Наталия Ивановна Михайлова
Иван Барков

Граф. У тебя прескверная репутация!

Фигаро. А если я лучше своей репутации?

Бомарше. Безумный день, или Женитьба Фигаро

© Михайлова Н. И., 2019

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2019

Предисловие

Не смею вам стихи Баркова
Благопристойно перевесть,
Ни даже имени такого
Не смею громко произнесть![1]

Это четверостишье Пушкин записал в альбом Анны Петровны Керн. Стихи Баркова – вовсе не стихи того самого Баркова, который до сих пор известен прежде всего как поэт-порнограф. И Барков здесь – не тот самый Иван Семенович Барков, а его однофамилец Дмитрий Николаевич Барков, петербургский чиновник, театрал, переводчик, член общества «Зеленая лампа», знакомый Пушкина и А. П. Керн. Пушкинская шутка – комическая гримаса мнимого ужаса: Барков – воплощенная неблагопристойность, даже его имя нельзя произнести при даме. А впрочем:

Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальный,
Как звук ночной в лесу глухом (III, 155).

Нет, имя Баркова не умерло. Его срамная поэзия живет и увлекает всё новые поколения читателей. Известные творения поэта XVIII века по понятным причинам не печатались, но распространялись во множестве списков, «получили народность» и более того – умножались всё новыми и новыми сочинениями, Барковым не написанными, но ему приписанными. (Скажем сразу: «Лука Мудищев» – не Баркова, а другого охальника сочинение.) Так было и в XVIII, и в XIX веках. Наконец, на исходе XX столетия стихотворения Баркова, и даже те, что ходили под его именем, предали тиснению, изучили, откомментировали. Казалось бы, сбылось пророчество Пушкина, который, беседуя с Павлушей Вяземским, сыном П. А. Вяземского, сказал:

«Вы не знаете стихов… Баркова… и собираетесь вступить в Университет? Это курьезно. Барков – это одно из знаменитейших лиц в русской литературе; стихотворения его в ближайшем будущем получат огромное значение… Для меня сомнения нет… что первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будут полное собрание стихотворений Баркова»[2]. Так-то оно так, но и в этом разговоре Пушкин шутит. Рекомендация юному другу непременно прочитать стихи Баркова, коль скоро он собирается стать студентом, сродни настоятельным наставлениям гусарского офицера Зурина, советующего Петруше Гриневу привыкать к службе, а именно пить пунш и играть на биллиарде (на деньги, конечно). Так что не будем излишне серьезно воспринимать и пушкинскую высокую оценку Баркова, и признание огромного значения его сочинений. Вероятно, в этом есть шутливое преувеличение.

И всё же, шутки шутками, а Баркова и барковиану действительно издали, причем издали с максимальной полнотой. Ну и что? Поклонники такого рода литературы получили возможность многократно в разных вариантах прочесть зарифмованное слово из трех букв, которое всё еще можно увидеть на заборах, на стенах грязных подъездов и сортиров. Но, во-первых, не будем ханжами, а, во-вторых, в изданиях сочинений Баркова есть и вполне пристойные стихотворения, есть переводы Горация, Федра, других авторов, труды по российской истории. К тому же Барков был еще издателем и редактором, первым издал сатиры Антиоха Кантемира, присовокупив к ним жизнеописание сатирика. Так что творческое наследие Баркова несомненно требует осмысления, как нуждается в изучении и его биография. Увы! Нам недостает многих достоверных сведений, документов. Ведь даже имя его отца, петербургского священника, в разных источниках названо по-разному: то ли Иван, то ли Степан, но всё же скорее всего Семен. Как звали его матушку, мы не знаем.

С Барковым (его фамилия писалась и как Борков) связано много легенд.

Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот – и веселый свист.
Покатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист[3].

Барков, как и живший более полутора веков спустя Есенин, поэтическое признание которого приведено выше, не сводится к «дурной славе». Да, были драки и пьяные дебоши, были трактиры и бордели. Но что стояло за драками, пьянством и распутством? Кто вы, господин Барков?

К настоящему времени «баркововедение» достигло значительных успехов. Появились научные публикации, посвященные Баркову – ученику М. В. Ломоносова (интересно!), его роли в литературной полемике, в которой участвовали Ломоносов, А. П. Сумароков, В. К. Тредиаковский (очень интересно!), его работе издателя и комментатора (очень познавательно!). Исследователи не только России, но и других стран опубликовали статьи о жанровом и стилистическом новаторстве Баркова, о его экспериментаторских поисках, о его диалоге с европейской литературой.

В защиту Баркова выступила «дружина ученых и писателей», которая, по словам Пушкина, «всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности» (VII, 137). Правда, «дружина писателей» – в данном случае может быть слишком сильно сказано. Но всё же знаменательно, что о Баркове писали прозаики, драматурги, поэты XX века.

Андрей Битов написал культурологическое эссе «Барак и барокко (Барков и мы)».

Леонид Зорин в пьесе «Царская охота», которая долгое время не сходила со сцены, была экранизирована, сочувственно отозвался с помощью своего персонажа – пиита Кустова о Баркове:

«Ах, Боже святый, что за кудесник, таких уж нет. Все помнят одни срамные вирши, а знали б его, как знал его я! Как мыслил, судил, как верен был дружбе, а как любил безоглядно! Высокий был, ваше сиятельство, дух…»[4]

Олег Чухонцев посвятил Баркову свое стихотворение, которое так и назвал – «Барков»:

Храпел мясник среди пуховых облаков,
Летел ямщик на вороных по звездной шири.
А что же ты, иль оплошал, Иван Барков,
Опять посуду бил и горло драл в трактире.
<…>
Но вздор накатит – и разденется душа,
И выйдет голая – берите на забаву.
Ах, Муза, Муза, – до чего же хороша! —
Идет, бесстыжая, рукой прикрыв жураву[5].

Андрей Вознесенский в интервью в газете «Московский комсомолец» вспоминал Баркова, которого, как говорил он, «у нас считают порнографом»: «Но в сравнении с тем, что происходит сейчас, это идиллическая, целомудренная порнография»[6].

Наталья Муромская в адресованном Баркову стихотворении, в котором отразились некоторые накопленные о поэте XVIII столетия знания, писала уже в XXI веке:

Живу сегодня я надеждой:
Когда-нибудь, Иван Барков,
Поэт борделей, кабаков,
С душою пламенной и нежной,
Пусть сквернослов, но правдолюб
(А был он именно таков —
Иван Семенович Барков),
Спустя века нам будет люб.
К тому ж, ревнитель просвещенья,
Он Кантемира издавал.
Сиял Баркову свет ученья.
Он Ломоносова знавал.
Гораций, Федр, еще французы —
Барков их славно перевел.
Напев его задорной Музы
И здесь Баркова не подвел.
Нет, нет, конечно, не случайно
Про жизнь его хотим узнать.
Он – человек, а значит – тайна.
Но можно ль тайну разгадать?[7]

Нам остается только откликнуться на заключенный в этих стихах призыв – самоотверженно попытаться разгадать тайну Баркова, не претендуя, разумеется, на единственно возможный ответ.

Глава первая
Время. 1732—1768

О время!

Екатерина II. О время!

Время Баркова началось в 1732 году. Второй год в России царствовала Анна Иоанновна, племянница Петра I. В январе 1732 года вместе с двором она переехала из Москвы в Петербург – городу на Неве был возвращен статус столицы Российской империи.

Когда родился Барков, Ломоносову исполнился 21 год, Сумарокову – 15 лет, Тредиаковскому – 29 лет. В тот же год, что и Барков, появились на свет президент Соединенных Штатов Америки Джордж Вашингтон и Бомарше, автор комедии «Безумный день, или Женитьба Фигаро», которую А. С. Пушкин советовал перечесть в минуты уныния.

Чему, чему свидетели мы были!
Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились и падали цари;
И кровь людей то славы, то свободы,
То гордости багрила алтари (III, 341–342), —

Так Пушкин в 1836 году написал о своем времени. Но пушкинские строки можно отнести не только к его эпохе. В них – универсальная формула истории человечества всех времен и народов. В них – и трагическое время Баркова, которое закончилось для него в 1768 году, когда русский престол шестой год занимала Екатерина II.

1732–1768 годы – эпоха заговоров и дворцовых переворотов, когда менее чем за 40 лет на троне сменили друг друга три императрицы и два императора. Это эпоха фаворитов, «жадною толпой стоящих у трона», их стремительных взлетов и не менее стремительных падений, интриг, доносов и казней. Это «громкий век военных споров», войн, которые Россия вела на западе и на востоке, Семилетней войны, в которой она принимала участие.

Барков не служил в армии, не воевал, был далек от двора и не участвовал в дворцовых переворотах. Он не был участником исторических событий. Скорее всего, не был и их свидетелем. Но он был их современником. Впрочем, Пушкин однажды иронически заметил, что и в таком случае все равно можно иметь свой взгляд на историю. П. А. Вяземский сохранил в записной книжке такой рассказ Пушкина:

«Пушкин забавно рассказывал следующий анекдот. Где-то шла речь об одном событии, ознаменовавшем начало нынешнего столетия (имелось в виду убийство Павла I в 1801 году. – Н. М.). Каждый вносил свое сведение. “Да чего лучше, – сказал один из присутствующих, – академик *** (который также был налицо) – современник той эпохи и жил в том городе. Спросим его, как это все происходило”. И вот академик *** начинает свой рассказ: “Я уже лег в постель, и вскоре по-полуночи будит меня сторож и говорит: извольте надевать мундир и идти к президенту, который прислал за вами. Я думаю себе: что за притча такая, но оделся и пошел к президенту, а там уже пунш”. Пушкин говорил: “Рассказчик далее не шел; так и видно было, что он тут же сел за стол и начал пить пунш. Это значит иметь свой взгляд на историю”»[8].

По части пунша можно не сомневаться: Барков всегда отдавал должное горячительным напиткам. Что же касается его взгляда на историю его времени, то какими-либо сведениями на этот счет мы, увы, не располагаем. А потому нам придется довольствоваться взглядами историков и писателей, обращаться к документам XVIII столетия, чтобы представить, в какое же время он жил.

В зеркале сатиры Пушкина и М. Е. Салтыкова-Щедрина история Российской империи XVIII века представлена историей села Горюхина и города Глупова. Горюхинцы и глуповцы переживают междоусобицы, смену власти, всяческие притеснения. Салтыков-Щедрин, по-своему продолжая Пушкина, блистательно воссоздал эпоху дворцовых переворотов: авантюристки-градоначальницы сменяют друг друга. Их поддерживают пьяные солдаты из местной инвалидной команды (намек на роль гвардии, которая штыками прокладывала императрицам путь к трону): «Вот наша матушка! Теперь нам, братцы, вина будет вволю!»[9] Глуповцы всякий раз «шарахаются к колокольне», сбрасывают с раската то Ивашку, то Семку (вот он – «русский бунт, бессмысленный и беспощадный»). Обыватели же всякий раз поздравляют друг друга, лобызаются и проливают слезы. Картина безрадостная, но точная.

В образе градоначальницы Ираиды Лукиничны Палеологовой Салтыков-Щедрин запечатлел Анну Иоанновну, в царствование которой в 1732 году часы начали отсчитывать время Баркова: «…бездетная вдова, непреклонного характера, мужественного сложения с лицом темно-коричневого цвета, напоминавшим старопечатные изображения»[10].

Но прежде чем говорить об Анне Иоанновне и ее царствовании, на которое приходятся годы детства нашего героя, несколько слов о 1732 годе, в котором начиналась жизнь Баркова.

Возьмем подшивку «Санктпетербургских ведомостей» за 1732 год. (Нам повезло – тот экземпляр, который нам предоставили в отделе редких книг научной библиотеки МГУ им. М. В. Ломоносова, держал в руках А. С. Пушкин – он подарил его, как и подшивки этой газеты за другие годы, своему приятелю, библиофилу Сергею Дмитриевичу Полторацкому.)

Когда листаешь плотные, пожелтевшие от времени страницы, сразу обращаешь внимание на то, что российскому читателю предлагаются новости из многих стран – Италии, Испании, Германии, Франции, Польши. В этих сообщениях – тоже история, но история «домашним образом»:

Римский папа «жестоко занеможествовал», но «к вящей радости стало Папе легче».

«Обретающаяясь в стране Шабли рысь чинит великие причины, понеже она несколько баб и детей заела, а однако ж поимать оную невозможно».

На острове Корфу «появились… красноватыя летучия мыши, которых на корабельные парусы так много насело, что их с великим трудом собрать могли».

«Его королевское высочество Герцог Лотарингский забавлялся… в Волмерстате ловлею… на которой… 4 серн, 58 зайцев, да 2 лисиц застрелил»[11].

Читая «Санктпетербургские ведомости» этого года, можно узнать, какие товары предлагались покупателям. Любопытно объявление Санкт-Петербургской главной портовой таможни:

«Звание конфискованным товарам, которые проданы быть имеют, а имянно:

Ленты с золотом и серебром

Кисея

Пуговицы, обшитые золотом и серебром

Кофейник серебряный

Шапка женская парчовая с кружевом золотым…»

В длинном списке – чулки мужские и женские, рукавицы кожаные, водка двойная хлебная, рейнское белое вино, чаи, цветки бумажные, рукомойники жестяные… Впрочем, вряд ли священник, в доме которого родился сын Иван, покупал что-либо в портовой таможне…

Главные же сведения в газете – о императрице, о торжествах и парадах, которые она иногда созерцала с балкона, о ее поездках в адмиралтейство, где она «изволила… там на стапеле стоящие военные корабли осмотреть», в оранжерею, где «особливо понравился Ея императорскому Величеству из… плодов ананас называемый», в Кунсткамеру и библиотеку Академии наук (в университете Академии будет учиться Барков, станет академическим переводчиком). Всё правильно: «Ея Величество всемилостивейшая наша Государыня Императрица изволит в государственных делах к бессмертной своей славе с неусыпным трудом упражняться»[12].

Таков был год рождения Баркова, таков был исполненный великолепия фасад Российской империи в царствование Анны Иоанновны. Но что скрывалось за фасадом?

«Это царствование – одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней – сама императрица», – утверждал В. О. Ключевский. «Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве»[13], – такой представил ее историк, не забыв о ее «злом и малообразованном уме» и «ожесточенной жажде запоздалых удовольствий». Обратил внимание Ключевский и на ее упоение «безотчетной властью», ее «празднества и увеселения, поражавшие иноземных наблюдателей мотовской роскошью и безвкусием». И еще – на то, что «большим удовольствием для нее было унизить человека, полюбоваться его унижением, потешиться над его промахом»[14].

Тредиаковский, «трудолюбивый филолог», теоретик литературы, переводчик, поэт, вклад которого в развитие русской поэзии неоспорим (он первый разработал теорию силлабо-тонического стихосложения и первый применил ее на практике), будучи придворным стихотворцем, вынужден был от дверей тронного зала на коленях ползти к престолу «императрис» Анны Иоанновны, чтобы вручить оной очередное похвальное слово или торжественную оду, сочиненную в ее честь. На коленях полз автор получившего необыкновенную популярность перевода французского романа П. Тальмана «Езда в остров любви», сочинитель песенки о весне, птичках синичках, которую распевали в городах и деревнях России, ученый, аттестованный профессорами Сорбонны, преподаватель Академического университета, ставший в 1845 году, уже после кончины Анны Иоанновны, академиком… У него будет учиться Барков, принятый в университет в 1848 году…

Заслуги перед отечественной словесностью и просвещением не избавляли от унижения, насмешек и даже от побоев.

В «Отрывках из писем, мыслей и замечаний» Пушкина есть такая запись:

«Тредьяковскому не раз случалось быть битым. В деле Волынского сказано, что сей однажды в какой-то праздник потребовал оду у придворного пииты Василия Тредьяковского, но ода была не готова, и пылкий статс-секретарь наказал тростию оплошного стихотворца» (VII, 40).

В записи Пушкина речь идет о знаменитой «забавной свадьбе», описанной в романе И. И. Лажечникова «Ледяной дом». Устроителем этой свадьбы, задуманной императрицей как часть грандиозных празднеств в честь победы над Турцией осенью 1739 года, был кабинет-министр Артемий Петрович Волынский, а вынужденным участником – В. К. Тредиаковский.

По приказу Анны Иоанновны между Адмиралтейством и Зимним дворцом был выстроен изо льда дом. Изо льда соорудили сени, два покоя, баню. Даже рамы и стекла в окнах были ледяными. Но баню топили соломою. Ночью в окнах зажигали свечи, дом освещали разноцветные огни плошек. Петербуржцы и иностранные гости Северной столицы сбегались поглазеть на необыкновенное зрелище. Как знать, может быть, в толпе стоял и семилетний Ваня Барков. Быть может, и он, будущий поэт, изумлялся, глядя на ледяные пирамиды и пушки, на ледяных дельфинов и огромного ледяного слона. Днем из хобота изливался фонтан воды, ночью – огненный фонтан горящей нефти: в императорской потехе соединилось поистине несоединимое – лед и пламень.

17 февраля 1840 года состоялась шутовская свадьба князя М. А. Голицина (его, придворного шута, звали Квасником, потому что он подносил государыне квас) и придворной калмычки Бужениновой. Для князя это было наказание за то, что он за границей принял католичество и женился на итальянке. Разумеется, по возвращении в Отечество его вернули в лоно православной церкви. Что сталось с его иноземной женой после того, как она попала в Тайную канцелярию, неизвестно. Свадьбе предшествовало маскарадное шествие: жители России – вотяки, татары, калмыки и прочие (кто на оленях, кто на собаках, а кто и на свиньях) – в национальных костюмах плясали и пели народные песни.

Какую же роль в этом театральном действе, по-своему знаменующим государственную мощь Российской империи, единение всех живущих в ней народов, должен был сыграть Тредиаковский? Конечно же, роль придворного пиита. Ведь участвовали же в организации праздника художники Караван и Вишняков, архитекторы Трезини и Бланк. Так что без пиита никак нельзя.

Когда Тредиаковского привезли к Волынскому, то он позволил себе не сразу согласиться сочинить стихи в честь новобрачных. Тогда кабинет-министр и его офицер стали жестоко избивать несчастного поэта. Стихи пришлось написать. В маске и шутовском костюме Тредиаковского привезли к ледяному дому с тем, чтобы он сам продекламировал свои вирши.

Побои, полученные Тредиаковским, были настолько сильны, что он поспешил написать завещание, в котором распорядился книги свои передать в академическую библиотеку.

В 1840 году был казнен обидчик Тредиаковского Волынский – правда, не только за побои, Тредиаковскому нанесенные. Кабинет-министр, некогда в бытность свою губернатором Архангельска проворовавшийся, злоупотреблявший властью во время губернаторства в Казани, писавший доносы на фельдмаршала Миниха, был обвинен в заговоре, в умысле на захват престола. Народное предание окружило Волынского ореолом мученичества, представило борцом с фаворитом Анны Иоанновны Бироном, с немецким засильем в Российском государстве. Так представил его впоследствии и К. Ф. Рылеев, приглашая отца семейства привести сынка к могиле мученика:

Да закипит в его груди
Святая ревность гражданина[15].

В царствование Анны Иоанновны казни были делом обыкновенным. «Тайная канцелярия, – писал В. О. Ключевский, – работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность; шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все казавшиеся опасными или неудобными подвергались изъятию из общества, не исключая архиереев; одного священника даже посадили на кол. Ссылали массами, и ссылка получала утонченно жестокую разработку. Всех сосланных при Анне в Сибирь считалось свыше 20 тысяч человек, из которых нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы»[16].

Упоминание В. О. Ключевского о несчастном священнике, посаженном на кол, дает основание полагать, что и семья священника Баркова жила в атмосфере доносов и казней. Ее тоже могли коснуться репрессии этого страшного времени. Бог спас.

Когда речь идет о жестокости царствования Анны Иоанновны, пожалуй, надо вспомнить о ее страстном увлечении охотой. Во дворце во всех углах и простенках стояли ружья для того, чтобы она могла из окон стрелять в пролетающих птиц. В Петергофе для императрицы устраивались охоты с высоких повозок. Повозки ставили в центре поляны, окруженной стенами из корабельного полотна. По коридору, также огороженному полотняными стенами, загонщики гнали крупных и мелких зверей – волков и медведей, оленей и кабанов, рысей, зайцев. Ну а императрице оставалось только отстреливать зверье и гордиться своими охотничьими трофеями. Так, в 1740 году чуть больше чем за два месяца царственная Диана-охотница убила 9 оленей, 16 диких коз, 4 кабана, 1 волка, 374 зайцев, 68 диких уток, 16 птиц. Мужественные забавы императрицы не исключали проявлений доброжелательности и кротости. Во всяком случае леди Рондо, жена английского резидента при русском дворе в царствование Анны Иоанновны, описывает ее так:

«Она почти моего роста, чрезвычайно полна, но несмотря на это, хорошо сложена и движения ее свободны и ловки. Она смугла, волосы ее черны, а глаза темно-голубые; во взгляде ее есть что-то царственное, поражающее с первого разу. Когда же она говорит, то на губах ее появляется невыразимо приятная улыбка. Она много разговаривает со всеми и в обращении так приветлива, что кажется, будто говоришь с равной себе; однако же она ни на минуту не теряет достоинства государыни. Она, по-видимому, очень кротка, и если бы была частным лицом, то, так я думаю, считалась бы чрезвычайно приятной женщиной»[17].

Леди Рондо отмечает и простоту в обхождении «первого любимца ее величества» обер-камергера графа Бирона, и любезность фельдмаршала графа Миниха. Заметив, что «видеть, как такой человек (Миних. – Н. М.) подражает ужимкам щеголя – все равно, что видеть резвость коровы», она пишет своей подруге:

«…Он один из самых любезных кавалеров здешнего двора и когда находится в обществе дам, то старается высказывать веселость и нежность… Если бы вы находились в обществе этого господина, который, судя по газетам, убил тысячу и даже десять тысяч людей, то вы очень удивились бы, увидев, как он, с томными глазами, прислушивается к вашему голосу, потом вдруг схватывает вашу руку и целует ее с восторгом. Но вы удивились бы еще более, заметив, что он считает необходимым обращаться подобным образом со всеми женщинами»[18].

Ну что же, недаром XVIII век называют веком чувствительности.

В начале октября 1740 года Анна Иоанновна занемогла. Почечно-каменная болезнь уложила ее в постель. 17 октября 1740 года императрица почила в Бозе. Перед смертью она объявила наследником престола двухмесячного сына своей племянницы Анны Леопольдовны Ивана Антоновича, регентом же при нем – Бирона. Тот стоял в ногах умирающей императрицы и плакал. Как сообщает английский посланник Э. Финч, «Ее Величество, глядя на него, сказала ему “Небось!” (Nie bois) – обычное выражение в этой стране, обозначающее “Не бойся!” (Never fear)»[19]. Так закончилось царствование Анны Иоанновны, во время которого были подписаны Рештский трактат между Россией и Персией (и Персии возвращены провинции на южном побережье Каспийского моря), а затем и Гянджинский мирный договор (по которому Россия получила от Персии ранее завоеванные Петром I Баку и Дербент); Россия, участвуя в «войне за польское наследство», возвела на польский трон угодного ей Августа III вместо избранного на трон королем неугодного Станислава Лещинского; победоносно завершена Русско-турецкая война: взяты Азов, Перекоп, Бахчисарай, Очаков, Хотин (М. В. Ломоносов написал прекрасную «Оду на взятие Хотина»); заключен Белградский мир с Турцией, России возвращен Азов; основаны крепости Оренбург, Челябинск, город Барнаул… Что же касается просвещения (а XVIII век – век просвещения), то в царствовании Анны Иоанновны состоялась Великая Северная экспедиция (так называемая Вторая Камчатская), в которой участвовали В. И. Беринг, С. И. Челюскин, Д. Я. и Х. П. Лаптевы, С. П. Крашенинников, Г. Ф. Миллер; в Петербурге испанской труппой поставлены первая в России опера Франческо Арайя «Сила любви и ненависти» и его же опера по либретто Сумарокова «Цефал и Прокрис», основана танцевальная школа Ж. Б. Ланде, положившая начало русскому балету. В России работали физик Г. В. Крафт и математик Х. Гольдбах, художник А. М. Матвеев, в Петербурге творили Сумароков, Ломоносов, Тредиаковский (с ними Баркову еще предстояло встретиться), в Париже сочинял стихи русский посланник А. Д. Кантемир (сатиры которого Баркову еще предстояло издать).

Через две недели после кончины Анны Иоанновны ее внучатый племянник Иван Антонович стал императором Всероссийским Иоанном VI.

В августе 1741 года царственному малютке исполнился год. В петербургское небо взлетали огни фейерверков. В оде, сочиненной по случаю праздника, Ломоносов так обращался к годовалому монарху:

Природы Царской Ветвь прекрасна,
Моя Надежда, Радость, Свет.
Щастливых дней Аврора ясна,
Монарх-Младенец – райской Цвет,
Позволь Твоей рабе нижайшей
В Твой новый год петь стих тишайшей…[20]

Стих – конечно, тишайший: ведь младенцу же. Что же касается надежд, то они не осуществились. В ночь с 8 на 9 ноября 1741 года регент Бирон был арестован в спальне Зимнего дворца. Его судили, обвинили в государственной измене, приговорили к смертной казни. Казнь была заменена ссылкой в Пелым. По существу это был дворцовый переворот, организованный фельдмаршалом Минихом. Регентшей при малолетнем Иоанне VI стала его мать Анна Леопольдовна. Но и ее регентство, как и царствование ее сына, продолжалось недолго: 25 ноября 1741 года очередной дворцовый переворот возвел на престол дочь Петра I Елизавету. И теперь уже Миних был арестован и, как и Бирон, сослан в Пелым. По пути в Сибирь он встретил совсем еще недавно всесильного Бирона, которого по милости новой императрицы везли в Ярославль, где ему суждено было провести 20 лет.

Царственное же семейство – Иван Антонович со своей матерью Анной Леопольдовной – было арестовано, сослано в Ригу. Потом была крепость под Ригой, Холмогоры. С 1744 года Иван Антонович содержался отдельно от родителей, в 1756 году был заточен в Шлиссельбургскую крепость. Ему была уготована судьба Железной маски – по разным версиям двойника или же брата-близнеца Людовика XIV: никто не должен был видеть возможного претендента на российский престол, никто не должен был знать ни его имени, ни состояния. Его тайно посещали Елизавета Петровна, Петр III, Екатерина II. В июле 1764 года при попытке поручика Василия Мировича освободить Ивана Антоновича и вернуть ему русский трон узник Шлиссельбургской крепости, согласно инструкции, был убит охранявшими его стражниками и там же, в Шлиссельбургской крепости, тайно похоронен.

Автор самого известного сочинения о Железной маске (этот сюжет не раз был экранизирован в XX веке) заинтересовался трагической историей Ивана Антоновича, в которой в самом деле много романтического. Александр Дюма написал о нем в своих «Путевых впечатлениях в России» (французский писатель посетил наше Отечество в 1858–1859 годах). Написал с сочувствием к несчастной участи бедного страдальца:

«Этот младенец заплатил за свое краткое царствование, такое краткое, что современники его почти не заметили и о нем едва упоминается в истории, двадцатью годами крепости, десятью годами безумия и страшной смертью»[21].

Нужно ли говорить о том, что Иван Барков был среди тех современников Ивана Антоновича, которые не заметили краткого его царствования?

Итак, в 1741 году Иоанна VI на троне сменила Елизавета Петровна. 27 ноября 1741 года «Санктпетербургские ведомости» оперативно информировали об этом читателей, опубликовав манифест. Публикация, на наш взгляд, заслуживает внимания, а потому приведем заинтересовавший нас документ полностью.

«В Санктпетербурге ноября 27 дня

В прошедшую среду, то есть 25 числа сего месяца, соизволила Ея Императорское Величество наша всемилостивейшая Государыня Елисавет Петровна по всеусердному и единогласному прошению верных своих подданных как духовных, так и светских чинов, восприять принадлежащей Ея Величеству от давнаго времени по близости крови, самодержавный Всероссийский родительский престол: о чем того же дня публикован был следующий манифест.

Божию милостию мы Елисавет Первая, императрица и самодержавица Всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая объявляем во всенародное известие.

Как то всем уже чрез выданный в прошлом 1740 году в Октябре месяце 5 числа манифест известно есть что блаженныя памяти от Великия Государыни Императрицы Анны Иоановны при кончине Ея наследником Всероссийского престола учинен Внук Ея Величества, которому тогда еще от рождения несколько месяцев только было, и для такого Его младенчества правление государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние так и внутрь государства безпокойства и непорятки, и следовательно немалое же разорение всему государству последовало б; того ради все наши как духовнаго, так и свецкаго чинов верные подданные, а особливо Лейб гвардии Наши полки всеподданнейше и единогласно Нас просили, дабы Мы для пресечения всех тех произшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя отеческий Наш престол всемилостивейше восприять соизволили, и по тому Нашему законному праву по близости крове к самодержавным Нашим родителям Государю Императору ПЕТРУ Великому и Государыне Императрице ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ, и по всеподданнейшему Наших верных единогласному прошению тот наш отеческий Всероссийский престол всемилостивейше восприять соизволили, о чем впредь со обстоятельством и с довольным изъяснением манифест выдан будет, ныне же по всеусердному всех наших верно подданных желанию всемилостивейше соизволяем в том учинить Нам торжественную присягу ноября 25 дня 1741 года.

Подлинный подписан

собственною Ея

Императорскаго

Величества рукою, тако:

Елизавет.

Печатан

в Санктпетербурге

при Сенате

Ноября

25 дня 1741 года»[22]

Документ замечательный во многих отношениях. Прежде всего обратим внимание на то, как грамотно обоснована необходимость смены власти: Иоанн VI, не названный по имени, – младенец. Что с него взять? Управление страной регентами при нем, также не названными по имени (их, как и царя-младенца, надлежало как можно скорее забыть), привело к «беспорядкам», «беспокойствам и непорядкам» как во внешней, так и во внутренней политике, из чего возникла угроза «разорения всему государству». Многократно, настойчиво повторяется мотив, как сказали бы в советское время, «идя навстречу пожеланиям трудящихся». При этом не забыты не только светские и духовные лица, но и армия, гвардейцы. Так сказать, заявлено единство армии и народа. Заявлено и право по крови на престол: Елизавета не десятая вода на киселе, а как-никак дочь Петра Великого. Всё правильно, всё законно. А стране нужен порядок. Обывателям оставалось только поздравлять друг друга, обниматься, лобызаться и проливать слезы радости.

Елизавете Петровне предстояло царствовать 20 лет. В это время Барков станет подростком и юношей, будет учиться в Александро-Невской семинарии, а потом, по представлению экзаменовавшего его Ломоносова, – в Академическом университете, трудиться в Академической типографии и в Академической канцелярии. В это время Барков начнет писать стихи…

Какой была Елизавета Петровна? Ее несравненная, ослепительная красота запечатлена живописцами. О ней писали современники. Екатерина II, рассказывая в своих «Записках» о придворном маскараде 1744 года, в котором по прихоти Елизаветы Петровны мужчины нарядились в дамские костюмы, а дамы – в мужские, признается: «Действительно и безусловно хороша в мужском наряде была только сама императрица, так как она была высока и немного полна. Мужской костюм ей чудесно шел». Выразив свое восхищение прекрасными, удивительно стройными ножками государыни, Екатерина II заметила: «Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всем, что делала одинаково в мужском и женском наряде. Хотелось бы все время смотреть не сводя с нея глаз и только с сожалением их можно было оторвать от нея, так как не находилось никакого предмета, который с ней сравнялся»[23].

Разумеется, красавица-императрица любила наряды, празднества, увеселения. Она была милосердна: при вступлении на престол обещала отменить смертную казнь и отменила, что, впрочем, не отменяло других жестоких наказаний. Когда красавица Наталья Федоровна Лопухина, недовольная тем, что был арестован и сослан ее любовник граф Левенвольде, имела неосторожность в узком дружеском кругу высказать свое недовольство, ее обвинили в политическом заговоре. В 1743 году Лопухину публично высекли плетьми «с урезанием языка» и сослали в Сибирь, где ей суждено было прожить до воцарения Екатерины II.

Ау, века!! Ах, где ты, где ты —
Веселый век Елизаветы,
Когда на площади Сенной,
Палач в подаренной рубахе
К ногам Царицы с черной плахи
Швырнул язык Лопухиной!..
И крикнул с пьяною усмешкой:
– «Эй, ты, честной народ, не мешкай!
Кому язык? Берешь, аль нет?!»
– Любила очень веселиться
Веселая Императрица
Елисавет![24]

Елизавета Петровна не была лишена чувствительности. Увидев однажды стадо быков и узнав, что их гонят на бойню, она заплатила за них деньги и спасла животных от гибели.

Императрицу отличала набожность. Она строго соблюдала посты, любила церковное пение. В церковные праздники приглашала из Москвы голосистых дьяконов: никому лошадей не давали, пока они не домчатся до Петербурга. Да и сама Елизавета Петровна пела на клиросе.

Елизавета часто приезжала в Александро-Невский монастырь. Барков, как и другие семинаристы, мог созерцать молящуюся императрицу во время похорон царственных и именитых персон.

21 марта 1746 года в монастыре хоронили Анну Леопольдовну, мать Ивана Антоновича. Она скончалась в Холмогорах от родильной горячки. «Императрица горько плакала, узнав эту новость; она приказала, чтобы тело ее было перевезено в Петербург для торжественных похорон, – вспоминала Екатерина II в своих «Записках». – Приблизительно на второй или третьей неделе Великого поста тело прибыло и было поставлено в Александро-Невской Лавре. Императрица поехала туда и взяла меня с собой в карету; она много плакала во время церемонии»[25].

Елизавета Петровна ежегодно бывала в монастыре в день перенесения мощей Александра Невского. Невский монастырь был построен при Петре I на том месте, где, по преданию, князь в 1240 году одержал победу над шведами. По велению Петра в 1724 году из Владимира сюда были перенесены мощи святого Александра Невского. Была учреждена награда – орден Александра Невского. Каждый год 30 августа кавалеры ордена шли от Казанской церкви в Александро-Невский монастырь. После литургии они обедали в трапезной на втором этаже братского корпуса вместе с императрицей.

Между тем государственная жизнь шла своим чередом. Государыня подписывала указы самого разного свойства. Они касались сношений с другими странами, военных действий, торговли, строительства, устройства питейных заведений, мер по пресечению разбоев et cetera, et cetera.

В 1736 году предшественница Елизаветы Петровны на троне Анна Иоанновна издала указ, согласно которому «непотребных женок и девок, содержимых у себя вольнодумцами и трактирщиками, оных опрося, буде не беглые окажутся, тех высечь кошками (плетками с хвостами из морской пеньки. – Н. М.) и из тех домов их выбить вон»[26].

Елизавета Петровна тоже следила за нравственностью: в 1743 году она повелела, чтобы мужчины и женщины в торговых банях вместе не парились.

А в 1750 году императрица проявила непреклонность, узнав о содержательнице борделя на Вознесенской улице, некой Дрезденше (вероятно, немка прибыла в Петербург из Дрездена). 25 июня действительному статскому советнику Василию Ивановичу Демидову было поручено сыскать Дрезденшу, заточить ее вместе с «непотребными женками и девками» в крепость, наказать кнутом и отправить морем за границу с тем, «чтоб им впредь в Россию не приезжать под жестоким наказанием»[27]. Поручение императрицы касалось и других борделей, которые надобно было выявить. В. И. Демидов сообщал Елизавете Петровне о первых результатах расследования:

«По Высочайшему Вашего Величества указу непотребная Дрезденша по прибытии моем на другой день к ночи в наемной ее квартире на Васильевском острову через употребленного через меня полицейского асессора Бекетова сыскана и взята в крепость. При ней две девки иностранных. Одна вынута из сундука. А при допросе ее из доброй воли через немалое увещание под пристрастием батогов ни в чем непотребном не признавалась, а потом под кошками многие гнезда непотребных открыла. Каких через три ночи поныне сыскано сводниц и блудниц больше пятидесяти человек в разных местах, дворах и трактирах, в шкапах и под кроватями… А по росписям надеюся нарочитое стадо собраться их может, ибо как слышу многие места на Адмиралтейской, и на Литейной стороне, и на Васильевском острову наполнены, да и в Миллионной есть»[28].

В конце августа 1750 года Демидов докладывал императрице о том, что «в Калинкином каменном доме (в 1762 году там будет создан исправительный дом для гулящих девок. – Н. М.) имеется собранных непотребных сводников, сводниц и блудниц иноземцев – 90, русских – 88. Итого – 178. В том числе мужчин – 29, женщин – 149»[29]. Среди них, по-видимому была и сводня по прозвищу Бандурщица.

Бандурщица, Дрезденша, а может быть, какая-нибудь петербургская Панкратьевна, «вся провонявшая и чесноком и водкой», – студенту Академического университета Баркову и его разгульным однокашникам было к кому обратиться по надобности и до, и после кампании по искоренению блуда. Императрице не удалось здесь одержать победу. Зато несомненные победы и успехи сопровождали ее царствование на поприще просвещения и на театре военных действий.

На лирах бряцали Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков. К ним присоединили свои голоса В. П. Петров и М. М. Херасков. Баркову было у кого учиться поэзии.

В 1750 году актер Ф. Г. Волков в Ярославле открыл первый русский театр.

В 1754 году началось строительство Зимнего дворца по проекту блистательного архитектора Растрелли. Оно завершилось в 1762 году уже после кончины Елизаветы Петровны. Дворец и поныне остается украшением Петербурга.

В 1755 году открыт Московский университет, который по сей день является главным высшим учебным заведением России и носит имя М. В. Ломоносова, принявшего деятельное участие в его создании. В 1755 году ученики Ломоносова и соученики Баркова по Академическому университету Николай Поповский и Антон Барсов стали преподавателями Московского университета. На его открытии Барсов выступил с речью о пользе этого «храма наук».

В 1757 году была учреждена Академия художеств.

В царствование Елизаветы Петровны Россия завоевала воинскую славу.

В 1743 году шведская флотилия была уничтожена у острова Корпо, взят Гельсингфорс. По Абоскому мирному договору Россия получила некоторые Финляндские провинции.

В 1756–1762 годах Россия принимала участие в Семилетней войне, вместе с Францией и Австрией воевала против Пруссии. И здесь были победы: в 1757 году пруссаки были разбиты у деревни Гросс-Егерсдорф; в 1758 году взят Кенигсберг, Восточная Пруссия присоединена к России; в 1759 году – победа при Кунерсдорфе; в 1760 году взят Берлин.

В 1761 году после осады взята крепость Кольберг в Померании. В сражении при Кольберге начинал свою военную карьеру великий полководец А. В. Суворов.

Елизавете Петровне не суждено было дожить до окончания Семилетней войны. 25 декабря 1761 года на праздник Рождества Христова у нее горлом пошла кровь, и она скончалась, простившись перед смертью со своим племянником Петром Федоровичем, которого еще в 1744 году объявила наследником российского престола, и его супругой Екатериной Алексеевной (в 1762 году ей суждено было стать Екатериной Второй). Елизавета Петровна в 1754 году успела порадоваться рождению их сына Павла, который в 1796 году займет русский трон. Хоронили Елизавету уже в 1762 году в Петропавловском соборе.

Вступивший на престол Петр III был на четыре года старше Баркова. Он любил театр, живопись и музыку, играл на скрипке. В детстве самозабвенно играл в солдатики. Став императором, с упоением маршировал на плацу в прусском мундире. Кумир Петра III – король Пруссии Фридрих II, с которым, едва вступив на престол, русский монарх начал переговоры о заключении мира.

Семейная жизнь Петра Федоровича с самого начала не задалась. Екатерина II вспоминала о раздражительности, грубости, жестокости своего супруга. Замученные им животные, конечно, вызывают жалость. И все же императору были свойственны и нежные чувства, и искренняя привязанность. Он любил свою фаворитку Елизавету Романовну Воронцову, пожаловал ей орден Святой Екатерины (говорили, что император собирался на ней жениться, разумеется, после того, как заточит Екатерину в монастырь). Петр III любил своего слугу – арапа Нарцисса и свою маленькую собачку.

Император был не чужд состраданию. В начале 1762 года прощение было даровано нескольким десяткам тысяч несчастных, осужденных в царствование Елизаветы Петровны. По манию Петра III семействам возвращены узники Сибири. Среди освобожденных были Миних и Бирон. Миних и при Петре III оставался фельдмаршалом, стал членом Совета при государе. Бирон дождался царских милостей уже при Екатерине II.

Восшествие на престол Петра III восторженно приветствовали одонисцы Ломоносов, Сумароков и Херасков.

Весельем многим восхищена
Россия входит в новый рай;
Народна радость невмещенна
Простерлась света в дальний край…[30]

10 февраля пышно праздновался день рождения императора.

«Сего месяца 10 числа высочайший день Рождения Его Императорского Величества, нашего всемилостивейшаго Государя, празднован был в Сарском селе при собрании знатнейших обоего пола персон. По утру после окончания Божественной литургии Его Императорскому Величеству ото всех присутствующих приносимы были всеподданнейшие поздравления, при чем из поставленных перед дворцом пушек производилась пушечная пальба. О полудни был великолепный стол, а в вечеру концерт, после которого перед дворцом зажжен фейерверк, представляющий в аллегорическом изображении нечаянную кончину блаженныя и вечной славы достойныя памяти Государыни Императрицы Елизаветы Петровны, и паки обрадованную Россию благополучным вступлением на Всероссийский престол Его Императорскаго Величества, вожделеннаго нашего Отца отечества»[31].

«Санктпетербургские ведомости», сообщившие о Царскосельском празднике 19 февраля, поместили и описание поистине грандиозного фейерверка. Затейливую декорацию украшали аллегорические фигуры Минервы и Беллоны, Благополучия и Славы Российской империи. Российский герб был увенчан лавровым венком и цветочной гирляндой. И, конечно же, вспыхивали огни, рассыпаясь множеством звезд в Царскосельском небе.

«Оду на всерадостный день рождения Его Величества Благочестивейшаго Государя Петра Федоровича Императора и Самодержца Всероссийскаго» сочинил Иван Барков. Ода была напечатана, вышла в свет отдельным изданием. 13 февраля указом президента Академии наук К. Г. Разумовского Барков был произведен в академические переводчики. Жизнь налаживалась…

Царствование Петра III было недолгим – всего шесть месяцев. Но за эти шесть месяцев он, как заметил Н. М. Карамзин, «подписал два указа, славные и бессмертные»[32]. Это указы о вольности дворянства и об уничтожении Тайной разыскных дел канцелярии.

«…Из Высочайшей нашей Императорской милости, отныне впредь на вечные времена и в потомственные роды жалуем Мы всему Российскому благородному Дворянству вольность и свободу»[33].

Дворяне освобождались от обязательной государственной службы, получали исключительные привилегии (в частности, избавлялись от телесных наказаний).

«Не могу изобразить, какое неописанное удовольствие произвела сия бумажка в сердцах всех дворян нашего любезного отечества. Все испрыгались почти от радости и, благодаря государя, благославляли ту минуту, в которую “угодно было ему подписать указ сей”»[34], – вспоминал известный мемуарист А. Т. Болотов.

В Петербурге члены Правительствующего Сената обратились к Петру III с просьбой дать согласие на сооружение благодарным дворянством золотой статуи государя. Император в свою очередь благодарил за это предложение, но заметил: «Сенат может дать золоту лучшее назначение, а я своим царствованием надеюсь воздвигнуть более долговечный памятник в сердцах моих подданных»[35].

«Приносится в знак благодарности за беспримерное и милосердное пожалование вольностью российских дворян» – такой подзаголовок дал своей оде, посвященной Петру III, А. А. Ржевский:

Дивяся я не знаю,
Щедроту пев его,
Монарха ль воспеваю,
Отца ли своего?..[36]

Хорошие примеры тоже бывают заразительны. Фридрих II, взойдя на престол, отменил в 1740 году пытку. Петр III упразднил Тайную канцелярию:

«…Отныне Тайной разыскных дел Канцелярии быть не имеет, и оная уничтожается, а дела, есть ли б иногда такие случились, кои до сей Канцелярии принадлежали б, смотря по возможности, разсматриваемы и решены будут в Сенате»[37].

Баркова должен был порадовать этот манифест: в 1751 году ему довелось под караулом быть доставленным в Тайную канцелярию и на себе испытать тяготы ее сидельца.

Далеко не все государственные постановления Петра III вызывали восторг и одобрение подданных. И в уничтожении Тайной канцелярии некоторые усматривали слабость государя. Указ о полной секуляризации церковных земель (то есть об их конфискации и превращении в государственную собственность) давал повод говорить о неуважении Петра III к Русской православной церкви. И даже мирный договор, подписанный 24 апреля 1762 года с королем Пруссии Фридрихом II, заставил роптать многих, особенно военных. Еще бы: по мирному договору Пруссии возвращались все завоеванные Россией территории! А как же слава русского оружия?!

«Вечный мир», заключенный с Пруссией, торжественно праздновался с необходимой в таких случаях пышностью и царственным величием. Литургия в придворной церкви, проповедь преосвященного Димитрия Новгородского, ружейная и пушечная пальба… Парадный обед в Зимнем дворце (на нем присутствовало около пятисот персон), игра на трубах и литаврах, музыка, фейерверк… К торжествам в одном из залов дворца был сооружен храм из хрустальных колонн со статуей Ирины, символизирующей мир: она «цветочной гирляндой связывала два щита с вензелями императора и короля Пруссии»[38].

И Барков внес свою лепту в торжества по случаю заключения вожделенного и вечнославного мира с Пруссией. Он перевел драматическое сочинение итальянца Лодовико Лазарони «Мир героев», правда, перевел не с итальянского оригинала, а с немецкого перевода. Придворный капельмейстер Манфредини написал музыку, и спектакль, действующими лицами которого были Мир, Добродетель, Заслуга, Мужество, Юпитер, Меркурий (причем все, как было указано в издании пьесы, «на службе Его Императорского Величества»), благополучно поставлен. Вероятно, и переводчик Барков находился среди тех, кто наслаждался ярким театральным зрелищем.

28 июня 1762 года был разыгран другой – исторический – спектакль. Против Петра III давно зрел заговор, но именно 28 июня ранним утром запряженная восемью лошадьми карета увозила Екатерину Алексеевну из Петергофа в Петербург. Один из заговорщиков, Алексей Орлов, доставил ее в казармы Измайловского полка с тем, чтобы измайловцы, а вслед за ними другие гвардейские полки присягнули новой императрице.

«Нужно было прочесть манифест. Манифест второпях не был заготовлен. Не знали, что делать. Заметив общее недоумение, кто-то в синем сюртуке выходит из толпы и вызывается прочесть манифест. Соглашаются. Он выходит вперед, вынимает из кармана какую-то бумагу и начинает будто по ней читать наобум и экспромтом манифест обыкновенного в таких случаях содержания. Этот импровизатор был актер Волков (речь идет об основателе русского театра Ф. Г. Волкове. – Н. М.)»[39].

Приведенный рассказ из «Записной книжки» П. А. Вяземского не имеет достоверного подтверждения, но он очень точно отражает театральность очередного дворцового переворота. Что же касается манифеста, то в тот же день, 28 июня, он был обнародован, и в нем, как всегда, говорилось о том, что вступление на престол Екатерины II было продиктовано желанием всех верноподданных, необходимостью защитить Русскую православную церковь и государственные интересы России, поддержать славу русского оружия.

Сопровождаемая Измайловским и Семеновским полками, Екатерина отправилась в Казанскую церковь, где ее провозгласили императрицей. Затем в Зимнем дворце ей присягнули Сенат и Синод. Окружившая дворец четырнадцатитысячная толпа – народ и армия – приветствовали восторженными криками государыню, объезжавшую полки. Вечером 28 июня Екатерина II в гвардейском мундире верхом на белом коне вернулась в Петергоф.

«…К толпе подъехала на белом коне девица Штокфиш, сопровождаемая шестью пьяными солдатами… Толпа заволновалась.

…выкатить им три бочки пенного! – воскликнула неустрашимая немка, обращаясь к солдатам, и, не торопясь, выехала из толпы.

– Вот она! вот она, матушка-то наша Амалия Карловна! теперь, братцы, вина у нас будет вдоволь! – гаркнули атаманы-молодцы вслед уезжающей»[40].

Салтыков-Щедрин точен. Очевидец событий Г. Р. Державин, который служил тогда в Преображенском полку, вспоминал:

«Кабаки, погреба и трактиры для солдат растворены: пошел пир на весь мир; солдаты и солдатки, в неистовом восторге и радости, носили ушатеми вино, водку, пиво, мед, шампанское и всякия другия вина и лили все вместе без всякого разбору в кадки и боченки, что у кого случилось»[41].

Любопытно, где был Барков во время всеобщего возлияния?

Само собой разумеется, что потом от государыни воспоследовали награждения заговорщикам – земельные угодья, крепостные души, денежные суммы…

Между тем в этот же день 28 июня Петр III со свитой вернулся из Ораниенбаума в Петергоф и не застал там супругу. Император заметался. Попытка захватить Кронштадт не увенчалась успехом. От плана плыть в Ревель с тем, чтобы потом возглавить те части русской армии, которые находились за границей, Петр III отказался. Он возвратился в Ораниенбаум.

29 июня Екатерина II заняла Петергоф. Петр вынужден был подписать добровольное отречение от престола. Его доставили в Петергофский дворец. Петр Федорович просил, чтобы ему привезли его скрипку, любимую собачку, арапа Нарцисса и возлюбленную Елизавету Романовну Воронцову. Но ее он не увидел больше никогда. Низложенного императора увезли в Ропшу, находившуюся недалеко от Петербурга, на мызу, которую некогда подарила ему покойная Елизавета Петровна. Екатерина II торжественно прибыла в Петербург. «Так кончилась эта революция, самая веселая и деликатная из всех нам известных, не стоящая ни одной капли крови, настоящая дамская революция», как заметил В. О. Ключевский[42].

Исторический водевиль завершился, однако, трагическим финалом. В июле 1762 года Петр Федорович умер в Ропше при загадочных, до сих пор не вполне проясненных обстоятельствах. В его убийстве признался А. Г. Орлов, но впоследствии было доказано, что его «признательное» письмо было фальсифицировано Ф. В. Ростопчиным. По одной из версий император был задушен ружейным ремнем, и совершил это убийство А. М. Шванвич, отец М. А. Шванвича, примкнувшего впоследствии к Пугачеву. По официальной же версии Петр III скончался от гемороидальных колик. И еще одна версия, ставшая легендой в различных вариантах: Петр III чудесно спасся от смерти.

Петр III не успел короноваться на царство. Это сделала его вдова. 22 сентября 1762 года в Успенском соборе Московского кремля состоялась торжественная церемония коронации Екатерины II.

Как водится, Ломоносов и Сумароков написали по сему случаю торжественные оды «в изъявление истинной радости и верноподданного усердия»:

Ее и бодрость и восход
Златой наукам век восставит
И от презрения избавит
Возлюбленный Российский род[43].

Ломоносову вторил Сумароков:

О час неслыханный отрады!
Ликуйте вы российски грады,
И восклицайте до небес;
Цветет приятность райска крина.
Взошла на трон Екатерина:
Сам Бог ея на трон вознес[44].

Начиналось царствование Екатерины Великой, которое завершится с ее кончиной в 1796 году. Баркову оставалось жить шесть лет.

«Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России, – писал Пушкин в «Заметках по русской истории XVIII века». – Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве. Много было званых и много избранных; но в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства, имя славного Потемкина будет отмечено рукою истории. Он разделит с Екатериною честь воинской ее славы…» (VIII, 91).

Острая публицистическая характеристика Екатерины II, ее психологическая характеристика, предложенная Пушкиным, исторически точны. Впрочем, это не отменяет признание Пушкиным ее заслуг перед Отечеством – в укреплении русской государственности, в просвещении, образовании, культуре.

На шесть лет оставшейся жизни Баркова приходится реформаторская деятельность Екатерины II, стремившейся продолжить политику Петра I. Впереди – восстание под предводительством Пугачева, Великая французская революция. Эти бурные исторические события испугают русскую императрицу. Но они – впереди. А пока Екатерина II учреждает Тайную экспедицию – высший орган политического надзора и сыска, реорганизует Сенат, разделив его на шесть департаментов, издает манифест о секуляризации церковных владений, продолжает Генеральное межевание, то есть установление границ землевладений. Еще государыня открывает Смольный институт благородных девиц, основывает Императорский Эрмитаж. Но, пожалуй, главное все же – манифест, изданный в декабре 1766 года о созыве Уложенной комиссии: в 1767–1768 годах комиссия работает по созданию нового свода законов вместо Уложения 1649 года. Соученик Баркова по Академическому университету А. А. Барсов (он был одним из лучших учеников Ломоносова) сочинял многие проекты для комиссии.

Время течет как река в бесконечность.
Прошлое в прошлом. Оставим его.
Сквозь пальцы песком высыпается вечность.
В ладонях осталась всего ничего[45].

В 1765 году в вечность ушел учитель Ломоносов. Его ученик Барков, лишившись покровительства учителя, в 1766 году был уволен из Академии наук. Баркову осталось «всего ничего». Через два года, в 1768-м, часы, отмерявшие его время, остановились. Это случилось в Петербурге. А где именно в Петербурге – Бог знает…

Глава вторая
Место. Петербург

Белой, мертвой странной ночью,

Наклонившись над Невою,

Вспоминает о минувшем

Странный город Петербург!

Николай Агнивцев. Белой ночью

Если сегодня мы придем на Большую Морскую улицу к дому № 61, то увидим на его фасаде мемориальную доску с надписью «На этом месте находился дом-усадьба, где жил и работал с 1757 по 1765 год великий русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов». Сюда в его двухэтажный дом с мезонином и двумя флигелями в 1759 году ежедневно приходил Барков – ему было поручено Академической канцелярией переписывать «Древнюю Российскую историю» Ломоносова. Барков и раньше бывал в этом доме, выполняя работу по переписке сочинений и деловых бумаг Ломоносова, копируя необходимые для него документы и рукописи. Возле дома были фруктовый сад и пруд, который выкопали на случай пожара. В усадьбе находилась домашняя астрологическая обсерватория, были построены мастерская по набору мозаичных картин и жилой дом для мастеров. Сегодня от всего этого осталось только место, мемориальная доска. Впрочем, река Мойка, на которую выходил фасад дома Ломоносова, всё та же…

На Университетской набережной в доме № 1 находится Зоологический институт Российской Академии наук, который размещается в здании пакгауза Петербургской таможни. Пакгауз же был построен на месте дворца царицы Прасковьи Федоровны, жены брата Петра I Ивана. Дворец по ветхости был разобран в 1820 году. А до того дворец после смерти Прасковьи Федоровны по указу Екатерины I был передан Академии наук. Там находились зал Академического собрания, Географический департамент, Художественные палаты и типография. Там не единожды бывал Барков. Там он служил и учеником наборщика в типографии, и академическим копиистом, а потом переводчиком. Сегодня дворец Прасковьи Федоровны можно увидеть на гравюре Г. А. Качалова, выполненной по рисунку М. Ю. Махаева в середине XVIII века.

К счастью, здание Кунсткамеры, которое располагалось рядом с дворцом Прасковьи Федоровны и также было передано Екатериной I Академии наук, сохранилось. Оно было построено по замыслу Петра I для библиотеки и естественно-научного музея, названного Кунсткамерой, то есть кабинетом редкостей (от нем. Kunstkamera). Здесь разместились библиотека Академии наук, музей, Академическая канцелярия, анатомический театр, астрологическая обсерватория. Конечно, Барков еще в детстве видел здание Кунсткамеры с ее башней, купол которой украшен сферой. В 1747 году Кунсткамера пострадала от пожара, в пламени которого сгорели многие книги, ценные музейные предметы, знаменитый Готторпский глобус, подаренный Петру I в 1713 году голштинским герцогом. Через десять лет после пожара здание было восстановлено. Барков приходил сюда и в библиотеку, и в Академическую канцелярию. Сегодня здесь находится музей антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера Российской Академии наук); третий, четвертый и пятый этажи башни занимает музей Ломоносова. Что же касается библиотеки Академии, то после пожара в Кунсткамере в 1901 году она переехала (правда, только в 1924 году) в специально построенное для нее здание на Васильевском острове по адресу: Биржевая линия, дом 1. Сейчас там хранятся более девятнадцати миллионов книг. Среди них есть книги (хочется верить в это), которые держал в руках Барков.

В сентябре 1747 года Академия наук сняла дом баронов Строгановых на стрелке Васильевского острова для Университета и Гимназии, а также для студенческого общежития сроком на шесть лет, то есть как раз на то время, когда в Гимназии и Университете (с 1748 по 1751 год) учился Барков. Дом баронов Строгановых был построен во второй половине 1710-х годов, снесен в начале XIX века, когда возводилось новое здание Биржи. Его можно увидеть на гравюре с работы неизвестного художника начала XIX века. Дом был трехэтажным с одним подвальным этажом. Гимназия и Университет занимали второй и третий этажи. На месте дома баронов Строгановых, в котором жил и учился Барков, сейчас находятся Институт русской литературы Российской академии наук (Пушкинский Дом) и Институт физиологии имени И. П. Павлова. Неприкаянная тень Баркова мечется по лестницам, коридорам и кабинетам Пушкинского Дома, где хранятся «сокровища родного слова» – рукописи А. С. Пушкина и других поэтов и писателей-классиков, где хранятся и списки его, Баркова, сочинений.

Но тикают часы, весна сменяет
Одна другую, розовеет небо,
Меняются названья городов,
И нет уже свидетелей событий,
И не с кем плакать, не с кем вспоминать,
И медленно от нас уходят тени…[46]

Так где же искать сегодня Петербург Баркова? Ведь даже пушкинский Петербург дошел до нас отнюдь не в первозданном виде. Почти все сохранившиеся до наших дней архитектурные ансамбли пушкинской эпохи перестраивались, так или иначе изменили свой первоначальный облик. Нам трудно представить, что во времена Баркова не было многих величественных и прекрасных зданий и памятников, которыми мы любуемся сегодня. Не было Казанского собора, задуманного Павлом I как своего рода ремейк собора Святого Павла в Риме и возведенного по проекту А. Н. Воронихина уже в царствование Александра I в 1811 году. А при Петре I на месте Казанского собора была часовня с иконой Казанской Божьей Матери, доставленной из Москвы. В 1737 году (Баркову тогда исполнилось пять лет) на месте часовни построили церковь Рождества Богородицы, которую уже тогда называли Казанским собором. Во времена Баркова не было Исаакиевского собора, арки Генерального штаба, Александрийского столпа, увенчанного на вершине фигурой ангела с крестом, попирающим змея. Не был еще построен Михайловский дворец. И Фальконетов монумент Петра Великого на взнузданном коне не простирал к Неве царственную десницу.

Так что же все-таки было в Петербурге Баркова? И что же от него – пусть в перестроенном, пусть в изменившемся виде – осталось?

Александро-Невский монастырь. Там в духовной семинарии с 1744 года в течение почти пяти лет обучался Барков. Там покоились и покоятся по сей день останки царственных особ, вельмож, знаменитых исторических деятелей. Там обрел последнее пристанище Ломоносов.

Петропавловская крепость, Адмиралтейство, домик Петра I, дворец А. Д. Меншикова… Мы и сегодня можем туда прийти.

Летний сад, задуманный Петром I как сад-музей, сад-школа, украшенный аллегорическими скульптурами «Слава», «Милосердие», «Мир и изобилие», скульптурными изображениями персонажей басен Эзопа. По заказу Петра I многие статуи были выполнены известными итальянскими мастерами. Античная статуя Венеры была приобретена у Римского папы. Вряд ли петербургский священник, отец Баркова, своего сына «Слегка за шалость бранил / И в Летний сад гулять водил». Но, конечно, Баркову случалось приходить в Летний сад. Правда, ему не довелось полюбоваться знаменитой решеткой Летнего сада. Она появилась позже и стала одной из достопримечательностей Петербурга. Александр Дюма в своих «Путевых впечатлениях в России» писал о том, как некий англичанин приплыл в Петербург единственно для того, чтобы увидеть решетку Летнего сада.

Зимний дворец был достроен только в 1762 году. Петр III переехал туда к празднику Пасхи. Но вся площадь перед дворцом была занята всевозможными сараями, в которых жили мастеровые, завалена грудами мусора. Тогда петербургским жителям объявили, что они могут всё взять себе безденежно. А. Т. Болотов вспоминал об этом так:

«Весь Петербург властно как взбеленился в один миг от того. Со всех сторон и изо всех улиц бежали и ехали целые тысячи народа. Всякий спешил, и желая захватить что-нибудь получше, бежал без ума, без памяти, и добежав, кромсал, рвал и тащил, что ни попадалось ему прежде всего в руки, и спешил относить или отвозить в дом свой и опять возвращаться скорее. Шум, крик, вопль, всеобщая радость и восклицания наполняли тогда весь воздух, и все сие представляло в сей день редкое, необыкновенное зрелище, которым довольно налюбоваться и навеселиться было не можно. Сам государь не мог довольно нахохотаться, смотря на оное. <…> И что ж? Не успело истинно пройтить несколько часов, как от всего несметного множества хижин, лачужек, хибарок и шалашей не осталось ни одного бревнышка, ни одного отрубочка, и ни единой дощечки, а к вечеру, как не бывало всех щеп, мусора и другого дрязга, и не осталось ни единого камешка и половинки кирпичной. Все было свезено и очищено, и на все то нашлись охотники»[47].

Иван Барков мог наблюдать описанное А. Т. Болотовым зрелище.

Во времена Баркова Петербург был городом-стройкой. На баржах и телегах везли бревна, камень, кирпич, глину, песок, известь. Осушались болота, разбивались сады. Мостились мостовые, строились каменные дома, в гранит одевались набережные. Над Невой, реками и каналами сооружались мосты. Из камня воздвигались храмы, хотя оставалось еще много деревянных церквей, как и много деревянных домов и построек. Знаток петербургского старого быта М. И. Пыляев писал:

«В царствование Елизаветы церквей в Петербурге было немного. Все церкви тогда были низкие, невзрачные, стены в них увешены вершковыми иконами, перед каждою горела свечка или две, три, от этого духота в церкви была невообразимая. Дьячки и священники накладывали в кадильницы много ладану, часто подделанного из воска и смолы, от этого к духоте примешивался еще и угар. <…> Иногда в церкви подгулявшие прихожане заводили между собою разговоры, нередко оканчивавшиеся криком, бранью и дракой.

Случалось также, что во время службы раздавался лай собак, забегавших в церковь, падали и доски с потолка. Деревянные церкви тогда сколачивались кое-как и отличались холодом и сыростью»[48].

И такие сцены сын священника Баркова мог наблюдать не единожды, и ему приходилось мерзнуть в сырой деревянной церкви.

Между тем царственный град Петра, созданный великим императором на непроходимых болотах, в дремучих лесах, изумлял и восхищал и русских, и иностранцев. Молодую столицу России изображали художники, прославляли ораторы, воспевали поэты. Офорты А. Зубова, созданные по рисункам М. Махаева, офорты Е. Виноградова, Г. Качалова, Л. Васильева запечатлели грандиозную панораму, проспекты, дворцы и набережные Петербурга, парусные корабли.

Похвальные «Слова» Феофана Прокоповича, Гавриила Бужинского, М. В. Ломоносова превозносили и Петра I, и его творение – Петербург.

«Чего ради, града сего кто не прославит? Кто до небес не вознесет похвалами? <…> Кто, глаголю, не удивится похвале града сего, происходящий от похвал создателя сего?»[49] – вопрошал Гавриил Бужинский в «Слове в похвалу Санкт-Петербурга и его Основателя…», сравнивая новую столицу с Римом, Афинами и Фивами.

Ораторам вторили поэты Антиох Кантемир, Сумароков, Тредиаковский, Херасков.

Приятный брег! Любезная страна!
Где свой Нева поток стремит к пучине.
О! Прежде дебрь, се коль населена!
Мы град в тебе пристойный видим ныне[50] —

так Тредиаковский начинает свою «Похвалу Ижорской земле и царствующее граду Санкт-Петербургу».

Красуйся, о Нева! Град славный протекая,
Где мудрость царствует и свой хранит устав,
Красуйся и теки, богиню прославляя,
И шумом умягчи врагов кичливый нрав![51] —

восклицает неизвестный автор.

Когда А. Т. Болотов в 1761 году приехал в Петербург, вид величественного города его поразил до глубины души:

«Не успел я, приблизившись к Петербургу, усмотреть впервые золотые шпицы высоких его башен и колоколен, также видимый издалека и превозвышающий все кровли верхний этаж, установленный множеством статуй, нового дворца Зимнего, который тогда только что отделывался, и коего я никогда еще не видывал, как вид всего того так для меня был поразителен, что вострепетало сердце мое, взволновалась вся во мне кровь, и в голове моей, возобновясь помышления обо всем вышеупомянутом, в такое движение привели всю душу мою, что я, вздохнув сам в себе, мысленно возопил:

– О град! град пышный и великолепный!.. Паки вижу я тебя! паки наслаждаюсь зрелищем на красоты твои! Каким ты будешь для меня в нынешний раз? До сего бывал ты мне всегда приятен»[52].

Великолепный, блистательный Петербург – это тоже Петербург Баркова. Конечно, и он мог видеть его таким – в лучах славы, в поэтическом ореоле. Но, разумеется, Петербург был для Баркова и будничным, повседневным. За пышным фасадом открывалось городское хозяйство с биржами, рынками, хлебными рядами, амбарами, богадельнями, аптеками, гостиными дворами, гаванями, верфями, конторами и прочая, и прочая, и прочая. К счастью, сведения обо всем этом (и еще о многих других реалиях петербургской жизни барковского времени) есть в петербургском издании 1997 года уникального памятника русской исторической и географической науки середины XVIII века. Это «Описание Санктпетербурга. Кратчайшее синопсическое описание, от части же топографическое изображение, показывающее о построении преименитаго, новаго в свете, царствующего града Санктпетербурга, новосочинившееся краткое сие описание трудами Андрея Богданова, императорской Академии наук при библиотеке помощника в Санктпетербурге. 1751». А. И. Богданов – старший современник Баркова. Он родился в 1696 году, то есть был старше нашего героя на 36 лет; умер двумя годами раньше – в 1766 году. Как знать, может быть, они были знакомы – ведь Барков посещал библиотеку Академии наук. Описание Петербурга сделано Богдановым на 1749–1751 год, опять-таки на время Баркова. Отсылаем читателя к этому замечательному сочинению. Позволим себе привести лишь некоторые сведения, почерпнутые из него. Они касаются питейных заведений – ведь Барков был другом Вакха:

«Кабаки, или Питейные Домы, прежде всего называлися “Кружалами”, на которых продается в мелкия чарки вино, водка, пиво, и мед для подлаго народу.

а. На Санктпетербургской Стороне кабаков тридцать.

б. На Адмиралтейской Стороне сорок восемь кабаков.

в. На Литейной стороне девятнадцать кабаков.

г. На Выборгской стороне десять кабаков.

д. На Васильевском Острову четырнадцать кабаков.

Всего при Санктпетербурге сто двадцать один кабак»[53].

В 1750 году население Петербурга составляло 95 тысяч человек. Так что 121 кабак (и это при наличии других многочисленных заведений) – не так уж и мало. Баркову было куда направлять свои стопы для утоления жажды.

Богданов сообщает также о трактирах и питейных погребах: «питейных погребов имеется всех шестьдесят пять»[54]. И еще о «премножестве» «по знатным улицам и перекресткам всюду» харчевен, лавочек, о том, что маркитантские торги ведутся и в разноску. Любопытно приведенное Богдановым меню «для всяких рабочих людей и для скудных»:

«1. В харчевнях варят щи с мясом

2. Уху с рыбой.

3. Пироги пекут.

4. Блины.

5. Грешневики.

6. Колачи простые и здобные.

7. Хлебы ржаные и ситные.

8. Квасы.

9. Збитень вместо чаю.

И тако сим весь подлой и работной народ довольствуется»[55].

По скудности своего жалованья и Баркову приходилось, по-видимому, сим довольствоваться.

Барков был еще и другом Венеры. Непотребных девок можно было сыскать чуть ли не во всех районах Петербурга. Об этом шла речь в первой главе нашей книги. Одним словом, и девок было предостаточно.

Случались в Петербурге и разного рода происшествия.

По улицам слона водили,
Как видно, напоказ —
Известно, что Слоны в диковинку у нас, —
Так за Слоном толпы зевак ходили[56].

Когда Баркову было четыре года, в 1736 году в Петербург из Персии был прислан слон. Его надобно было прогуливать. Это делалось не напоказ, а для слоновьего здоровья. Толпы народа сбегались поглазеть на слона, но поступали весьма недружелюбно, бросали в бедное животное каменьями, а сопровождающего его персиянина избили палками. По сему случаю даже было издано объявление обывателям «о неучинении помешательства слоновщику в провожании слона»[57].

В сентябре 1741 года (Баркову уже девять лет) в Петербург прибыло посольство от персидского шаха Надира с дарами, среди которых было 14 слонов. Слоны взбунтовались. Три слона сбежали из Слоновьего двора (он находился тогда на Фонтанке). Но если двух вскоре поймали, то третий, как сообщали «Санктпетербургские ведомости», «пошел через сад и изломал деревянную изгородь и прошел на Васильевский остров и там изломал чухонскую деревню, и только здесь был пойман»[58].

Можно вообразить, сколько разговоров было в городе об этом происшествии.

Знаменитая юродивая Ксения предсказала кончину Елизаветы Петровны, умершей 25 декабря 1761 года. Юродивая ходила по Петербургу и приговаривала «Пеките блины, вся Россия будет печь блины!» Так оно и вышло – за поминальными блинами дело не стало. Опять же – городские разговоры и слухи…

Само собой разумеется – в большом городе были и разбои, и грабежи, и драки. На Фонтанке приказали владельцам дач вырубить леса, «дабы ворам пристанища не было». И по Нарвской дороге вырубили леса, «дабы впредь невозможно было разбойникам внезапно чинить нападения»[59]. На Невской перспективе, где тоже грабили, поставили пикеты из солдат. И в городе тоже грабили. Правительство принимало меры для наведения порядка. Но ничего не могло избавить Петербург от воров, от нищих и бродяг, от пьяных и непотребных девок. Были предприняты опять-таки безуспешные попытки искоренить излишне быструю езду: «Многие люди и извозчики ездят в санях резво, и верховые их люди перед ними обыкновенно скачут и на других наезжают, бьют плетьми и лошадьми топчут»[60]. Что и говорить, если на экипаж самого Миниха наехали, да так, что зашибли его адъютанта, стоявшего на запятках. Наказания на такие провинности назначались по всей строгости: битье кошками, а то и смертная казнь. Но ведь какой же русский не любит быстрой езды? И Барков, наверное, любил быструю езду. Но своего экипажа у него, конечно, не было, разве что мог он ехать на извозчике, а по большей части ходил пешком, и у него, скорее, была опасность оказаться в числе пострадавших от удалой езды.

О драках в Петербурге следует сказать особо. Вернее, не столько о драках, которые часто затевались и иной раз превращались в настоящие побоища (такой, например, была драка 28 июля 1751 года на Исаакиевском мосту между кадетами Шляхетского корпуса и солдатами), сколько о кулачных боях (хотя подробнее об этом пойдет речь в пятой главе нашей книги). Драчун Барков (а он, будучи студентом Академического университета, не раз затевал драки, за что не раз был наказан) мог участвовать в кулачных боях, этой молодецкой забаве. Бои устраивались в праздники, особливо на Масленицу перед Великим постом. В течение недели петербуржцы предавались буйному веселью, катались с ледяных гор, мчались на разубранных лихих тройках, ели жирные блины, пили сбитень, а также и горячительные напитки. И еще участвовали в кулачных боях или же созерцали это захватывающее зрелище. Сначала дрались мальчишки – для «разогрева». А потом уже на их место заступали взрослые бойцы, шли стенка на стенку, стремились к тому, чтобы потеснить противника и обратить его в бегство. Бой был жестоким, хотя и по своим неписанным правилам. Били кулаками в голову, солнечное сплетение, под ребра. Нельзя было наносить удары в живот, бить поверженного наземь противника. Еще был кулачный бой один на один: силами мерялись недюженные бойцы-богатыри. Победа отмечалась шумными возлияниями. Одним словом, как говорилось в поговорке: «Кулачный бой – душе разгул!» Душе Баркова всегда хотелось разгула, праздника. И не случайно, конечно, сочинил он «Оду кулашному бойцу».

В Петербурге были и другие праздники – церковные и гражданские, и тогда звонили колокола, гремели пушки, сверкали фейерверки (со времен Петра I эта огненная забава полюбилась российским императорам и императрицам). Во время праздников святых угодников – в дни святого благоверного великого князя Александра Невского, Предтечи Господня Иоанна, Архистратига Михаила, а также в страстную неделю все указом «от всяких государственных работ и дел уволены бывают»[61]. И Барков, как все, в эти праздничные дни не работал.

Рассказывая о Петербурге Баркова, нельзя хотя бы не упомянуть о морозных жестоких зимах (Барков жаловался на худую одежду и обувь – каково-то ему было в петербургские морозы!), о жаре, которая иногда случалась в кратковременные летние месяцы, о слякотной весне и сырой осени, о белых ночах, к которым Барков, наверное, привык. И еще нельзя обойти вниманием те бедствия, которые пережил град Петра в годы жизни Баркова. Речь пойдет о пожарах и наводнениях.

11 августа 1736 года загорелся дом на Мойке, в котором жил персидский посол Ахмед-хан. Причиной этого пожара, который М. И. Пыляев называет «историческим», была нерадивость слуг: на дворе лежало сено, а они позволили себе (не соблюдая правила противопожарной безопасности) курить трубку. Довольно было одной искры, чтобы из нее возгорелось пламя. Огонь стремительно распространялся, перекинулся на близлежащие деревянные здания, стоящие на берегу Мойки, на Гостиный двор. Восемь часов свирепствовала огненная стихия, уничтожив множество домов, причинив значительные убытки.

24 июня 1737 года загорелись два дома, в огне исчезли более тысячи домов, погибли несколько сот человек! Причиной этого пожара был поджог. Поджигателей поймали и наказали нещадно.

16 июля 1739 года напротив Выборгской стороны за Литейным двором загорелись баржи, груженные пенькой, рыбой, хлебом и маслом. А началось все с лучины, от которой на барже вспыхнула пенька.

И в 1748 году были частые пожары.

26 мая 1761 года пожар охватил Мещанские улицы. Всё полыхало с одиннадцати утра до позднего вечера. Императрица Елизавета Петровна, явившись к месту разрушительного бедствия, лично распоряжалась тушением пожара и спасением пожитков несчастных погорельцев.

В мае 1763 года огнем были уничтожены Гостиный двор и находящиеся рядом с ним здания на Васильевском острове.

Не только погорельцы, но и все жители Петербурга страдали от пожаров. Вслед за пожарами неизбежно дорожали жилье и съестные припасы. Впрочем, как свидетельствует В. Н. Авсеенко, «предметы первой необходимости в Петербурге с открытием Ладожского канала были недороги»[62]. В его книге «История города С.-Петербурга в лицах и картинках. 1703–1903. Исторический очерк» приведены некоторые рыночные цены 1730-х годов, для нас любопытные:

«Четверик (26 кг) гречневых круп 34–40 коп., овса 15 коп., пуд (16 кг) ржаной муки 26–27 коп., крупчатой 75–78 коп., масла коровьего 1 руб. 25 коп., фунт (около 400 г) говядины 1¾ коп., гусь с печонкой 12 коп., солонина 3 коп., баранина 2 и 3 коп. за фунт»[63]. Однако всё относительно. Как справедливо заметил автор биографического очерка о Баркове Н. С. Сапов, «мизерного жалования академического копииста могло хватить разве что на водку, при тогдашней ее баснословной дешевизне. Для сравнения с окладом (годовой – в 1753 году Баркова – 36 р. плюс добавленные 14 р.) укажем, что за двадцать лет до этого (в 1735 году) при более низком уровне цен, жалование портомойницы в штате академической семинарии (открывшейся потом как гимназия и университет) было определено в 36 р. годовых, а на каждого ученика по плану ассигновалось (с учетом одежды, питания и т. п.) по 146 р. 60 ½ коп»[64].

Бедствием Петербурга с начала его основания были наводнения. При жизни Баркова они случались неоднократно. Сведения о них мы находим в изданной в Петербурге в 1826 году книге В. Н. Берха, почетного члена государственного Адмиралтейского Департамента «Подробное историческое известие о всех наводнениях, бывших в Санктпетербурге». Она основана на документальных материалах, в том числе донесениях и делах государственной Адмиралтейской Коллегии.

15 сентября 1732 года, в год рождения Баркова, «была опять высокая вода»[65].

10 сентября 1736 года «была очень высокая вода», «…были почти все части города затоплены. Ветер дул от запада с такою жестокостью, что по наблюдению оказалось, что он пробегал в одну секунду 123 фута». «13 декабря выступила она (вода. – Н. М.) опять из берегов»[66].

«Наводнение 1744 года достопамятнее всех бывших. Августа 17 дня настал жестокий ветр от севера-запада, и вода поднялась только до высоты 7 футов. Сентября 9 числа задул по утру сильный ветр от востока, который выгнал почти всю воду из каналов. После обеда начал ветр отходить, и установясь от юго-запада дул с неимоверной жестокостью целую ночь. <…> Наводнение было очень велико»[67].

Ужасный день!
Нева всю ночь
Рвалася к морю против бури,
Не одолев их буйной дури…
И спорить стало ей невмочь…
По утру над ее брегами
Теснился кучами народ,
Любуясь брызгами, горами
И пеной разъяренных вод.
Но силой ветра от залива
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервеняясь,
На город кинулась. Пред нею
Все побежало, все вокруг
Вдруг опустело – воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь, как Тритон,
По пояс в воду погружен (IV, 279).

«1752 года, октября 22 числа в 10 часов вечера, настал жестокий шторм от юго-запада, причинивший мгновенное наводнение. Вода поднялась до высоты 9 ½ футов сверх ординара; все острова изключая Литейную и места около Невского Монастыря лежащия, покрыты были водою. Вскоре после полуночи сбыла вода с тою же быстротою»[68].

В 1752 году 25, 27 и 28 октября поднималась вода: «28 октября невзирая на безветрие, стояла она целыя сутки и причинила много вреда жителям Васильевского острова»[69].

Наводнения были и в октябре 1755 года, и в сентябре 1756-го, и в августе 1762-го, и в ноябре 1764-го.

Когда вода отступала, жители Петербурга долго ощущали запах сырости затопленных жилищ, испорченных продуктов. И еще вонь от разложения погибших животных, размытых отхожих мест и мусорных свалок.

Работу малую висок
Еще вершит. Но пали руки.
И стайкою наискосок
Уходят запахи и звуки[70].

В 2009 году в Петербурге была издана книга В. В. Лапина «Петербург. Запахи и звуки». Казалось бы, запахи и звуки XVIII века давно ушли, исчезли. Но автору книги удалось собрать их, рассказать о них так живо и увлекательно, что кажется – их ощущаешь, слышишь.

Когда в Петербурге случались пожары, ноздри щекотал запах гари.

Ночью, если Баркову приходилось идти по улицам, он вдыхал запах конопляного масла – им заправляли фонари (их гасили 1 мая и снова зажигали 1 августа).

Ранняя весна в Петербурге пахла корюшкой. «На Фонтанке треснул лед, в гости корюшка плывет»[71]. А корюшка, мелкая, очень вкусная рыбка, пахла, да и сегодня пахнет свежим огурцом. В высокоскоростном поезде «Сапсан», следующем по маршруту Москва – Санкт-Петербург, пассажиры могут ознакомиться с журналом «Саквояж СВ», на страницах которого – зазывная реклама: «Русская Рюмочная № 1. Свежайшая корюшка уже сейчас!»[72] Ну и, конечно, – адрес и телефон рюмочной, сулящей гостям и жителям Северной столицы это любимое петербуржцами блюдо.

Пасха пахла куличами.

Летом благоухали ландыши.

Там запах ландышей весь воздух наполнял
Там пели соловьи, там ручеек журчал[73].

На улицах мастеровой люд благоухал луком, чесноком, редькой и водкой. Пахло навозом – и не только конским. Иной раз и коровы забредали в город.

К Троицкому дню, когда «народ, зевая, слушает молебен», в Петербург возами везли березовые ветки, полевые цветы – ими украшали церкви и жилища.

В сентябре над городом витал тонкий аромат сена. Все спешили к Сенной площади и Екатерининскому каналу – туда прибывали возы с сеном. А всем ведь надобно было на зиму запастись фуражом.

Зимой Петербург был пронизан запахом дыма – это в домах топились печи.

Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым… (V, 21).

Но это, конечно, поэзия. Скорее, столбы были всё же бело-серыми. Сажа оседала на стенах домов великого города.

Запахи причудливо соединялись со звуками. Зимой, когда с кувшинами молока на улицы выходили жительницы Охты, под ними действительно скрипел утренний снег.

«Когда взломав свой синий лед», Нева несла его к морю и только-только начинался ледоход, то больше часа был слышен треск. Петербуржцы бежали на набережную поглядеть на это радостное весеннее зрелище. В хорошую погоду на набережную выходила и императрица Елизавета Петровна со своими приближенными.

Летом болота давали о себе знать писком комаров и кваканьем лягушек. Императрица Анна Иоанновна находила прелесть в лягушачьем пении. Это удовольствие разделял с нею Бирон. На Васильевском острове слышался гомон диких гусей и уток.

На улицах гудела многоязычная толпа – немцы, финны, шведы и другие. И еще – различные говоры русских, приехавших в Петербург из разных углов России. В праздники, да и в будни тоже, раздавалась нецензурная, пьяная ругань. Если Пушкин говорил, что русскому языку надо учиться у московских просвирен, то Баркову в Петербурге было у кого научиться сквернословию.

Крики разносчиков, крики извозчиков. «Тяжело-звонкое скаканье / По потрясенной мостовой»… Звуки военной столицы…

Люблю, военная столица
Твоей твердыни дым и гром… (IV).

«Согласно “реестру салютов” от 24 февраля 1743 года, в первый день Нового года в обеих столицах пушки били двадцать один раз. В остальных случаях количество выстрелов связывалось с пребыванием в городе царствующих особ. В Богоявление стреляли только в Петербурге и только в присутствии царицы. Если великий князь Петр Федорович в дни своего рождения и именин находился в столице, пушки били двадцать один раз, а если был в отъезде – только пятнадцать. В день святой Пасхи, если вообще не слышалось многократного, «как при державе государя императора Петра Великого», «Невского грома», царица была в отъезде. 25 апреля – в день коронации императрицы Елизаветы Петровны и 25 ноября – в годовщину ее восшествия на престол в обеих столицах сто один выстрел означал присутствие, а пятьдесят один – отсутствие правительницы. Кроме того, в последнем случае гарнизон трижды палил из ружей. Свой день рождения “дщерь Петрова” отмечала скромнее: 18 декабря пушки били тридцать один или двадцать один раз, а гарнизон три раза из мушкетов. День святого Андрея Первозванного отмечали салютом из двадцать одной пушки. годовщину победы над Лесным отмечали только в присутствии Елизаветы Петровны сто одним или пятьюдесятью одним залпом»[74].

Пушечную пальбу жаловала и Екатерина II. Торжественные церемонии, праздничные богослужения с участием царицы сопровождались пушечной пальбой.

Когда Нева освобождалась ото льда, Петропавловская крепость трижды палила из пушек. Пушечными выстрелами оповещали о наводнениях. Сегодня в полдень каждый день можно услышать пушку Петропавловской крепости.

А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден (V, 21).

Барабанная дробь раздавалась в разных частях города. В Петербурге квартировали гвардейские полки.

Парады, смотры, ученья военной столицы сопровождались барабанным боем, криками команд. Быть может, Барков рано осознал, что

Парады, караул, ученья —
Все это оды не внушит,
А только душу иссушит… (I, 423).

В Петербурге звучали колокола. Барков, конечно, различал праздничный, будничный, великопостный и заупокойный звон.

«Благовест трижды в день призывал верующих на церковную службу: в колокола били поочередно, почему этот сигнал назвали еще перебором. Когда били одновременно в три и более колоколов, получался праздничный звон (трезвон)»[75]. В 1752 году в Александро-Невском монастыре выстроили колокольню. К ней занял свое место большой колокол весом в 800 пудов. Его голос был слышен издалека.

Играла в Петербурге музыка. Это были не только полковые оркестры (у каждого полка свой марш). Играли и роговые оркестры. Они состояли из охотничьих рогов разной длины – от восьми сантиметров до двух с половиной метров. Каждый музыкант выдувал на своем рожке один лишь звук той или иной высоты. Музыканты – крепостные или солдаты – проявляли при этом необыкновенное искусство, изумлявшее иностранцев. Громкие звуки рогового оркестра далеко разносились по городу. Роговая музыка увеселяла императорских особ. Свои оркестры роговой музыки заводили и знатные вельможи. Лучшим был признан оркестр Нарышкиных, который был основан капельмейстером Марешом в 1754 году.

Еще Барков мог услышать в Петербурге цыганское пение, которое вошло в моду в царствование Екатерины Великой. Во второй половине XVIII века итальянцы завезли в Россию гитару… Но «поговорить» с семиструнной гитарой Баркову не пришлось. У гитары было четыре струны, потом пять, шесть и только в конце XVIII века она стала семиструнной…

Некогда П. А. Вяземский, обращаясь к дорогому для него прошлому, сказал:

«…В свое время все это было, жило, двигалось, вертелось, радовалось, любило, пело, наслаждалось; иногда, вероятно, грустило и плакало. Все эти люди, весельчаки, имели утро свое, полдень свой и вечер, теперь все поглощены одною ночью. Почему ночному караульщику не осветить мимоходом эту ночь, не помянуть живым словом почивших на ее темном и молчаливом лоне? Почему мельком, на минуту не собрать эти давно забытые изглаженные черты? Не расцветить их, не дать им хотя призрак прежнего облика и выражения? Почему не перелить в один строй, в один напев эти разлетевшиеся звуки и отголоски, давно умолкнувшие?»[76]

Пожалуй, этими словами П. А. Вяземского можно закончить главу о Петербурге Баркова с тем, чтобы, перевернув страницу, представить краткий очерк его биографии.

Глава третья
Жизнь поэта

Что без страданий жизнь поэта?

И что без бури океан?

Михаил Лермонтов. Я жить хочу! хочу печали…

О смерти Баркова ходили легенды. Якобы он покончил с собой, утонув в отхожем месте. Другой вариант: он спустил с себя штаны, засунул голову в печь и задохнулся угарным газом, оставив перед смертью записку в стихах:

Жил грешно,
А умер смешно.

Какой уж тут смех… И наконец – третий вариант: Барков умер от побоев в борделе[77]. Предпочтем вариант четвертый: «он умер под хмельком в объятиях женщины»[78].

Могила Баркова не найдена. Если он действительно покончил жизнь самоубийством, то его не отпевали и похоронили за пределами церковной ограды.

Он ушел в мир иной в 1768 году тридцати шести лет от роду.

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…
Что-то воздуху мне мало – ветер пью, туман глотаю, —
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!
Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Вы тугую не слушайте плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые —
И дожить не успел, мне допеть не успеть[79].

Барков был похож на Владимира Высоцкого. Об этом можно судить по гравюре А. А. Осипова с оригинала неизвестного художника, предназначенной для «Пантеона русских авторов» 1801 года (издание Платона Бекетова). Энергичный поворот головы, высокий лоб, волевой подбородок, умные глаза. И длинные волнистые волосы…

Он родился в семье священника в Петербурге. Известно, что у него была сестра. Она жила под Петербургом в Сестрорецке, и Барков, уже будучи взрослым, ездил к ней. Вообще-то в семьях священников обычно было много детей, так что возможно, что и братья у Баркова имелись.

Детство, скорее всего, как у всех. Ранние впечатления бытия, летом – плавание в реке, вылазки в лес по грибы и ягоды, зимой – игра в снежки, катание с горок на санках.

В доме Баркова, конечно же, соблюдали посты и церковные праздники, исправно молились. Наверное, будущий поэт помогал отцу в церкви, пел на клиросе.

Возможно, именно отец обучил Баркова грамоте. Сначала ребенок запоминал буквы, затем по складам читал азбуку. Ну а потом – Часослов, по которому учил молитвы, потом – Псалтырь. А там, глядишь, и Новый Завет…

В 1744 году Баркова определили в духовную семинарию при Александро-Невском монастыре в Петербурге. Как писал историк Петербурга А. И. Богданов, который завершил свой труд о Северной столице в 1749–1751 годах, в семинарии «обучаются дети здешняго Санктпетербурга священнаго чина по латыни, по гречески и по еврейски, также философии и богословии, которые, обучаясь, производятся в священный чин»[80]. Таким образом, путь сына священника, которому в 1744 году должно было исполниться 12 лет, был предначертан – «в священный чин», и никуда иначе.

Во время учебы Баркова в семинарии ректором там был иеромонах Гавриил (Кременецкий).

Среди преподавателей выделялся Адам Селлий, датчанин, сын аптекаря. Он занимался медициной, а затем его заинтересовало богословие. Его пригласили в семинарию в 1734 году. Он преподавал латинский язык, а также взял на себя обучение семинаристов русскому чтению и письму, арифметике и пению. Известно, что Селлий был заикой. Трудно сказать, насколько он преуспел на педагогическом поприще. О методах его преподавания сохранились следующие сведения:

«Сказавшегося 3 недели больным ученика Селлий, по его собственным словам, “служительским хлебом и розгами в прежнее здоровье привел”. А затем, за его речи, будто его Селлий неверно и плохо учит, он “укреплял ему получше ученыя вещи плетьми, дабы он их не позабыл”»[81].

В 1737 году Селлий на некоторое время покидал семинарию, но вскоре вернулся в монастырь, занялся трудами, посвященными главным образом истории русской церкви. В 1744 году он принял православие. В 1745 году пострижен в монашество с именем Никодим и в том же 1745 году, 7 декабря, скончался и был погребен в Александро-Невском монастыре. Барков, как и другие семинаристы, мог быть на его отпевании и погребении.

Вместе с Барковым в семинарии обучались еще 73 ученика[82].

«На содержание Семинарии… шли деньги, получаемые за “гробокопательныя места”, но их было недостаточно.

Выдачи на Семинарию из монастырских сумм были крайне ограничены: в 1745 году 350 рублей, в 1746 году 270. В 1746 году, прося у Монастыря ассигнования денег, ректор Семинарии писал, что в Семинарии уже денег не имеется, а вновь как бумаги и чернил, так пищи и обуви, рубашек и прочаго одеяния непременно надобно»[83].

Но всё же и хозяйственные успехи иногда случались:

«В 1743 году заменены были новыми приобретеныя в 1738 году и изветшавшия оловянныя кружки, солонки, скатерти и настольные ручники или утиральники»[84].

Так что Барков, поступив в семинарию, пил из новой оловянной кружки и утирался относительно новым утиральником.

Пудами закупали мыло для бани – семинарское начальство заботилось не только о душевном, но и телесном здравии учеников. Чернила варили из сандала и купороса (на это тоже деньги нужны были). И еще: «для перьев закупали гусиные крылья по 3 копейки десяток и по деньге крыло»[85]. Баркову было чем писать, а может быть, и записывать свои первые опыты в сочинении стихов.

В Александро-Невском монастыре имелась прекрасная библиотека, где хранились книги на греческом, латинском и других иностранных языках, собрания сочинений классических писателей, церковные книги. Ею могли пользоваться и семинаристы.

Каждую субботу в десять часов утра в семинарии проходили диспуты. Собирались все ученики и учителя. На диспутах присутствовал ректор. С кафедры произносились речи на русском и латинском языках. Обращаясь к воспитанникам, ректор говорил «о пользе наук, о союзе наук с добродетелью и что всякая наука красна только добродетелью»[86].

О телесных наказаниях в семинарии мы уже упоминали. Некоторые семинаристы бежали. Если их ловили, то по возвращении в семинарию секли розгами, били кнутом.

Барков «убежал» от, казалось бы, предначертанной ему судьбы. В 1747 году в Петербурге при Академии наук был основан университет. Предполагалось, что там будут помимо вольнослушателей на казенном содержании обучаться 30 студентов. Кузницей студенческих кадров стали Московская славяно-греко-латинская академия и Петербургская Александро-Невская духовная семинария. В Москву отбирать наиболее способных семинаристов для Академического университета отправился Тредиаковский. В Петербурге этим занялся Ломоносов. 26 апреля 1748 года он направил в Академическую канцелярию «Доношение»:

«1. Сего Апреля 24 дня приходил ко мне из Александро-Невской семинарии ученик Иван Борков и объявил, что он во время учиненного мною и г. профессором Брауном (Иосиф Адам Браун (1712–1768), профессор философии Академического университета. – Н. М.) экзамена в семинарии не был и что весьма желает быть студентом при Академии Наук; и для того просил меня, чтоб я его экзаменовал.

2. И по его желанию говорил я с ним по латине и задавал переводить с латинского на российский язык, из чего я усмотрел, что он имеет острое понятие и латинский язык столько знает, что он профессорские лекции разуметь может. При экзамене сказан был от учителей больным.

3. При том объявил он, что учится в школе пиитике, и что он попов сын, от роду имеет 16 лет, а от вступления в семинарию пятый год и в стихарь не посвящен (то есть не рукоположен в священный сан. – Н. М.).

И ежели Канцелярия Академии Наук заблагорассудит его с прочими семинаристами в Академию потребовать, то я уповаю, что он в науках от других отменить себя может.

О сем доносит Профессор Михайла Ломоносов

1748 года Апреля 26 дня»[87].

Барков был зачислен в студенты Академического университета. Прощай, семинария! 10 мая 1748 года его прислали в Академию наук. 27 мая 1748 года – эта дата стояла под указом о том, что он, Барков, принят в университет со студенческим жалованьем. Однако прежде чем приступить к студенческим занятиям, по соответствующему распоряжению его направили в Академическую гимназию с тем, чтобы он там доучился.

В написанном в 1850-х годах неизвестным автором биографическом очерке «Вакханалический певец Иван Семенович Барков», предваряющем рукописный сборник его сочинений (он хранится в Государственном архиве литературы и искусства) об обучении и воспитании Баркова в гимназии сказано так:

«О пребывании его в гимназии не осталось ничего известнаго, и мы можем только гадательно, на основании дошедших до нас сведений о состоянии тогдашней гимназии, судить насколько оно принесло ему пользы, которую мы и постараемся сейчас охарактеризовать.

В то время гимназия, или точнее – состояние ея, представляло весьма печальное зрелище. Трудно было в ней чему-либо научиться, трудно было приохотиться к учению, а еще труднее – не испортиться, не развратиться нравственно. Воспитанников содержали гадко – жалованье им выдавалось неисправно, а иногда и совсем не выдавалось, так что большая часть воспитанников ходила в рубище, шаталась по городу, производя различные пакости!..

Преподаватели, будучи почти все из немцов, смотрели весьма не дружелюбно на своих русских питомцев, которых, вообще всех, они считали за диких варваров. <…>

Все управление академии находилось в руках Шумахера (Иоганн Даниил Шумахер (1690–1761), в 1714 году был приглашен на службу библиотекарем книжного собрания Петра I и его кабинета редкостей, руководитель Академической канцелярии. – Н. М.), библиотекаря, подлаго, корыстолюбиваго человека, интригана в высшей степени и, вдобавок еще, наделеннаго зверским характером. Он самовластно распоряжался в академии, выдавая или не выдавая, по своему произволу жалованье профессорам. А уже о воспитанниках и говорить нечего – он делал с ними что хотел, доказательством тому мы можем привести следующее: гимназисты, не получая долгое время жалованья, пожаловались на Шумахера. Ему сделали выговор. Тогда Шумахер призвал их и, не помня себя от злобы, велел беспощадно выдрать их батогами, и колотя предварительно по лицу!..»[88]

О пребывании Баркова на студенческой скамье Академического университета известно неизмеримо больше, нежели о его учебе в Академической гимназии. Мы знаем, кто были и кем стали его соученики, кто были его преподаватели, какие предметы, будучи студентом, Барков изучал. Сохранились характеристики Баркова, данные ему учителями, документы о его проступках и полученных им наказаниях.

Сначала об университетских товарищах Баркова. Среди них были те, кто внес вклад в отечественную науку, литературу, культуру, педагогику: А. А. Барсов, Б. А. Волков, А. И. Дубровский, Н. Н. Поповский, С. Я. Румовский, Ф. Я. Яремский[89].

Антон Барсов (1730–1791) – сын управляющего Московской синодальной типографией. Весьма образованный и одаренный, он обучался в Московской славяно-греко-латинской академии. Был наделен редким математическим дарованием, при этом отличался успехами и в словесных науках. С 1755 года преподавал в Московском университете математику. В 1761 году стал ординарным профессором на кафедре красноречия, в торжественных речах прославлял науку.

Борис Волков (1732–1762) – сын церковного сторожа. Попал в Академический университет из Московской славяно-греко-латинской академии. Обладал несомненными математическими способностями, но получил «распределение» на должность академического переводчика. Особое место среди выполненных им работ занимают перевод с французского языка древнеиндийского собрания басен и рассказов и перевод трактата Цицерона «О должностях».

Андреян Дубровский (1732 – после 1761) – сын дьячка. Ученик Московской славяно-греко-латинской академии. Сочинял стихи, басни, загадки, сатирические эпитафии. Автор дидактической поэмы «На ослепление страстями». Переводил эпиграммы и элегии. Перевел стихами трагедию Вольтера «Заира». В 1757 году назначен академическим переводчиком.

Николай Поповский (ум. 1760) – сын священника церкви Василия Блаженного. В Академический университет прибыл из Московской славяно-греко-латинской академии. Любимый ученик Ломоносова, преуспел в словесных науках. Будучи студентом, сочинил эклогу «Зима», которая привела Ломоносова в восхищение. Писал торжественные оды, посвященные Елизавете Петровне. Перевел «Письмо Горация Флакка о стихотворстве к Пизонам», поэму А. Попа «О человеке», сочинение Джона Локка «О воспитании детей». По рекомендации Ломоносова был направлен в Московский университет, читал лекции по философии, в 1756 году стал профессором красноречия на философском факультете.

Степан Румовский (1734–1812) – сын сельского священника. Как и Барков, он был отобран Ломоносовым из Александро-Невской семинарии для обучения в Академическом университете; впоследствии враждебно относился к Ломоносову. В 1753 году произведен в адъюнкты Академии наук, в 1754 году был послан в Берлин для совершенствования в математике. Затем, с 1756 года, преподавал математику и практическую астрономию в Академическом университете. В 1767 году получил звание ординарного профессора астрономии. Внес значительный вклад в историю науки. Перевел курс физики Леонарда Эйлера «Письма о разных физических и философских материях, писанные к некоторой немецкой принцессе», «Летописи» Тацита, принимал участие в переводе «Естественной истории» Ж.-Л. Бюффона. Ориентированный на карьерный рост, Румовский сумел достичь желаемого: в 1797 году получил чин действительного статского советника, в 1800 году занял пост вице-президента Академии наук.

Филипп Яремский (род. 1729) – сын сельского священника. Учился в Новогородской семинарии. В 1748 году прибыл в Петербург в числе десяти учеников, которые по рекомендации Тредиаковского должны были стать студентами Академического университета. Обнаружил способности к словесным наукам, от имени студентов выступал на публичных экзаменах с речами, читал стихи, адресованные президенту Академии наук К. Г. Разумовскому. Перевел на латинский язык «Слово о пользе химии» Ломоносова. В 1753 году получил звание магистра философии. Преподавал латинский язык, риторику и грамматику в гимназии при Московском университете. В соавторстве с профессором философии и этики Московского университета ректором гимназии Иоганном Матиасом Шаденом написал учебник латинского языка.

Барков вместе с другими студентами слушал лекции профессора «древностей и истории литеральной» Христиана Готлиба Крузиуса – тот «толковал древних римских авторов». Профессор Иосиф (Иоганн) Адам Браун читал курс философии, профессор Фридрих Генрих Штрубе де Пирмонт – курс новейшей истории.

«Целлариеву орфографию» и «Гейнекциевы основания чистого штиля» преподавал профессор Тредиаковский, математические науки – профессор Георг Вильгельм Рихман. Поэтику и красноречие студенты постигали на лекциях профессора Иоганна Эбергарда Фишера. Ломоносов читал курс «Истинной физической химии». Кроме того, он преподавал стихотворство. Лекции Ломоносова по стихотворству посещали многие студенты, в числе которых были Барков, Поповский, Дубровский, Волков, Яремский.

В начале своей учебы в университете Барков был одним из лучших студентов у Крузиуса, средним – у Тредиаковского. Фишер полагал, что он либо вовсе не годен к историческим наукам, либо слишком рано начал ими заниматься. Рихман считал, что Барков мало осведомлен даже в арифметике. После экзаменов в феврале 1750 года академик историк Герард Фридрих Миллер, впрочем, заключил, что Барков всё же достиг некоторых успехов в арифметике, в отличие от других математических наук, не многому научился в философии, но обнаружил склонности к изучению античной литературы и переводческой деятельности: «Он объявляет, что по большей части трудился в чтении латинских авторов, и между оными Саллюстия, которого перевел по-русски Войну Катилинову; понятия не худова, но долго лежал болен, и кажется, что острота его от оной болезни еще нечто претерпевает»[90]. Характеристика поведения Баркова, данная профессором Фишером, оставляла желать лучшего: «средних обычаев, но также склонен к худым делам»[91].

В «худых делах» отличался не только Барков, но и другие студенты. Шумная студенческая жизнь с веселыми попойками, девками, драками, всевозможными «предерзостями» в адрес начальства вынудила профессора Фишера, в обязанность которому было вменено осуществлять надзор за нравственностью студентов (для этого ему дали квартиру в доме баронов Строгановых, где было студенческое общежитие), обратиться в Академическую канцелярию с просьбой дать ему команду из восьми солдат и двух кустосов (то есть надзирателей). «Фишеру отрядили одного академического солдата в “безсменные ординарцы” и разрешили нанять двух кустосов»[92]. Соглядатаи Фишера – студенты Поповский и Яремский – доносили ему на своих товарищей. Разумеется, товарищи не терпели их за это, всячески обижали, а порой и били[93].

Барков, отличавшийся дерзким нравом, обостренным чувством собственного достоинства, нетерпением к несправедливости, в «худых делах» преуспел. Так, 23 марта 1750 года на основании приказа президента Академии наук графа К. Г. Разумовского «велено студента Ивана Баркова за его из университета самовольную отлучку и другие мерзкие проступки в страх другим высечь, что и учинено»[94]. В 1751 году ректор университета Степан Петрович Крашенинников в «Доношении» сообщал, что Барков после кутежа ушел из университета без дозволения, пришел к нему, Крашенинникову, в дом, «с крайнею наглостию и невежеством учинил ему предосадные выговоры с угрозами, будто он его напрасно штрафует»[95], а потом еще и «чернил» перед профессорами. Опять последовало наказание, опять Баркова высекли.

В Российском государственном архиве древних актов хранится «Дело о студенте Академии наук Иване Баркове, сказавшем за собою “слово и дело” в пьянстве». На четырех пожелтевших от времени листах – неразборчивый текст, который по нашей просьбе прочла главный специалист архива, кандидат исторических наук Наталья Юрьевна Болотина. Мы ей чрезвычайно признательны за это, так как в «Деле» представлена весьма драматическая история, связанная с очередным проступком Баркова. Приведем этот документ полностью.

«Премория ис Канцелярии Академии наук в Канцелярию тайных разыскных дел.

Сего апреля 1 числа находящийся при Академии прапорщик Петр Галл подал в Канцелярию академическую рапорт: вчерашнего дня, то есть марта 31 числа, пополудни в первом на десять часу пришед к нему в квартиру студент Иван Братковский объявил, что студент же Иван Барков пиян и в студенческих покоях шумит, и по тому объявлению пришел оной прапорщик в студенческие покои, и стал его, Баркова, с адъюнктом Модрахом унимать от того шума, который в то время за собою сказал “слово и дело”, и был взят под караул.

Чего ради по резолюции Канцелярии Академии помянутый студент Иван Барков для исследования о том по указом высылается в Канцелярию Тайных разыскных дел, которая о приеме оного для исследования… изволит учинить по Ея императорского величества указам. Апреля 1 дня 1751 года»[96].

«1751 году апреля 1 дня в Канцелярии тайных разыскных дел присланной ис Канцелярии Академии наук оной Академии студент Иван Барков принят, и о чем надлежало расспрашиван.

А в расспросе сказал: В Санкт-Петербургской академии имеется он с 1748 году, Невского монастыря с семинаристов, и находится в той Академии в физической математической науке студентом.

А прощедшего марта 31 числа сего 1751 года пополудни в первом часу, будучи он, Барков, той академии в студенческих покоях, необыкновенно шумел, и как Петр Галл пришед в те покои стал ево, Баркова, обще той Академии с адъюнктом Модрахом унимать, и тогда он, Барков, “слово и дело” за собою сказывал, будучи тогда безмерно пьян, а оного де “слова и дела” за ним, Барковым, нет, и за другими не знает.

К сему расспросу студент Иван Барков руку приложил [Автограф]»[97].

«Копия.

По указу Ея императорского величества в Канцелярии тайных разыскных дел по слушании дела о присланном в Тайную канцелярию из Канцелярии Академии наук оной Академии студенте Иване Баркове определено: оному Баркову за ложное им за собою «слово и дело» сказыванье учинить наказанье, бить плетьми, и по учинении того наказанья для определения в должность его по прежнему оного Баркова ис Тайной канцелярии отослать в Канцелярию академии наук при промемории. У подлинного подписано тако: граф Александр Шувалов. Апреля 1751 года»[98].

«Промемория Канцелярии тайных и розыскных дел в Канцелярию академии наук.

По указу Ея Императорского величества и по определению Тайной канцелярии присланному в оную канцелярию ис Канцелярии академии наук студенте Иване Баркове надлежащее наказание учинено, и для определения его по прежнему ис Тайной канцелярии в Канцелярию академии наук послан, и Канцелярия академии наук да благоволит учинить по Ее императорского величества указу. Апреля 3 дня 1751 года»[99].

Одним словом: груз сдан – груз принят. Бюрократическая машина работала быстро и четко: схватили, допросили (быть может, с пристрастием), наказали и, слава Богу, отпустили. Крик «слово и дело» означал, что тот, кто это выкрикнул, располагает важными для государства сведениями об умышлении на жизнь государя или же о его недопустимом оскорблении. Ничего подобного Барков, конечно, не знал, за то и был наказан. Заметим, что недонесение квалифицировалось как государственное преступление. Документ о слушании дела Баркова подписал начальник Канцелярии тайных и розыскных дел граф А. П. Шувалов, ставший при Петре III генерал-фельдмаршалом. Жестокий и честолюбивый, он присутствовал на допросах, при которых применялись страшные пытки. Быть может, он присутствовал и при допросе Баркова.

Барков был поистине неукротим. Его наказывали, заковывали в кандалы, грозились отдать в матросы. Но его не сломали. Как всегда – «настоящих буйных мало…».

И еще в одном он был неудержимо дерзок – в стихотворстве. По-видимому, в студенческие годы он начал писать срамные стихи. Его товарищи сочиняли торжественные оды, печальные элегии, благопристойные стихи. Барков же с веселым озорством посвящал оды, элегии, басни, эпиграммы, песни, загадки мужским и женским срамным местам, которые произносили речи, писали друг другу письма, спорили. Он пародировал жанры классицизма, «выламываясь» из его стройной жанровой системы, традиционной тематики, стилистических канонов. Не царей и полководцев воспевал Барков. Его героями стали кулачные бойцы, фабричные люди, лакеи, попы, непотребные девки. Опыт кутежей, драк, продажной любви давал о себе знать в стихах. Сквернословие не имело границ.

Срамные стихи Баркова не печатались, но широко распространялись в списках. Это была дурная слава, но слава.

А как же любовь? Быть такого не может, чтобы молодой человек, поэт, не был влюблен. Однако на этот счет мы не располагаем какими-либо сведениями. Памятуя слова замечательного ученого и писателя Ю. Н. Тынянова о том, что там, где кончается документ, вступает в силу воображение, мы обратились к Наталье Муромской с просьбой, чтобы она предложила нам свои версии утаенной от нас любви Баркова. Муромская написала для нас две новеллы, в которых сказывается читательница «Бедной Лизы» Карамзина и «Пиковой дамы» Пушкина, почитательница картин Константина Сомова на темы XVIII века. С ее любезного согласия предлагаем их читателям нашей книги.

«Однажды Барков отправился на прогулку в лес. Он пробирался через чащу и вдруг вышел на поляну. В траве стрекотали кузнечики. В воздухе порхали бабочки и летали синие стрекозы. Девушку в красном сарафане он заметил не сразу. Она шла по тропинке с корзинкой грибов и с маленьким букетиком незабудок. Но когда Барков заметил ее, он остолбенел. Льняные волосы выбивались из-под белой косынки. Голубые глаза смотрели приветливо, алые губы морщила улыбка. Стрела Амура, зазвенев, поразила Баркова в сердце. Девушка словно пава проплыла мимо. С непонятным для себя смущением Барков пошел ей вслед.

На краю леса стояла избушка. Девушка легко взбежала на покосившееся крылечко. Хлопнула дверь, и Барков остался один. Он долго стоял и как зачарованный смотрел на окна, в которых красовались горшки с цветущей геранью. Наконец он решился, на негнущихся ногах подошел к окошку и постучал. В окне показалась седая голова старушки.

– Что, милый человек, надобно тебе? Чем услужить?

– Мне бы воды напиться! – хриплым голосом сказал Барков.

Минута, и девушка в красном сарафане вынесла ковшик с ключевой водой.

– Как звать тебя, девица?

– А Настей…

– Не бойся меня, милая Настенька! Я не дурной человек. Пусть твоя матушка дозволит мне хоть иногда навещать вас…

Надобно ли говорить, что Барков каждый день приходил в избушку. Настенька жила со старой матушкой. Отец ее давно умер, и Настенька ткала холсты, вязала чулки, собирала грибы и ягоды – так и жили они трудами рук своих. Настенька любила цветы, и букетики незабудок и душистых ландышей всегда украшали ее бедное жилище.

Молодые люди сближались всё более и более, и вскоре любовь пробудилась в сердце Настеньки. А Барков? Он почему-то не решался открыться ей, сказать о своем чувстве. Да и что мог предложить бедный студент Академического университета? Каморку, в которой сальная свеча тускло горела в медном шандале? Свое жалкое жалованье, которым и сам-то он не мог прокормиться?

Так шли дни и месяцы. Лето сменила осень, а за осенью пришла зима. Настенька загрустила. И когда однажды Барков переступил порог ее дома, она не встретила его, не посмотрела ласково, не улыбнулась ему. Барков узнал, что Настеньку сосватал богатый мельник из дальнего села, и ее туда увезли.

Какие чувства овладели Барковым? Он не кричал, не проклинал тот день и час, в который увидел Настеньку. Он погрузился в глубокое уныние, и слезы не мерцали в его глазах, когда он жег в печи свои рукописи, свои стихи, ей посвященные. В стихах было всё – его любовь, его страдания, его безысходность. В стихах была она, его богиня, его Афродита, белоснежная, как алебастр, прекрасная, как алая заря, нежная, как легкое дуновение весеннего ветерка… Пламя вспыхнуло в последний раз и погасло…

С тех пор Барков никогда не писал любовных стихов. Когда же ему доводилось читать любовные вирши других пиитов, грустная усмешка пробегала по его лицу. Он начинал бормотать неясные слова, и только один раз его товарищи смогли их услышать. “Бахус! Бахус! Бахус!” – повторял Барков с неизъяснимой страстью».

«Однажды Барков нечувствительно оказался на придворном маскараде. Он бродил по Царскосельскому парку, бормоча под нос стихи “Восстань, Россия, оживляйся!” и вдруг увидел, что аллеи освещены китайскими фонариками, вокруг бегают, смеясь, арлекины и коломбины, и всех объединяет веселое безумие. В небе вспыхивали цветные огни фейерверка. Звучала музыка. Барков, всё еще бормоча стихи “Восстань, Россия…”, нечувствительно дошел до беседки, увитой плющом. В беседке на круглом столике лежал позабытый букет алых роз. На скамейке сидела она, она, Афродита, конечно. Жемчужного цвета шелковое платье обрисовывало стройный стан. Пышные рукава были оторочены тонким кружевом. Ручки, белоснежные, как алебастр, сжимали большой веер. Высокая прическа была украшена нитями жемчуга. Лицо скрывала черная бархатная полумаска с золотой сеткой. Глаза блестели призывно, алые губы были полуоткрыты. Тонким пальчиком, на котором сиял изумруд, незнакомка поманила Баркова, и он упал к ее ногам. “Восстань… Восстань и оживляйся!” Страсть вспыхнула в нем. Шелка трещали. Нитка жемчуга разорвалась, и жемчужины, как град, застучали по полу беседки. Маленькая туфелька, шитая серебром, вылетела из беседки и упала на клумбу. Фейерверк рассыпался зелеными огнями. Лицо незнакомки осветилось зеленым призрачным светом, и в нем появилось что-то русалочье. Вспыхнули красные огни, и что-то бесовское зажглось в глубоких глазах, осененных черными густыми ресницами…

“Довольно! Довольно!” Незнакомка встала, оправила смятое платье, пригладила прическу и вышла из беседки, погрозив на пороге Баркову пальчиком, на котором сиял изумруд.

Барков остался в глубоком изумлении. Он долго сидел неподвижно в беседке, долго не мог опомниться… Отныне дни его и ночи и его одинокий сон были посвящены ей, его богине, его Афродите. Ей он посвящал свои любовные стихи. Он писал их каждый день и каждую ночь, вдохновленный истинной страстью. Он всегда носил с собой толстую тетрадь со стихами.

Как-то раз Барков в задумчивости бродил по Петербургу и нечувствительно оказался возле царского дворца. К ярко освещенным сеням одна за другою подъезжали кареты. В одной из них он заметил знакомый силуэт молодой красавицы. Она подняла руку, чтобы поправить прическу, и изумрудное кольцо сверкнуло на ее пальце. Кольцо! То кольцо! Барков остолбенел, но когда красавица выпорхнула из кареты, он спросил кучера: “А кто эта барыня?” – “И, милый!” – сказал кучер и назвал громкое имя всем известной фрейлины императрицы. Подавленный, погруженный в глубокое уныние, Барков побрел по городу и нечувствительно дошел до Фонтанки, до Калинкина моста. Там, стоя на мосту, он вытащил заветную тетрадь, стал с остервенением вырывать написанные стихами листы и бросать их в реку. Сначала они колыхались на воде, а потом медленно опускались на дно. С тех пор Барков никогда не писал любовных стихов.

В петербургских кабаках часто можно было заметить человека в синем потертом кафтане. Он сидел неподвижно с кружкою в руках и время от времени восклицал: “Ин вина веритас!” Но что это значило, никто не понимал».

Оставим проблему утаенной любви Баркова для любопытных изыскателей. Заметим, что во второй новелле Муромской Барков бормочет стих из своей оды, адресованной Петру III. Значит, время действия новеллы – 1762 год. А что было с Барковым ранее?

С 25 мая 1751 года поэт за свои проступки был исключен из университета. Его определили учеником наборного дела. Содержание назначили мизерное – 2 рубля в месяц. Баркова хотели исправить, отучить от «худых дел». Начальство уповало на «трудотерапию». Учитывая способности Баркова, ему было разрешено посещать занятия французского и немецкого языков, у профессора Крашенинникова постигать российский штиль. Но после окончания занятий Барков должен был трудиться в типографии.

В начале 1750-х годов в Академической типографии работало 47 человек. Общий надзор за типографией с 1747 года осуществлял корректор Алексей Барсов[100]. Ему же было поручено надзирать за Барковым и каждый месяц докладывать о его поведении. В июле 1751-го Барсов доносил, что Барков находится «в трезвом уме и состоянии и о прежних своих предерзостях сильно сожалеет»[101]. И всё же в 1751 году его вновь секли за участие в пьяных кутежах. 10 ноября 1752 года он был снова наказан розгами – на сей раз его высекли вместе с двумя академическими мастеровыми за пьянство и ночную драку.

Будучи учеником при Академии наук и исполняя должность помощника корректора Барсова, Барков помогал ему в поправлении корректур, вел учет прихода и расхода бумаги и прочих материалов и вообще, как говорится, был на подхвате. Барков, конечно, постигал азы издательского и типографского дела, и это пригодилось ему в будущем. Но душа жаждала иного рода деятельности. 2 марта 1753 года Барков обратился в Академическую канцелярию с прошением: в связи с тем, что у Барсова появились другие помощники, он, Барков, не отказываясь от работы в типографии, просит его еще взять на освободившееся место при господине Тауберте, советнике Академической канцелярии. Еще Барков жаловался на свое «убогое нынешнее состояние»:

«…Определенным мне жалованьем, которого годовой оклад состоит токмо в тридцати шести рублях, содержать себя никоим образом почти не можно, ибо как пищею и платьем, так и квартиры нанять чем не имею»[102]. А раз так, то не грех было попросить к жалованью прибавить.

2 марта 1753 года, не откладывая дело в долгий ящик, Академическая канцелярия распорядилась об определении ученика Баркова в копиисты канцелярии с тем, что если оставит свои худые поступки и будет прилежно выполнять порученную работу, то и без прибавки к жалованью не останется. Однако вскоре неугомонный Барков опять отличился, опять содержался под караулом, и опять академическое начальство пошло ему навстречу. Предписание от 30 марта 1753 года повелевало в честь праздника Святой Пасхи освободить Баркова из-под караула, прибавить к жалованью еще 14 рублей, а ежели он себя в делах и поступках проявит наилучшим образом, то будет ему и еще прибавка и «произвождение», «а в противном случае непременно отослан будет в матросскую вечную службу, чего ради ему объявить сие с подпискою»[103].

Вот так и пришлось Баркову работать копиистом, то есть переписывать академические документы и рукописи. Работал он добросовестно. Через год просил Академическую канцелярию предоставить ему возможность поступить справщиком, то есть корректором, в типографию Морского кадетского корпуса. 15 апреля 1754 года Барков подал в Академическую канцелярию о том доношение, уверяя, что всю свою жизнь будет таким, «каким надлежит быть трезвому, честному и постоянному человеку»[104]. В просьбе Баркову отказали и велели более подобными доношениями канцелярию не утруждать.

Баркова часто посылали к Ломоносову переписывать его сочинения, служебные бумаги, снимать копии с нужных ему документов и рукописей. В 1755 году Барков дважды переписал «Российскую грамматику» Ломоносова, в 1757 году скопировал для него Радзивиловский список Несторовой летописи. В 1759 году Барков по приказанию Академической канцелярии ежедневно приходил в дом Ломоносова переписывать его «Российскую историю».

Общение с Ломоносовым имело огромное значение для Баркова: он осознал ценность исторических источников, познакомился с русскими летописями, творчески заинтересовался отечественной историей. К тому же это были разговоры поэта с поэтом – что может быть важнее?

Несомненно, общение с Ломоносовым и, по-видимому, их взаимная симпатия привели к тому, что в литературной полемике Ломоносова с Тредиаковским и Сумароковым, которая переросла в личную непримиримую вражду, Барков без колебаний решительно выступил на стороне учителя. Особенное значение имело бесстрашное участие Баркова с сатирическими стихами в баталиях вокруг ломоносовского «Гимна бороде», направленного против церковников.

Читал ли Барков Ломоносову свои непристойные стихи? Может быть, и читал: стихи-то задорные… В 1750-х годах они были объединены в сборник под названием «Девичья игрушка» (конечно, не печатный, а рукописный). Там были не только стихи Баркова, но и неподцензурные сочинения других авторов. И «Гимн бороде» попал в один из многочисленных списков «Девичьей игрушки».

Вернемся ненадолго в 1756 год. Тогда Баркову было поручено ведение письменных дел президента Академии наук графа К. Г. Разумовского. Однако в январе 1757 года от этой работы Баркова отстранили (что делать? опять пьянство, опять всяческие «неправильности»). В 1758 году он самовольно отлучился из Академии, да и пропал на несколько недель (кабаки? бордели?). Отыскали его с помощью полиции. И это всё при том, что работы было много – и редактуры, и переводов. В 1758 году Барков трудился над книгой «Переводы с латинского и шведского языков, случившиеся во времена императора Марка Аврелия Римского и Каролуса 12 шведского» (это был сборник речей Марка Аврелия и императора Швеции Карла XII). Хорошо, что знания языков не пропьешь. Правда, Баркову не удалось увидеть сей труд напечатанным. Его издали спустя 18 лет после смерти Баркова. Спасибо, что указали: «Переведено трудами С. И. Баркова в 1758 году». Инициалы только перепутали – вместо И. С. поставили С. И. Как свидетельствовал Я. Штелин, Барков «совсем переделал и издал в 1761 году, в 4◦, перевод Телемака, напечатанный Хрущевым, в 8◦, еще в царствование императрицы Анны Иоанновны. Кроме того, он же давно начал сам переводить Телемака стихами»[105]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 3. Л., 1977. С. 93. В последующем все тексты Пушкина, за исключением особо оговоренных случаев, цитируются по этому изданию с указанием в скобках тома римской, страницы арабской цифрами.

Вернуться

2

Разговоры Пушкина / Собр. С. Гессен, Л. Модзалевский. Репринт. воспроизведение изд. 1929 г. М., 1991. С. 240.

Вернуться

3

Есенин С. А. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М., 1983. С. 174.

Вернуться

4

Зорин Л. Избранное: В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 76.

Вернуться

5

Чухонцев О. Пробегающий пейзаж. Стихотворения и поэмы. СПб.,1997. С. 90.

Вернуться

6

«Ножками по потолку». Интервью с А. Вознесенским // Московский комсомолец. 1992. 22 февраля.

Вернуться

7

Публикуется впервые.

Вернуться

8

Разговоры Пушкина. С. 83–84.

Вернуться

9

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. Господа Молчалины. Господа Головлевы. Сон в летнюю ночь. Сказки. М., 1999. С. 41.

Вернуться

10

Там же. С. 40.

Вернуться

11

Санктпетербургские ведомости. 1732. № 4. С. 13, 21; № 16. С. 67; № 17. С. 71, 82.

Вернуться

12

Там же. № 21. С. 90; № 11; № 36. С. 178.

Вернуться

13

Ключевский В. О. О русской истории. М., 1993. С. 483.

Вернуться

14

Там же. С. 484.

Вернуться

15

Рылеев К. Ф. Сочинения. Л., 1987. С. 141.

Вернуться

16

Ключевский В. О. О русской истории. С. 485.

Вернуться

17

Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царствование императрицы Анны Ивановны. М., 2016. С. 121–122.

Вернуться

18

Там же. С. 141.

Вернуться

19

Цит. по: Анисимов Е. В. Анна Иоанновна. М., 2004. С. 353.

Вернуться

20

Ломоносов М. В. Полн. собр. соч.: Т. 8. М.; Л., 1959. С. 35.

Вернуться

21

Дюма А. Путевые впечатления в России: В 3 т. Т. 2. М., 1993. С. 252.

Вернуться

22

Санктпетербургские ведомости. № 95. В пятницу ноября 27 дня 1741. С. 758–759.

Вернуться

23

Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 310.

Вернуться

24

Агнивцев Н. Блистательный Санкт-Петербург. М.,1989. С. 36.

Вернуться

25

Записки императрицы Екаитерины Второй. С. 83.

Вернуться

26

Цит. по: Князькин И. В. Всемирная история проституции. М.; СПб., 2006. С. 416.

Вернуться

27

Там же. С. 417.

Вернуться

28

Там же. С. 418–419.

Вернуться

29

Там же. С. 422.

Вернуться

30

Цит. по: Искюль С. Н. 1762 год. Документальная хроника. СПб., 2001. С. 49.

Вернуться

31

Санктпетербургские ведомости. 1762. 19 февраля.

Вернуться

32

Карамзин Н. М. Сочинения. СПб., 1848. Т. 1. С. 451.

Вернуться

33

Цит. по: Искюль С. Н. 1762 год. Документальная хроника. С. 70.

Вернуться

34

Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков. М., 1986. С. 375.

Вернуться

35

Цит. по: Искюль С. Н. 1762 год. Документальная хроника. С. 74

Вернуться

36

Там же. С. 75.

Вернуться

37

Там же. С. 71.

Вернуться

38

Там же. С. 127.

Вернуться

39

Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848). М., 1963. С. 275.

Вернуться

40

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. Господа Молчалины. Господа Головлевы. Сон в летнюю ночь. Сказки. С. 43.

Вернуться

41

Державин Г. Р. Избранная проза. М., 1984. С. 37.

Вернуться

42

Ключевский В. О. О русской истории. С. 498.

Вернуться

43

Ломоносов М. В. Полн. собр. соч.: Т. 8. С. 772.

Вернуться

44

Сумароков А. П. Оды торжественныя. Елегии любовныя. М., 2009. С. 25.

Вернуться

45

Муромская Н. Время. Диск рок-группы «Эпитафия» «Крик». М., 2018.

Вернуться

46

Ахматова А. А. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 258.

Вернуться

47

Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков: В 3 т. Т. 2. М.; Л., 1931. С. 109–110.

Вернуться

48

Пыляев М. И. Старый Петербург. СПб., 2002. С. 151–152.

Вернуться

49

Бужинский Гавриил, епископ Рязанский и Муромский. Слово в похвалу Санкт-Петербурга и его Основателя… СПб., 1772. С. 3.

Вернуться

50

Петербург в русской поэзии XVIII – первой четверти XX века. СПб., 2002. С. 49.

Вернуться

51

Там же. C. 51.

Вернуться

52

Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков: В 3 т. Т. 2. С. 90–91.

Вернуться

53

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. 1749–1751. СПб., 1997. С. 198.

Вернуться

54

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. 1749–1751. СПб., 1997. С. 200.

Вернуться

55

Там же. С. 200–201.

Вернуться

56

Русская басня XVIII–XIX веков. Л., 1977. С. 297.

Вернуться

57

Пыляев М. И. Старый Петербург. СПб., 2002. С. 74.

Вернуться

58

Там же. С. 76.

Вернуться

59

Там же. С. 155.

Вернуться

60

Цит. по: Авсеенко В. Н. История города С.-Петербурга в лицах и картинках. 1703–1903. Исторический очерк. СПб., 1993. С. 72.

Вернуться

61

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. 1749–1751. С. 324.

Вернуться

62

Авсеенко В. Н. История города С.-Петербурга в лицах и картинках. 1703–1903. С. 74.

Вернуться

63

Там же.

Вернуться

64

Сапов Н. Иван Барков: биографический очерк. В кн.: Девичья игрушка, или Сочинения господина Баркова. М., 1992. С. 24.

Вернуться

65

Берх В. Н. Подробное историческое известие о всех наводнениях, бывших в Санктпетербурге. СПб., 1826. С. 25.

Вернуться

66

Там же. С. 25–26.

Вернуться

67

Там же. С. 26.

Вернуться

68

Там же. С. 27.

Вернуться

69

Там же.

Вернуться

70

Ахмадулина Белла. Прощание. В кн.: Ахмадулина Б. А. Сборник стихов. Ростов-на-Дону, 1998.

Вернуться

71

Лапин В. В. Петербург. Запахи и звуки. СПб., 2009. С. 33.

Вернуться

72

Саквояж СВ. Официальный журнал высокоскоростного поезда «Сапсан». Июнь 2017. С. 89.

Вернуться

73

Пушкин В. Л. Стихи. Проза. Письма. М., 1989. С. 104.

Вернуться

74

Лапин В. В. Петербург. Запахи и звуки. С. 118.

Вернуться

75

Там же. С. 108.

Вернуться

76

Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: В 12 т. Т. 8. СПб., 1883. С. 506.

Вернуться

77

Синдаловский Н. Таинство рождения и тайна смерти в городском фольклоре // Нева. 2015. № 4. С. 5.

Вернуться

78

Вакханалический певец Иван Семенович Барков // РГАЛИ. Ф. 74. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 10. Предваряющий рукописный сборник сочинений Баркова биографический очерк, написанный неизвестным автором в 1850-х гг., рассмотрен и фрагментарно цитируется в статьях Н. Сапова в сб.: Девичья игрушка, или Сочинения господина Баркова (М., 1992). Здесь и далее очерк цитируется по автографу.

Вернуться

79

Высоцкий В. Каюсь! Каюсь! Каюсь! СПб., 2017. С. 12.

Вернуться

80

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. 1749–1751. С. 312.

Вернуться

81

Рункевич С. Т. Александро-Невская Лавра. 1713–1913. СПб., 1913. С. 507.

Вернуться

82

См.: Там же. С. 751.

Вернуться

83

Там же. С. 755.

Вернуться

84

Там же. С. 756.

Вернуться

85

Там же. С. 512.

Вернуться

86

Там же. С. 750.

Вернуться

87

Ломоносов М. В. Полн. собр. соч.: Т. 9. М.; Л., 1959. С. 440.

Вернуться

88

РГАЛИ. Ф. 74. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 3–5.

Вернуться

89

См.: Кулябко Е. С. Замечательные питомцы Академического университета. Л., 1977.

Вернуться

90

Цит. по: Степанов В. П. Барков Иван Семенович // Словарь русских писателей XVIII века. Вып 1 (А – И). Л., 1988. С. 58.

Вернуться

91

Там же.

Вернуться

92

Пекарский П. История Императорской Академии Наук в Петербурге. СПб., 1870. Т. 1. С. 627.

Вернуться

93

См.: Там же. С. 626–627.

Вернуться

94

Пекарский П. Редактор, сотрудник и цензура в русском журнале 1755–1764 годов // Записки Императорской Академии Наук. Т. 12. Приложение № 5. СПб., 1867. С. 33–34.

Вернуться

95

Цит. по: Степанов В. П. Барков Иван Семенович. С. 58.

Вернуться

96

Дело о студенте Академии Наук Иване Баркове, сказавшем за собою «Слово и дело» в пьянстве // РГАДА. Ф. 7. Д. 1475. Л. 2.

Вернуться

97

Там же. Л. 3.

Вернуться

98

Там же. Л. 4.

Вернуться

99

Там же. Л. 5.

Вернуться

100

См.: Академическая типография. 1728–1928. Л., 1929. С. 32.

Вернуться

101

Цит. по: Степанов В. П. Барков Иван Семенович. С. 58.

Вернуться

102

Цит. по: Сапов Н. Иван Барков: биографический очерк. С. 23.

Вернуться

103

Там же. С. 24.

Вернуться

104

Там же. С. 25.

Вернуться

105

Цит. по: Кулябко Е. С., Соколова Н. В. Барков – ученик Ломоносова // Ломоносов. Сборник статей и материалов. Т. 6. М.; Л., 1965. С. 196.

Вернуться