз Агилар вскрикивает в передней части класса.

Я не обращаю на нее внимания, и Джуд тоже.

К его чести, он хотя бы не делает вид, будто мой вопрос относится к нашему заданию. Но он и не отвечает, а просто смотрит на меня глазами, которые кажутся намного старше его лет, глазами, которые всегда видели больше, чем мне хотелось показать.

Но на этот раз я отвечаю ему таким же пристальным взглядом. Я потратила слишком много месяцев – и даже не месяцев, а лет, – отводя глаза в сторону, стараясь скрыть бурю чувств в моей душе. Но смерть Серины, предательство моей матери и последние бредовые высказывания Джуда довели меня до ручки, сделали взрывоопасной. Я стала похожей на тот шторм, что собирается снаружи. К черту сдержанность, к черту это мое всегдашнее старание не высовываться. Хватит с меня притворства.

– У вас все в порядке? – нервно спрашивает миз Агилар, и, подняв глаза, я осознаю, что мы с Джудом пялимся друг на друга уже так долго, что я даже не заметила, что она прошла через весь класс и приблизилась к нам.

– Да, все в порядке, – отвечает ей Джуд, но при этом продолжает все так же пристально смотреть мне в глаза.

Я даже не пытаюсь ничем замаскировать резкий смех, вырывающийся из моего горла. Потому что ничего не в порядке. Ни с Джудом, ни с Сериной, ни с кем и ни с чем во всей этой паскудной школе.

– Вы не… – Она замолкает, поскольку в эту секунду дверь класса вдруг открывается. Миз Агилар поворачивается, явно обрадовавшись этой возможности отвлечься.

– Чем я могу вам помочь, молодой человек?

– Мое расписание изменилось, и меня только что перевели в эту группу, – отвечает голос, произносящий слова с тягучим новоорлеанским выговором, от которого у меня стынет кровь.

Нет. Только не это.

Потому что только у одного человека во всей Школе Колдер имеется такой акцент – и с тех пор, как он появился здесь несколько недель назад, я делала все, что могла, чтобы держаться от него как можно дальше.

Но похоже, сегодня у вселенной на меня другие планы. Сначала Серина, затем Джуд, и теперь вот это?

Миз Агилар проходит в переднюю часть класса и берет листок бумаги, который он протягивает ей.

– Реми Вильянова Будро. Добро пожаловать на курс английского языка и литературы. В настоящее время мы работаем над анализом творчества одного из величайших поэтов всех времен.

Она окидывает класс взглядом, отводит его от Жанов-Болванов и наконец останавливает на Джуде и мне.

– Почему бы тебе не присоединиться к группе Клементины и Джуда? Я уверена, что они будут рады твоей… помощи.

Глава 13
Мне нет до этого дела

От слов миз Агилар у меня пресекается дыхание, я пытаюсь глотнуть воздуха, и глаза мои наполняются слезами. Зря я собрала волосы в узел, так что теперь у меня не получится спрятать за ними лицо, хотя сейчас мне очень, очень хочется это сделать.

Вместо этого я натягиваю на голову капюшон худи и прячу в нем лицо в отчаянной попытке скрыть свои слезы – и минутную слабость, о которой они говорят. Но сегодня я не была к этому готова, я уверяла себя, что смогу избегать Реми весь остаток этого учебного года. Хотя он тоже учится в выпускном классе, это вовсе не значит, что ему обязательно находиться в моей группе, изучающей курс английского языка и литературы. Тем более что я вела себя осторожно, стараясь поворачиваться и идти в обратном направлении всякий раз, когда видела его в коридорах.

Но сейчас я не могу этого сделать. Мне некуда отсюда деться, а он направляется прямо ко мне.

– Эй, ты в порядке? – спрашивает голос Джуда, он тих, на удивление мягок и словно доносится издалека. – Я могу сказать ей, чтобы она перевела его в другую группу.

Он не должен знать про Реми, не должен знать обо всем произошедшем. Он отказался от этой привилегии, отказался давно. Но он знает, и я не могу не предположить, что это Каспиан все ему разболтал. Вот придурок.

Я знаю, что они тоже дружили. Я знаю, что они до сих пор иногда разговаривают в кафетерии. Но все во мне буквально кричит, что Каспиан не имел права говорить ему об этом. Говорить о ней.

Я не хочу ему отвечать, но Джуд продолжает неотрывно смотреть на меня с беспокойством на лице, и в конечном итоге я качаю головой – хотя даже не знаю, на какой именно из его вопросов я отвечаю сейчас. Может быть, сразу на оба, потому что нет, я однозначно не в порядке. Но когда я обращалась к миз Агилар с подобной просьбой в прошлый раз, ей было плевать, как отношусь к членам своей мини-группы. Это еще одно так называемое «преимущество» того, что я дочь директрисы, которое я сейчас кляну на чем свет стоит.

– Со мной все путем! – рявкаю я на него за пару секунд до того, как Реми останавливается рядом с нашими столами.

Реми, самый близкий друг моей кузины Каролины в тюрьме и тот парень, о котором она написала мне, когда наконец сбежала из Этериума. Парень, которого она любила.

Реми, тот парень, который прибыл на остров три месяца назад, чтобы сообщить, что она погибла, что она пожертвовала собой, чтобы спасти его, что ее гибель – это его вина. Моя тетя Клодия – мать Каролины – сказала ему не винить себя, ведь мы все знаем, что, если она что-то твердо решала, ее было не остановить.

Но, хотя в теории я и могла бы с этим согласиться, я все равно не желаю видеть его снова. И однозначно не хочу с ним говорить.

Потому что в ту ночь, когда я узнала о гибели Каролины, во мне что-то разбилось, и как бы я ни пыталась, мне так и не удалось вновь сложить осколки моего сердца – моей души – так, как было прежде. Она была моей лучшей подругой, чем-то вроде моей второй половинки, до того, как ее увезли в Этериум, притом безо всякого предупреждения и безо всякого объяснения причин. С тех прошло три года, а я по-прежнему не знаю почему.

Отчасти причиной, по которой мне все эти последние несколько лет так отчаянно хотелось покинуть этот остров, было стремление найти ее и спасти из этой мерзкой тюрьмы.

И что же, теперь мне придется выполнять классное задание по поэзии вместе с парнем, которого она любила? С парнем, который просто взял и дал ей умереть?

Меня начинает сотрясать дрожь, но я подавляю ее так же безжалостно, как до этого подавила слезы.

Слабость – это не вариант; нельзя ни проявлять ее, ни иметь.

И все равно во мне бушует ярость, бушует даже до того, как Реми неторопливо подходит к нам и останавливается в двух футах от моего стола. Я знаю одно – я ни за что не останусь здесь все время до окончания двенадцатого класса. Это заведение и так уже отняло у меня слишком много.

Мне нужен новый старт.

– Вы не против, если я сяду здесь – тихо спрашивает Реми, показав кивком на незанятый стол, стоящий напротив Джуда. При этом его темные спутанные волосы слегка колышутся, а пристальный взгляд его травянисто-зеленых глаз совсем не вяжется с беспечной небрежностью его вопроса.

Я бросаю взгляд на Джуда, но его лицо ничего не выражает – это верный знак того, что в глубине его души происходит нечто такое, о чем он не хочет никому говорить. И я его понимаю. Мне не хочется этого признавать, но я знаю, что утрата Каролины причинила боль и ему. То что он сделал со мной – с нами, – не стерло воспоминаний обо всех этих годах игр в прятки, об исцарапанных коленках, о том, как мы вместе играли в «признание или исполнение желания» и о наших бесконечных проказах. Надо думать, включение в нашу группу Реми и для него стало ударом под дых.

От того, что я это знаю, мне не становится легче. Но прежде, чем я успеваю придумать подходящий ответ на вопрос Реми, небо раскалывает огромная молния. За ней сразу же следует раскат грома, такой громкий, что он сотрясает все здание, и через считаные секунды, две люминесцентные лампы в классе взрываются.

Стекло разлетается везде и осыпает пол перед столом миз Агилар.

Она вздрагивает – судя по всему, она та еще трусиха, – затем верещит:

– Никому не двигаться, пока я уберу все эти осколки. Просто сосредоточьтесь на выполнении ваших заданий и не беспокойтесь обо мне.

Можно подумать, что кто-то беспокоится из-за нее. В общей неприглядной картине всего того, что происходит в этой школе, взрывающиеся лампочки – это пустяк, на который вообще можно не обратить внимания.

Она подходит к стенному шкафу, расположенному в задней части класса, и достает из него небольшую щетку и совок. Я не обращаю на нее внимания и вместо этого смотрю на свой стол, не в силах заставить себя заговорить с Реми. Джуд тоже не произносит ни слова, а просто смотрит на меня этими своими глазами, подмечающими все.

Когда становится очевидно, что скорее ад замерзнет, чем Джуд пригласит Реми присоединиться к нам, – и что вся группа вдруг начала питать куда больший интерес к тому, что происходит в нашем углу, чем к миз Агилар, – я пожимаю плечами и показываю кивком на незанятый стол. Это не самое дружелюбное приглашение, но это больше того, чего я от себя ожидала.

– Спасибо, Клементина, – говорит Реми официальным тоном и с печальной улыбкой на красивом лице.

У меня падает сердце. У меня с ним была только одна встреча, и недолгая, однако он хорошо знает, кто я, и я с ужасом осознаю – скорее всего, он знает обо мне куда больше, чем мне бы хотелось. Они с Каролиной были очень, очень близки. Не значит ли это, что она рассказала ему мои секреты? Те, которыми мы с ней осмеливались делиться только в темноте?

Внезапно я не могу не ощутить себя поруганной. Но теперь уже поздно что-то делать.

Если я позволила Реми присоединиться к нашей и без того зашедшей в тупик группе, это вовсе не означает, что я обязана разговаривать с ним или иметь с ним дело. Джуд, возможно, может устроить сцену, наплевав на последствия – ведь связываться с ним дураков нет, – но сама я не могу позволить себе такую роскошь.

Поэтому я перестаю спорить с ним об отношениях между Джоном Китсом и Фанни Браун, а вместо этого сосредоточиваюсь на ответах на вопросы об образном языке и стихотворном размере. Чем скорее мы выполним это задание, тем скорее я смогу выбраться из этого ада.

Поначалу Реми пытается помогать, но после того, как я несколько раз намеренно игнорирую его, сдается.

К плюсам можно причислить то, что Джуд в кои-то веки не отказывается от сотрудничества.

Возможно, потому, что он слишком занят слежкой за Реми, с которого он не сводит прищуренных недоверчивых глаз. А может, потому, что он чувствует, как близка я к тому, чтобы сорваться. Первые семь лет, которые он провел на этом острове, мы с ним были неразлучны, и он знает меня лучше, чем кто-либо как в настоящем, так и в прошлом, – если не считать Каролины. Однако к нам точно совершенно неприменимо изречение, гласящее, что «враг моего врага – мой друг».

После того как как в напряженной атмосфере проходит целая вечность, когда я стараюсь избегать взглядов как Джуда, так и Реми, наконец звенит звонок.

– Сегодня я буду пребывать в самом лучшем, самом позитивном своем настроении. И на сегодня это все! – бодро восклицает миз Агилар, сидя за своим собственным столом в углу класса и качая головой. – Надеюсь, вы почувствовали себя в приподнятом расположении духа, прочитав и разобрав эти великолепные стихи!

Никто не отвечает ей, когда мы все вскакиваем с наших мест, как чертики из табакерки и начинаем засовывать наши вещи в рюкзаки.

– Я возьму это, – говорит Джуд, протянув руку к записям на моем столе.

Я киваю, но делаю это молча, потому что, если заговорю, в моем голосе зазвучат слезы от давящего меня горя. Вместо того чтобы что-то сказать, я застегиваю молнию на своем рюкзаке и чуть ли не бегу к двери.

И торопливо выхожу в теперь уже запруженный народом коридор, отчаянно желая как можно дальше убраться и от Джуда, и от Реми. Мой мозг перегружен, и мне кажется, что я вот-вот развалюсь на части.

Я обхожу чем-то разозленного ведьмака, явно ведущего себя вызывающе, и прохожу между двумя перевертышами-драконами, которые однозначно здорово обдолбаны. Я начинаю было гадать, чего они нанюхались и как им удалось добыть на острове эту дурь, когда кто-то позади меня зовет меня по имени.

Я инстинктивно поворачиваюсь и вижу Реми, бегущего ко мне трусцой, и, судя по его пристальному напряженному взгляду, он больше не позволит мне игнорировать его. Он высок – он даже выше Джуда, – и как из-за его роста, так и из-за того, что он бежит прямиком ко мне, мы явно начинаем привлекать к себе внимание.

Это не то место и не то время, которое я бы выбрала для выяснения отношений с ним, но если это то, чего он хочет, то так тому и быть.

Мои колени дрожат, потому что я голодна – батончик мюсли, которым я позавтракала, был съеден давным-давно, – а вовсе не потому, что я хоть сколько-нибудь нервничаю.

Вот только Реми явно не хочет выяснения отношений. Потому что он останавливается передо мной с этой своей грустной улыбкой и тихо говорит:

– Мне жаль, что так получилось.

– Чего именно тебе жаль? – вопрошаю я намного более воинственно, чем того требуют его слова или его тон.

Он качает головой, и по взгляду, который он устремляет на меня, видно, что он знает, что я лгу.

– Я могу доделать это задание своими силами. – Его тягучий новоорлеанский акцент смягчает его слова – и то, что он имеет в виду.

– Ты можешь делать, что хочешь, – отвечаю я, пожав плечами. – Мне нет до этого никакого дела.

Вообще-то, мне есть до этого дело, мне это важно, и еще как, но сейчас не время – и однозначно не место – все это обсуждать.

У Реми делается такой вид, будто он не прочь разоблачить мой блеф, но вместо этого он просто качает головой.

– С тобой все будет в порядке.

Я холодно смотрю на него.

– Ты не можешь этого знать. – И тут впервые после того, как он явился на урок английского языка и литературы, в его глазах зажигается лукавый огонек.

– Мне известно много такого, чего, по мнению других, я знать не могу.

– За исключением тех случаев, когда тебе это не известно, – огрызаюсь я. И, хотя я не произношу ее имя, внезапно, образ Каролины возникает между нами так ясно, будто она и впрямь находится здесь.

Свет гаснет в его глазах, и его красивое лицо темнеет. Я напрягаюсь, готовясь к тому, что сейчас набросится на меня – я это вполне заслужила, учитывая то, что я только что ему сказала, но уже в следующее мгновение понимаю, что эта тьма направлена вовсе не на меня, а внутрь него самого, что это торнадо из горя и ярости, который сокрушает его изнутри.

Похоже, мне не нужно упрекать его в гибели Каролины – судя по всему, он достаточно свирепо упрекает себя за это сам. Даже если это становится заметно, только если как следует приглядеться.

Быть может, меня должно беспокоить, что от зрелища его страданий мне становится лучше, но нет, меня это ничуть не беспокоит. Каролина достойна того, чтобы он из-за нее страдал. И чтобы страдала я сама. Она вообще достойна куда большего.

И все же тот факт, что он тоже страдает, что он не просто игнорирует ее смерть, как это сделала моя семья, – заставляет меня чувствовать к нему бо́льшую симпатию, чем я ожидала. И сочувствовать ему, потому что я знаю, какую невыносимую боль вызывает ее потеря.

Возможно, поэтому я и протягиваю ему крошечную оливковую ветвь, а может быть, это потому, что он единственный человек, с которым я могу поговорить о ней. Единственный человек, который может по-настоящему захотеть услышать то, что я желаю сказать. Чаще всего даже тетя Клодия ведет себя так, будто просто хочет обо всем забыть.

Как бы то ни было, я шепчу:

– Она пекла по-настоящему замечательные печенья.

Он осторожно улыбается, и какая-то часть тьмы медленно уходит из его глаз.

– Она рассказывала по-настоящему потрясающие истории.

– Да. – Кулак, сдавливавший мое сердце, немного разжимается, и я ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь. – Да, она была в этом мастерица.

Звенит предварительный звонок – наш разговор занял почти всю перемену – и я смотрю туда, где находится комната групповой психотерапии. Это последнее занятие этого дня.

Но прежде, чем я успеваю сделать шаг в эту сторону, мое внимание привлекает Джуд, идущий по коридору в компании своей подруги, Эмбер. Она намного ниже него, так что он слегка наклоняется, чтобы расслышать ее в шумном коридоре, и кивает в ответ на то, что она говорит.

Но его взгляд устремлен не на нее, он направлен на меня и Реми. И вид у него недовольный.

Но у него нет никакого права выглядеть так из-за меня или из-за того, что я делаю, – ведь мы с ним не друзья, как бы он ни вел себя со мной в конце сегодняшнего урока английского языка и литературы. Я начинаю отводить от них глаза, и тут светильники начинают мигать опять – этот шторм действительно здорово влияет на нашу энергосистему, – и в это мгновение Эмбер истошно вопит.

Этот вопль – громкий, пронзительный, душераздирающий – оглашает коридор, когда ее охватывает пламя.

Глава 14
Там, где есть дым, есть и Феникс

Сначала загораются ее тугие кудри с рыжими кончиками, так что секунду я думаю, что мне это просто чудится. Но через считаные секунды пламя охватывает уже всю ее голову, затем плечи, руки, торс, ноги.

– Какого хрена! – восклицает Луис, бросившись ко мне. Глаза его округлены и полны ужаса, но тут на помощь Эмбер бросается Джуд.

И это естественно. Пылающая Эмбер – это самая ужасая вещь, которую я когда-либо видела. И это даже не считая ее полных боли криков, от которых мое горло сжимает ужас.

Судя по тому, как другие ученики с криками бросаются в стороны, я не одна объята страхом. Единственное исключение – Джуд. Вместо того чтобы бежать, он выдергивает из своего рюкзака огромную флягу с водой и выливает все ее содержимое на голову Эмбер.

Но от этого нет никакого толка, и она продолжает истошно вопить. И вся она продолжает гореть: ее длинные вьющиеся волосы, ее темно-коричневая кожа, даже ее глубокие черные глаза. Пламя объяло ее всю.

В отчаянной попытке помочь ей Джуд срывает с себя свое красное форменное худи и пытается сбить пламя, лишить его кислорода, но Эмбер все равно превращается в огненный столб, и коридор наполняется тошнотворным запахом горящих волос и одежды.

– Что нам делать? – спрашивает Реми, кидаясь к ней, пока нас теснит волна убегающих учеников.

– Не знаю, – отвечаю я, пытаясь не дать себя затоптать, пока двигаюсь вместе с ним. – Она феникс.

Но она не должна гореть. В нашей школе учились десятки фениксов, и ни один из них никогда не воспламенялся. Как и их магическая сила, ее магическая сила должна быть заблокирована заклятиями, подавляющими магические способности учеников, так что возможность, что она воспламенится, должна быть полностью исключена.

И вот теперь она все-таки горит, и горит, и горит, и, похоже, ничто не может этого остановить. Ни вода, которую вылил на нее Джуд, ни его худи, которое уже вспыхнуло и сгорело. Ни его руки, которыми он безуспешно пытается сбить пламя.

– Это нормально, Джуд! – Мой дядя Картер с развевающимися светлыми волосами выбегает из своего класса, хватает Джуда и, пустив в ход всю свою силу мантикоры, пытается оттащить его назад. Когда Джуд не сдвигается ни на дюйм, мой дядя пытается втиснуться между ним и Эмбер. – Она феникс! Ей положено гореть.

Но, похоже, его объяснение не убеждает Джуда – скорее всего, потому, что Эмбер все еще кричит, – и он продолжает пытаться погасить пламя, и с каждым разом, когда его руки соприкасаются с ее пылающим телом, на них появляется все больше и больше волдырей.

Это в конце концов и выводит меня из оцепенения, вызванного ужасом, – осознание того, что он не перестанет пытаться ей помочь. Он получает ожоги, сильные ожоги, и мне становится страшно, что, если они станут еще глубже, даже врачеватели не смогут ему помочь.

Я, вспоминая реплику, которую миз Агилар небрежно бросила на вчерашнем уроке, бегу по коридору в класс химии, расположенный через три двери от нас, и сдергиваю со стены огнетушитель. Затем подбегаю к Джуду и Эмбер и окатываю их обоих порошком углекислого калия, вырывающимся из него.

Пламя на рубашке Джуда и его руках сразу же гаснет, но Эмбер продолжает гореть. Когда он пытается снова броситься к ней, я вцепляюсь в его руку выше локтя и держу его так крепко, как только могу.

– Джуд, в этом нет ничего страшного, – говорю я ему, пытаясь оттащить его. – С Эмбер все будет в порядке.

Но впечатление такое, будто он меня даже не слышит, будто он так зациклен на попытках спасти ее, что даже не осознает смысла того, что я говорю, – и того, что здесь происходит.

– Я не могу позволить умереть и ей тоже, – шепчет он. – Я просто не могу этого допустить.

Я не знаю, о чем он толкует, но сейчас не время спрашивать его об этом.

К счастью, дядя Картер отошел в сторону, и я пользуюсь этим, чтобы встать между Джудом и Эмбер.

– Посмотри на нее, Джуд, – шепчу я, не обращая внимания на нестерпимый жар, обдающий мою спину. – Всмотрись в это пламя. Эмбер горит, но не сгорает. С ней все нормально.

На это требуется еще пара секунд, но в конце концов смысл моих слов все-таки доходит до него. Он опускает руки и немного отстраняется.

Теперь, когда я больше не боюсь, что он сгорит от соприкосновения с ней, я тоже отстраняюсь и смотрю, как Эмбер пылает. Она охвачена пламенем, таким жарким, что оно стало бело-голубым, и это завораживающее зрелище. И поскольку она больше не кричит и, похоже, не испытывает боли, ощущение, что мне сдавили горло, проходит.

Впервые в жизни я понимаю суть отношений между огнем и возрождением.

Через полторы минуты, которые прошли после того, как вспыхнуло пламя, и которые показались мне самыми долгими девяноста секундами в моей жизни, оно наконец гаснет так же быстро и внезапно, как появилось. Только что Эмбер горела, и вот она уже не горит.

Однако она дрожит, она голая и здорово не в себе, если судить по ее отсутствующему взгляду. Окружавший ее огонь был так жарок, что сжег все дотла, кроме ее тела и волос. Даже ее пирсинги расплавились и превратились в горячие кучки золота и серебра на полу рядом с ней.

Когда она оседает на пол, мой дядя Картер сразу же отворачивается и кричит, чтобы принесли одеяло, одновременно заслоняя ее своим телом от любопытных взглядов. Она стоит на коленях, обхватив себя руками, но она все еще настолько не в себе, что оставлять ее в таком виде пусть даже только на минуту кажется мне чем-то ужасно неправильным и несправедливым.

Следуя примеру своего дяди, я тоже подхожу к Эмбер и заслоняю ее от всех настолько, насколько могу.

Но Джуд не ждет, пока принесут одеяло. Вместо этого он срывает с себя свою частично сгоревшую рубашку поло и через голову надевает ее на Эмбер. В ткани зияют дыры размером с монету, но он настолько крупнее Эмбер, что его рубашка сразу закрывает все важные участки ее тела и даже часть ее бедер.

Затем он наклоняется, явно желая помочь ей подняться с колен, но я вижу обгоревшую кожу на его руках и понимаю, что сейчас ему очень больно.

Поэтому я опережаю его и, нагнувшись, обнимаю Эмбер рукой за плечи и сама помогаю ей встать.

– С тобой все в порядке, – шепчу я ей на ухо. – С тобой все хорошо.

Ее взгляд встречается с моим, и секунду мне кажется, что я все еще могу видеть пламя, пылающее в глубине ее глаз. Но затем она моргает, и как пламени, так и тумана в ее взоре как не бывало.

Подбегает Ева, неся одеяло. Ее смуглое лицо, обычно покрытое румянцем, сейчас мертвенно-бледно, и видно, что она так же потрясена, как и я.

– Как ты? Все нормально? – шепчет она мне, отдавая моему дяде одеяло.

Я киваю, а Эмбер качает головой и голосом, охрипшим от крика, говорит:

– Посмотрите, как там Джуд.

– Со мной все хорошо, – отвечает он, но он шатается, и по всему в нем видно, что ему отнюдь не хорошо, особенно это относится к его рукам, частично покрытым волдырями, а частично обугленным.

– Очевидно, что это не так, – говорит дядя Картер, обведя взглядом толпу, пока не замечает меня. – Клементина, отведи его к врачевательнице.

Затем он накидывает одеяло Джуду на плечи.

От этих слов моего дяди глаза Евы округляются, и она переводит взгляд то на меня, то на него. Я знаю, что она ожидает, что сейчас я начну возражать, но после всего, что произошло сегодня, у меня просто не осталось на это сил. К тому же, если я отведу Джуда в кабинет тети Клодии, это вовсе не значит, что мне придется остаться там и держать его за руку – ни в прямом, ни в переносном смысле.

– Все путем, – заверяю я Еву, потому что что еще я могу сказать.

Моя соседка по бунгало, кажется, хочет возразить, но прежде, чем она успевает найти слова, моя дядя поворачивается к ней.

– Ева, пожалуйста, проводи Эмбер в ее комнату, чтобы она смогла переодеться. Все остальные, идите на уроки. Представление окончено.

Вот и все, теперь всем нам даны задания. Мне остается надеяться только на то, что это задание пройдет лучше, чем предыдущее…

Глава 15
Прямо У.Л.Е.Т

Я поворачиваюсь к Джуду, и теперь, когда кризис миновал, внезапно чувствую себя рядом с ним неуютно. Тем более что в эту минуту его обнаженный торс прикрывает только одеяло, которое накинул на него дядя Картер, так что видна его мускулистая грудь. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, прежде чем я наконец прочищаю горло и спрашиваю:

– Как ты думаешь, ты сможешь добраться до кабинета врачевания?

– Со мной все хорошо, – повторяет он. – Просто улет.

Я закатываю глаза.

– У группы «Аэросмит» есть одна очень старая песня под названием «У.Л.Е.Т.»[9]. Ты знаешь, что, по их мнению, означает эта аббревиатура?

– Уверенный в себе, Любознательный, Естественный и Трудолюбивый? – Он смотрит на меня с вызовом, как бы приглашая возразить ему.

Но я не доставлю ему такого удовольствия.

– Твое знание музыки прошлых лет так ужасно, что повергает в шок.

– О, я знаю эту песню, просто я не согласен с тем, что я ущербен или егозлив.

Он прав. В Джуде много чего намешано, но в нем явно нет ущербности или егозливости. Даже когда он был ребенком – потерянным, безутешным, – он ясно знал, кто он такой. И чего он хочет. А вернее, чего он не хочет. И насколько я могу понять, в последующие годы ничто из этого не изменилось.

Я замечаю, что он ничего не говорит о таких чертах, как тревожный или легковозбудимый. Да и что он может сказать? Он совершенно ясно ходячий пример и того, и другого, и был таким всегда, сколько я его знала.

Однако ему я этого не говорю.

Джуд не произносит ни слова, пока мы поднимаемся по трем лестничным пролетам, ведущим к кабинету тети Клодии, и я тоже молчу. Но тут над нашими головами опять гремит гром, и, посмотрев в окно, я вижу, как ближайшие деревья сгибаются под ветром чуть ли не пополам

При этом зрелище меня пронизывает тревога, и я впервые начинаю гадать, не окажется ли этот шторм еще хуже, чем я ожидала.

Хотя дверь наполовину открыта, я подумываю о том, чтобы постучать, но в кабинете темно, и тети Клодии нигде не видно.

– Здесь никого нет, – говорит Джуд и тут же разворачивается, как будто хочет как можно быстрее убраться из этого места.

Но таким образом мы с ним оказываемся лицом к лицу – вернее, мое лицо оказывается в непосредственной близости от его очень широкой, очень мускулистой и очень обнаженной груди. Его темный теплый аромат кардамона, кожи и насыщенного горячего меда – сразу же захватывает меня. От него мои колени начинают дрожать, сердце начинает биться часто-часто. Я говорю себе отойти, отодвинуться от него так быстро, как только возможно, но, несмотря на это, не сдвигаюсь с места. Я просто не могу.

Охваченная воспоминаниями, я вдыхаю его запах, вдыхаю глубоко. В эту минуту все становится так же, как раньше – как тогда, когда я действительно хотела быть рядом с ним.

И секунду, которая тянется как вечность, Джуд позволяет мне это делать. Он не шевелится, не дышит, не моргает – а просто стоит на месте и позволяет мне вспоминать.

Но затем он резко отстраняется, и меня пронзает жгучее унижение. У меня было три года, чтобы выстроить свою защиту, чтобы забыть нелепую влюбленность, которую я когда-то питала к нему, и все же один его запах заставляет меня снова чуть ли не таять у его ног. Это отвратительно.

Тем более что очевидно – у него самого нет таких проблем, когда дело касается меня.

– Думаю, это плохая мысль, – отвечаю я, стараясь говорить своим нормальным тоном и, достав телефон, отправляю сообщение моей тете Клодии. – Эти ожоги необходимо обработать до того, как в них попадет инфекция. К тому же я даже не могу себе представить, как сильно они болят.

– Я могу справиться с этой болью.

– Перестань пытаться вести себя как стоик, – говорю я ему.

Он пожимает плечами, как будто иногда человеку бывает так больно, что он почти не почувствует, если боль станет еще сильнее, – и ему неважно, намного сильнее или чуть-чуть.

Но меня больше не волнует его псевдомученическое поведение. Если он хочет уйти отсюда, прежде чем будут обработаны его ожоги, ему придется попытаться пройти мимо меня.

Посему я встаю прямо перед ним, сложив руки на груди и как бы говоря: только через мой труп.

– Если ты просто промоешь эти ожоги гелем для душа, от этого не будет никакого толку, и ты это знаешь.

При обычных обстоятельствах это бы не сработало, но Джуд стоит, шатаясь, и я настаиваю.

– Тебе нужна календула и, вероятно, эликсир из алоэ. И, возможно, мазь с куркумой.

Он опять пытается проскользнуть мимо меня, но на этот раз, когда он сдвигается с места, его рука случайно касается его брюк. От нестерпимой боли он чуть заметно вздрагивает, и его голос звучит сдавленно, когда он говорит:

– Ну, хорошо, как скажешь. Но я могу взять все это сам.

– Это прикольно, что ты так думаешь. – Я устремляю многозначительный взгляд на его обожженные руки прежде, чем подойти к одному из больших застекленных шкафов, изготовленных еще где-то в 1950-х годах, в которых хранятся растительные лечебные средства, усиленные магией.

Я протягиваю руку к ручке шкафа, и тут мой телефон гудит, поскольку на него пришли сообщения от моей тети.

– Клодия сейчас помогает Эмбер. – На лице Джуда тотчас отражается тревога, и я поясняю: – С Эмбер все в порядке, и Клодия придет сюда так быстро, как только сможет. – От облегчения напряженные плечи Джуда тут же расслабляются, а я тем временем достаю из шкафа длинный узкий пузырек с календулой. – Она хочет, чтобы я провела первичную обработку твоих рук, пока мы будем ждать ее. Она сказала мне, какие снадобья надо использовать, чтобы купировать боль и ускорить процесс заживления.

Джуд вздыхает, как будто моя помощь доставляет ему крайнее неудобство, но ничего больше не говорит, когда я достаю тазик и наполняю его смесью воды и травяных эликсиров, которые моя тетя велела мне смешать для него.

Закончив готовить смесь, я ставлю тазик на старый исцарапанный стол в углу комнаты и жестом приглашаю его сесть на обшарпанный стул. Когда он садится, одеяло соскальзывает с его плеч, и я впервые вижу его спину. И едва не ахаю от удивления, поскольку вся она покрыта татуировками.

Они покрывают ее сплошь, так что его кожа почти не видна среди черных завитков, похожих на пушистые веревки, которые изгибаются во всех направлениях, обвивая его плечи и спускаясь по бицепсам.

Как и сам Джуд, его татуировки прекрасны и зловещи, в них есть что-то мощное и вместе с тем неземное, и я не могу отвести от них глаз. И едва могу удержаться от внезапного желания провести по ним пальцем – от желания коснуться его.

От этой мысли у меня вспыхивают щеки, и я сую руки в карманы. Потому что они мерзнут, разумеется, поэтому, а вовсе не потому, что меня так и подмывает дотронуться до Джуда Эбернети-Ли.

Но, хотя я подавляю в себе желание коснуться его, я не могу не гадать, откуда у него взялись эти татуировки – и когда они были сделаны. Потому что в отличие от большинства учеников Школы Колдер, которые попадают сюда из других старших школ, Джуд живет и учится здесь с семилетнего возраста. И – как и я – с тех пор он не покидал этот остров. Ни разу.

Однако я никогда не замечала их прежде. Даже когда он сорвал с себя рубашку в этой сумятице в коридоре несколько минут назад.

Не поэтому ли он всегда носит рубашки с длинными рукавами?

Не поэтому ли он никогда не плавал вместе с нами в русалочьем озере, когда мы были маленькими?

Насколько я помню, я вообще никогда не видела его без рубашки, даже в детстве. Когда я была влюблена в него – целую вечность назад – я, бывало, представляла себе сексуальные кубики его брюшного пресса, которые – я была в этом уверена – он прятал под форменной школьной рубашкой поло. Но я никогда не думала, что он может прятать под ней что-то еще.

Но как эти татуировки могли находиться на его спине так долго? С тех пор, когда ему было семь лет, он очень вырос, и по идее их конфигурация должна была исказиться, они должны были растянуться и даже выцвести. Но ничего из этого не произошло. Более того, я никогда не видела татуировок с такими четкими очертаниями, как у него, и имеющих такой же насыщенный цвет. Они вообще непохожи на рисунки – у них вид чего-то настоящего, как будто они в любой момент могут ожить.

И снова у меня руки чешутся от настоятельного желания провести по одной из них пальцем. Но я продолжаю держать руки в карманах, сжав их в кулаки, и демонстративно обхожу стол, чтобы оказаться с другой его стороны.

Разумеется, теперь я не могу не смотреть на рельефные кубики его брюшного пресса, которые выглядят еще более впечатляюще, чем я себе когда-то представляла. Не говоря уже о его суровых разных глазах, судя по которым, он, кажется, всегда знает, о чем я думаю.

Джуд смотрит на меня, садясь на стул, и очевидно, что он догадался, что я видела его татуировки. Как очевидно и то, что он не имеет намерений что-либо говорить мне о них.

Я открываю рот, чтобы спросить его, но тут он погружает руки в раствор в тазу. Его плечи напрягаются, когда его ожоги соприкасаются со смесью целебных эликсиров. Однако он не произносит ни слова, а просто сидит совершенно неподвижно, должно быть, испытывая адскую боль.

По моей спине течет пот. Мне всегда бывает тошно, когда я вижу, что кто-то испытывает боль, тем более что я ничего не могу сделать, чтобы смягчить ее. А от того, что жертвой этой боли является Джуд, мне становится еще хуже

Раньше я думала, что хочу, чтобы он страдал за то, что так обидел меня, но это не то страдание, которое я имела в виду.

Чтобы справиться с нервозностью, я, нарочно не торопясь, привожу в порядок остальную часть комнаты – в ней в основном и так царит порядок, так что я просто навожу лоск, но это помогает мне не пялиться на Джуда.

К тому времени, когда я заканчиваю, я уже вся вспотела – из-за приближающегося шторма духота стала густой, как клей, – я снимаю с себя свое худи и оглядываюсь по сторонам, ища глазами, чем бы еще заняться. И, собрав бутылочки с целебными эликсирами, несу их к шкафу, чтобы поставить на место. Но едва я открываю его дверцу, как из него вылетает женщина, врезается в меня и наполняет меня всю ужасной нестерпимой болью, которая впивается во все мои нервные окончания.

Глава 16
Неустойчивая, как привидение

Я истошно кричу, пятясь, и бутылки и банки вылетают и шкафа и ударяются о мое тело, летя вниз. Я слышу свист, а также звон бьющегося стекла, – и, споткнувшись, едва не падаю на его осколки.

Лицо женщины покрыто кровью, прочерченной дорожками слез, но больше всего меня поражают ее глаза. Они движутся со сверхъестественной скоростью, перемещаясь вправо, влево, вверх, вниз, как будто одновременно видят тысячу образов. И будто каждый из этих образов разбивает ей сердце.

Она протягивает ко мне дрожащую руку, но я продолжаю стоять, не шевелясь. Я не могу пошевелиться. Меня сковал страх – и это еще до того, как она проводит по моей щеке пальцем, таким ледяным, что холод пробирает меня до костей.

Холод и боль, проникающая во все уголки моего тела. Я задыхаюсь, пытаюсь отшатнуться, но она словно держит меня в плену. Как и образы, которые начинают мелькать в моем мозгу.

Я вижу ее истекающее потом тело, распростертое на кровати.

Я вижу кровь – столько крови.

Я вижу рукопожатие, слышу пронзительный плач.

Эта женщина являет собою воплощение отчаяния, ее скорбь подобна бескрайнему черному одеялу, которое душит меня, не дает мне дышать.

Но, когда она отстраняется, я вижу под кровавой маской на ее лице ярко-голубые глаза и понимаю, что когда-то видела ее – один раз в девятом классе, как раз перед тем, как все пошло наперекосяк.

– Что с тобой? – спрашивает Джуд, бросившись ко мне.

Но я не могу произнести ни слова, потому что ее лицо снова придвигается ко мне все ближе, ближе. Физическая боль и душевная мука слишком велики, чтобы я могла говорить.

– Клементина, ответь мне, – приказывает он, сжав зубы и прищурив глаза, и становится прямо передо мной.

И как только он это делает, женщина исчезает так же внезапно, как появилась, а я продолжаю стоять, дрожащая и мокрая от пота.

– Это пустяки, – выдавливаю из себя я, хотя и знаю, что это неправда. Но я продолжаю гнуть свое. – Здесь ничего нет, – твердо говорю я.

Но Джуд не ведется на мою ложь. И немудрено, ведь было время, когда я рассказывала ему все свои секреты.

– Но ведь только что здесь что-то было?

– Ничего особенного, – отвечаю я, пытаясь подтолкнуть его обратно к столу – и к тазику с целебными эликсирами.

Но Джуд всегда был не из тех, кто идет туда, куда не хочет, и он не сдвигается с места, оглядывая меня.

– Оно сделало тебе больно? – спрашивает он.

– Со мной все хорошо. – Он вскидывает одну бровь, и я понимаю, что сейчас он думает о нашем недавнем разговоре, поэтому я меняю формулировку. – Я в порядке. Оно давно исчезло.

– Это радует. – Он соизволяет признать правдивость только последней части того, что я сказала, и снова окидывает меня взглядом с головы до ног. И щурится еще больше. – Для той, кто утверждает, что она в порядке, вид у тебя весьма и весьма паршивый.

От этого оскорбления я напрягаюсь. Я знаю, что выгляжу не лучшим образом – у меня был дерьмовый день. Знаю я также и то, что меня не должно заботить, что он думает. Но почему-то меня это все-таки заботит.

– Ну, не можем же мы все быть такими же, как ониры, разве не так?

Он закатывает глаза.

– Я имел в виду, что на твоей рубашке кровь, а на лице синяк. – Он подается вперед и большим пальцем гладит меня по нижней части щеки.

Я изумленно отшатываюсь. Но на его лице тоже отражается изумление – как будто он так же поражен, как и я сама, тем, что вот так коснулся меня.

– Нам действительно надо позаботиться об этих порезах. – Он кивком показывает на мою руку.

Я опускаю взгляд и понимаю, что он прав. Должно быть, кровь из моих ран просочилась сквозь повязки, которые наложили мы с Евой. Теперь, когда я сняла свое худи, ничто уже не скрывает того, что натворило со мной то мерзкое змееподобное чудовище.

– Как это произошло? – хрипло спрашивает он.

– До уроков у меня была стычка с одним из чудовищ, обитающих в зверинце.

На его лице отражается куда больший ужас, чем того требует вид нескольких порезов, и даже рваных ран.

Я смеюсь – вернее, пытаюсь рассмеяться – несмотря на то, что у меня вдруг сдавило горло. Зато мое бешено колотившееся сердце наконец-то вернулось к своему обычному ритму.

– Похоже, этот шторм привел многие существа в весьма скверное настроение.

Джуд не отвечает, но его взгляд делается совершенно каменным, когда он окидывает им мое тело, оценивая повреждения. Мое сердце слегка трепещет от этого пристального взгляда. От его взгляда.

Я говорю себе отвернуться, говорю себе, что после всего случившегося он не имеет права смотреть на меня так. Но я не могу ни шевелиться, ни думать. Я не могу даже дышать – во всяком случае, до тех пор, пока он не говорит:

– Тебе обязательно надо обработать эти раны.

У меня все обрывается внутри. Какая же я жалкая, если от одного его взгляда, скользящего по моему телу, вся моя защита рассыпалась в прах.

– Мне надо идти, – говорю я и чуть ли не бегом бросаюсь в угол комнаты, где я оставила свой рюкзак. – Скоро сюда придет Клодия…

– Клементина, – рокочет его голос.

Я стараюсь не обращать внимания на то, как трепещет мое сердце и горят щеки и снова беру мое худи.

– Просто продолжай вымачивать свои руки в смеси целебных эликсиров, и она…

– Клементина. – На сей раз в тоне, которым он произносит мое имя, звучит предостережение, однако я не обращаю на это внимание, как стараюсь не обращать внимания на него самого.

– …она забинтует их или что там надо будет сделать. Ты знаешь, как хорошо она умеет…

– Клементина! – Теперь это уже не предостережение, а ультиматум, и звучит он намного ближе. Настолько ближе, что у меня не только трепещет сердце, но и дрожат ноги.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, повернувшись к нему. – Тебе надо продолжить вымачивать руки в воде с эликсирами!

– Мои руки в порядке. – В доказательство он поднимает их и показывает мне. И хотя «в порядке» – это явное преувеличение, поскольку они все еще красные и воспалены – эликсиры сработали быстро, и все открытые раны уже зажили. – И теперь мне надо позаботится о тебе.

Внезапно в его голосе слышится такая печаль, что я едва могу это вынести.

– Со мной все в порядке. Укусы – это пустяки. – Я пячусь к двери.

Но он идет вслед за мной, и поскольку его шаги намного шире моих, вскоре он оказывает так близко ко мне, что мне становится не по себе.

– Перестань артачиться, – настаивает он.

– Ладно. – Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что снова нахожусь возле шкафа. Я зажата между его дверцей, которую боюсь открыть, и парнем, прикосновений которого я боюсь еще больше. – Но я и сама могу это сделать.

Мне не нужна магия, чтобы знать, что Джуд не сдвигается с места ни на дюйм. Его взгляд обжигает мою спину между лопатками, от его большого, мощного тела исходит жар. Он стоит так близко, что я чувствую, как этот жар жжет меня, чувствую, как на меня давит груз этих долгих трех лет, давит, как чаша неисправных весов, весов, которые всегда будут несбалансированы.

Отчаянно нуждаясь в том, чтобы отодвинуться от него, в возможности подумать, в возможности вздохнуть свободно, – я протягиваю руку к ручке дверцы шкафа. Но Джуд опережает меня и мягко отодвигает в сторону в попытке – я в этом уверена – защитить меня, когда он откроет дверцу.

Однако на этот раз из шкафа ничего не вылетает. Слава Богу.

– Все в порядке? – спрашивает Джуд, и я понимаю, что он говорит не о моих ранах, а о том, что только что произошло.

– Да, все в порядке, – отвечаю я, сунув руку в шкаф и достав из него первую попавшуюся бутылку. – Но я могу позаботиться о себе сама, – добавляю я, вложив в свои слова столько твердости и уверенности, сколько могу.

Но совсем, надо признаться, не столько, сколько я бы хотела.

– Это эликсир из мяты перечной, – слышится его ответ. – Так что, если в твои планы не входит, чтобы тебя вырвало, вряд ли он тебе поможет.

Джуд забирает бутылку из моей онемевшей руки и берет с полки другую. Я пытаюсь выхватить ее у него, но он поднимает ее так высоко, что я не могу до нее дотянуться.

– Повернись.

– Мне не нужна твоя помощь. – Но даже я сама слышу неуверенность, которая звучит в моем голосе.

– Протяни ко мне руку, Клементина. – На этот раз он говорит тоном, не терпящим возражений. Как не терпит возражений и его непреклонный взгляд.

На один долгий нескончаемый момент наши взгляды упираются друг в друга, и мое сердце бьется слишком быстро, а дыхание становится поверхностным, неровным и больше не поддается моему контролю.

Мне хочется провалиться сквозь пол, но когда этого не происходит, когда ничего не происходит, если не считать того, что Джуд издает нетерпеливый глубокий горловой звук, – я наконец сдаюсь. Без всякой охоты.

– Ладно, как скажешь, – бормочу я и вытягиваю руку вперед.

Когда он наконец делает небольшой шаг в мою сторону, я говорю себе, что раз я немедля не выбегаю из комнаты, это признак того, что у меня наметился личностный рост.

– Спасибо. – Джуд произносит это слово так тихо и таким низким голосом, что я не могу быть уверена, что оно мне не почудилось, так гулко и часто бухает мое сердце.

Проходит несколько неловких секунд, когда он встряхивает бутылку и отвинчивает ее пробку. Но затем его пальцы касаются моей кожи.

По моей спине начинают бегать мурашки, но я твердо беру себя в руки. Сегодня я и так уже достаточно опозорилась перед ним и ни за что не сделаю этого снова.

Моей решимости хватает до тех пор, пока он не начинает тереть мои раны вымоченным в антисептике шариком из ваты, будто стараясь стереть пятно.

– Ой! – взвизгиваю я и, отшатнувшись, сердито смотрю на него. – Там же есть нервные окончания, и тебе это известно. – Я протягиваю руку за ватным шариком. – Просто отдай его мне.

– Я справлюсь, – говорит он, и его пальцы касаются моей руки так мягко, что его прикосновение похоже на шепот.

На этот раз, когда он начинает дезинфицировать мои раны, он делает это так осторожно, что я почти не чувствую прикосновения ватного шарика. Что создает новую проблему, потому что теперь я могу думать только об одном – о прикосновении его кожи к моей, пока он переходит от раны к ране.

Это приятно – опасно приятно, – и мне приходится напрячь всю свою силу воли, чтобы не отстраниться. Чтобы не сбежать. Но я не доставлю ему такого удовольствия – не покажу, как сокрушительно он все еще действует на меня.

Так что я продолжаю стоять на месте, заставив себя сосредоточиться на жжении антисептика, на физической боли от всего этого, а не на другой, тупой, глубоко внутри меня.

В этом нет ничего особенного. В этом нет ничего особенного. В этом нет ничего особенного. Эти четыре слова становятся моей мантрой, и повторение их снова и снова становится моим спасением. Мое дыхание выравнивается, мои колени перестают дрожать, мое сердце вспоминает, как биться нормально.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. И снова говорю себе, что в этом нет ничего особенного. И мне почти удается в это поверить… пока Джуд не отпускает мою руку и, положив ладонь мне на плечо, не поворачивает меня спиной к себе. Моя рубашка поло выглядит как швейцарский сыр, так что я понимаю, что он видит многочисленные следы от укусов, усеивающие мою кожу. Его пальцы касаются раны на моей пояснице, и он говорит:

– Думаю, для обработки этого укуса тебе придется снять рубашку.

Глава 17
Срезать путь

Из всех вещей, которые, как мне представлялось, Джуд мог сказать мне, это, честно говоря, никогда не приходило мне в голову. Во всяком случае, после девятого класса, когда я позволяла себе мечтать…

Я резко обрываю эту мысль и вместо этого сосредоточиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас. И, главное, на том факте, что Джуд предложил мне раздеться посреди кабинета моей тети. Ну уж нет, я не желаю становиться еще более беззащитной, чем теперь.

– Что ты сказал? – вопрошаю я, повернувшись к нему и устремив на него изумленный взгляд.

Наверное, впервые за всю жизнь, прожитую Джудом Эбернети-Ли, на его высоких, покрытых щетиной скулах появляется едва заметный смущенный румянец.

– Или, быть может, ты просто задерешь ее? На твоей пояснице есть рана, и нельзя допустить, чтобы в нее попала инфекция.

– Что-что? – Почему-то, когда он формулирует свое предложение так, оно звучит еще хуже.

Бледно-розовый румянец на его скулах темнеет, он выглядит все более и более смущенным, пока я продолжаю смотреть на него, в его обычно непроницаемых глазах отражается паника, и он устремляет их взгляд на все что угодно, но только не на меня. Но на этот раз я не сдамся, не стану заполнять это молчание между нами успокоительными словами, чтобы он почувствовал себя более комфортно. Я поступала так все время, когда мы были друзьями, но он сам лишил себя этой привилегии давным-давно.

Так что теперь я просто смотрю на него, пока молчание тянется, тянется, с каждой секундой становясь все более неловким, пока он наконец не вскидывает руки и не говорит:

– Ты хочешь, чтобы я продезинфицировал твою спину или нет?

– Я же говорила тебе, что могу проделать это сама.

Секунду дело выглядит так, словно ему ужасно хочется отдать мне настойку эхинацеи, но в конечном итоге он просто качает головой.

– Пожалуйста, подними заднюю часть своей рубашки, хорошо? Я не собираюсь ни на что смотреть.

То, как он это говорит – как будто, с моей стороны, нелепо даже воображать, что он захочет посмотреть на меня, – заставляет меня чувствовать себя полной дурой. Конечно же, его интерес к снятию с меня рубашки носит чисто медицинский характер. Ведь это Джуд, парень, который три года вел себя со мной так, будто у меня была чума.

– Ладно. – Я берусь за заднюю часть моей рубашки и тяну ее вверх, пока не открываю всю спину. – Только не причиняй мне боль снова, хорошо?

Поскольку внезапно меня охватывает страх, что я имею в виду нечто куда большее, чем простая обработка ран на моей спине, я закрываю глаза и пытаюсь притвориться перед самой собой, что я нахожусь не здесь. И не с ним.

Джуд, разумеется, даже не дает себе труда ответить.

Но на этот раз его руки двигаются бережно и осторожно, когда он марлевой салфеткой стирает кровь, прежде чем продезинфицировать большую рану в центре моей поясницы. Антисептик жжется сильнее, чем я ожидала, но я просто сжимаю губы и не произношу ни слова. Отчасти потому, что не хочу выказать слабость, а отчасти потому, что боюсь, что, если я это сделаю, он остановится.

У меня нет времени дожидаться возвращения тети Клодии, если я хочу успеть попасть на мой следующий урок до того, как он закончится. Во всяком случае, такова версия, которую я излагаю себе сама.

Это хорошая версия – до того момента, когда Джуд заканчивает перевязывать мои раны. Я ожидаю, что он сразу же отойдет назад, но вместо этого он продолжает стоять на месте, и мозолистые кончики его пальцев касаются моей поясницы так легко, что я не уверена, не чудится ли мне это.

Вот только его пальцы обжигают меня, как огонь, когда они скользят по моей коже. По моей спине бегают мурашки, и мелкие волоски на задней части моей шеи встают торчком – то ли предостерегая, то ли по какой-то иной причине, в природе которой я боюсь признаться даже самой себе. Я просто знаю, что не стану отстраняться, хотя мне совершенно точно следует это сделать.

– Тебе следует обратиться завтра к твоей тете, чтобы она осмотрела их, – эти слова звучат натянуто, неестественно.

– Да, конечно. – У меня пересохло во рту, и я с трудом выдавливаю из себя слова, когда поворачиваюсь к нему лицом. – Спасибо.

– Вот, держи. До остальных укусов ты можешь дотянуться сама. – Он сует мне в руки бутылку с эликсиром из эхинацеи и банку с мазью.

– А как же ты сам? – Я касаюсь его руки, провожу пальцем по его едва зажившей и все еще чувствительной коже. – Мы же еще не закончили…

От моего прикосновения что-то вспыхивает в его глазах, что-то темное и голодное – что-то почти звериное, – и он быстро отдергивает руку.

– Я сделала тебе больно? – испугавшись, спрашиваю я.

– Со мной все в порядке, Кумкват. – Он произносит эти слова совсем тихо, будто выдыхает их, и на несколько секунд они повисают в воздухе между нами.

Он давным-давно не называл меня так, и на мгновение это смягчает боль от того, что на уроке и потом он называл меня моим настоящим именем.

Секунду он не двигается. Не дышит. А просто стоит, глядя на меня расширившимися зрачками. Его зубы сжаты, он с усилием сглатывает.

Ошеломленная напряженностью этого взгляда – и этого момента – я закрываю глаза. Делаю вдох.

Непроизвольно я снова протягиваю к нему руку, но на сей раз мои пальцы встречают только воздух. Пораженная, я открываю глаза. И осознаю, что Джуд оставил меня – опять.

Глава 18
Мы никогда, никогда, никогда не покинем этот остров

Джуд ушел. Не просто отодвинулся от меня, что тоже было бы достаточно конфузно. А ушел совсем.

Какого черта. У меня падает сердце и щеки горят от унижения, когда я начинаю убирать беспорядок, который мы устроили в кабинете моей тети. Вернее, беспорядок, который устроил здесь он.

В моем сердце кипит гнев. Гнев на него за то, что он сделал это со мной снова. И еще больший гнев на себя саму за то, что я позволила ему это сделать.

Когда он бросил меня в девятом классе, чтобы тусоваться с Эмбер и двумя их другими друзьями – Саймоном и Моцарт, – я дала себе слово, что никогда больше не стану ему доверять. И что же – стоит ему просто посмотреть на меня, впервые за три года, и я позволяю ему снова приманить меня, как будто последних трех лет никогда не было.

Как будто я не провела всю первую половину девятого класса, засыпая в слезах, мучаясь от одиночества и растерянности из-за того, что мой лучший друг бросил меня в тот самый день, когда мою любимую двоюродную сестру и единственную лучшую подругу отправили в Этериум.

Я не знаю, кто из нас хуже – Джуд, потому что он такой козел, или я сама со своим невероятным легковерием. Но, задавая себе этот вопрос, я уже знаю ответ на него.

Это определенно я, я сама.

Джуд просто верен себе, как бы ужасно это ни было. Это я знала, что ему нельзя доверять, но облажалась и все равно это сделала. И теперь его нет, а я стою здесь, униженная донельзя.

Я инстинктивно берусь за мой телефон, чтобы отправить сообщение Серине и рассказать ей о моем позоре, но затем вспоминаю. Я больше никогда не отправлю ей сообщение, никогда больше не поговорю с ней. И никогда больше не увижу ее.

Во мне зарождается крик, и на сей раз мне в тысячу раз труднее сдержать его, чем прежде. Но каким-то образом я ухитряюсь это сделать несмотря на то, что горе потрясает меня до самой глубины души, тянет меня вниз, тянет меня на дно.

Я с трудом выбираюсь на поверхность, беру антисептик и несколько шариков ваты, чтобы продезинфицировать последние из своих ран. И сосредоточиваюсь на физической боли, использую ее, чтобы отогнать горе, хотя бы ненадолго.

Когда мне удается снова начать дышать, я заклеиваю укусы пластырем, убираю средства для оказания первой помощи на место и закрываю дверцу шкафа. Затем, написав тете Клодии на телефон, чтобы дать ей знать, что все в порядке, подбираю с пола мой рюкзак и иду к двери.

Но, едва я выхожу в коридор, как вижу мою мать, она быстро шагает по нему с очень недовольным выражением на худом лице.

Она замечает меня, на мгновение останавливается и направляется прямо ко мне. Взгляд ее голубых, как у всех Колдеров, глаз направлен на меня, как ракета с тепловой системой самонаведения, и с каждым ее властным шагом в стуке каблуков-шпилек ее красных туфель слышится недовольство. При обычных обстоятельствах я бы сейчас оглядывалась по сторонам, ища способ улизнуть, – потому что общаться с моей матерью, когда она одета в свой красный брючный костюм от Шанель, это всегда плохая идея.

Но в эту минуту мне плевать, как это закончится. Я слишком разгневана, слишком расстроена, слишком уязвлена, чтобы бежать. Гибель Серины – это зияющая в моей душе рана, а прием Каспиана на учебу в тот самый университет, куда жаждала поступить я сама, это лимонный сок, залитый прямиком в эту рану.

Поэтому, вместо того чтобы сбежать, я остаюсь стоять на месте, глядя ей в глаза и ожидая, чтобы она высказалась, дабы то же самое могла сделать и я сама.

Но вместо того чтобы выложить, что ее беспокоит, она останавливается передо мной.

И ждет, ждет, впившись в меня глазами, пока мне не становится не по себе.

Именно этого она и хочет – она отлично умеет не только продумывать стратегию, но и манипулировать людьми. К тому же в этой истории она неправа и знает это, а это значит, что она будет тянуть время бесконечно, прежде чем заговорить.

Но от того, что я это знаю, мне не становится легче дожидаться, когда она наконец заговорит. Не становится легче стоять на месте, как будто я какой-то лабораторный образец, который она разглядывает с этим своим фирменным прищуром, склонив голову набок.

Но тот, кто делает первый ход, погибает – моя мать научила меня этому задолго до того, как остальные узнали это, посмотрев «Игру в кальмара», – поэтому я продолжаю молчать, смотреть ей в глаза и ждать.

В конце концов она испускает вздох – долгий медленный вздох, от которого мне становится еще больше не по себе. Но я заставляю себя не обращать на это внимания, и она наконец говорит:

– В твоей рубашке есть дырки.

– Чудовища были…

Она обрывает меня прежде, чем я успеваю сказать что-то еще.

– Я не совсем понимаю, почему ты приводишь это в качестве уважительной причины. – Она качает головой, и впервые в ее тоне проскальзывает нотка раздражения. – Тебе же известно, что увертки неприемлемы. Зверинец совершенно безопасен.

Секунду я смотрю на нее, не совсем понимая, что мне следует на это сказать. Наверное, я могла бы с ней поспорить. Но вместо этого я решаю отдать предпочтение старой доброй уклончивости.

– Хорошо, – коротко говорю я. – После урока я переоденусь.

– Ты представляешь эту школу, Клементина. Ты Колдер. Ты всегда должна быть безупречна, и это включает в себя соблюдение дресс-кода. – Она вскидывает ладонь. – Сколько раз мне надо говорить тебе об этом? Если ты не соблюдаешь правила, то как мы можем ожидать, что их будут соблюдать остальные ученики?!

– Да, потому что моя рваная форма приведет к полной анархии в нашей школе. – Я начинаю протискиваться мимо нее, но ее пальцы с ногтями, накрашенными красным лаком, вцепляются в мое предплечье, усиливая боль в свежих ранах на нем и не давая мне уйти.

– Ты не знаешь, что может привести к анархии, – говорит она. – И я тоже. У этих учеников была трудная жизнь. Они совершали ужасные ошибки. Соблюдение дресс-кода может показаться тебе чем-то несущественным, но именно благодаря структурированному, организованному и единообразному подходу, мы обеспечиваем им стабильность.

Ах, вот оно что. Теперь я понимаю, почему она так завелась.

Ничто так не нервирует мою мать больше, чем те случаи, когда происходит странный всплеск энергии и кто-то из учеников проявляет свою магическую силу, несмотря на самые отчаянные усилия школы. Сегодня это произошло с Эмбер, которая воспламенилась, но в прошлом такое случалось и с другими учениками. Да, в распоряжении школы имеются самые современные технологии в сочетании с мощнейшими заклятиями, блокирующими магические способности учеников, но чрезвычайные происшествия все же случаются. Особенно во время всплесков энергии.

Это заставляет меня снова подумать о Серине, о ее магических способностях и о том, как она погибла, потому что ее не научили контролировать их.

Меня захлестывает еще одна волна горя и вышибает из меня воздух. Она бьет меня наотмашь, и я обрушиваюсь на свою мать и ее нелепые слова еще до того, как принимаю осознанное решение сделать это.

– А я-то думала, что сохранить им жизнь – это и есть способ обеспечить им – и школе – стабильность.

В тот момент, когда смысл моих слов доходит до нее, она отшатывается, как будто я дала ей пощечину, но я не жалею о том, что сказала их. Ни в малейшей степени. Потому что сосредоточение внимания на дресс-кодах, правилах и статус-кво кажется мне довольно нелепым, когда этот статус-кво не готовит выпускников Школы Колдер к жизни в реальном мире, а приводит их к гибели опять, опять и опять.

Моя мать, однако, смотрит на вещи иначе, чем я, – если судить по тому, как она сжимает челюсти. И хотя взгляд, который она бросает на меня, предупреждает, что сейчас мне самое время закрыть рот, я не могу этого сделать. Только не сейчас. Не на этот раз.

Но я все же понижаю голос, чтобы он звучал скорее примирительно, чем обвиняюще и продолжаю:

– Стоит ли удивляться, что столь многие ученики школы погибают после того, как заканчивают ее, если мы не даем им абсолютно никаких жизненных навыков?

Сначала у моей матери делается такой вид, будто она хочет просто проигнорировать мою попытку обсудить эту тему, но затем он просто тяжело вздыхает.

– Полагаю, эта твоя небольшая тирада означает, что ты слышала про Серину.

– Ты говоришь о ней так, будто это сводка погоды. «Полагаю, ты слышала о надвигающемся шторме»? – В это мгновение в небе слышится особенно громкий раскат грома, будто подчеркивая мои слова – и мой гнев.

– Это не входило в мои намерения.

– Может, и нет, но впечатление такое, будто это именно так – и это касается не только Серины, но и всех остальных.

Она качает головой и снова вздыхает.

– Мы сделали все что могли, чтобы изменить их жизнь к лучшему. Пока они учились здесь, мы обеспечивали им безопасность. Но то, что происходит после их выпуска из школы, находится полностью вне нашего контроля, Клементина. Переживаю ли я из-за гибели Серины? Конечно переживаю. Переживаю ли я об остальных наших бывших учениках, которые погибли? Конечно, переживаю. Но ты должна понимать, что их смерти – это всего-навсего часть жизни, печальные, прискорбные несчастные случаи.

– И это тебя не беспокоит? Как ты можешь думать, что это нормально, что ученики этой школы, которой ты руководишь, этой школы, которую ты постоянно называешь наследием нашей семьи, не могут жить вне ее стен?

– Ты слишком драматизируешь ситуацию. – Здание сотрясает еще один раскат грома – на сей раз тихий и долгий, – но моя мать не удостаивает его вниманием. – Во-первых, многие из наших учеников продолжают жить вполне полноценной жизнью. А во‑вторых, ты вкладываешь в мои уста слова, которых я никогда не говорила. Я никогда не сбрасывала со счетов ни прискорбность, ни значение их смертей…

– Ты только что заявила, что их смерти «это всего-навсего часть жизни», просто еще один ее неприятный аспект, который мы должны принять. Что это, если не сбрасывание со счетов?

– Это прагматизм! – рявкает она. – Ученики, которые прибывают в нашу школу, это трудные подростки. Очень, очень трудные. Они сжигали строения. Устраивали взрывы. Они убивали людей, причем самыми ужасными способами. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы исправить их, помочь им, пока они находятся здесь. Мы предоставляем им безопасное убежище, где они защищены от наиболее зловещих аспектов их магической силы. Мы даем им шанс избежать тюрьмы, возможность дышать полной грудью, возможность исцелиться – если они готовы принять то, что мы им предлагаем, – пока они осознают, кто они такие и на что способны. Мы учим их управлению гневом, устраиваем сеансы психотерапии и даем навыки смягчения негативных последствий их выбора, если он неверен. Но ничто из этого не отменяет того факта, что, когда они покидают нашу школу и оказываются вне нашего пристального надзора, с ними могут случиться плохие вещи, как бы мы ни старались это предотвратить.

– Смерть – это нечто большее, чем просто плохая вещь, тебе так не кажется? – не веря своим ушам, спрашиваю я. – Наверняка есть лучший способ помочь этим подросткам, чем то, что делаем мы. Ты же знаешь, что бабушка и дедушка не захотели бы, чтобы это…

– Не смей говорить мне чего бы хотели мои мать и отец, раз ты даже никогда не была с ними знакома. – Теперь вся рассудительность улетучилась из ее тона, и в нем осталась только холодная ярость. – Ты мнишь, будто, раз ты родилась на этом острове, то тебе известно, как тут все устроено. Но на самом деле ты не знаешь ни черта.

Я не спорю с ней насчет того, что я никогда не была знакома с моими бабушкой и дедушкой – о некоторых вещах ей лучше не рассказывать, и одна из них – это моя способность видеть призраков, так что вместо этого я сосредоточиваюсь на остальной части ее слов.

– Если я ничего об этом не знаю, то расскажи мне, в чем суть дела, – прошу я. – Объясни, почему ты считаешь, что это единственный путь…

– Это единственный путь! Если ты хоть на секунду перестанешь строить воздушные замки о том, как ты покинешь этот остров, возможно, ты сама это поймешь.

– А почему, по-твоему, я так отчаянно жажду убраться отсюда, мама? Не потому ли, что ты и меня держишь здесь как пленницу, как всех остальных учеников? Я вообще никогда не покидала этот остров! Ты хоть понимаешь, насколько это дико? А затем ты говоришь мне, что я не могу отправиться на учебу в университет, потому что это не разрешено никому из представителей четвертого поколения нашей семьи. И я узнаю, что это тоже неправда, что Каспиан собирается убраться отсюда, как только сможет. И что он будет учиться в университете, об учебе в котором мечтаю я сама. Как же ты можешь ожидать, чтобы я не была расстроена?

Выражение ее лица, и без того замкнутое, становится совершенно непроницаемым.

– Я не стану обсуждать это с тобой сейчас, Клементина.

– Потому что у тебя нет ответа? – язвительно вопрошаю я. – Потому что ты знаешь, что неправа?

– Я права!

– Нет, неправа. Что плохого в том, что я хочу увидеть мир? Узнать, каково это – по-настоящему быть мантикорой? Ни один из учеников школы не имеет достаточного опыта в использовании своей магической силы, в доступе к главной, ключевой части своего естества, и это убивает их в прямом смысле слова.

– Мы пытались вести дело так, как хотела бы ты, Клементина, и из этого не вышло ничего хорошего. Ты думаешь, ситуация в школе ужасна сейчас? Видела бы ты, что здесь творилось прежде. Ученики регулярно погибали, находясь на нашем попечении, и мы не могли положить этому конец, пока не попробовали ту систему, которую применяем в настоящее время. Она работает. Ученики в безопасности, и это главное.

– Ты хочешь сказать, что они в безопасности до тех пор, пока не закончат школу. Но это не то же самое.

– Ты… – Она замолкает, поскольку на ее телефон вдруг разом приходит целая серия уведомлений. – Мне надо заняться делами. А тебе надо прекратить эти разговоры о том, чтобы все здесь поменять. Этого не будет. Положение дел таково, как оно есть, потому что таким оно и должно быть, нравится тебе это или нет. Несколько учеников уже пострадало сегодня из-за нынешнего всплеска энергии. И мы ни под каким видом не можем допустить, чтобы они обрели свою магическую силу на постоянной основе.

– Я не думаю, что…

– Не имеет значения, что ты думаешь! – рявкает она. – Важно только реальное положение дел. А теперь прекрати это, Клементина!

Но не только она дошла до ручки.

– Иначе что? – огрызаюсь я в ответ. – Ты отправишь меня в тюрьму – на смерть, как ты отправила Каролину?

Она быстро выбрасывает руку и бьет меня по щеке. Изо всех сил.

Я потрясенно ахаю, попятившись и гневно глядя ей в глаза.

– Ты не покинешь этот остров, Клементина. Ни для того, чтобы отправиться в Этериум, ни для того, чтобы поступить в университет. Ни по какой причине. И чем скорее ты это усвоишь, тем лучше для тебя.

Моя щека саднит, но я удерживаю себя от того, чтобы приложить к ней руку. Это было бы проявлением слабости, а я не выказываю слабости – даже в присутствии моей матери. Особенно в ее присутствии.

– Ты можешь говорить все, что тебе угодно, – говорю я ей. – И даже можешь верить, что так оно и есть. Но, когда я окончу школу, я смоюсь с этого кошмарного острова так быстро и так далеко, как только смогу.

– Ты меня не слушаешь. Когда я говорю, что ты никогда не покинешь этот остров, я имею в виду, что ты никогда не сможешь этого сделать. – Она злобно усмехается. – Но ты особо не расстраивайся. Кошмары отнюдь не так плохи, как думают все, – полагаю, ты уже это осознала.

От ее слов меня пронизывает страх, подавляя и гнев, и боль, так что во мне остается только холодный ужас.

– Ты не можешь так поступить со мной, – шепчу я.

– А ты проверь. – И она просто поворачивается и уходит, в ярости стуча шпильками своих кроваво-красных туфель. И, дойдя до конца коридора, добавляет: – Просто запомни, Клементина, мечты тоже могут стать тюрьмой. И это даже хуже, потому что – в отличие от кошмаров – ты не видишь приближающейся западни, пока не становится поздно.

Глава 19
Слышны капли дождя

Я смотрю вслед моей матери в оторопи и смятении. Но даже когда до меня мало-помалу доходит весь ужас ее слов, часть моего сознания продолжает цепляться за каждодневные заботы. И заставляет меня начать двигаться, чтобы попасть на урок и не привлечь к себе внимания доктора Фитцхью.

Но даже когда я говорю себе, что надо сделать усилие, чтобы попасть хотя бы на вторую половину сеанса групповой терапии, я не могу сдвинуться с места. Мои ноги словно приросли к полу, и то, что сказала моя мать, отдается в моем сознании опять, опять и опять.

Кошмары отнюдь не так плохи.

Ученики школы Колдер никогда не получат назад свои магические способности.

Я сама никогда не обрету своих магических способностей, потому что я никогда…

Я отбрасываю от себя эту мысль до того, как могу додумать ее до конца, потому что я уверена – если я позволю себе полностью сформулировать ее – не говоря уже о том, чтобы поверить в нее, – то начну истошно вопить и никогда уже не смогу остановиться. Я и без того уже чувствую, что моя способность владеть собой повисла на совсем тонкой, почти неосязаемой нити.

Снаружи шторм продолжает крепчать. Теперь уже льет настоящий ливень, потоками обрушиваясь на землю с угрожающе черного неба. В кронах дубов воет ветер, и их листья громко шелестят, а ветви гнутся под его напором.

Я подхожу к окну и теперь, когда я осталась здесь одна, позволяю себе проявить слабость, прижавшись своей саднящей щекой к прохладному стеклу. И сразу же чувствую физическое облегчение, но не душевное. На несколько секунд я тяжело приваливаюсь к стене, упиваясь ее холодом и мощью, пока мои колени слабеют – как и вся остальная часть моего естества.

Мои глаза наполняются слезами, и на этот раз я не пытаюсь их сморгнуть. Вместо этого я смотрю на бушующий шторм – и на бурлящий океан за забором – и уверяю себя, что она говорила не всерьез.

Это мы сделали это с Сериной. Школа Колдер с ее подавлением магической силы учеников и ее упором на все что угодно, только не на то, как научить нас пользоваться нашей магией. Это мы сделали это с ней, мы сделали это со всеми ними.

Мы тратим четыре года на то, чтобы не давать нашим ученикам менять обличье, творить даже самые элементарные чары, а затем выталкиваем их в окружающий мир, дождавшись, когда они становятся взрослыми сверхъестественными существами, обладающими всей силой, которую это дает. И не наша вина, что они один за другим погибают от несчастных случаев, связанных с применением магии. Не наша вина, что они постоянно взрывают сами себя с помощью зелий или из-за того, что допускают ошибки, пытаясь сменить обличье, или погибают от тысяч других причин, по которым сверхъестественные существа могут причинить себе непоправимый вред.

И после этого мы просто продолжаем жить своей жизнью, как будто ничего не произошло. Ученики заканчивают учебу и покидают остров, фактически исчезая из жизни тех, кому приходится остаться здесь. Так что, когда они погибают – что в последнее время происходит с очень многими из них, – это не кажется нам реальным, потому что это ничем не отличается от того, что они просто уезжают.

Но это не то же самое. И это имеет значение.

Жизнь Серины имела значение.

Жизнь Жаклин имела значение.

Жизни Блайта, Дрейвена и Маркуса имели значения.

Все они теперь мертвы, и не только они.

Жизнь Каролины имела значение. Жизнь моей прекрасной, эгоцентричной, яркой кузины имела значение. И это значение было огромным.

Во всяком случае, для меня. Я не уверена, что это имеет значение для кого-то еще, разве что для моей тети Клодии и дяди Брандта. Но даже они, похоже, готовы оставить прошлое в прошлом. Она была их дочерью, и они любили ее, но с той минуты, когда ее отправили в тюрьму, она словно перестала существовать… задолго до того, как она действительно погибла.

И теперь я узнаю, что, по мнению моей матери, это лучшее, что мы можем сделать… Это взрывает мозг.

И полностью разрушает душу.

Как может быть, что я оказалась единственной, кто это видит? И как я могу быть единственной, кто хочет это изменить?

За окном громадная молния раскалывает небо. Я отшатываюсь, но успеваю что-то заметить на дорожке возле края спортзала. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть это снова, но снаружи опять стало темно несмотря на то, что сейчас только середина второй половины дня, и я не могу толком различить ничего из того, что находится за пределами четырехугольного двора перед зданием учебного корпуса.

Но я все равно напрягаю зрение, пытаясь снова увидеть то, что успела заметить прежде. Потому что, хотя снаружи и бушует шторм, то, что я увидела, чертовски походило на фигуру человека.

Но кто мог по доброй воле выйти в это ненастье – тем более что все остальные ученики должны быть сейчас на уроке? И куда этот человек вообще может направляться?

Я смотрю в окно еще несколько секунд, тщась разглядеть… что-то. Но из-за серой пелены дождя все слишком размыто. Я сдаюсь, начинаю поворачиваться, но тут небо освещает еще одна вспышка молнии, почти одновременно гремит гром, и я снова вижу то, что заметила в первый раз. И да, это действительно человек.

Очень высокий, очень широкоплечий, без рубашки, с темными волосами, облепившими шею и с четкими черными татуировками на спине.

Джуд.

Какого черта?

Куда он вообще может направляться, все еще без рубашки и покрытый не до конца зажившими ожогами?

И что у него может быть за дело, да еще такое важное, что оно не может подождать до того момента, когда этот шторм утихнет?

Он должен быть сейчас на уроке или, если он решил прогулять, то ему следует, по крайней мере, держать путь в общежитие, чтобы надеть рубашку и что-то поверх нее вместо того, чтобы в полуголом виде бежать трусцой к этим обширным зарослям деревьев под этим ветром и этим проливным дождем.

Что, если молния ударит в одно из этих деревьев, и на него обрушится отломившийся сук?

Или хуже того, что, если молния поразит его самого?

Впрочем, мне на это плевать.

И все же то, что он в такой неистовый шторм тайком направляется в лес, – это ненормально. Он явно что-то задумал, и что бы это ни было, готова поспорить, что ничего хорошего в этом нет.

Быстро взглянув на свой телефон, я обнаруживаю, что до конца текущего занятия остается сорок минут. Если я поспешу, то, скорее всего, смогу уговорить Фитцхью назначить мне наказание в виде оставления в классе после урока, не связанное с укусами каких-то чудовищных существ.

Но едва я успеваю наполовину спуститься по лестнице, как из громкоговорителя слышится голос моей матери.

– Ученики, внимание! Из-за шторма все внеклассные занятия будут сегодня днем отменены. После заключительного звонка отправляйтесь прямо в общежития. Повторяю, все внеклассные занятия будут сегодня отменены, и ужин будет подан не в кафетерии, а в помещении общего пользования общежитий. Спасибо за ваше сотрудничество.

Ужин в общежитиях? Я могу посчитать на пальцах одной руки, сколько раз она давала распоряжения о таком за всю мою жизнь. Насколько же мощным должен по прогнозам оказаться этот шторм? И как быстро он наберет свою полную силу?

Я бегу по оставшейся части лестницы, перескакивая через ступеньки, затем, очутившись в коридоре, смотрю в окно. И как нарочно в этот миг небо опять освещает вспышка молнии, но это уже неважно. Джуд уже исчез.

Черт.

Я достаю свой телефон и открываю приложение прогноза погоды. Вот черт.

Похоже, тропическая депрессия, которую мы наблюдали, уже прошла через фазу тропического шторма и превратилась в ураган. Ну еще бы.

И Джуд сейчас где-то в лесу, посреди этого урагана.

Одна часть меня говорит, что с ним все будет в порядке. Наверняка Джуд не останется посреди этого ненастья хоть сколько-нибудь долго. А если останется, то… это его дело.

Но логическая часть моего сознания кричит, что здесь что-то не так. Что он тайком вышел в такую непогоду, чтобы сделать что-то такое, чего делать нельзя. И что это может убить его.

Не обращай внимания, – говорю я себе. – Он совершенно ясно дал тебе понять, что все, касающееся его, – это не твое дело. Не бери в голову. Пусть он останется в прошлом.

Я пытаюсь, правда, пытаюсь. Но затем начинаю думать о том стихотворении Китса и осознаю, что меня бесил не только Китс из-за того, что он бросил Фанни, но и сама Фанни из-за того, что она это допустила. Осознаю, что я зла на нее, потому что она не боролась за то, что было для нее важно.

И любовь тут ни при чем.

И все же с ним что-то не так. И я просто не могу это так оставить. Дождь начинает лить еще сильнее, и я ловлю себя на том, что нахожу в контактах моего телефона его номер. Я же могу хотя бы отправить ему сообщение, предупредить о распоряжении вернуться в общежитие. Не так ли?

Но тут на экран выскакивают последние сообщения, которыми мы обменивались три года назад.

Джуд: Давай встретимся возле спортзала.

Я: Я не могу. Присутствие на собрании обязательно.

Джуд: Брось, Мандарин. Давай немного повеселимся.

Я: Тебе легко говорить, Сержант Пеппер.[10]

Я: У нас будут неприятности.

Джуд: Я защищу тебя от страшных серых волков.

Я: Так я тебе и поверила.

Я: Но им нравится грызть не тебя.

Джуд: Это потому, что на вкус ты лучше.

Я: Откуда ты знаешь, какова я на вкус?

Прошло какое-то время, затем две минуты спустя он написал:

Джуд: Возможно, мне хотелось бы это узнать.

Само собой, на этом наш разговор завершился. Я смылась с собрания так быстро, что сейчас мне неловко об этом вспоминать. Особенно в свете того, чем закончился тот вечер.

Хуже того, после этого следует еще несколько сообщений – и все они от меня.

Я: Привет, Бунгало Билл! Утром тебя не было на уроке. С тобой все хорошо?

Я: Мне надо начинать беспокоиться о тебе?

Я: Але, что случилось?

Я: Где ты? Пожалуйста, ответь мне. Я только что узнала, что арестовали Каролину, и мне страшно.

Я: Никто не хочет говорить мне, что случилось с Каролиной. Как они могли просто взять и отправить ее в тюрьму прямо посреди ночи?

Я: ГДЕ ТЫ?

Я: Что происходит?

Я: Серьезно, ты что, просто пройдешь мимо меня по коридору, как будто меня не существует?

Я: Я не понимаю, в чем дело.

И затем пару дней спустя:

Я: Мне очень не хватает тебя.

А затем все, конец. Больше ни одного сообщения ни от него, ни от меня на протяжении всех последних трех лет. До этой минуты.

От чувства унижения у меня сводит живот, но я быстро набираю сообщение.

Я: Шторм превращается в ураган. Моя мать сказала, что сразу после уроков всем необходимо вернуться в общежития.

Я перечитываю свое сообщение и начинаю сомневаться в том, что написала. Прочитав его, наверное, в четвертый раз, я заставляю себя нажать на «отправить».

Почти сразу же экран показывает, что доставить мое сообщение невозможно.

Черт, черт, черт.

Иди на занятие, Клементина, – говорю я себе и, вернувшись в лестничный колодец, продолжаю бегом спускаться по лестнице.

Иди на групповую психотерапию. Она проходит у тебя только раз в неделю, и, если ты пропустишь ее, то нарвешься на неприятности.

Завтра, когда ты будешь мучиться, будучи на несколько часов оставлена в подвале после уроков, ты сильно пожалеешь, что не пошла на это занятие. Тем более что с Джудом все будет просто отлично, он будет наслаждаться обедом в обществе Эмбер и других их друзей, пока ты будешь рисковать в подвале жизнью и здоровьем.

Иди на занятие.

Но выйдя из лестничного колодца в коридор, ведущий в аудиторию, где свое занятие проводит доктор Фитцхью, я уже знаю, что я туда не пойду. Вместо этого я поворачиваю в противоположную сторону и – быстро оглядевшись по сторонам, чтобы удостовериться, что коридорных троллей рядом нет, – бегу к огромным двустворчатым дверям, расположенным в конце здания.

Не делай этого, Клементина, – говорю я себе. – Это не твое дело. Тебе надо пойти на занятие.

Иди на занятие.

Иди на занятие.

Иди на занятие.

Но что бы я себе ни говорила, теперь уже слишком поздно. Если честно, идти на занятие стало поздно в ту самую секунду, когда я увидела Джуда, идущего сквозь ветер и дождь.

Добежав до конца коридора, я, не раздумывая, выбегаю из двустворчатых дверей – при этом мысль об этой чертовой Фанни снова мелькает в моей голове – и мчусь прямо в мокрую темноту.

Глава 20
Дождик, дождик, как можно быстрее

Дождь хлещет меня по лицу, когда я мчусь по скользкой поросшей мхом каменной тропинке к опушке зарослей болотных кипарисов, где я в последний раз видела Джуда. Дождь льет так сильно, что я почти ничего не вижу, но поскольку я всю жизнь прожила на этом острове – учась в этой школе, – я резко сворачиваю влево как раз вовремя, чтобы не провалиться в яму, зияющую справа от тропинки.

Ровно через двадцать семь шагов я перепрыгиваю через огромный выступающий корень дерева и через каменные осколки, которые появились, когда он разломал тропу. Через сорок один шаг после этого я сворачиваю вправо, чтобы избежать десятидюймовой трещины, пересекающей мой путь.

Когда вся твоя жизнь проходит на крохотном острове, ты заучиваешь и запоминаешь на нем каждый дюйм. Отчасти потому, что больше тут нечего делать – даже когда влажность и духота становятся нестерпимыми, – а отчасти потому, что ты никогда не знаешь, когда тебе придется убегать, спасаясь от стаи разъяренных волков или от вампира, жаждущего твоей крови. Странные вещи случаются здесь ежедневно и имеет смысл досконально изучить все особенности твоей тюрьмы.

И вот теперь я наконец проверяю свое знание на деле.

Дождь продолжает лить, барабаня по кронам высоких деревьев и с силой хлеща меня, когда я бегу мимо того, что когда-то было школьным экспериментальным огородом, но теперь являет собой просто заросли сорняков. Я огибаю здание спортзала и старое обшарпанное строение, которое было бальным залом в те времена, когда остров был курортом и люди добровольно платили большие деньги, чтобы приплыть сюда.

Я сворачиваю налево и мчусь между художественной студией, которая на самом деле больше похожа на граффити-парк, и библиотекой, стараясь избегать стай гусей и уток, которые нашли прибежище под кустами.

Я продолжаю нестись по тропинке, делаю поворот, затем собираюсь, готовясь преодолеть двухфутовое углубление, которое находилось здесь, сколько я себя помню. Я соскальзываю по покрытому грязью склону этой выемки, умудрившись не подвернуть лодыжку, и тут же перепрыгиваю через еще один узловатый корень, выступивший над землей, проломив камни.

Еще пара минут бега, и я наконец добираюсь до забора, который отделяет учебные корпуса от общежитий. И хотя после уроков я могу преодолеть его легко, сделать это до их окончания гораздо труднее. Но это просто означает, что мне надо проявить творческий подход…

Калитка в заборе запрограммирована таким образом, чтобы удерживать каждого из учеников в учебной зоне, пока длятся его уроки, с помощью пин-кода и сканирования глаз. Но я тысячу раз видела, как свой пин-код вводит моя мать, и какой хитрой она бы себя ни считала, я еще хитрее. К тому же я выяснила, что у всех мантикор одинаковые характеристики глаз. Так что я могу обмануть систему, заставив ее поверить, что я – это она.

Я пользуюсь этой уловкой нечасто – ведь если она проверит журналы событий, то мне совсем ни к чему, чтобы она заметила отметку о том, что она выходила из учебной зоны, хотя на самом деле это было не так, – но я пускаю в ход этот трюк в чрезвычайных случаях. И сейчас, по моему мнению, однозначно такой случай.

Но напрашивается вопрос: каким образом Джуд сумел проникнуть за этот забор, если я точно знаю, что сейчас у него должно быть занятие? Ведь система никак не могла его пропустить.

В этот миг одно из деревьев на другой стороне забора издает зловещий треск, и пару секунд спустя на забор падает громадный сук. Я смотрю, как во все стороны летят искры, когда он скользит вниз по сетке-рабице, обугленный и дымящийся, несмотря на дождь, – прежде, чем упасть на землю.

Потому что огородить нас забором недостаточно – они к тому же пустили по нему электрический ток. Если бы я в ту минуту касалась клавиатуры ввода пин-кода, то сейчас была бы похожа на этот отломившийся сук.

Я набираю код, позволяю, чтобы система просканировала мой глаз и нетерпеливо жду, когда калитка отворится.

И как только это происходит, пробегаю в нее и бегу по центральной аллее. Но, добравшись до развилки в ней, отделяющей школьную часть острова от леса и давно заброшенных остатков лечебницы для душевнобольных, я сворачиваю с активно используемой части аллеи и бегу прямиком к зарослям деревьев на другой стороне. Конечно, мы с Джудом исследовали их, когда были детьми, делая это вместе с Каспианом и Каролиной. Но там мало что есть – разве что несколько старых зданий, старый колодец, в который мы когда-то бросали двадцатипятицентовые монеты, и подземный погреб, вырытый здесь в то время, когда не было холодильников и людям приходилось хранить корнеплоды под землей, чтобы сохранить их свежими.

Все это зачаровывало нас, когда мы были детьми, но теперь ничто из этого не может вызывать у Джуда какого-либо интереса.

Однако тот Джуд, которого я когда-то знала, никогда ничего не делал, не имея ясной цели. А значит, у него есть очень четкая причина находиться здесь. Если я смогу понять, в чем она состоит, возможно, мне удастся сообразить, где он сейчас.

Решив, что я могла бы начать с ветхих старых построек, когда-то составлявших часть лечебницы, я сворачиваю с главной дорожки, как только добираюсь до небольшого искусственного озера, где некогда катались на гребных лодках. В отличие от всего остального в этом лесу оно все еще выглядит довольно прилично – в основном потому, что лет десять назад здешние русалки и сирены облюбовали его и расчистили, чтобы пользоваться им. Они не могут менять обличье, но им все равно очень нравится вода.

Это единственное место на этой стороне острова, где ученики бывают регулярно. Администрация не возражает, поскольку это означает, что им больше не надо содержать в порядке плавательный бассейн.

Я прохожу мимо озера и направляюсь к бывшему медицинскому корпусу, где когда-то находились кабинеты врачей, и мимо домика для лечебной физкультуры. Они окружены высокими болотными кипарисами, и их крыши покрыты толстым слоем палой хвои. Но их двери заперты на висячие замки со ржавыми цепями, выглядящими так, будто их никто не касался уже много десятилетий – потому что так оно и есть.

Но я все еще помню, как мы попадали внутрь этих построек, когда были детьми. Так что я обхожу медицинский корпус до того мста, где на втором этаже находится маленькое окошко с неисправным замком. Шаткий садовый трельяж, по которому мы когда-то взбирались туда, все еще на месте, но теперь он никак не смог бы выдержать мой вес, не говоря уже о весе Джуда.

Решив, что здесь мне делать нечего, я иду дальше, туда, где находится погреб. Но, не пройдя и половины пути, вижу, как впереди мелькает что-то красное.

Всмотревшись, я обнаруживаю, что справа от меня кто-то движется среди камней, но это определенно не Джуд. Этот человек ниже ростом и намного субтильнее, но это точно кто-то из учеников.

Я пытаюсь вытереть глаза от заливающей их дождевой воды, чтобы разглядеть его получше, но тщетно. Дождь льет как из ведра, и с этим ничего не поделаешь. Однако то, что этот человек – кем бы он ни был – находится здесь по причине, не связанной с Джудом, даже не приходит мне в голову, тем более, если учесть, что, явившись сюда он рискует пострадать от шторма и от гнева моей матери.

Так что же происходит? И какие неприятности грозят Джуду, если его поймают? И в какие неприятности он уже вляпался?

Подгоняемая этой мыслью, я решаю проследить за этим человеком в красных шортах и худи. Я подбираюсь к нему достаточно близко, чтобы не потерять его из виду в пелене дождя, но вместе с тем стараюсь оставаться от него на таком расстоянии, чтобы не привлечь его внимания.

Но в отличие от Джуда он явно не пытается двигаться скрытно и, похоже, сосредоточен только на том, чтобы добраться до своей цели. Которой, судя по всему, является погреб, к которому он меня и ведет.

Какого черта?

В последний раз, когда я спускалась в этот погреб, там ничего не было – только старые дощатые полки, несколько пустых джутовых мешков и стеклянные банки. Так что же ему может быть здесь нужно…

Я замираю, когда он нагибается и открывает двери в земле. Потому что теперь я впервые ясно вижу его лицо. И обнаруживаю, что следила не за кем иным, как за Жан-Люком, вожаком Жанов-Болванов и конченым засранцем.

Глава 21
Пришло время добраться до корня проблемы

Что он делает здесь?

И что общего у него может быть с Джудом? Они же ненавидят друг друга. Я только вчера наблюдала наглядное доказательство этой ненависти – это было на уроке английского языка и литературы. Однако сейчас они оба находятся в этом лесу под штормовым ветром и проливным дождем, один Бог знает зачем… Это совершенно непонятно.

Что-то здесь однозначно не так – и, хотя я первой готова признать, что это можно сказать о многом в Школе Колдер, что-то в том, что я вижу здесь, вселяет в меня страх.

Охваченная любопытством – и тревогой – я пускаюсь бежать в сторону Жан-Люка, более не заботясь о том, что он или Джуд заметят меня. Тут происходит что-то чертовски подозрительное, и, хотя я зла на Джуда, мне все равно трудно поверить, что он как-то связан с компанией Жанов-Болванов.

Я вижу, как Жан-Люк исчезает в погребе. Мысль о том, что там с ним находится Джуд, заставляет меня ускорить мой бег – насколько это вообще возможно на этом каменистом скользком грунте. По мере того как я бегу, пробираясь сквозь низкий кустарник и сорняки, песчаная почва уступает место глине, в которой мои ноги начинают вязнуть и по которой невозможно двигаться быстро.

Но Жан-Люк давно уже скрылся внутри – и двери погреба закрыты, когда я добираюсь до него.

Меня пробирает дрожь, я чувствую, как по всему моему телу начинают бегать мурашки. Что-то здесь изменилось, что-то здесь не так – и внезапно все во мне буквально кричит, чтобы я тут ничего не трогала.

Чтобы я сдала назад.

Чтобы я бежала отсюда.

Но что, если Джуд никак не связан с шайкой Жанов-Болванов? Что, если ему грозит опасность? Если он там, в погребе, я просто не могу бросить его. Я мало что знаю о том, почему Жанов-Болванов отправили в Школу Колдер – об этом ходит множество слухов, большую часть которых – я в этом уверена – запустили они сами, но знаю, что они собой представляют.

Точнее, что представляют собой их родители – главные фигуры в самой большой тайной преступной организации в нашем мире. И хотя это не мешает мне давать им отпор, когда я считаю это необходимым, помня об этом, я никогда не поворачиваюсь к ним спиной. А Джуд, возможно, сделал именно это.

Что бы здесь ни происходило, страх за него и правда вдруг заставляют меня двинуться вперед.

К черту боязливый трепет, охвативший меня всю. Я распахиваю обе двери и начинаю спускаться по длинной ветхой лестнице прямо в темноту, чтобы попытаться выяснить, что здесь происходит.

Глава 22
Прячься и крадись

Я уже спустилась до половины частично поломанной шаткой лестницы, когда вдруг вспоминаю про свой телефон. Стряхнув с рук воду, я достаю его из промокшего насквозь кармана и включаю приложение «фонарик». К счастью, он все еще работает, несмотря на то, что мой телефон тоже вымок под дождем, и ярко освещает все находящееся внизу помещение погреба.

Пустое помещение погреба… что совершенно непонятно.

Я вожу лучом фонарика из стороны в сторону, продолжая спускаться по ступенькам, заглядываю во все уголки и закоулки в поисках хоть какой-то зацепки, но ничего не нахожу.

Здесь нет ни Жан-Люка, ни Джуда и ничего, что бы объясняло, чем они могли тут заниматься.

Если честно, здесь нет никаких признаков того, что они вообще здесь были.

Погреб выглядит так, как он, вероятно, выглядел сто лет назад – вдоль трех стен идут старые дощатые полки, а всю заднюю стену покрывает старый гобелен. В центре помещения стоит деревянный стол, под который задвинут один-единственный стул. Этот стол покрыт толстым слоем пыли, скопившейся здесь за многие десятилетия, и такой же слой пыли лежит на древнем прессе для консервирования, водруженном на него. На полках стоят закрытые пустые банки.

Если не считать всего этого, погреб совершенно пуст.

Но я же видела, как Жан-Люк открыл его двери, видела, как он исчез внутри. Я знаю это.

Но его определенно здесь нет.

Я еще раз обвожу погреб лучом моего фонарика. Нет, никакие темные эльфы не прячутся ни в каком его темном углу. Но когда световой луч освещает пол, я замечаю на нем следы мокрых ног, образующие по всей комнате странный узор.

Я вижу их тогда же, когда замечаю еще одну странность – а именно то, что на старом дощатом полу совершенно нет пыли. Полки покрыты многолетним ее слоем, он же покрывает стол и стул. Но на полу не видно ни единой пылинки.

Что невозможно, если только кто-то – или множество людей – не приходят сюда регулярно по какой-то не известной мне причине. В которой наверняка нет ничего хорошего.

Я пытаюсь пройти по следам, идущим вокруг стола, но я не закрыла двери погреба – потому что мысль о том, чтобы оказаться закупоренной здесь наедине с разъяренным темным эльфом, казалась мне тогда не самой лучшей. Поэтому сейчас сюда проникает дождь, мочит пол вокруг подножия лестницы и уничтожает оставленные здесь следы. А те из них, которые он не размывает, уничтожаю я сама, поскольку с моей одежды тоже стекает вода.

Я еще раз обхожу погреб, пытаясь отыскать вход в какую-нибудь тайную комнату или спуск в подпол, находящийся еще ниже, отыскать что-нибудь такое, что могло бы объяснить вдруг исчезающие следы. Но так ничего и не нахожу.

Ничего нет ни за полками, ни под столом, ни в углах. И ничего за гобеленом – кроме огромного количества пыли, от которой у меня начинается приступ чихания и кашля, когда я отвожу его от стены, чтобы проверить, что находится за ним.

Пока я пытаюсь восстановить дыхание – и перестать чихать, наверное, в тысячный раз, – луч моего фонарика освещает сам гобелен. Это типичная сцена морского курорта на острове Галвестон, относящаяся к началу двадцатого века. На заднем фоне виден радостно выглядящий океан, над ним раскинулось окрашенное во множество цветов небо, на горизонте заходит солнце, а на переднем плане я вижу большой круглый отель с круговыми балконами. На пляже перед отелем стоит пляжный зонт, и под ним на деревянном шезлонге лежит раскрытая книга.

Возле шезлонга лежит надувной круг для плавания и стоит ведерко со льдом и бутылкой шампанского, а на маленьком столике, поставленном рядом, сверкает хрустальный бокал для шампанского. В нескольких ярдах от всего этого виднеется большая круглая груда жердей, как будто кто-то планирует развести костер.

Этот гобелен выглядит совершенно несуразно и абсолютно не вяжется с тем, что я теперь знаю о Школе Колдер. Неудивительно, что его поместили в старый погреб, когда-то использовавшийся для хранения корнеплодов, – я не могу себе представить, чтобы моя мать позволила повесить нечто подобное в коридоре нашей школы. От него слишком веет жизнерадостностью из-за его веселых ярких цветов, а от этого костра, готового вот-вот вспыхнуть, исходит слишком осязаемая надежда.

Однако странно, на что ты обращаешь внимание, когда ты ребенок, а на что нет – вообще-то, я помню, что здесь и раньше висел гобелен, но я совершенно не помнила, чтобы он выглядел именно так – таким веселым, затейливым и ярким. Думаю, когда я была маленькой, он казался мне чем-то естественным и нормальным, меж тем как теперь он выглядит слишком радостным для такого места. Для такого острова.

Но время идет, и, если я не появлюсь в общежитии после окончания занятий, то меня будут ждать большие неприятности. К тому же я слышу, что шторм становится все неистовее.

Так что мысль о том, чтобы оставить Джуда и даже Жан-Люка посреди всего этого ужасающего ненастья, начинает устраивать меня все меньше – несмотря на мои подозрения. Мне надо найти их – или повернуть назад и возвратиться в общежитие одной.

Я возвращаюсь к лестнице и, сунув телефон обратно в карман начинаю подниматься к дверям погреба. В небе сверкают молнии, непрерывно гремит гром. Я никогда не боялась штормов, но этот кажется слишком уж остервенелым, даже для Мексиканского залива.

Я пытаюсь подниматься быстрее – чем скорее я выберусь отсюда, тем лучше, – но дождь продолжает лить вовсю, и мои кроссовки скользят на узких ступеньках, так что я снова замедляю свой подъем. По крайней мере, до тех пор, пока моя голова не оказывается снаружи и я не вижу прямо перед собой сердитое мокрое лицо Джуда.

Не знаю, кто из нас удивляется больше – я или он. Возможно, все-таки он, судя по тому, как широко раскрываются его глаза, когда он резко задает вопрос:

– Какого черта ты делаешь здесь?

Глава 23
Любит не любит

Он что, всерьез думает, что может рычать на меня сейчас?

– По-моему, это мне следует задать тебе этот вопрос, – парирую я, наконец выбравшись из погреба.

Вместо того чтобы ответить мне, он закрывает двери за моей спиной.

– Ты должна вернуться в школу.

– Мы должны вернуться в школу, – поправляю его я. – Что ты вообще делаешь тут? И почему где-то тут находится Жан-Люк?

– Жан-Люк здесь? – Он оглядывается по сторонам, будто думает, что темный эльф сейчас материализуется прямо из воздуха.

– Понятия не имею. Мне показалось, что я видела, как он спустился в погреб, но к тому времени, как я подошла сюда, он исчез. – Я смотрю на Джуда с подозрением. – Ты собираешься попытаться уверить меня, что ты ничего об этом не знаешь?

Он не отвечает, а просто говорит:

– Возвращайся в школу, Клементина, – и отворачивается, словно для того, чтобы подчеркнуть, что он со мной покончил. Как будто, использовав мое настоящее имя, он и так не дал мне это понять совершенно ясно.

И этого достаточно, чтобы во мне что-то оборвалось. Я не знаю, из-за чего именно – из-за того, что он так беспардонно отсылает меня прочь, из-за того, что, по его мнению, он может командовать мной, или из-за того, что он снова уходит от меня. Но что бы это ни было, что-то просто ломается внутри меня, и я рычу:

– Не можешь же ты действительно думать, что все будет именно так, не так ли, Бунгало Билл?

Он на секунду останавливается при этой моей ссылке на классическую песню «Битлз» – и напоминании о постоянно меняющихся прозвищах, которые мы давали другу, когда были детьми. Он обращался ко мне, используя названия разных цитрусовых фруктов, как популярных, так и малоизвестных, вместо того, чтобы звать меня Клементиной. И поскольку он носит то же имя, что и одна из самых знаменитых песен «Битлз», я вместо этого имени называла его именами из всех остальных их песен.

Я знаю, что он это помнит – сегодня он уже однажды оговорился и назвал меня Кумкват, – и мне кажется, что, возможно, сейчас самое время. Возможно, именно здесь, под проливным дождем, мы наконец сможем выяснить отношения.

Но затем он снова идет прочь, и это приводит меня в ярость. Я иду за ним и, схватив его за руку выше локтя, пытаюсь развернуть его ко мне лицом. Когда из этого ничего не выходит, я обгоняю его и преграждаю ему путь.

Он смотрит на меня глазами, которые сделались совершенно пустыми.

– Что ты делаешь?

– А что делаешь ты? – отвечаю я, вытирая лицо в тщетной попытке стереть с него воду. – Ты не разговаривал со мной три года – три года, Джуд, – и вот сегодня ты наконец прерываешь это молчание и…

– У меня не было выбора. Мы с тобой состояли в одной группе.

Я ожидала этих слов – черт побери, я отлично знаю, что это правда, что так оно и было, – но они все равно причиняют мне боль. Вся боль и весь гнев, которые я испытала только что, сливаются с болью и гневом, которые копились во мне с девятого класса, и я бросаю ему в лицо целую россыпь моих собственных слов. Слов, которые в любое другое время, в любом другом месте никогда не слетели бы с моих уст.

– И это все, что ты можешь мне сказать? – вопрошаю я. – После того, как ты полностью прекратил общение со мной, после того, как ты не ответил ни на одно сообщение, которое я тебе отправляла, после того, как ты притворялся, будто исчезновения Каролины из наших жизней просто не было – после всего этого «мы с тобой состояли в одной группе» — это самое лучшее, что ты можешь мне сказать?

На его челюсти ходят желваки, его чересчур полные губы плотно сжимаются, и он, не мигая, смотрит на меня сквозь хлещущий дождь.

Текут томительные секунды, и я знаю, что он ждет, чтобы я отвела глаза, ждет, чтобы я просто сдалась. Это и есть то, что сделала бы прежняя Клементина, та, которую он знал – и бросил.

Но с тех пор я повзрослела. Мне пришлось многое пережить. И я слишком долго ждала этого момента, чтобы просто оставить эту тему – тем более что я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать, что, если я сейчас уйду, то никогда не получу ответы, которые ищу.

Поэтому вместо того, чтобы дать задний ход, вместо того, чтобы отступиться, – я не сдаюсь. Я продолжаю пристально смотреть ему в глаза, пока он наконец, наконец не отвечает:

– Это правда.

– Это жалкая отговорка, и ты это знаешь, – парирую я, и меня захлестывает гнев. – И ты отлично знаешь, что я спрашиваю тебя не о том, почему сегодня ты наконец заговорил со мной. Я спрашиваю тебя о том, почему ты три года не разговаривал со мной. Я спрашиваю тебя о том, почему ты поцеловал меня, почему ты заставил меня думать, что я тебе дорога, а затем выбросил меня из своей жизни, как будто я была мусором. И даже хуже мусора – о мусоре ты хотя бы думаешь, когда берешь его, чтобы выбросить. А я не удостоилась даже такого внимания с твоей стороны.

– Ты думаешь, мне было легко это сделать? – шепчет он и каким-то образом я слышу его слова, несмотря на шум этой бури. Но, возможно, это просто потому, что они отдаются во мне, скребут мою кожу и выскабливают меня изнутри, как тыкву, чтобы затем вырезать в ней отверстия.

– Ты действительно думаешь, что уход от тебя не был самым трудным поступком в моей жизни? – Он закрывает глаза и, когда открывает их, в их глубинах таится что-то, очень похожее на муку. – Ты же была моим лучшим другом.

– Но ты же все-таки ушел от меня, бросил меня! И теперь у тебя есть другие лучшие друзья, так что ничего страшного, все хорошо, что хорошо кончается. – Я делаю судорожный вдох, и теперь я рада этому дождю, потому что, благодаря этим потокам воды, он не может видеть слезы в моих глазах. – Но надо полагать, это нормально, потому что другие лучшие друзья есть и у меня.

Он отводит взгляд, и я несколько секунд наблюдаю, как он с усилием сглатывает, прежде чем снова смотрит на меня и говорит:

– Я понимаю, что это тяжело – жить без Каролины.

– Ты понимаешь, что это тяжело? – выкрикиваю я, сама не своя от потрясения, глядя на него округлившимися бешеными глазами. – Ты понимаешь, что это тяжело? Это и есть то, что ты можешь сказать мне сейчас?

Джуд издает раздраженный рев, от которого в любое другое время по моей спине забегали бы мурашки. Но сейчас это просто разъяряет меня еще больше. Как и его вопрос:

– Чего ты хочешь от меня, Клементина? Чего, черт возьми, ты хочешь от меня?

– Того же, чего я хотела от тебя с девятого класса! – кричу я в ответ. – Правды. Почему тебе надо было взять и изменить все? Когда мы были друзьями, нам было хорошо – очень хорошо. Так почему тебе понадобилось поцеловать меня? Почему тебе надо было впервые в моей жизни дать мне почувствовать что-то прекрасное только для того, чтобы тут же это отнять? Я что, так плохо целовалась? Или дело в том, что ты об этом пожалел? Может, ты просто понял, что такая я тебе не нравлюсь, и вместо того, чтобы сказать мне об этом, выбрал самый легкий путь и стал полностью игнорировать меня, вести себя так, будто я не существую? Так в чем же было дело, Джуд?

К тому времени, как я заканчиваю бросать ему в лицо вопросы и обвинения, я тяжело дышу. Часть меня охвачена ужасом – та часть, которая не может поверить, что я действительно высказала вслух все, что за последние три года проносилось в моем мозгу столько раз, что и не счесть. Но есть и другая часть меня, более значительная, которая чувствует себя освобожденной благодаря тому, что я наконец-то высказалась открыто.

Смущает ли это меня? Да, но разве небольшое смущение не стоит того, чтобы наконец получить ответы на мои вопросы? Вы чертовски правы, это того стоит.

Во всяком случае, до тех пор, пока Джуд не смотрит мне прямо в глаза и не говорит:

– Мы учимся в одной школе. Так что я никак не могу вести себя так, будто ты не существуешь.

Теперь уже я сама реву в раздражении, хотя у меня это больше похоже на истошный крик.

– Ты опять об этом? Опять сводишь все к обыденным деталям вместо того, чтобы дать ответ на вопрос, на который я чуть ли не умоляю тебя ответить?

– Клементина…

– Не смей называть меня Клементиной, – со злостью бросаю я. – Ты так жалок, что не можешь ответить даже на простой вопрос. А может, дело не в том, что ты жалок, а в том, что ты говнюк.

Я выложила ему про себя все, обнажила перед ним свою душу. Взбешенная и более уязвленная, чем мне хотелось бы признать, я отворачиваюсь. Черт возьми. Черт, черт. И черт бы его побрал. Он не стоит того, чтобы…

Джуд останавливает меня, мягко сжав мой локоть и снова повернув меня к себе лицом.

– Ты целовалась потрясающе! – кричит он мне в лицо. – Вкус твоих губ был как ананас. Мне хотелось обнимать тебя вечно. И я никогда в своей жизни ничего не желал так сильно, как знать, что ты принадлежишь мне. Что ты моя.

Я не свожу с него глаз, потрясенная до глубины души, и его слова повисают между нами. Даже шторм унимается ради его признания, ветер стихает, а дождь прекращается, так что мы стоим и смотрим друг на друга, и между его губами и моими нет ничего, кроме нескольких дюймов воздуха.

– Тогда почему? – шепчу я, когда мне наконец удается хоть что-то произнести. – Почему ты ушел? Почему полностью выбросил меня из своей жизни? Выбросил так жестоко?

– Потому что… – начинает отвечать он, и его голос срывается на последнем слоге.

– Потому что, – повторяю я, затаив дыхание и чувствуя, как мое сердце бешено бьется в груди, пока я жду, когда он снова обретет дар речи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имя «Клементина» – отсылка к цитрусу клементин, гибриду мандарина и апельсина-королька.

Вернуться

2

Кофе с молоком (исп.).

Вернуться

3

В ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии – особая разновидность фей, предвещающих смерть. Издают пронзительные вопли, предвещающие смерть кого-то из членов рода.

Вернуться

4

Джон Китс (1795–1821) – выдающийся английский поэт, самый молодой из поэтов-романтиков второго поколения, включающего в себя также Байрона и Шелли.

Вернуться

5

«Ода к греческой вазе», перевод В. А. Комаровского «Напевы слушать сладко, но мечтать о них милей».

Вернуться

6

«Ода греческой урне», перевод Льва Шарапаева «Мелодии сладки, но слаще те, которые неслышны».

Вернуться

7

Из любовного письма Джона Китса Фанни Браун.

Вернуться

8

В древнегреческой мифологии божества, ответственные за создание сновидений и управление ими.

Вернуться

9

В оригинале песня называется F.I.N.E. Как было указано во вложении к альбому, это является аббревиатурой от «Fucked-up, insecure, neurotic, emotional». В моем переводе У.Л.Е.Т. расшифровывается как «Ущербный, легковозбудимый, егозливый, тревожный».

Вернуться

10

Упоминался в названии альбома группы «Битлз», вышедшего в 1967 г. «Оркестр Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера».

Вернуться