Юрий Михайлович Поляков
Собрание сочинений
Том 7
2010–2012

© Поляков Ю.М.

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Часть третья
Мужелюбица и мужелюбница

Глава 72
Опасные руки

Утром жизнь Кокотова не имела никакого смысла.

«Почему? Почему? Ну почему же?!» – тяжелым клювом бил в висок черный дятел отчаяния.

Автор «Преданных объятий» лежал на кровати и, страдая, размышлял о том, что клочок серебряной новогодней канители – это, пожалуй, теперь единственная радость, оставленная ему судьбой. От постельного белья глумливо веяло дорогими запахами Натальи Павловны.

А ведь все так славно, так легко начиналось! Окутывая замерзшую даму предусмотренным одеялом, писодей несколько раз рискованно прикоснулся к ее дрожащему телу, одетому во все пионерское, и не почувствовал явных возражений. Даже наоборот. Она лишь воскликнула с деланым негодованием: «Ах, какие у вас все-таки нахальные руки!» Потом Обоярова вынула фляжку, и они быстро ее осушили, пытаясь согреться коньяком. Тщетно: вечер был такой холодный, что из румяных уст Натальи Павловны вился легкий парок, казавшийся в свете луны космически отчетливым и угловатым. Однако, не согрев, коньяк сообщил телу веселую вседозволенность, и Кокотов начал деликатно теснить захмелевшую даму в глубь беседки.

– Нет-нет, пойдемте домой! – запротестовала она. – Я замерзну, заболею, умру – и все достанется Лапузину!

Забрав с перил фаянсового трубача и подхватив бывшего вожатого под руку, Обоярова увлекла его к особняку, смугло белевшему в полутьме. По пути она весело сообщила, что звонок Скурятина волшебно преобразил всю Краснопролетарскую прокуратуру. А ведь еще недавно там просто смеялись над ее жалкими поисками справедливости и настойчиво советовали, намекая на могучие связи Лапузина, принять его унизительные условия. То есть остаться ни с чем, за исключением скромной «двушки» на Плющихе, купленной еще дедушкой. А тут вдруг прокурорские дружно возмутились постыдным поведением директора Института прикладной генетики, бросившего верную жену без средств к существованию. Наталья Павловна рассказывала все это живо, в лицах, с юмором, со множеством точных, неожиданных деталей, вызывавших у писателя теплую литературную зависть. Слушая, Андрей Львович осторожно думал о том, что провести оставшуюся жизнь рядом с такой веселой, артистичной и, наверное, очень чувственной женщиной – это и есть настоящее счастье.

– Ай-ай-ай! – покачала головой Обоярова, изображая межрайонного прокурора Гамлета Отелловича. – Разве это мужчина?! Нет, не мужчина! В Армении так никто не делает. Женщина – это мать, и обижать ее нельзя…

Явно огорченный тем, что придется возвращать деньги Лапузину, он несколько раз прошелся по просторному кабинету, грустно поглядывая на большую фотографию затурканного Арарата, потом задумчиво постоял возле сувенирной щепки Ноева ковчега, хранящейся под стеклом, затем вернулся в кресло и по селектору поручил своему заместителю Камаллу Исмаиловичу срочно выяснить, каким же образом все имущество разводящихся супругов оказалось оформленным на бывшую жену Лапузина, его взрослых детей от первого брака и даже тетю, проживающую в Калининграде.

Кабинет Камалла Исмаиловича оказался поменьше, зато был застелен бухарскими коврами ручной работы. В углу, на резном столике, возвышался изящный серебряный кальян, точно змеей обвитый тонким курительным шлангом. Заместитель угощал гостью зеленым чаем из антикварных пиал и засахаренными фруктами, сердечно расспрашивал о жизни, уверял, что у него на родине так не поступают даже с третьей, давно не посещаемой женой. Шариат в этом смысле, объяснял он с врожденной азиатской улыбкой, гораздо гибче и справедливее брачного законодательства России. Когда-нибудь русские это поймут и встанут на верный путь, указанный пророком Мухаммедом. В конце концов он отвел пострадавшую Наталью Павловну к своему заместителю Доку Ваховичу и поручил разобраться.

Доку Вахович, молодой джигит в костюме от Версаче…

– А как вы догадались, что от Версаче? – игриво спросил Кокотов, поглаживая складки ее короткой юбочки.

– Он забыл срезать с рукава фирменную нашивку. А может, у них так принято, чтобы весь аул знал и гордился! – ответила бывшая пионерка и шлепнула Кокотова по руке.

…На голове у Доку Ваховича была мерлушковая папаха, стоившая не меньше Версаче.

– А это откуда вы взяли? Он забыл срезать ценник? – поддел обиженный писодей.

– Нет. Нас с Федей одно время крышевали чеченцы, и в горных шапках я разбираюсь. Не сбивайте меня, пожалуйста!

Джигит выслушал задание начальника с таким лицом, какое бывает у человека, если ему в рот попало что-то несвежее, но сразу выплюнуть неприлично. Кабинет у него оказался совсем небольшой, но зато стены были увешаны кинжалами в черненых узорных ножнах, круглыми щитами, кремневыми ружьями, чеканкой с кудрявыми сурами и пистолетами времен имама Шамиля, а также фотографиями родовой башни, напоминающей огромную печную трубу с бойницами. Доку Вахович по-русски говорил совсем плохо и потому больше слушал, перебив Наталью Павловну гортанным вопросом лишь однажды:

– Брат ест?

– Что?

– Брата имеешь?

– Нет.

– Жал. У нас брат за сестру плохого мужа чык – и всо… – Он кивнул на кинжалы, потом нажал кнопку и позвал: – Коста, зайды…

Наталья Павловна ожидала увидеть еще одного отпрыска разноплеменной Советской империи, рухнувшей двадцать лет назад под тяжестью собственного великодушия. Однако вошедший был круглолиц, курнос, светловолос и произнес, прикрыв дверь, без малейшего акцента:

– Добрый день!

При этом он застенчиво озирался и был похож на ботаника, который, собирая кавказский гербарий, забрел в немирный аул.

– Коста, займыс! – поморщившись, приказал Доку Вахович.

«Коста» покорно кивнул и, тихо отрекомендовавшись Константином Ивановичем, отвел истицу в большую комнату, заставленную множеством столов, за которыми сидели, листая пухлые дела или уставившись в мониторы, сотрудники прокуратуры. Константин Иванович был, вероятно, небольшим, однако начальником: его стол разместился в углу, близ окна, отгороженный канцелярским шкафом. Примерно так же в годы скученного советского быта создавали брачные условия молодоженам. Над столом висела журнальная вырезка – портрет генерала Ермолова. Гроза Кавказа, по-наполеоновски засунув руку за отворот мундира, смотрел, выпучив глаза и топорща усы.

– Это хорошо, что вы на самого Скурятина вышли! Иначе… Ну, вы меня понимаете! – прошелестел «Коста», указав глазами вверх. – Теперь главное – правильно заявление составить и все остальное…

– Вот почему, мой рыцарь, я не могла приехать к вам раньше, – объяснила Наталья Павловна. – Вы не сердитесь?

– Нет… – уклончиво ответил рыцарь.

Она вдруг остановилась и, укрыв Кокотова одеялом, словно большая летучая мышь крылами, подарила ему протяжный коньячный поцелуй. Автор «Жадной нежности», воодушевившись, осмелился погладить то место, где талия становится бедрами, однако увлекся и вскоре достиг края короткой плиссированной юбочки, едва закрывавшей тылы Натальи Павловны, мягкие и упругие, как взбитые подушки.

– Ах, какие же у вас нахальные руки! – с игривым возмущением повторила Обоярова, прерывисто дыша. – Не торопитесь! Знаете, в чем главная разница между мужчиной и женщиной?

– В чем?

– Мужчина всякий раз старается начать с того места, где остановился в прошлый раз. Большинство браков именно от этого и гибнут…

– А женщина?

– О, женщина хочет, чтобы мужчина каждый раз проходил весь путь – от робкой, почти школьной надежды до святого бесстыдства любви!

Кокотов понял: нужно немедленно сказать в ответ что-нибудь умное.

– Мужчина берет, чтобы дать. Женщина дает, чтобы взять…

– Роскошная мысль! Ваша?

– Прочел, кажется, у Сен-Жон Перса, – скромно соврал писодей.

– А вы хотели бы умереть в минуту любви?

– Я? – удивленно переспросил он, вспомнив страшный сон про «коитус леталис».

– Вы, вы!

– С вами – да! – крякнул Андрей Львович с той дурной гусаристостью, после которой принято об пол бить хрусталь.

– Какой же вы интересный человек, – шепнула она, сняла руки писателя со своих ягодиц и неприступно закуталась в одеяло. – Ну, идемте, идемте! Посмотрите лучше, какая ночь!

Ночь и вправду была хороша! Через сонный пруд тянулся золотой искрящийся брод. Полная луна отчетливо сияла всеми своими отдаленными рельефами, как новенькая юбилейная медаль. В черном небе таинственно дрожала звездная россыпь.

– А вы знаете, что в этом пруду утопилась любовница Куровского?

– Что вы говорите?!

– Да, вообразите! После того как Кознер расстрелял несчастного штабс-капитана, она в отчаянии бросилась в воду. Но Кознер, впрочем, тоже плохо закончил…

– Неужели?

– Да-да! Он был, конечно, троцкистом, и его сослали в «Ипокренино» после разгрома оппозиции, но он разоружился перед партией, и тогда его забросили по линии Коминтерна во Францию. И вот однажды, возвращаясь пьяным из ресторана на таксомоторе, он для обольщения рассказал юной французской коммунисточке про то, как в Киеве охотился с маузером на голых гимназисток. Шофером оказался бывший деникинский офицер, что неудивительно: в ту пору в Париже каждый второй таксист был из наших дворян. Офицер остановил машину, выволок Кознера на мостовую и прикончил ударом гаечного ключа, после чего записался в Иностранный легион и скрылся в Африке. Впрочем, уже в перестройку в «Огоньке» писали, будто убил его не эмигрант, а кадровый ликвидатор из НКВД, подчищавший тяжелое троцкистско-зиновьевское наследие…

– Откуда вы все знаете? – удивился Кокотов.

– Мне Аркадий Петрович рассказывал.

– А он откуда?

– Вероятно, из торсионных полей.

– По-моему, Огуревич к вам неравнодушен!

– Ко мне, запомните, многие неравнодушны, но только вы, Андрюша, – герой моих первых эротических фантазий!

Возле колонны они еще раз поцеловались, и писодей, вновь осмелев, спросил, задыхаясь:

– Почему, почему вы больше не говорите, что у меня нахальные руки?

– Потому что они теперь не нахальные!

– А какие же?

– Опасные!

– Пойдемте ко мне, у меня осталась еще бутылка бордо! – властно позвал, ободрившись, автор «Сердца порока».

– Нет-нет! – Обоярова покачала головой и поморщилась. – Лучше вы – ко мне, я же обещала угостить вас гаражным вином. Минут через пятнадцать, хорошо? Спасибо за одеяло! И наш трубач тоже будет с нами, как тогда. Понимаете? – Она показала ему фаянсовую фигурку, зажатую в кулачке.

– Да, понимаю… – шепнул писатель, охрипнув от надежды.

Вбежав в номер, Андрей Львович покрыл одеяло поцелуями, такими страстными, что на губах остались липкие катышки старой затхлой байки. Потом, чтобы окончательно отделаться от «странного запаха», удивившего Обоярову, он принял душ, выдавив на себя остатки шампуня. Затем, рискуя остаться без эмали, почистил зубы, в особенности незалеченное кариесное дупло. Меняя на всякий случай белье и мельком, словно со стороны, оценивая свои сокровенности, писодей подумал, что «удовольствие» происходит из сложения слов «уд» и «воля». Однако углубляться в щекотливую этимологию было некогда: свежевымытое тело полнилось гулом вожделения.

О, предчувствие обладания! Наверное, нечто подобное ощущает добытчик жемчуга, ныряя и вскрывая верным ножом шершавые, заросшие тиной створки раковины, надеясь в привычной слизи моллюска отыскать огромный, бесценный, переливающийся всеми цветами счастья перл, который навсегда изменит жизнь, сделает ее вечным праздником взаимности!

Натягивая новые носки, автор «Жадной нежности» чертыхнулся, наткнувшись на свои давно не стриженные ногти, желтые, длинные и напоминавшие первую стадию озверения тихого американца, покусанного оборотнем в переулках Манхэттена. Конечно, ночью Наталья Павловна может и не заметить этой ороговевшей неопрятности… А если ему посчастливится остаться в ее постели до утра, до солнца, когда свежие любовники проснувшимися взглядами исподтишка оценивают, в чьи же объятия зашвырнула их вечор катапульта страсти и так ли хорош этот приближенный к телу человек, чтобы допускать его к себе вновь и вновь? Андрей Львович нашел в чемодане ножнички и, действуя ими точно кусачками, с трудом окоротил ногти, потом собрал с коврика колющиеся обкуски и бросил в форточку.

Летя в номер своей мечты, он на ходу придумывал сюжет о том, как писательские ногти подобрала промышляющая в полнолуние ведьма, высыпала в медный котел с кипящими гадостями и превратила писодея черт знает во что, скажем, в гуся с кошачьей головой… Возле заветной двери он перевел дух и вообразил, как бывшая пионерка, завидев на пороге химеру, страшно хлопающую крыльями и жутко мяукающую, падает в обморок, а он, нежный Кокотов, подхватывает ее обмякшее тело и бережно несет в постель. Андрей Львович хотел постучать, когда дверь неожиданно открылась: на пороге стояла хозяйка и улыбалась с застенчивостью решившейся женщины.

– Входите, мой рыцарь!

– Как вы догадались?

– Пятнадцать минут уже прошли. А еще мне показалось, кто-то мяукнул.

– Наверное, кошка… – предположил Кокотов, жадно объемля глазами Наталью Павловну.

Она осталась в том же пионерском облике, но успела снять пилотку и бюстгальтер. Цепкий писательский взор сделал сразу несколько пьянящих открытий. Во-первых, готовясь к свиданию, Обоярова побывала у парикмахера, и волосы искрились новым диковинным оттенком. Во-вторых, освобожденная от стеснения, грудь ее почти не сникла, а соски просвечивали сквозь тонкую блузку, точно вишни, приготовленные к варенью и накрытые марлей от мух. В-третьих, на ее беззащитных голых ногах автор «Беса наготы» увидел выше колен такие чудные ямочки, от которых все в нем тектонически шевельнулось.

– Ну, что же вы встали?! – воскликнула она, будто не понимая, отчего он остолбенел. – Входите же!

Глава 73
Гаражное вино

Номер у нее был в точности такой же, как у Андрея Львовича. Даже в горке теснился знакомый дулевский сервиз с алыми маками. Это пустячное, на первый взгляд, совпадение наполнило влюбленное сердце мистическим предчувствием долгожданного сретения судеб, которое Творец замыслил, возможно, еще в Предвечности, когда, сидя в каком-нибудь торсионном суши-баре, набрасывал на салфетке контуры будущего Мироздания.

– У вас тут очень мило, – пробормотал писодей, озираясь.

На письменном столе, задвинутом в угол, стояла прислоненная к стене икона Богородицы – не синодальная штамповка и не новомаз какой-нибудь, а, судя по ковчежку и темно-охристому письму, XVII век как минимум. Кокотов одно время хотел написать с Федькой Мреевым детектив о «потрошителях церквей», собирал материал – и в этом немного разбирался. Под образом вместо лампадки сгрудились без ранжира разноцветные и разнокалиберные флаконы, тюбики, баллончики, коробочки, кисточки, щеточки, щипчики и прочие инструменты дамской красоты. На прикроватной тумбочке веером лежали глянцевые журналы с модельными красотками, похожими друг на друга, как породистые поджарые суки из одного помета, а сверху их придавила Библия в тисненом кожаном переплете с множеством закладок. Но более всего писодея заинтриговали прикнопленные к стене листы с разноцветными надписями:

Я люблю мужчин!
Я обожаю мужчин!
На свете нет ничего лучше мужчин!
Мне никто не нужен, кроме мужчин!

Не решаясь спросить, как же это понимать, Кокотов похвалил номер, воздал должное красоте лунных сумерек в окне и уточнил зачем-то, видна ли из этого окна дальняя колоколенка.

– Нет, не видна. Так жалко! – вздохнула Обоярова и спросила: – А вы уже были в Духосошествинском монастыре?

– Не был…

– Как же так, Андрюша? Мы обязательно сходим. Там роскошная настоятельница – мать Харитония. Она раньше была директором книжного магазина. А вам, мой друг, никогда не хотелось уйти в монастырь?

– Не-ет… – удивился Андрей Львович.

– А мне хочется. Часто. Садитесь, – пригласила Наталья Павловна и первая устроилась в продавленном кресле.

Когда бывшая пионерка закидывала одну голую ногу на другую, автору «Беса наготы» померещилось невероятное, глубоко взволновавшее его основной инстинкт.

– Ну, мы когда-нибудь выпьем? – мило закапризничала Обоярова.

– Да-да… конечно… сейчас…

– Так в чем же дело? Очнитесь, мой рыцарь!

Очнувшись, он обнаружил на журнальном столике бутылку красного вина с блеклой, точно от руки нарисованной, этикеткой, два тонконогих бокала, вазу фруктов и деревянную дощечку с разными сырами, испускавшими изысканный смрад. На середину хозяйка поставила фаянсового трубача – фигурка при ярком свете оказалась еще интереснее: можно было рассмотреть выбившийся из-под пилотки золотистый чубчик, округлившиеся от духового усилия щечки и нахмуренные бровки горниста.

– Правда, хорошенький?

– Угу, – согласился писодей и спросил: – Это гаражное вино?

На самом деле его мучило совсем другое. Первое: назначение хвалебных плакатиков про мужчин. Второе: невероятное – померещилось или не померещилось? Впрочем, нет: сначала его тревожило второе, а уж потом первое. И он выжидал момент, чтобы проверить свое головокружительное подозрение…

– О да! Это гаражное вино! Откройте же скорей! – Она протянула штопор, не казенный с пластмассовой ручкой, а свой собственный никелированный агрегат с шестеренками и перламутровыми рычажками.

Откупоривая бутылку, Кокотов отвлекся и упустил свой шанс, горестно спохватившись, когда Обоярова, непринужденно перезакинув ноги, обняла руками голые колени и смотрела на героя своих эротических фантазий так, точно он тащил не банальную затычку из обычного горлышка, а совершал нечто удивительное, непосильное никакому другому мужчине. Пробка вышла легко, и Андрей Львович, гордясь собой, хотел разлить вино в бокалы, но Наталья Павловна с нежным значением остановила его руку.

– Нет-нет, не спешите! Спешить не надо ни в чем! Пусть вино пока подышит…

Они встретились взглядами: глаза бывшей пионерки горели радостной дерзостью женщины, которая, решившись, теперь с веселой бдительностью естествоиспытателя наблюдает, как поведет себя соискатель – обычно или по-особенному? Кокотов понял, что надо стать особенным, и, не сводя взор с горниста (чтобы не выдать свой нездоровый интерес к невероятному), спросил значительно:

– А почему «гаражное»?

– Потому что его делают такими маленькими партиями, что их можно хранить в гараже. Всего триста-пятьсот бутылок. Это авторское вино, понимаете? Как книга…

– Еще бы! – кивнул писодей.

– А еще гаражное вино очень похоже на настоящую любовь.

– Вино любви?

– Не совсем. Видите ли, Андрюша, если обычная виноградная лоза угнетается два-три года… – Перехватив его непонимающий взгляд, она пояснила: – Лозу угнетают, то есть обрезают, чтобы все силы растения ушли вниз, чтобы корни вросли как можно глубже, добрались до нетронутых соков земли. Так вот, гаражная лоза угнетается целых десять лет! Вообразите, до какой драгоценной, неведомой бездны добираются жадные корни и какими тайными эликсирами наливаются потом грозди! Понимаете?

– О да! – воскликнул автор «Кентавра желаний», блуждая глазами по комнате, чтобы не смотреть на круглые колени с ямочками. – А если корешки доберутся до адских глубин?

– До адских?

– До преисподней! – подтвердил писодей, чувствуя себя особенным.

– Что ж, я бы попробовала такое вино, – тихо ответила она и посмотрела на Кокотова с опаской. – Но ведь в любви происходит то же самое: надо дождаться, пока самые нежные, тонкие корешки чувств доберутся до самых потаенных и темных закоулков души и тела – и только потом, потом… Слышите?

– Слышу…

– И это еще не все! Из десяти кистей на лозе виноделы оставляют только пять, но каких! И срывают лишь созревшие ягоды. Зеленые – никогда! Теперь вы поняли, почему гаражное вино похоже на любовь?

– Теперь понял…

– Тогда выпьем! Это настоящее «Шато Вандро». Пятьсот евро за бутылку.

– Ско-олько?

– Пятьсот. Не волнуйтесь – мне его подарили!

Мучаясь вопросом, кто же делает бывшей пионерке такие подарки, Андрей Львович с уважением разлил вино: плеснул немного себе, потом до краев – даме и в завершение дополнил свой бокал до приличествующего уровня. На глянцевой рубиновой поверхности всплыли пробочные соринки.

– У меня снова крошки! – со значением заметил он.

– Вы и про крошки помните?

– Еще бы…

– Вы удиви-и-ительный! Выпьем за нашего трубача!

Вино оказалось великолепным, густым, терпким. Сделав глоток, он подумал сначала, что пьет свежий сок, даже не виноградный, а скорее – гранатовый, но потом ощутил во рту вяжущую изысканность, затем – томное тепло в груди и наконец почувствовал веселое головокружение.

– Ну как?

– Здорово! – отозвался писодей, со стыдом вспоминая, как зазывал Наталью Павловну к себе на бутылку уцененного бордо.

Смущенный Кокотов хотел смахнуть с губ пробочные крошки, но Наталья Павловна вдруг предостерегающе вскрикнула, точно он собрался совершить непоправимую оплошность, такую, из-за какой в сказках налетают черные вихри, рушатся царства, а возлюбленные девы обращаются в лягушек и прочую живность.

– Нет, не делайте этого! – вскричала она, резво пересела к нему на колени, обняла за шею и осторожным языком сняла крошки с его губ.

Последовал продолжительный поцелуй, во время которого Андрей Львович, не в силах оставаться особенным, преодолев сопротивление сомкнутых бедер, добрался-таки до невероятного. Оно ему, оказывается, не померещилось!

– Опять эти нахальные руки! – рассердилась Обоярова и, отпрянув, вернулась в свое кресло.

– Смелые… – испуганно поправил писодей, пряча за спину длань, причастную влажной тайне.

– Нет, нахальные, очень нахальные! Бесстыжие! – повторила она, покраснев от гнева и смущения. – Ну, куда, куда вы торопитесь? Зачем вам зеленые ягоды? Поспешная любовь скоротечна! Я ведь могу и обидеться. Любой другой мужчина уже вылетел бы отсюда без права на вторую попытку. Понимаете? Но вы, вы – мой спаситель, поэтому я вас прощаю. Давайте поговорим!

– О чем?

– Спросите меня!

– О чем?

– Ну, хотя бы об этом, – она кивнула на плакатики. – Вам же интересно?

– Интересно. И что это значит?

– Чтобы объяснить, я должна рассказать вам про мой третий брак.

– Может, потом? – с робким упорством спросил «Похититель поцелуев», размышляя над тем, почему и в силу каких физических законов сокровенная женская влажность высыхает на руках гораздо быстрее, нежели вода.

– Нет, не потом! Потом я вам о себе не расскажу ничего! Мужья и любовники существуют для того, чтобы их обманывать. С чужими людьми откровенничать вообще не следует. Правду о себе можно сказать только в тот краткий промежуток, когда человек тебе еще не близок, но уже и не далек.

– Что вы говорите? Мне та-ак с вами интересно! – передразнил писодей, решив снова стать «особенным».

Андрей Львович даже показательно сел в позу прилежного слушателя, по-чеховски опершись щекой на руку. Повинуясь неодолимому желанию, он осторожно втянул ноздрями грешный запах, исходивший от нахальных пальцев.

– Сейчас же вымыть руки! – заметив это, гневно потребовала Обоярова. – Немедленно!

…Покорно выполняя в ванной приказ, Кокотов дивился количеству шампуней, кондиционеров, бальзамов, лосьонов, дезодорантов и других неведомых чудес, теснившихся на стеклянной полочке. Он почему-то вспомнил про то, как Нинка совсем недавно тоже заставляла его мыть руки, правда, совсем по другому поводу. Затем его внимание привлекла упаковка пилюль, скорее всего противозачаточных. На коробочке был изображен аист, несущий в клюве розу. Автор «Преданных объятий» запечалился о том, что каждый мужчина, добиваясь женщины, хочет стать счастливцем, въезжающим в новенькую квартиру от застройщика. На самом же деле он, как правило, получает жилье со вторичного рынка. Но лучше об этом не думать…

Когда покорный писодей вернулся в комнату, Наталья Павловна была уже в обтягивающих джинсах с вставками из искусственной зебры. Впрочем, прозрачную блузку она не сняла и насмешливо глядела на посрамленного рыцаря, играя концами алого галстука.

– Зачем? – горестно спросил он.

– Чтобы вы не отвлекались! – был ответ. – Всему свой черед. Выпьем, фантазия вы моя!

Глава 74
«Вавилон‐2»

– …Поверьте, я не хотела выходить замуж за Федю. Но мама… «Доченька, прошу – сделай хоть раз по-моему, умоляю, дура!» Конечно, в чем-то она была права. И Дэн, и Флер, и Вадик были ошибками, более или менее приятными. Согласитесь, вспоминая прошлое, мы чаще всего перебираем наши веселые ошибки, а не скучные правильности. Верно?

– Да, пожалуй, – кивнул автор «Жадной нежности», вспомнив, как по глупости целовал в школьном саду всхлипывавшую от детской страсти Валюшкину и как самозабвенно ухаживал потом за внеземными ягодицами Лорины Пахитоновой.

– …Но молодость заканчивалась. Ни шпионки, ни журналистки, ни головы профессора Доуэля из меня не получилась, а значит, надо было упрощаться: заводить мужа, семью, детей. Это оправдывает даже самую неудачную жизнь. Мама твердила: «Ната, тебя надо немедленно посадить на шею серьезному человеку!» В нашем роду, знаете ли, не принято, чтобы женщина оставалась одна. Одиночество – это как увечье, к тому же всем заметное. Неловко! И мама познакомила меня с Лапузиным. Она тогда работала у профессора Капицы в передаче «Очевидное – невероятное» и пригласила Федю поговорить о травле генетиков. Шел 1992 год. И Сталин был виноват во всем. Помните, Андрюша?

– Да, пожалуй, – солидно кивнул Кокотов, хотя при слове «Андрюша» его душа наполнилась счастьем, как майский сад – соловьями.

– Но мама, конечно, не сказала Лапузину, что мой дедушка, академик Сутырин, работал сначала с Вавиловым, а потом ушел от него к Лысенко.

– Почему? – огорчился писодей.

Ему, охваченному мечтой о невероятном, не хотелось, чтобы дедушка желанной женщины оказался пособником мракобеса. В конце 80-х он кое-что читал о «деле генетиков» в журнале «Огонек». Андрей Львович даже тиснул там статейку про то, как наглые пионеры уничтожили в 20-е годы благородных бойскаутов, сплагиатив у них идею турпоходов в ближний лес и коллективного пения у ночного костра. Главный редактор журнала Коротич, лысый торопунька с беглыми глазками идейного прохиндея, очень хвалил кокотовскую статью, особенно заголовок «Бей скаутов!». Он был призван Горбачевым с Украины, и там говаривали: «Москали нам – Чернобыль, а мы им – Коротича. Квиты!»

– Ну как же? – удивилась Наталья Павловна. – Я вам рассказывала: дедушка очень боялся потерять академический паек и служебную дачу. К тому же он считал, что Вавилов забросил большую науку, растратил дар на заграничные вояжи да еще влип в какое-то антисталинское подполье. А Трофим Денисович был труженик, пахарь, вол. И никогда, кстати, не писал ни на кого доносов. Зато в войну, когда немцы захватили весь юг, мы прокормились благодаря его «яровизации»: он вывел такие сорта, которые отлично росли на самом севере. Его заграничные ученики получили недавно Нобелевскую премию!

– Чьи ученики?

– Лысенко.

– Вы что-то путаете, Наталья Павловна!

– Ничего я не путаю, Андрей Львович, – с раздражением возразила она. – Просто историю пишут не победители, как почему-то считается, а дети и внуки побежденных.

– Обида – двигатель истории! – усмехнулся писодей, подумав: «О чем только не приходится говорить с женщиной по пути в постель! Вот смешно-то будет, если у нас не сладится из-за Лысенко!»

– Пожалуй, что и двигатель. – Обоярова снова с интересом посмотрела на Кокотова. – Ваша мысль?

– Нет, Сен-Жон Перса! – с вызовом ответил он, страстно предчувствуя, что все-таки сладится.

– Ва-аша! Но мы отвлеклись. Съемка задержалась. Не помню теперь: то ли долго устанавливали свет, то ли опоздал профессор Капица. Маме пришлось развлекать гостя беседой, она поила его чаем и постепенно, слово за слово, узнала, что он разведен, страшно одинок и ищет спутницу жизни, достойную его положения заместителя директора Института прикладной генетики. Впрочем, семейное положение мужчины легко определяется и без слов…

– Как?

– По глазам! У женатого – прописанные глаза.

– В каком смысле?

– Ну, вроде отметки в паспорте. Понимаете, несвободный мужчина всегда озабочен возвращением домой, даже если ушел в недельный загул. Этого не скроешь ни за что! Вот у вас глаза «непрописанные». Мама тогда как с ума сошла: свободный сорокапятилетний профессор ищет новую жену! Разве можно упустить? Одним словом, через неделю Федя явился к нам на обед и произвел на меня скорее приятное впечатление. У него были короткие седеющие волосы и розовое лицо борца за здоровую старость. Кстати, Лапузин оказался спортсменом: играл в большой теннис, катался на горных лыжах, летал на дельтаплане, а в молодости занимался классической борьбой, благодаря чему его и взяли в аспирантуру. В тот вечер он был одет в темно-синий блейзер с золотыми пуговицами, вместо галстука шея была повязана шелковым платком, как у вашего соседа по столу. Впрочем, кое-что в нем раздражало меня с самого начала…

– Например? – оживился Кокотов, которого до боли под ложечкой злило, что Наталья Павловна называет мужа-злодея Федей.

– Так, пустяки… Во-первых, он все время втягивал живот, подчеркивая свою спортивность. Во-вторых, слишком тщательно вел себя за столом – верный признак, что человек не получил хороших манер в семье и занимался самовоспитанием. В результате он знал, как, наевшись, расположить приборы на пустой тарелке, но при этом пил из чашки чай вытянутыми трубочкой губами, хлюпая и булькая, как агонизирующий аквалангист. Дайвингом Федя, кстати, тоже занимался. Всю нашу семейную жизнь я пыталась отучить его от этой дурацкой манеры. Отчасти удалось: в гостях или, скажем, на приеме в посольстве он еще кое-как держался, но зато уж дома… Он мне объяснял: «По-другому я вкуса не чувствую!» Зато говорил он, надо признаться, тонко, интересно, умно, но слишком правильно, словно у него в голове бежала строка, как перед диктором в телестудии…

– Вам было с ним интересно? – невинно полюбопытствовал писодей.

– Пожалуй. Мы стали встречаться, ходили, как и положено неюным интеллигентным людям, решившим создать очередную семью, в театр, консерваторию, на выставки… Иногда ездили по Золотому кольцу – у него был подержанный «Ниссан» с правым рулем. Деньги у Феди водились, чем он выгодно отличался от ученых друзей моей матери, мгновенно обнищавших в тысяча девятьсот девяносто первом. Странное было время! Улица Горького от «Националя» до Белорусского вокзала превратилась в длинный крикливый неряшливый базар. На ящиках, картонных коробках или самодельных лотках было разложено все, что можно продать, начиная с соленых огурцов и заканчивая оптическими прицелами, которыми вместо денег расплатились с трудягами какого-то оборонного «ящика».

– А мне однажды за выступление на трикотажной фабрике вместо денег выдали десять пар носков! – весело доложил Андрей Львович.

– Что вы говорите! Я помню, шли мы на «Трех сестер» во МХАТ, и возле Телеграфа я, не удержавшись, купила у старушки антоновку, а потом потихоньку, к неудовольствию Лапузина, грызла весь спектакль. Ему чудилось, хруст слышат все, а на самом деле ничего, даже слов актеров, нельзя было разобрать из-за писка пейджеров, появившихся тогда у новых русских. Казалось, они пришли в театр с карманами, набитыми голодными мышами. А что происходило в те годы в вашей жизни, Андрюша, если не считать носков? Я хочу знать о вас всё-всё-всё!

– В моей? Как вам сказать… У меня был творческий кризис, – пробормотал Кокотов, утаив, что ему не хватило денег на метро, чтобы съездить в девяносто третьем к Белому дому, дымившему, как крематорий.

– Да, тогда у всех был кризис. Мы шли с Федей из театра по ночной Тверской, заваленной мусором, как лагерь, брошенный армией завоевателей. Среди помоечного изобилия бродили пенсионеры с лыжными палками, ковыряя отбросы и что-то выискивая. Обсуждать «Трех сестер» нам не хотелось. Вообразите, Ольга – нимфоманка, устраивает групповухи с гимназистами. Протопопов, который у Чехова вообще не появляется, пользует Наталью на обеденном столе, а она в такт продолжает качать коляску с Бобочкой, напевая колыбельную на мотив гимна распавшегося СССР. Соленый убивает барона из ревности, так как Тузенбах, порвав их давнюю гомосексуальную связь, хочет жениться на натуралке Ирине. Ну и так далее… Кошмар какой-то!

– А вы замечали, Наташа, что пьесы Чехова, несмотря на внешнюю воздушность, в сущности, надеты на железный каркас? – спросил Кокотов исключительно ради слова «Наташа».

– Да?! – удивилась она – то ли смелой мысли, то ли неожиданному обращению.

– Посмотрите, все персонажи «Трех сестер» связаны стальной цепью «любви-нелюбви». Андрей любит Наташу, а она – Бобочку и Протопопова. Кулыгин любит Машу, она – Вершинина, а тот – своих дочек. Барон любит Ирину, а она – мечты о благородном труде для народа. И так далее…

– Роскошное наблюдение! – похвалила Наталья Павловна. – Мне с вами та-ак интересно!

– Как с Лапузиным? – не удержался автор «Кандалов страсти».

– Ну что вы! С ним мне было совсем неинтересно, я уже собиралась дать ему отставку. Тут как раз, очень кстати, развелся крупный телевизионный начальник, и мама пригласила его к нам на обед. Да и у Феди завелась аспирантка. Встречались мы просто так, по интеллигентской инерции, и к тому же он панически боялся моей мамы. Будь она жива, он никогда бы со мной так не поступил! Никогда! – Наталья Павловна вздохнула. – Вы же не забыли мою маму?

– Еще бы! – кивнул писодей, вспомнив суровую красивую женщину, требовавшую пороть пионеров за непослушание и немытые ноги.

– …Вдруг Лапузин без звонка заехал к нам и объявил: наша завтрашняя экскурсия в Мураново отменяется. Это меня скорее обрадовало, чем огорчило, но он был так расстроен, так жалок, что я из вежливости усадила его за стол, стала расспрашивать и узнала много интересных вещей. Оказывается, еще в тридцатые годы, когда за Поклонной горой начинались деревни и яблоневые сады, правительство отвело ученым под опытные делянки возле платформы Мичуринец десять гектаров земли прямо на берегу реки Незнайки. Когда город разросся, директор института академик Копернаумов убедил начальство, что близость мегаполиса с его техногенными миазмами нарушает чистоту прозябания научных ростков, и упросил выделить новый участок за Можайском, подальше от цивилизации, а прежние делянки передать под садовое товарищество «Советский генетик». Конечно, пришлось пообещать участки сыну министра, любовнице замминистра и кое-кому в Академии наук.

Секретные переговоры вел Федя, которому Копернаумов полностью доверял. Разрешение было подписано буквально за неделю до крушения Советской власти, и сразу начались неприятности: министра сняли за то, что он послал победившему Ельцину слишком короткую поздравительную телеграмму. На его место назначили младшего научного сотрудника Модянова, лишенного в свое время партбилета за попытку ввезти в страну порнографические журналы. Но в дни торжества демократии этот поступок воспринимался как смелый вызов совковому ханжеству. Получив в безраздельное распоряжение полиграфические мощности министерства, он отдался своей тайной страсти – изданию массовым тиражом романов маркиза де Сада с красочными иллюстрациями.

«Вся земля – наш Сад!» – любил повторять Модянов.

Академик же Копернаумов, оказалось, с детства боялся государственного антисемитизма и был уверен, что коммунисты избрали его в Академию наук и назначили главой института специально, чтобы замаскировать свое тайное юдофобство. Он объявил себя жертвой режима, продал пятикомнатную квартиру на Садовой-Триумфальной, гектарную дачу в Кратове и уехал преподавать генетику в средней школе городка Нью-Кентервиль, штат Мичиган. Все бумаги о садовом товариществе «Советский генетик» остались у Феди, и он решил, пользуясь случаем, разбогатеть. В ту пору выгоднее было продавать не землю, а постройки. На бывшем опытном поле можно было уместить пятьдесят коттеджей с участками по двадцать соток. Один хороший человек, личный друг Высоцкого, организовывавший в Институте прикладной генетики концерты бардов, вывел Лапузина на генерала Мостолыгина, начальника Военспецстроя…

– Этот человек случайно не Вова из Коврова? – тихо уточнил Кокотов.

– Да-а! – удивленно кивнула Наталья Павловна. – Откуда вы знаете?

– Хе… – произнес писодей с улыбкой скромника, не чуждого тайн мироздания.

– Теперь я понимаю, как вам удалось выйти на Скурятина. Вот каков мой рыцарь! – и она послала ему воздушный поцелуй. – …Мостолыгин увлекся проектом и был готов включить всю мощь Военспецстроя, созданного некогда для созидания ракетных шахт, бункеров, подземных заводов и других чудес холодной войны. Но теперь, когда Россия разоружилась и по каждому поводу бегала советоваться к американцам…

– По подземному переходу… – уточнил Андрей Львович.

– По какому-такому переходу?

– Когда-нибудь покажу, – загадочно улыбнулся автор дилогии «Отдаться и умереть».

– Какой вы таинственный! – прерывисто вздохнула Обоярова и продолжила свою повесть.

…Застоявшиеся военные строители обещали в ударные сроки возвести дачный поселок «Советский генетик», который Федя переименовал в «Вавилон‐2» – на всякий случай, для конспирации, а также в память о замученном академике Вавилове. Кроме того, Мостолыгин планировал под каждым коттеджем в качестве бонуса устроить бетонное убежище, выдерживающее прямое попадание небольшой атомной бомбы, а также проложить двухкилометровый тоннель к Можайскому шоссе – для удобства сообщения. За все это генерал хотел пятьдесят процентов – двадцать пять коттеджей с участками. Ударили по рукам. Но тут выяснилось, что требуется согласие местной администрации. После перестрелки одинцовских и видновских братков на Переделкинском кладбище, возле резиденции патриарха, закончившейся со счетом четыре-семь в пользу одинцовских, за местной исполнительной властью смотрел вор в законе Покатый. За разрешение он тоже потребовал пятьдесят процентов – двадцать пять коттеджей с участками.

Лапузин, сообразив, что ему самому остается, как говорится, бульон от вареных яиц, решил найти партнеров подешевле. Но заинтересованные стороны уже привязались к местности: братки захватили старое здание опытной станции, а военные воздвигли бетонный дзот с крупнокалиберным пулеметом и для убедительности постреливали в бродячих собак, которые набегали подкормиться остатками бандитских пиров, сопровождавшихся криками, пальбой и поножовщиной. Милиция, приезжая на выстрелы и шум, драла деньги почему-то не с военных и тем более не с одинцовских, а с несчастного Феди. Бедняга спустил почти все, что получил за институтский флигель, сданный под штаб-квартиру фанатов доктора Хаббарда.

– Тогда-то Федя и перестал водить меня в рестораны! – вздохнула бывшая пионерка.

– И часто он водил вас в рестораны? – вскользь спросил автор «Жадной нежности».

– Нет, не очень, – пожала плечами она. – Так, пообедать или поужинать. А что?

– Ничего. Я знаю на Пресне одно отличное местечко, – интимно сообщил он, имея в виду, конечно, «Царский поезд». – Рассказывайте, рассказывайте!

…Сначала Лапузин хотел попросить помощи у друга детства, командира танковой дивизии. Они вместе поступали в военное училище, но Федя не прошел по зрению. Танкист был не прочь за тридцать процентов очистить опытное поле от Военспецстроя, но его соединение не получало горюче-смазочных материалов и боеприпасов с августа 1991-го, а резервные снаряды они продали в Чечню, чтобы достойно отметить Новый 1993 год. Тогда Лапузин через Вову из Коврова вышел на можайских и предложил им за сорок процентов выбить Покатого из опытной станции. Братки примчались, огляделись, задумались, перетерли ситуацию с одинцовскими и отказались, предупредив, однако, что за вызов на объект и консалтинг им теперь полагается коттедж с участком. И поставили на счетчик.

– Ко мне он, собственно, заехал проститься, – объяснила Обоярова.

…Сообразив, что, продав квартиру, дачу, «Ниссан» с правым рулем, библиотеку и остальное, он не сможет рассчитаться с можайскими, Лапузин переписал имущество на бывшую жену, которая оставалась ему верна, как верен партии ее исключенный член. После этого Федя решил в последний раз поговорить с Мостолыгиным и Покатым. Если бы генерал и вор скинули по пять процентов, можно было бы рассчитаться с можайскими, а на оставшееся купить три торговые палатки возле метро. Дело верное: розница – двигатель торговли! В случае отказа Федя предполагал бежать за границу, прихватив кассу взаимопомощи Института прикладной генетики.

– Покатый на встречу согласился…

«Тебе забили стрелку!» – Я даже захлопала в ладоши.

– Вы были уже на «ты»? – загрустил Кокотов.

– Что? Ах, вот вы о чем? Не волнуйтесь, мой ревнивец, к тому времени мы только целовались. Моя мама всегда говорила: поцелуй, и не сразу, – это максимум того, что порядочная женщина может дать мужчине до брака. Если же она не собирается замуж, можно давать всё и сразу.

– Понятно! – воспрянул писодей.

«И что ты хочешь предложить Покатому взамен?» – спросила я.

«Не знаю… Может, написать ему диссертацию?»

«Бандиту?»

«А что? Недавно мы защитили парня, отсидевшего восемь лет за валюту. Теперь он в Верховном Совете».

«А если Покатый откажется?»

«Тогда даже не знаю…»

«Я знаю! Возьми меня с собой на стрелку!»

– Зачем?! – воскликнул Кокотов.

– Андрюша, вы забыли: я же шпионка по призванию! Мата Хари. А тут такой роскошный случай!

«Ты с ума сошла!» – не захотел меня слушать Федя.

«Что ты предлагаешь? Хочешь преподавать физкультуру в Нью-Кентервиле, штат Мичиган?»

«А если твоя мама узнает?»

«Не узнает».

«Это же бандиты!»

«Бандиты тоже мужчины!»

«Ты что задумала?» – насторожился он.

«Скажешь Покатому, что я твоя жена. Понял?»

«Удобно ли?»

«Не переживай, тебя это ни к чему не обязывает. Когда толковище?»

«Завтра в ресторане “Сетунь”, в три часа».

«В два я буду готова».

«Лучше – в час».

«Нет. Мы должны немного опоздать».

Глава 75
Скифский взгляд

– …На следующий день, заехав за мной в условленное время, Федя очень удивился: я надела лиловое, как у певицы областной филармонии, все в золотых блестках платье с сумасшедшим декольте. В этом наряде мама один-единственный раз вела новогодний «Огонек» и так понравилась зрителям-мужчинам, завалившим редакцию письмами, что больше ее в эфир не выпускали. Кроме того, на мне была бабушкина бархатная шляпка с вуалькой, на грудь я повесила нитку черных жемчужин – каждая величиной с лесной орех. Это ожерелье мне одолжила однокурсница, пять лет прожившая с мужем-дипломатом в Индии. А на пальце у меня сверкал старинный золотой перстень с трехкаратником чистейшей воды – его маме подарил второй муж, Леонид Савельевич, племянник начальника Ленинградского ОГПУ, которого расстреляли вместе с Ягодой. Перед арестом чекист успел зарыть ведерный самовар, под крышку набитый «ювелиркой», реквизированной у буржуазии и дворянства. Банк «Невский простор» знаете?

– Слышал.

– Банк в девяносто втором открыл сын Леонида Савельевича Миша, работавший до этого простым инженером. Улавливаете? Кроме того, я вылила на себя полсклянки «Шанели».

– Ты не слишком ли надушилась? – удивился Лапузин.

– Это не для тебя! – успокоила я.

Ресторан располагался в обычной «стекляшке», днем работавшей как столовая. Нас провели через склад в большой отдельный кабинет, обшитый подпаленной и отлакированной вагонкой. Помните этот предсмертный писк позднесоветского дизайна? Там сидел за обильным столом Покатый. На нем были кашемировый пиджак цвета спелой малины и черная шелковая рубашка апаш, а на открытой груди сквозь седеющие волосы мерцал золотой крест – такой большой, что отчетливо виднелись гвоздики, пробившие ладони и ступни Спасителя. По бокам стояли два крепких парня в черных водолазках. Когда мы вошли, бандит, ковыряя зубочисткой во рту, ласково угрожал кому-то по большому радиотелефону с длинной антенной. Так я впервые увидела мобильник. Выглядел Покатый как классический вор в законе из фильма «Петровка, 38»: низкий лоб, перебитый нос, золотые зубы… Мы с Лапузиным переглянулись: предлагать такому ученую степень просто смешно! Пообещав кого-то закатать в асфальт, он отдал одному телохранителю телефон, другому – зубочистку и нацелил на меня неподвижные акульи глазки.

«Степан Иванович, давайте все-таки еще раз обсудим сложившуюся ситуацию…» – завел Федя приготовленную речь.

«Нет»! – оборвал Покатый.

«Почему?»

«Мне некогда».

Я молчала, мое лицо было скрыто бабушкиной вуалькой. Бандит шевельнул ноздрями, уловив ядреную «Шанель», и, разглядывая меня, заговорил о том, что «Вавилон» для него так себе – мелочь, что днями он покупает судоверфь, на очереди – урановый рудник и охотхозяйство в Завидове, рядом с резиденцией Ельцина. В общем, погнал понты. Сказал, что встретиться с нами согласился лишь из уважения к науке, так как чалился вместе с великим химиком, умевшим добывать чистый кокаин из чего угодно – хоть из зубного порошка.

«Наверное, этот ваш химик нашел философский камень?» – предположила я, откинув вуаль и посмотрев на него вот так…

Лицо Обояровой сделалось счастливо-настороженным, и Кокотов сразу вспомнил ту удивительную мимическую последовательность, с помощью которой женщина может легко выведать у мужчины государственную тайну.

– И Покатый клюнул: его акульи глазки ожили.

«Что надо?» – спросил он.

«Ничего особенного. Если для вас “Вавилон” – мелочь, подарите мне всего пять процентов. Вы даже не заметите».

«За что – подарить?» – опешил вор в законе.

«Ни за что. Просто так…»

«Просто так не дарят».

«А мне говорили, люди вашей профессии щедры и широки. Что ж, видимо, меня неверно информировали… – Я сделала такое лицо, словно не успела на дачную электричку. – Прощайте, Степан Иванович! Федор, пойдем же скорей, мы опоздаем. Я не могу пропустить Второй концерт Бриттена!»

«И что, хорошо поет?» – заинтересовался Покатый, почувствовав себя уязвленным.

«Подходяще».

«А когда третий концерт?»

«В следующем сезоне», – ответила я и, метнув в бандита скифский взгляд, вышла вон.

– Какой-какой взгляд? – не понял Андрей Львович.

– Скифский. Неужели не слышали?

– Не-ет…

– Эх вы, писатель! Скифские всадники умели на полном скаку стрелять без промаха, развернувшись назад в седле. Вот так!

Она выбросила вперед левую руку с воображаемым луком, а правой как бы натянула тетиву и откинулась всем телом назад так поспешно, что ее вольная грудь чуть не выпрыгнула из блузки.

Сердце соискателя ухнуло.

– Поняли, мой герой? Поэтому утонченные греки обольщающий взгляд, который, уходя, женщина бросает через плечо на мужчину, называли «скифским».

– Что вы говорите! – покачал головой писодей, соображая, что лучшего названия для нового романа из серии «Лабиринты страсти» не придумаешь.

Кроме того, он ощутил в себе новый приступ сладострастия, имеющий, если так можно выразиться, интеллектуальное происхождение, ведь, обладая умной начитанной дамой, ты в известной мере сжимаешь в объятиях не только тело, но и весь ее богатый внутренний мир, что сообщает плотской добыче познавательную остроту.

– О чем вы задумались? – спросила Наталья Павловна.

– О том, какая вы отважная!

– Я же шпионка! Выйдя из шалмана, Федя заскулил, что я все испортила, что все пропало. Но когда мы садились в машину, прибежал запыхавшийся охранник и увел его с собой. Через пять минут Лапузин выскочил из «стекляшки», едва не танцуя от радости. Покатый отдал нам пять процентов. Просто так! Из уважения.

– Просто так? – усомнился Кокотов.

– Вы все о том же, ревнивец! У вас не только руки, у вас и мысли нахальные! Он вообще женщинами не интересовался после двадцати лет в лагерях. Единственное, о чем он попросил: сообщить ему, когда в Москве будет Третий концерт Бриттена…

Тем же вечером в «Арагви» мы отмечали победу, и Федя сделал мне торжественное предложение, но я ответила, что еще не вполне уверена в своих чувствах. На самом же деле я была убеждена: Лапузин именно тот, кто мне нужен.

Понимаете, если человек способен бежать в Америку с кассой взаимопомощи Института прикладной генетики, значит, с ним я смогу стать богатой и независимой. Знаете, Андрюша: деньги – самый лучший заменитель смысла жизни. Это мне прямо сейчас пришло в голову, но уверена, ваш Сен-Жон Перс мог бы сказать нечто подобное…

– У него есть схожая мысль, – академично кивнул писодей, но не удержался и уточнил: – И что же ваш Федя?

– Страшно расстроился. Но я его успокоила: во‐первых, на крайний случай у него имелась аспирантка. А во‐вторых, какая свадьба, если еще не повержен Военспецстрой? Лапузин отговаривал. Но во мне уже ржали и били копытами кони азарта. Первым делом я навела справки о генерале Мостолыгине. Конечно, в девяносто третьем это было не так просто, как сейчас, когда в подземном переходе за десять долларов можно купить диск с личными делами всего командного состава или задаром скачать из Интернета самый пикантный компромат. Но и тогда были способы… Я решила действовать через маму. У нее в ту пору – между браками – вспыхнул краткий, но бурный роман с военным журналистом Башкаревым. Он пришел в передачу «Очевидное – невероятное», чтобы открыть потрясенной стране правду о гибели Юрия Гагарина. Оказывается, первый космонавт, вопреки запрету диспетчера, погнался за НЛО. Его умоляли: «Юрий Алексеевич, не надо, вернитесь! Мы будем жаловаться!» А он в ответ: «Еще чуть-чуть, я у них на хвосте!» Хотя, согласитесь, какой «хвост» может быть у летающей тарелки? НЛО, чтобы оторваться от преследования, выпустило фиолетовые лучи…

– Фиолетовые? – вопросительно вскрикнул автор «Космической плесени».

– Да, фиолетовые. Что вы так удивились? И у самолета отказали все приборы…

Но потом, после эфира, Башкарев под большим интимным секретом поведал маме истину, которая ее так потрясла, что тем же вечером она поехала к нему на дачу и осталась ночевать. Оказалось, инопланетяне нарочно, дразня и кружась, заманили Гагарина в засаду, извлекли на ходу из кабины и забрали к себе для тщательного изучения, классификации и последующей демонстрации его мумии в Межгалактическом музее Героев космоса. А землянам, чтобы запутать следы, подкинули неузнаваемые человеческие останки среди дымящихся обломков истребителя.

– Надо же, – удивился Кокотов. – Какая интересная работа была у вашей мамы!

– Не надо сарказма, мой друг! – попросила Обоярова, застегивая пуговки на блузке.

– Я больше не буду!

– Тогда слушайте! У Башкарева я, как настоящая шпионка, выведала, что Мостолыгин – герой Афгана. Его строительная часть, ремонтируя школу в кишлаке Абдул-Анар, попала в окружение, однако он, несмотря на ранение, воодушевляя личным примером бойцов, продержался под шквальным огнем «духов» до подхода своих, за что получил орден Красного Знамени и внеочередное звание. Но меня больше интересовала личная жизнь генерала. Еще в училище он женился на медсестре Симочке из санчасти, где недолго лежал с аппендицитом, увел ее буквально из-под носа у жениха, военного фельдшера. Жену Мостолыгин любил безумно, ревновал страшно и однажды вызвал на дуэль проверяющего из ГлавПУРа. Тот слишком откровенно увлекся отзывчивой Симочкой. Инспектор, разумеется, от поединка уклонился, назвав вызов «отрыжкой средневековья», и получил по такому случаю просто в рыло. Возмутительное поведение ревнивца в погонах обсуждалось офицерским собранием и получило решительную поддержку боевого коллектива, единогласно пославшего Мостолыгина на Первый съезд народных депутатов. В Москве его кандидатуру, конечно, замылили и перевели служить куда подальше. Но и там он отличился: приказал начальнику местного военторга (под страхом прекращения текущего ремонта) не пускать в магазин офицерских жен, пока его Симочка не выберет себе лучшее из новых поступлений. Гарнизонные дамы нажаловались в Москву, Мостолыгину с удовольствием объявили выговор и задержали очередное звание. Тогда он рассердился и в августе девяносто первого сразу, без колебаний перешел на сторону Ельцина, прибыв на защиту Белого дома во главе военных строителей, вооруженных штыковыми и совковыми лопатами. Борис Николаевич растрогался до слез, обнял подполковника и пил с ним до утра, а после победы демократии назначил начальником Военспецстроя, присвоив сразу звание генерал-майора.

Башкарев нашел в своем архиве и дал мне журнал «Служу Отечеству!» с иллюстрированным очерком «Генерал и его тыл». Симочка оказалась миловидной располневшей брюнеткой с пушком на верхней губе и томным карим взором, исполненным тайной готовности составить счастье всем мужчинам сразу. На снимках она была запечатлена в разных платьях, но непременно темных и отделанных мехом, а волосы ее всегда вздымались в высоком начесе. Что касается самого Мостолыгина, он выглядел типичным воякой: брав, подтянут, жилист, а в лице столько мужества, что невозможно понять, глуп он или умен. Я позвонила ему, грустно представилась супругой Лапузина и попросила принять по личному вопросу. Он поколебался, но не отказал женщине. Офицер все-таки!

Увидев меня, Федя повалился на диван и долго хохотал: я сделала себе гарнизонную «бабетту», накинула сверху черную газовую косынку и надела темное австрийское платье с норковой опушкой по декольте. Этот наряд мама раздобыла у своей подруги-генеральши, уверявшей, что в семьдесят девятом в Вюнсдорфе она вдвое переплатила за него начальнику военторга.

Мостолыгин принял нас в штабной палатке, разбитой на краю опытного поля. У входа однорукий прапорщик в тельняшке, ловко управляясь единственной пятерней, жарил на мангале шашлыки. Генерал же резался с порученцем в нарды, запивая азарт водочкой. Когда мы вошли, он оторвался от игры и долго, с недоумением меня рассматривал. Потом предложил нам сесть и даже выпить. Федя завел заранее заготовленную нудную мольбу о снисхождении в размере пяти процентов. Генерал слушал, перекатывая в широких ладонях игральные кости и продолжая с интересом меня изучать. Когда Лапузин закончил, герой Афгана встал и, прохаживаясь по палатке, принялся спокойно объяснять, что не может уступить не только пять, но даже один процент. Нет, он не жадный, просто из этих пятидесяти процентов ему не достанется ничего, разве только пустяк – жене на обновку (он выразительно глянул на норковую оторочку моего платья). Деньги ему нужны, чтобы кормить личный состав и выплачивать довольствие офицерам. Скотина Ельцин, обещавший лечь на рельсы, если жизнь народа ухудшится, всех надул и раздал страну олигархам. Армия в нищете, в ничтожестве, выживать приходится за счет внутренних и внешних резервов. Каждый рубль на счету.

«Что ж, простите нас за отнятое время! – сказала я, вставая и глядя на него глазами женщины, разочаровавшейся в своем гинекологе. – Пойдемте, Федор, мы опоздаем на кладбище!»

«У вас похороны?» – участливо спросил генерал, делая подобающее лицо.

«Нет, сегодня день гибели моего жениха. Он пал под Кандагаром семь лет назад».

«Фамилия?»

«Лейтенант Боркан, – я назвала фамилию паренька, занимавшегося карате в подпольной секции у моего первого мужа Дэна.

Севка Боркан действительно погиб в Афгане. Когда бедного мальчика привезли, мы ездили его хоронить.

«Род войск?» – сухо спросил генерал.

«Десантник», – ответила я, вспомнив берет с кокардой, лежавший на цинковом гробе.

«Кажись, был такой у Лебедя», – подсказал однорукий прапорщик, внося шампуры с шипящим шашлыком и наполняя палатку запахом жареного мяса, отчего мне страшно захотелось есть.

Лицо Мостолыгина потемнело, напряглось от внутренней борьбы, но затем посветлело, и он произнес почти равнодушно:

«Да, много отличных парней там полегло. Много!»

Уходя, я бросила через плечо скифский взгляд и сказала:

«Генерал, сегодня вы были таким же стойким, как при Абдул-Анаре!»

И вышла.

«Ну вот уж это ты напрасно!» – укорял меня Лапузин, когда мы шли к машине.

«Еще не вечер…»

Утром позвонил порученец и сказал, что генерал согласен уступить нам пять процентов.

Вечером, после ужина в «Метрополе», привезя меня домой, Федя встал на колени в прихожей и снова умолял выйти за него, уверяя, что с аспиранткой покончено навсегда. Я, делая вид, будто колеблюсь, согласилась. Мама сняла со стены икону и благословила нас. Он даже заплакал от счастья, не понимая, что, будь у него хоть сто аспиранток, я бы все равно приняла предложение, потому что вдвоем мы составляли могучую группу захвата материальных ценностей, лежавших в ту пору кое-как и черт знает где…

– Мне кажется, вы бы и без него справились! – сварливо заметил автор «Жадной нежности».

– Э, не скажите, Андрюша! Я принадлежу к тому старомодному типу женщин, которые способны на многое, только когда рядом с ними мужчина. Это включает во мне какие-то тайные жизненные силы, и я становлюсь гораздо умнее, сильнее, смелее, изобретательнее мужчины, я руковожу, командую, направляю его. Со стороны может показаться, что он совсем не нужен, даже мешает, но стоит мне остаться одной, я делаюсь беспомощной, точно волшебница, потерявшая свою хрустальную палочку. Это, Андрюша, моя страшная тайна! Ее не знает никто, но вам я доверяю. Вы же мой рыцарь и спаситель!

– И долго он стоял на коленях? – поинтересовался писодей.

– Нет, недолго. Я разрешила ему подняться и остаться. Мама срочно уехала к подруге. Не надо, не смотрите на меня так!

– Зачем?! – застонал Кокотов так жалобно, словно все это произошло с Обояровой не много лет назад, а буквально накануне ночью, в то время, когда сам он подвергся буйному половому набегу Валентины Никифоровны.

– Ну как вам объяснить, мой чистый рыцарь? Чтобы понять, надо быть женщиной. Когда ты собираешься замуж за нелюбимого, очень важно убедиться, что он не повернут на сексе. С нежеланным мужчиной вполне можно спать в общей постели, если он не ведет себя как маньяк с вагиноискателем между ног. И еще, вспомните, временами я превращалась в «голову профессора Доуэля», равнодушную к нуждам тела. Во время наших почти целомудренных свиданий Лапузин много говорил о своей бурной молодости, представая в рассказах мачо международного класса, и это внушало оптимизм: тот, кто докладывает обольщаемой женщине о своих прежних победах, на деле оказывается гораздо скромнее, чем на словах. Но я хотела убедиться в этом до штампа в паспорте. Предчувствия меня не обманули: как и большинство спортсменов, Федя так любил и тренировал свою мускулатуру, что на мое тело у него просто не оставалось сил. В постели он вел себя подобно борцу на ковре: захват, бросок на лопатки или перевод противника в партер, минутное удержание, чтобы рефери успел зафиксировать, и наконец гортанный возглас торжествующего облегчения. Меня это вполне устраивало. Ничего, что я так с вами откровенна?

– Мне не привыкать…

– Давайте выпьем!

– Давайте, – согласился автор «Преданных объятий», покорно чокнулся и без удовольствия хлебнул гаражного вина, показавшегося ему кислятиной.

– Ну не злитесь! Хотите, я снова надену юбочку?

– Хочу…

– Тогда отвернитесь!

Глава 76
Третий брак Натальи Павловны

– Ну погодите, погодите же! – Наталья Павловна еле оторвала от себя Кокотова, который успел всего за минуту перецеловать Обоярову во многие ответственные места. – Ну хватит же! Я вам не дорассказала!

– Потом! – задыхаясь, отверг он и снова припал губами к ее груди, поднырнув под концы пионерского галстука, и они свисали с его макушки, будто уши алого кролика.

– Стойте! – предостерегающе воскликнула она.

– Что такое? – отпрянул писодей, чувствуя, как закипает в теле взволнованная кровь и бухает жадное сердце.

– Таракан!

– Где?

– Вон! – Она показала пальцем на рыжее насекомое, сидевшее на краю столика и приветливо шевелившее усиками. – Какой любопытный!

– Давно не морили, – предположил Андрей Львович, приостывая. – Огуревич на всем экономит. Бр-р-р… Гадость!

– А я не боюсь тараканов. Они домашние. Богомолы – вот это кошмар! У нас в Крыму, на даче, страшное количество. Мне иногда кажется, они прилетели с другой планеты и выжидают…

– Богомолы?

– Да, такие зеленые, – с этими словами бывшая пионерка щелкнула красным ногтем по таракану, и тот улетел под шифоньер.

– Чтобы не подглядывал! – одобрил Кокотов, пытаясь вернуть утраченную позицию.

– Нет. Потом! – Она оттолкнула его от себя, застегнула блузку и одернула юбку. – Потерпите! Осталось совсем немного. Ну и смешной же вы! Никуда я от вас теперь не денусь, у нас вся ночь впереди. Лучше послушайте!

– А руки мыть не надо? – съехидничал обиженный Андрей Львович.

– Так уж и быть – не надо. В общем, мы с Лапузиным поженились – тихо, по-домашнему. Стол накрыли на даче. Гостей было мало. С моей стороны мама со своей последней любовью Бориком – монтировщиком телевизионных декораций. Пришел мой второй муж Вадик, его я по дружбе попросила сфотографировать церемонию в загсе. Лапузин позвал министра Модянова, и тот всем подсовывал миниатюрное, размером с ладанку, издание эротических гравюр Сомова. Пригласил Федя и свою предыдущую жену Соню – милую худышку, смотревшую на него испуганно-преданными глазами. Вадик, конечно, напился и отчетливым шепотом умолял меня вернуться. Лапузин рассмеялся и предложил решить дело армрестлингом, уложив Вадика одним рывком.

Для свадебного путешествия мы выбрали Египет. Вы бывали в Каире? Нет?! Мы с вами обязательно туда слетаем. Роскошный город! В отель из аэропорта нас привезли ночью. И вот вообразите, просыпаюсь утром, в окно бьет яркое солнце, вылетаю голышом в лоджию и замираю, потрясенная: передо мной – желтая пустыня и граненые конусы пирамид! И так запросто, словно я не в Африке, а на московской окраине и передо мной не чудо света, а серые сопла бирюлевской ТЭЦ! Так я и стояла в счастливом оцепенении, пока не услышала странные звуки, похожие на стрекот кузнечиков. Глянув вниз, я увидела толпу арабов, которые, задрав головы, показывали на меня пальцем и цокали от удовольствия языком. Ох, как же разозлился Лапузин! Вы бы, наверное, тоже рассердились?

– Конечно! – сознался изнывающий писодей.

– …Когда мы вернулись домой, на бывшем опытном поле кипела большая стройка. Генерал Мостолыгин слово сдержал: «Вавилон‐2» рос прямо на глазах. И хотя коттеджи напоминали скорее доты повышенной комфортности, мы с выгодой продали наши четыре объекта. Спрос был огромный, все как раз бросились вкладывать первые дурные деньги в недвижимость…

– Пять, – уточнил подсчетливый писодей.

– Четыре. Вы забыли: один пришлось отдать можайским за вызов. Деньги мы с Федей тут же вложили в землю, которую нам по дешевке продал глава Домодедовского района. Мы познакомились в Египте, он без памяти в меня влюбился, сначала не подавал вида, а потом, не выдержав испытания «олинклюзивом», напился до самонеузнаваемости, кричал, что подарит мне мумию фараона, и порывался убежать в пустыню, если я его не поцелую. Я, конечно же, поцеловала, с разрешения мужа. Когда сделка была оформлена и пришла пора выходить на землю, мы призвали Мостолыгина с его трудовой армией, а когда с распальцовкой явились домодедовские, мы позвали на помощь Покатого.

Собственно, все девяностые мы с Федей так и жили: добывали участок, военные строили, а одинцовские крышевали. Случались удачные годы, бывали провалы и наезды. Однажды у моей машины отказали тормоза. Думаю, не случайно. Я сильно разбилась. Но дела шли. Как-то возле Бронниц нам предложили отличное капустное поле прямо на берегу Москвы-реки с видом на храм Андрея Первозванного. Участок нас просто очаровал, но и запросили за него, скажу вам, почти на грани здравого смысла. Пришлось брать кредит в банке. Однако вскоре выяснилось, что угодья уже трижды проданы директором совхоза, а сам он сделал пластическую операцию и ушел в бега. Чтобы оформить землю, надо было «заказать» законных собственников. Лапузин разгорячился, набычился и все повторял: «Дело прочно, когда под ним струится кровь!» Покатый его еле отговорил. Пришлось отступиться с большими убытками… Тем не менее за десять лет мы прилично заработали, купили два загородных дома – в Рубляндии и на Нуворишском шоссе, двухэтажный пентхаус на Поклонной, виллы в Сазополе и Крыму, охотничий домик на Волге – с пристанью для яхты – и еще кое-что по мелочи…

А потом бизнес сам собой свернулся. Сначала, так и не попав на Третий концерт Бриттена, погиб Покатый. Его погубила страсть к мобильным телефонам. Любимый ученик, которого он растил себе на смену, подарил ему ко дню рождения супертрубу в золотом корпусе, инкрустированном сапфирами. Кто же знал, что в аккумуляторной батарейке запрятан пластид! В общем, сразу после «алло» бедному вору снесло голову. Потом так же внезапно убыл генерал-полковник Мостолыгин. Он застрелился, застав Симочку с водителем на заднем сиденье служебной машины. В этой истории много непонятного. Герой Афгана не впервой прихватывал жену в нештатной ситуации, но дело обычно ограничивалось криком, плюхами, валидолом и увольнением военнослужащего или вольнонаемного, послужившего невольным орудием супружеской неверности. С чего ему вдруг приспичило стреляться? У него молоденьких малярш и штукатурщиц столько работало – обутешайся… Есть и еще одна странность: суицидальный «макаров» оказался почему-то в правой руке самоубийцы, а Мостолыгин был левшой и если поправел в последнее время, то лишь в том смысле, что окончательно разочаровался в Ельцине. Знаете, Андрюша, русский офицер – удивительное создание: как бы ни процветал его личный бизнес, сердце под кителем все равно болит за великую Россию, разоруженную, оболганную, превращенную в американскую подстилку. Подозреваю, он был замешан в заговоре генерала Рохлина, который хотел в девяносто восьмом свергнуть президента-пропойцу и тоже погиб при странных обстоятельствах: его застрелила собственная жена буквально за несколько дней до начала мятежа.

В итоге мы с Лапузиным остались одни. Пошли было под чеченскую крышу, но потом еле откупились. Со строителями тоже ерунда какая-то получалась: за таджиками переделывали молдаване, за молдаванами – хохлы, за хохлами – наши, а в конце концов приходилось звать турок. И мы устали. К тому же наступили иные времена, пришли новые люди, чуждые мистического трепета перед метафизикой денег. Они лишены сострадания и тупо набивают себя баблом, как коровы – сеном. Если можно выгодно продать слезинку ребенка, они заставят рыдать всех детей мира и хорошо на этом заработают! Они безжалостны… А вы… вы спасли меня, мой герой!

Наталья Павловна пересела к писателю на колени и долго благодарно целовала его сначала в губы, потом в шею и наконец, расстегнув рубашку, в грудь, а он безнаказанными руками блуждал по ее горячему телу, тревожа невероятные места и запретные гендерные рельефы. Обоярова целовала его уже, между прочим, в живот, когда автор «Роковой взаимности» ощутил в себе странную неуверенность. Страстный порыв всего организма почему-то не сообщался исполнительной части тела. Такого с ним еще никогда не было! От страха, что распалившаяся женщина обнаружит эту его недостойность, он спросил, отстранившись:

– А как же так получилось, что все ваше имущество теперь у Лапузина?

Вопрос показался Наталье Павловне настолько важным, что она, оставив лобзания, распрямилась, приложила ладони к пылающим щекам и ответила, едва сдерживая бурное дыхание:

– Об этом… надо… отдельно… Потом… Хорошо?

– Почему же потом? У нас целая ночь впереди! – тонко улыбнулся Андрей Львович, борясь с внутренней паникой.

– Вам будет неприятно… слышать… Сейчас это ни к чему!

– Я хочу знать о вас все-все! – настаивал Кокотов, прислушиваясь к своему заупрямившемуся потенциалу.

– Вы правы, – согласилась бывшая пионерка, неохотно перебираясь с его колен в кресло. – …В общем, мы устали и ушли на покой. Федя увлекся яхтами. Участвовал в регатах. Я стала собирать живопись, открыла галерею на Солянке. У меня небольшая, но очень интересная коллекция советских ню. Обязательно вам покажу, когда с имущества снимут арест…

– Советские ню? – рассеянно переспросил автор «Беса наготы». – Почему ню?

– О, как же вы не понимаете? Коммунисты обнаженку не жаловали. Они скрепя сердце могли разрешить разве что «Купание колхозниц в летний зной». Все остальное выставкомы безжалостно рубили. Поэтому советский художник рисовал наготу для души, вкладывая в нее все: и тайную нелюбовь к режиму, и подпольную самость, и запретное сладострастие. Ну что такое ренуаровская купальщица в сравнении с «Рабфаковкой в душе»? Ерунда, колбасная витрина…

– И Бесстаев у вас есть? – рассеянно спросил Кокотов, недоумевая, что же сломалось в его мужской всеотзывчивости.

– Фил? Конечно, он написал два моих портрета.

– Обнаженной?

– Ах, вот вы о чем! Не ревнуйте, не надо! Увы, всего лишь топлес. Лапузин, как и большинство выходцев из низов, оказался жутким ревнивцем, хотя перед свадьбой обещал мне полную, если понадобится, свободу. При этом сам он постоянно брал с собой на регаты загорелых аспиранток. А Тоньке я говорила: «Не связывайся с Бесстаевым! Он, конечно, любопытный экземпляр, но безвозвратно испорчен своими натурщицами…»

– Вы были знакомы с Авросимовой?

– Конечно, мы ходили к одному косметологу. Тоня мне очень помогла, когда Федя вляпался с липовым землеотводом, и взяла недорого – один коттедж на двенадцати сотках. Но она не из-за Фила застрелилась, нет!

– А из-за кого?

– Из-за детей! Поймите, Андрюша, ребенок для женщины – это шанс прожить еще одну, новую жизнь, в которой все будет лучше, умнее, чище, достойнее, чем у тебя самой. Вот почему мать страдает от ошибок ребенка так, словно это она их совершила! А Тонька, забывшись с Филом, упустила и погубила детей: сын – калека, а дочь свихнулась в пермских пещерах… Жуть! Чтобы успокоиться, ей надо было родить еще одного ребенка. Она могла! Это я не могла. Видно, Господь наказывает за брак без любви: зародыши умирали во мне непонятно почему. Вдруг останавливалось сердечко. Я и святому Пантелеимону свечки ставила, и к Матроне ходила, и в Каппадокию, в Фаллическую долину, ездила. Бесполезно! Врачи намекали, что дело не во мне, а в Феде, – и от другого мужчины я вполне могу родить. Мама меня уговаривала, твердила, что Лапузин не догадается. В этом она разбиралась: нас у нее трое – и все от разных отцов. Но меня мучили сомнения, я посоветовалась с отцом Владимиром… Как, я вам еще не рассказывала про отца Владимира? Он из бывших военных. Нет, зачем рассказывать, мы к нему поедем. У него приход. Роскошный двухуровневый храм семнадцатого века с новообретенным образом Богородицы! Вообразите: меняли лестничные ступеньки, подняли одну доску – и ахнули! Сколько лет попирали… Сначала икона была темная, не разглядишь, потом стала светлеть. До сих пор обновляется! Но отец Владимир запретил мне строго-настрого. Грех! Бери, говорит, из детского дома! Но я-то хотела своего, выношенного! Поймите, я вышла замуж за нелюбимого, да еще вдобавок не могу родить от него ребенка!

И я пошла к другому батюшке, отцу Якову. Роскошный батюшка! Пришел к Богу с философского факультета МГУ. Мы познакомились, когда он освящал фестиваль «Кинозавр». У него прелестный храм Косьмы и Дамиана в Кулакове. Ах, какие воскресные проповеди он закатывает! Красивый мужчина. Весь цвет интеллигенции приезжает послушать – писатели, актеры, атташе из посольств, политики, банкиры, журналисты… Я вас с ним обязательно познакомлю, мой рыцарь! Вы хотите?

– Хочу-у! – простонал писодей, пораженный внезапной немочью.

– …Узнав о моей беде, отец Яков улыбнулся, он вообще ко мне благоволит, задумался и стал рассуждать вслух: «Если Авраам, имея бесплодную жену Сарру, взял себе для продолжения рода Агарь, то почему бы Сарре, имея бесплодного мужа Авраама, не взять себе для той же надобности… э-э-э… Агафона? Какая, в сущности, разница?» И благословил!

«Агафон» явился вскоре сам собой. Я встретилась на аукционе с Гошей Дивочкиным. Ну как не увлечься мужчиной с такой забавной фамилией?

– Ну, не знаю… – покачал головой Кокотов, чью фамилию тоже многие находили забавной.

– Гоша выставил на торги «Обнаженную с геранью» – ранний этюд своего покойного отца, академика живописи Павла Ивановича Дивочкина. Добротная вещица с легким влиянием Скороходова. Мы разговорились. Узнав, что я собираю советские ню, Гоша зазвал меня в Царицыно, на мемориальную дачу, построенную после войны, когда Павел Иванович был главным портретистом советских полководцев и сказочно зарабатывал. Помните знаменитый портрет маршала Рыбалко с вышитым рушником? А Покрышкина на охоте? А Жукова в бане? То-то… Но мало кто знал об истинной страсти Дивочкина-старшего – «нюшечках». За это ему даже объявили два выговора. Отзывчивые натурщицы от него беспрерывно беременели и, надеясь заарканить богатого живописца, бегали жаловаться в партком МОСХа. Но там заседали коллеги-художники, тоже любившие поозорничать с обнаженкой, поэтому дело ограничивалось взысканиями и жениться вспыльчивого портретиста не заставляли.

Дача была деревянная, двухэтажная, с большой пристройкой-мастерской, соединенной с основным домом галереей. Вокруг давно разросся город, поднялись многоэтажки. Однако на зеленом заборе рядом с резной калиткой красовалась табличка:

ДАЧА-МУЗЕЙ

лауреата Государственных премий академика

Павла Ивановича Дивочкина

В огромной мастерской висели портреты генералов и маршалов. Полководцы склонялись над штабными картами, смотрели в бинокли, высовывались из танковых люков, гарцевали на конях, командовали парадами, смело стояли под пулями на брустверах, от души смеялись соленым солдатским шуткам на привале… «Нюшечки» же таились в отдельном зале, и я выбрала для своей коллекции еще одну работу мастера – «Эмма с колли». Восхитительное сочетание теплой женской наготы с великолепно написанной длинной, густой собачьей шерстью! Но главное: я выбрала Гошу – высокого, широкоплечего, узкобедрого, с орлиным носом…

– Красивый мужчина?

– О да! Мать у него была, кажется, из Адыгеи… Вы, конечно, знаете, что черкешенки славились удивительным сочетанием: пышная грудь, осиная талия и роскошные бедра. Я уже не говорю о страстной изобретательности! Их ценили в гаремах, а русские поэты слагали им оды. Вы думаете, зачем Печорин похитил Бэлу? В моем роду тоже были черкесы, вообразите!

– Неужели?! – горячо вообразил автор «Кентавра желаний» и ощутил в теле надежду.

– Да-да… Так вот, Дивочкин-старший в молодости встретил на улице прекрасную восточную девушку, познакомился, уговорил попозировать всего один раз, а потом приехали братья с кинжалами и попросили узаконить беременность сестры. Гоша пошел в отца. Я понесла буквально с первой ночи. Мы не выбирались из постели, кровать он поставил посреди студии, и на наши тела, сплетенные, как «пара жадных змей», смотрели торжествующие победители фашизма! Ну не хмурьтесь, не хмурьтесь, мой герой! Ревновать к прошлому бессмысленно. Клетки организма полностью обновляются за пять лет, и от моего тела, умиравшего в Гошиных объятиях, скоро ничего не остается…

– А муж? – поинтересовался Кокотов, которого эта утешительная арифметика почему-то не успокоила.

– Я знала, что вы спросите! У Феди все складывалось отлично: он не вылезал из научных командировок, часто уходил на яхте. А я, страдая морской болезнью, оставалась дома. У него появилась новая секретарша, Алсу – стройная азиаточка с влажным взглядом ручной газели. Он снова начал втягивать живот и старался пить чай не хлюпая. Вскоре я нашла у него в кармане початую виагру. Наши и прежде-то нечастые встречи в супружеской постели, мы жили на разных этажах, стали редки, как дождь над Каракумами. А потом, прихватив с собой Алсу, он пошел на яхте в кругосветку со знаменитым Зорием Балояном – и нам с Дивочкиным никто не мешал безумствовать. Я настолько потеряла голову, что не сразу сообразила, как объясню Лапузину свое интересное положение, когда он вернется домой. Это называется «внепапочная» беременность. Но Гоша, узнав о будущем ребенке, пришел в восторг и сразу позвал замуж! Мне, конечно, было приятно, но пришлось мягко объяснить милому юноше: не для того десять лет я очаровывала продажных чиновников, перетирала базар с бандитами, пила водку с застройщиками, морочила покупателей, чтобы вот так, в одночасье, все бросить и остаться ни с чем. Конечно, с милым рай в шалаше, но… «В шалаше?» – Он расхохотался, взял меня на руки и отнес в тайную комнатку, которая, несмотря на его богемную жизнь нараспашку, всегда запиралась. В каморке без окон не было ничего, кроме небольшого портрета Сталина. Вождь, склонясь над картой, мундштуком дымящейся трубки указывал на красные стрелки главного удара.

«Знаешь, сколько стоит эта вещь?» – таинственно спросил Дивочкин.

«Думаю, если найти кого-то, повернутого на генералиссимусе, тысяч пять баксов потянет», – ответила я, не понимая, зачем заурядный портретик Кобы хранить под замком в отдельной комнате. Наверное, академик напугался и припрятал опального вождя после двадцатого съезда, а потом забыл…

«Ответ неправильный. Она стоит сорок миллионов долларов. Или больше».

«Не стану от тебя рожать!» – ответила я.

«Почему?»

«Ты сумасшедший!»

«Да, сумасшедший с того момента, как увидел тебя на аукционе!» – с этими словами Гоша снял со стены портрет, развернул холст изнанкой и ножичком отогнул несколько гвоздиков, вбитых в подрамник.

Я поняла: задник фальшивый, и там, как в чемодане с двойным дном, был спрятан рисунок, выполненный пером на старинной желтой бумаге. Один край небольшого, размером с ученическую тетрадку, листа обгорел. Боже! Это была знаменитая «Женская баня» Дюрера, хранившаяся в Бремене и утраченная во время уличных боев сорок пятого! Павел Иванович получил рисунок в подарок от одного интендантского полковника за то, что нарисовал его верхом на трофейном «Хорьхе». А поскольку времена были ненадежные, он спрятал бесценный шедевр в портрет Сталина: кто ж осмелится вспарывать вождя?

Глава 77
Развод без правил

– И я решила немедленно уйти от Лапузина. Оставалось дождаться и окончательно объясниться. Он вернулся загорелый, подтянутый – ни за что не дашь шестидесяти! Разрыв случился за ужином. Я ласково спросила, понравилась ли кругосветка Алсу и не слишком ли он в своем возрасте увлекается виагрой? Федя усмехнулся и заметил, что я и сама, вместо того чтобы глупо ревновать, могла бы давно завести кого-нибудь – тихо, без упреков, по-интеллигентному. Он, видите ли, не против. Я голосом примерной ученицы ответила, что беспокоиться не надо – уже завела и жду от роскошного мужчины ребенка, который конечно уж не утратится во мне, как ненадежное лапузинское потомство. О, что тут с ним случилось! Федя позеленел и заорал, что ни я, ни мой ублюдок не получат ни копейки. Плевать, кротко улыбнулась я, мой избранник настолько богат, что вся эта подлая собственность мне по барабану, зато теперь я наконец избавлюсь от классической борьбы в постели вместо полноценного секса. Федя в ответ самодовольно усмехнулся, заметив, что Алсу совсем другого мнения о его мужской мощи. Я расхохоталась: скорее всего, девушка на досуге восполняет с ровесниками недополученное в пенсионных объятиях.

«Ты судишь по себе, сука! – заорал он. – Ты такая же б…ь, как твоя мамаша-сводница!» – И чтобы успокоиться, стал шумно пить чай.

«Знаешь, – тихо спросила я, – что меня больше всего бесило все эти годы нашего бездарного брака?»

«Что?»

«Ты хлебаешь чай, как старый слон с дырявым хоботом! И знаешь, что я мечтала сделать с самого первого дня?»

«Что-о-о?»

«А вот что!» – крикнула я и плеснула ему кипятком в лицо.

Пока Лапузин, воя, ощупывал глаза, я выбежала в чем была, прыгнула в такси и помчалась в Царицыно, к Гоше, но попала на пепелище…

– Как?! – вздрогнул Кокотов, задетый ее насмешками над постельной незначительностью мужа.

– А вот так, мой герой! Гошу давно уговаривали продать дачу под снос. Хотели построить там супермаркет. Предлагали хорошие деньги, но он со своим Дюрером только смеялся им в лицо. Я знаю этот бизнес и предупреждала: если кто-то всерьез нацелился на землю, то пойдет на крайние меры. Но он считал, что жалкая охранная бумажка от Минкульта его защитит. Дача-музей! Ха-ха! Пожар начался ночью в мастерской. Гоша хотел по галерее прорваться сквозь огонь и спасти Дюрера, но не смог. Попал в больницу с ожогами и отравлением угарным газом. Погибло все: дом, полководцы, «Женская баня»…

– Погодите, но это же почти «Скотинская мадонна»! – воскликнул писодей.

– Конечно! Сволочь Карлукович так и норовит из любого человеческого горя слепить сценарий. Его третья жена в юности была любимой натурщицей Павла Ивановича, многoe знала… Этот жуткий пожар обсуждала вся интеллигентная Москва. Карлукович сразу сообразил: отличный сюжет! Слепил, продал Гарабурде-младшему, а «Женскую баню» для общедоступности поменял на «Сикстинскую мадонну». Гад! Теперь, Андрюша, войдите в мое положение! Я ушла от мужа к погорельцу, у которого не осталось ничего, кроме степени кандидата искусствоведения и диссертации «Метафизика натюрморта». Даже пепелище нельзя было продать – участок оказался арендованным. И вот я сижу у себя на Плющихе, в дедушкиной квартире – без денег, без помощи, жду ребенка… Лапузин подал на развод, и на все имущество наложили арест. Гоша вышел из больницы, с горя запил и сознался, что у него уже есть две жены и дети: одна, разведенная, но венчаная, живет в Чикаго, вторая, не венчаная, но и не разведенная, уехала к родне во Владикавказ и скоро вернется. Что делать? Я побежала за советом к отцу Владимиру, он меня выбранил, велел непременно рожать и растить дитя, ибо «будет день – будет пища».

– И вы родили? – тихо спросил Кокотов.

Писодей представил себя гуляющим по набережной с коляской, в которой лежит крошечная девочка, примерно такая же, какой была Настя перед его бегством из военизированного семейства Обиходов.

– Вы опять торопитесь, – нежно упрекнула Наталья Павловна. – Я пошла к отцу Якову. Батюшка успокоил меня, объяснив, что в небесной иерархии непременно найдется место не только чадам, умершим в младенчестве, но и абортированным зародышам, они же не виноваты в искусственном прерывании беременности. В своей крови покрестятся! Однако сначала он решил поговорить с моим мужем: Федя тоже был прихожанином храма Косьмы и Дамиана. Но Лапузин ничего слушать не захотел, обозвал отца Якова штопаным экуменистом, а мне велел передать, что я не получу ни копейки.

– Почему? – заинтересовался Андрей Львович. – Вы ведь… э-э-э… совместно наживали…

– Увы, мой спаситель, вся наша собственность, включая мою галерею и коллекцию советских ню, давно была записана на его бывшую жену, детей, тетю из Калининграда и даже Ахмеда, сторожа нашего дома в Рубляндии.

– Но… – удивился автор «Жадной нежности».

– Вы хотите спросить, как же я, Мата Хари, бизнес-леди и прочая, и прочая, и прочая, – так оплошала? Отвечу: вся беда в воспитании. У нас в роду женщины всегда были небожительницами и о своей земной природе вспоминали, лишь снисходя в супружескую постель. Бабушка ушла из семьи к актеру МХАТа Тархунову. Дедушка оставил ей квартиру, удалился на дачу и аккуратно посылал половину профессорской зарплаты, пока она не одумалась и не вернулась. А мама! Ее мужьям после разрыва даже в голову не приходило делить имущество: чемоданчик с личными вещами – вот и все, что они забирали с собой. Правда, в конце концов после ее смерти все досталось Борику, но это – другое, это безумие стареющей женщины, нашедшей последнюю любовь! И я вообразить не могла, что Лапузин такой неандерталец! Все-таки доктор наук, директор академического института… Конечно, не надо было давать ему генеральную доверенность, но он объяснил: так проще уйти от налогов. Правильно американцы за неуплату налогов сажают, как за изнасилование! В общем, я сдала квартиру на Плющихе, перебралась сюда, в «Ипокренино», и взяла адвоката… Эдуарда Олеговича. Вы его видели… Он вчинил иск о разделе имущества, но Федя, пока мы занимались бизнесом, так научился заносить взятки, что передо мной буквально выросла стена… А что я могла? Во-первых, у меня почти не было денег, а во‐вторых, мне никогда никому не приходилось давать на лапу, в нашей семье я отвечала за «скифский взгляд»… И вот оказалась в чудовищном положении: беременная, без мужа, без денег, без надежды. Сначала мне закатила скандал, подкараулив, жена Гоши, вернувшаяся из Владикавказа с детьми. Потом был суд, скорый, бессовестный и неправый. О, с каким торжеством Лапузин глядел на меня, униженную, проигравшую, обобранную! Наверное, именно так смотрел бы крепостной, по-скотски отымев барыню, вчера еще казавшуюся недосягаемой. Через два дня у меня случился выкидыш… И я поклялась отомстить!

Наталья Павловна замолчала, сделала несколько судорожных глотков из бокала, ее глаза переполнились слезами, которые, глубоко вздохнув, она смахнула со щек. Кокотов почувствовал острую жалость и ту особую неловкость, какую ощущает мужчина, если женщина с ним откровенничает на внутриутробные темы.

– М-да… Суд – это такое место, где можно купить справедливости ровно столько, на сколько хватит денег, – сказал он, чтобы скрыть смущение.

– Сен-Жон Перс? – уточнила, успокаиваясь, Обоярова.

– Конечно.

– Умнейший был человек! А Лапузину я отомстила, ох как отомстила! Наверное, не стоит это вам рассказывать… – Она сделала движение, чтобы снова усесться Кокотову на колени.

– Расскажите! – взмолился он, страшась, что горячая пионерка сразу нащупает его слабое место.

– А-а-а – до кучи! – Она вернулась в кресло и обреченно махнула рукой. – Слушайте! Федя уехал в турне по университетам Америки и Канады с циклом лекций «Генетика под пятой тоталитаризма». Я позвонила Алсу и попросила о встрече. Поверьте, у меня и в мыслях ничего такого не было! Просто хотела понарассказать ей всяких гадостей про Федю, а главное – попасть в наш пентхаус, чтобы забрать кое-какую одежду и достать из укромного местечка безделушки: кольца, брошки, бусы… Адвокат подал кассацию – и нужны были деньги. К моему удивлению, девушка согласилась. Я нарочно оделась очень строго, почти траурно, и стояла на пороге с таким зверским лицом, точно в кулаке у меня зажат пузырек с серной кислотой. Бедняжка жутко побледнела, попятилась, но я улыбнулась и вручила ей спрятанные за спиной розовые лилии – мои любимые цветы. Алсу обрадовалась и пригласила меня войти.

Боже, что этот неандерталец сделал с квартирой! Все, буквально все, к чему прикасалась моя рука, было уничтожено и разгромлено. Выложенная по моему рисунку плитка в ванной зверски сбита молотком, бра в стиле ар-нуво, купленные в Праге, вырваны с корнем, картины исполосованы бритвой… Наряды, которые я любовно выискивала по бутикам Европы и Америки, искромсанные ножницами, вперемешку с мусором были свалены в черные пластиковые мешки. Бедная девушка страшно смутилась и огорчилась за меня: женщины знают, что найти в магазине подходящее платье не легче, чем новый элемент в таблицу Менделеева. Но я лишь пожала плечами, делая вид, будто утрата гардероба, собиравшегося годами, меня не беспокоит, и предложила выпить за ее счастливую семейную жизнь. Она тяжело вздохнула и согласилась. К счастью, мерзавец не догадался опустошить бар и вылить в раковину мои любимые вина. Мы пили розовое французское шампанское, и я убеждала растерянную девушку, что не держу на нее зла, что наш брак с Федором себя исчерпал, что я с чистым сердцем уступаю ей свое место у семейного очага, только умоляю не повторять моих ошибок, слишком доверяясь Лапузину.

После второй бутылки милая дурочка призналась, что всегда издалека восхищалась мной и, когда я изредка заезжала в институт, старалась запомнить, как я одета. Поначалу она избегала ухаживаний Феди и собиралась замуж за аспиранта Пекарева, но хитроумный Лапузин предложил ему двухлетнюю стажировку в Бразилии, и тот, забыв о браке, уехал. Опытный соблазнитель действовал системно: устроил ее, одинокую, в университет, платил за обучение, потом снял квартиру и купил машину…

– Я не хотела, но… – пыталась объяснить Алсу.

– Узнаю борцовскую хватку моего бывшего! – расхохоталась я.

Мы встретились глазами, и она покраснела. Я посоветовала лаской отучить Федю от виагры, так как смерть пожилых мачо в объятиях юных подруг стала банальностью и не попадает даже в сводки пикантных новостей. Девушка проговорилась, что его в постели уже прихватывало и он пил валокордин. Когда открыли третью бутылку, Алсу, всхлипывая, призналась: до Лапузина у нее был только аспирант Пекарев. Но он был слишком озабочен геномом бразильских обезьян и не сумел разбудить в ней женщину. А Федю она просто боится, не испытывая от его захватов, заломов и партеров ничего, кроме боли и стыда. Бедняжка заплакала, я, конечно, стала успокаивать, вытирая слезинки с ее раскосых черных глазок. И вдруг она мне так остро, так нежно напомнила убитую горем Флер, что защемило сердце… Не смотрите же на меня так! Я сама не ожидала…

Утром, когда нежная азиаточка, измученная бурно обретенной чувственностью, еще спала в нашей широкой семейной кровати, я достала из-за образа Казанской Божьей Матери шкатулку с моими безделушками и перед уходом поцеловала девочку в ее чистый лобик. Нет, я не жалела ни о чем, но и продолжения не желала. Я же не знала, что мои обидные слова про молодых дружков Алсу запали в подозрительный Федин мозжечок и он перед отъездом на всякий случай поставил в спальне скрытую камеру! Не знала я и того, что отец Яков уговорил своего прихожанина – вице-президента Академии наук Полумесяца пристыдить Лапузина, и тот, испугавшись огласки в научных кругах, пообещал выбросить мне десять процентов от общего имущества. Алсу позвонила в тот же вечер и умоляла о новой встрече. Я сказалась больной, нам нельзя было видеться, я чувствовала, как во мне медленно распускается смертельная орхидея запретной неги. Отцу Владимиру о случившемся я рассказывать не стала. Зато отец Яков, выслушав, долго хохотал и признался, что в его исповедальной практике такого случая еще не было. Да, брошенные жены мстили в сердцах с сантехниками и лучшими друзьями, но чтобы затащить в постель любовницу мужа! Ха-ха! Он посерьезнел и наложил на меня епитимью: покаянный канон и десять земных поклонов перед сном…

– И все? – удивился Кокотов.

– А чего вы хотели? Не отлучать же меня от церкви! Мой друг, не будьте гомофобом!

– А Алсу?

– О, она звонила снова и снова, говорила, что не может без меня жить. Я пошла к психоаналитику. Он отнесся к случившемуся очень серьезно, предупредил: связь надо немедленно прекратить, посоветовал поскорее найти мужчину, который по-настоящему взволновал бы меня, а также рекомендовал самокодирование по нейролингвистическому методу. Видите: эти плакатики напоминают мне каждый миг, что я люблю мужчин и только мужчин. Нет, я не хочу назад, в страну заблудившихся женщин. Но это так трудно, Андрюша, так мучительно! Мне жаль Алсу. Девочка сошла с ума. Вот, смотрите!

Наталья Павловна взяла со столика свой красный мобильник, нашла непринятые вызовы и показала автору «Заблудившихся в алькове»:

Алсу

Алсу

Алсу

Алсу

Алсу…

И так до бесконечности…

– А вот еще, – она вскрыла эсэмэску. – Читайте!

Кокотов прочел:

Всю меня обвил воспоминаний хмель,
Говорю, от счастия слабея:
«Лесбос! Песнопенья колыбель
На последней пристани Орфея!»
Дивной жадностью душа была жадна,
Музам не давали мы досуга.
В том краю была я не одна,
О, великолепная подруга!

– Она не без способностей, – заметил писодей.

– Это Софья Парнок. Я дала Алсу почитать…

– Кто?

– Возлюбленная Марины Цветаевой. Неужели не знаете?

– Я не расслышал… А вы разве еще встречались? – ревниво удивился Андрей Львович.

– Всего один или два раза. Не помню. Какая разница? – нахмурилась Обоярова. – А потом вернулся Лапузин и увидел то, что подглядела скрытая камера. Сказать, что он пришел в ярость, – не сказать ничего. Алсу в одной ночной рубашке выгнал на улицу, и ее тут же отчислили из университета. Пришлось снять девочке квартиру. Запись он показал Полумесяцу, и тот согласился, что мне не следует давать ни копейки! За мной стали ходить какие-то уголовники. Я испугалась, продала побрякушки, заплатила Эдуарду Олеговичу, спряталась в «Ипокренине», старалась реже бывать в Москве… И вдруг, вообразите, встречаю здесь вас! Ну разве ж это не Господь навел? Теперь ты знаешь все. Хватит слов! Иди ко мне!

Наталья Павловна выскочила из кресла, сорвала, отбросила прочь кофточку, навсегда вышагнула из плиссированной юбочки и осталась в одном алом галстуке, делавшем ее невообразимо голой. Нагота бывшей пионерки, правда, на миг озадачила Кокотова. Стройный девичий торс с задорно вздернутыми сосками был словно ошибочно приставлен к мясистым бедрам матроны, а могучее поросшее лоно внезапно напомнило писодею сон про «коитус леталис». Справа он заметил шрам, похожий на большую белесую сороконожку – такие водятся в пещерах, куда не проникает свет.

– Это после аварии, – перехватив его взгляд, объяснила она. – Я еще не рассказывала? Потом… Все потом! У меня шейка титановая…

– Что? – насторожился Андрей Львович.

– Шейка бедра. Разденься! Скорей! Иди ко мне!

– Иду!

Автор дилогии «Отдаться и умереть» почувствовал наконец готовность к вторжению, стремительно выскочил из одежды и пошел на Наталью Павловну…

– Нет, погоди! – вдруг вскрикнула Обярова. – Что-то не так…

– Что не так?! – обомлел Андрей Львович, ощутив в паху тянущий холод, как при спуске в скоростном лифте.

– Без него нельзя…

– Без кого? – растерялся писодей, опуская глаза.

– Где же он?

– Кто-о-о?

– Наш трубач! Ах, вот ты где, малыш! – Она нашла на столе фаянсовую фигурку и поставила ее на тумбочке рядом с кроватью. – Теперь хорошо! Теперь правильно! Ну, иди же ко мне! Скорей! Я больше не могу!

Глава 78
Титановая шейка

Режущая глаза яркость заоконного утра наводила на мысль о том, что завтрак уже закончился, а жизнь бессмысленна. Казнясь, Андрей Львович зарылся лицом в подушку и решил лежать так до самой смерти. Он чувствовал себя чем-то вроде олимпийского факелоносца, который готовился к своему звездному часу всю жизнь, но в последний момент споткнулся и выронил из рук торжественную горелку, не сумев возжечь спортивный огонь.

«Позор, господи, какой позор!» – снова забарабанил в висок черный дятел отчаяния.

Восстанавливая хронику гибельной ночи, писодей вспомнил, что симптомы непригодности он уловил в себе еще в процессе предварительных «ляс», как любит выражаться Федька Мреев. Потом, шагнув на Обоярову, будто на дзот, Кокотов весело почувствовал, что все, кажется, образовалось. Неуверенность вернулась во время «лабзури», когда, рухнув на скрипучую кровать, два целующихся тела бурно готовили друг друга к взаимному счастью. Обнимаясь, автор «Преданных объятий» снова обнаружил в своем организме небывалую странность: словно бы из его мужского механизма выпала, затерявшись в складках простыни, самая необходимая пружинка.

«Сейчас все будет хорошо! – мысленно убеждал он себя. – Главное – об этом не думать!»

Изображая безрассудную страсть и всячески затягивая неглавные ласки, Андрей Львович с чуткостью лозоходца прислушивался к своим чреслам, надеясь на чудо, но чем дольше прислушивался, тем бесполезнее становился. Вскоре и Обоярова почувствовала, что герой ее первых эротических фантазий нетверд в намерениях. Она изобретательной лаской старалась помочь ему, шепча сначала слова ободрения, потом утешения – и тем самым лишь усугубляя неподъемное отчаяние Кокотова. Бедный рыцарь лежал навзничь, смежив веки, и мысленно обшаривал закоулки своей плоти в поисках пропавшей силы. Однажды, приоткрыв глаза, он увидел при неверном лунном свете наклоненную, ритмично движущуюся прическу Натальи Павловны. Затем его мучающийся взгляд пал на трубача: фаянсовое личико маленького негодяя было искажено торжествующей ухмылкой. В испуге писодей снова зажмурился.

Наконец, измучившись, излобзавшись, испробовав все известные способы восстановления мужской жизнестойкости, женщина вздохнула и посмотрела на «рыцаря» так, как солдатка смотрит на своего героического инвалида, у которого вся грудь в орденах, а ниже ремня – ничего. И этот взгляд, полный нежного, недоумевающего сострадания, навек остался в сердце Кокотова, больно зацепившись там, как оборванный рыболовный крючок.

– Ну ладно, иди к себе! Скоро утро. Тебе надо отдохнуть, – вздохнула Наталья Павловна, но, сообразив, видимо, что для перехода на «ты» полноценного повода вроде и нет, добавила, поправляясь: – Только умоляю вас, Андрюша, не расстраивайтесь! У нас все впереди! Вы устали, переволновались. И не надо мне было все это рассказывать. Ах я дурочка! Вы же, писатели, – впечатлительные, как дети. Но у вас все получится! У нас будут еще роскошные ночи! Идите, идите к себе, мне надо немного поспать, завтра я встречаюсь с адвокатом и Костей. Поцелуйте меня на прощание! Ступайте! Спокойной ночи!

Не зажигая свет, чтобы случайно не встретить разочарованный взгляд бывшей пионерки, автор «Полыньи счастья» стал торопливо одеваться, нащупывая в предутренней полутьме разбросанные страстью вещи, и, не найдя одного носка, вышел полубос. Он был настолько поглощен постигшей его постельной катастрофой, что даже не заметил, как тихо приоткрылась соседняя дверь и вслед ему блеснули глаза, горящие бессонным старческим любопытством. Придя к себе, Кокотов рухнул на кровать, заплакал и отключился, измученный позором.

И вот теперь, очнувшись, он лежал, вдыхая мучительные запахи недопознанной Натальи Павловны, и задавал себе в сотый раз один и тот же вопрос: «Почему?» Это слово, подобно страшному водовороту, втягивало в роковую воронку все остальные потоки и струйки сознания. Мозг, искавший оправдания посрамленному телу, предлагал на выбор множество причин. Первое объяснение было самым простым и грубо физиологическим: ночь, отданная накануне требовательной Валентине Никифоровне, как сказал бы Солженицын, изнеможила писодея, о чем он самонадеянно не подумал, ринувшись в расположение новой женщины. А ведь не мальчик уже, мог бы и остеречься, передохнуть. Вторая возможная причина в известной мере являлась продолжением первой. Наталья Павловна столько раз охлаждала порывы загоравшегося Кокотова (то руки мыть заставляла, то с тараканом сражалась!), что у него, образно говоря, подсел «аккумулятор любви» и в ответственную минуту просто не дал искры зажигания. Третья версия краха выглядела позатейливей, почти по Фрейду: оставив на шее пионерский галстук, Обоярова, сама того не подозревая, разбередила в бывшем вожатом запрет на любое влечение к юным воспитанницам под страхом уголовного преследования. Это педагогическое табу и сыграло с ним подлую шутку. Четвертая гипотеза снова перекладывала вину на пышные плечи Натальи Павловны. Ее откровенный рассказ об интимных трениях с Лапузиным и Дивочкиным вызвал у Кокотова законную ревность, которая, до поры притаясь, каким-то мстительным образом парализовала жизненно важный орган. Пятая возможная причина могла укрыться в душераздирающей истории бесплодных беременностей, особенно последней, и эта гинекологическая исповедь бывшей пионерки тоже, согласитесь, не поспособствовала мужской бесперебойности. Шестая версия носила откровенно гомофобский характер. Затейливая месть Лапузину с помощью Алсу на подсознательном уровне могла охладить традиционный пыл писодея. Седьмая причина: во всем виноват проклятый сон про «коитус леталис». Коварно засев в подкорке, он выстрелил именно в тот момент, когда Обоярова, решительно обнажившись и явив свое мощное лоно, призвала Кокотова к себе. А тут еще эта титановая шейка, заслуживающая отдельного психоанализа! Да и маленький гаденыш трубач сыграл в случившемся какую-то непонятную разуму, но отвратительную мистическую роль…

Андрей Львович застонал: в скорбящем мозгу нетерпеливо томились в очереди, требуя срочного осмысления, десятки веских причин, объясняющих непоправимое… А тем временем конкретный виновник ночного позора вел себя как избалованный пудель, который вчера, вопреки грозным приказам, отказывался даже сидеть, а сегодня без команд и надобности «служит», неутомимо стоя на задних лапах…

– Какой же ты все-таки гад! – сказал ему хозяин.

И в этот момент в дверь громко постучали.

Кокотов затаился в постели, вспоминая, заперся он или нет. Больше всего не хотелось, чтобы перед деловым отъездом в Москву к нему зашла разочарованная и прекрасная Наталья Павловна – проведать неудачника. И бедняга на всякий случай приготовил на лице выражение скорбной самоиронии – таким пользуются пьяницы, чтобы с достоинством показаться на людях после дебоша, оставшегося в трезвой памяти в виде тошноты и гнусно мятущихся теней.

Но в комнату, не дождавшись отзыва, вошел Жарынин, неся в руках поднос с завтраком. Набрякшие мешки под глазами, крапчатый румянец на щеках да капельки пота на лысине – вот, пожалуй, и все, что напоминало о застольном геополитическом поединке, чуть не сведшем в могилу Розенблюменко и молодого его соратника Пержхайло. Игровод был бодр, решителен и полон лихорадочной энергии.

– Ешьте! Вам нужны силы! – сказал он, ставя поднос на тумбочку. – Татьяна навалила двойную порцию. Поздравляю!

– С чем?

– Как это – с чем? Все «Ипокренино» только и говорит про вашу ночь с Лапузиной! Экий вы, оказывается, чреслоугодник! – Жарынин погрозил соавтору пальцем, заклеенным пластырем.

– В каком смысле? – прошептал Кокотов, заподозрив, что его мужская неуспешность стала известна широкой старческой общественности.

– Не прикидывайтесь! Ящик и Злата засекли, как вы уползали от нее под утро. Старый комсомолец Бездынько клянется, что таких шумных объятий не слышал со времен своей молодости. А он ее провел в общаге Литературного института. Тот еще бордель! Проще сохранить невинность в турпоходе, чем там! Дед даже стихи сочинил. Слушайте:

Скрипела за стеной кровать,
И громко женщина стонала,
И стал я юность вспоминать,
Когда всего мне было мало,
Когда я был неутомим,
Кутил – и не считал стаканов,
В подруг врубался, как Стаханов,
Отбойным молотком своим…

По-моему, я что-то перепутал, дальше не помню, но он вам сам обязательно прочтет!

– Похоже на Грешко…

– Кто такой? Почему не знаю? – удивился режиссер.

– Не «такой», а «такая». А почему вы не знаете самую знаменитую современную поэтессу Ангелину Грешко, я ответить затрудняюсь. Видимо, вы ленивы и нелюбопытны! – с запозданием поквитался писодей.

– Скажите, пожалуйста, какая самооценка отросла у вас за одну ночь! Болтянский, конечно, всех уверяет, что это благодаря морской капусте. Не знаю, не знаю, но Валентина вас тоже хвалила. Две ночи подряд – и такой огурец! Поздравляю! Кстати, я видел Наталью Павловну за завтраком: грустная, невыспавшаяся и задумчивая – верный признак удавшегося свидания. Как говаривал Сен-Жон Перс: «Печаль – подруга удовлетворения». Ну и как она в постельном приближении?

– Я никогда не обсуждаю с посторонними свою личную жизнь, а тем более моих женщин. Вы же знаете! – ответил писодей с хриплой ленцой полового титана.

– Во-первых, я не посторонний, я соавтор, а значит, почти родственник. Во-вторых, бросьте! Пушкин всем докладывал о своих победах прозой и стихами. А Чехов писал Суворину, как бегал к проституткам, с такими подробностями, что в полном собрании сочинений до сих пор одни многоточия…

– Я не Пушкин и тем более не Чехов.

– Это понятно. Ешьте! Вы, кстати, никому не проболтались про Ибрагимбыкова с Дадакиным?

– Не-ет.

– Странно, все уже знают. Огуревич хочет сбежать в свои торсионные поля. Ветераны в отчаянии. Ящик зовет на баррикады. Встречаемся через полчаса в кабинете у Аркашки.

– Зачем?

– Приехал ваш Меделянский.

– Почему мой?

– А чей же еще? Он ведь не у меня на свадьбе гулял – у вас. Будем думать, что делать. Мозговой штурм и натиск. Суд проиграть мы не имеем права. Надо составить план действий. А потом, коллега, возьмемся за сценарий. Или вы собираетесь теперь только лежать в постели и гордиться воспоминаниями? Учтите, Лапузина непроста, она из тех жутких женщин, которых каждый раз надо завоевывать заново. Это как в боксе: былые титулы, звания, медали и пояса не в счет. Один пропущенный хук – и чемпион валяется на ринге, как упавший с вешалки пиджак…

– Нет, почему же? У меня как раз масса идей…

– Это хорошо! Я тоже собираюсь высказать вам одно маленькое соображение по поводу нашего синопсиса, и думаю, вы со мной согласитесь.

Глава 79
Змеюрик, его друзья и враги

Жарынин ушел. Кокотов, взбодренный слухами о своей ночной победе, воодушевился, почувствовал в желудке сосущий голод и занялся завтраком. Жуя, он думал о Меделянском, который в советские годы платил такие партийные взносы, что на них могла бы прокормиться семья из четырех человек.

…Много лет тому назад, еще при Брежневе, служа в НИИ среднего машиностроения, Гелий Захарович Меделянский, как и всякий научный сотрудник, имел вдоволь оплачиваемого трудового досуга, переходящего иногда в безделье. Его коллеги тратили свободное рабочее время по-всякому: кто-то проводил межлабораторные коллоквиумы по новой повести братьев Срубацких, запрещенной и потому вышедшей лишь в журнале «Юный техник». Надо было найти как можно больше явных и скрытых антисоветских намеков в тексте, воспевающем светлое коммунистическое будущее. Другие разучивали под гитару песенки барда Булана Ахашени про виноградные косточки, старьевщиков, кавалергардов и фонарщиков. Третьи учили китайский, хинди, иврит, эсперанто, даже древнегреческий, зная, что никогда эти языки им не понадобятся. Наиболее практичные овладевали английским, чтобы понять наконец, о чем все-таки поют «битлы». Четвертые придирчиво штопали штормовки и вострили альпенштоки, готовясь к отпускному восхождению на непокорный шеститысячник, ибо лучше гор могут быть только горы. Пятые со служебного телефона выстраивали замысловатые схемы и цепочки обмена квартир. Кстати, забегая вперед, скажем, что именно из пятых после 1991-го вышли олигархи всех видов, родов и размеров. Участники коллоквиумов по братьям Срубацким ломанулись в политику и обвалили страну. Полиглоты эмигрировали во все концы света. Остальные же до сих пор штопают штормовки, напевая знаменитые строки Булана Ахашени:

Раздавите гадину,
раздавите гадину,
раздавите гадину в себе!

Только Гелий, сын революционного бухгалтера и выпускник МВТУ им. Баумана, ничего такого не делал. Он сидел у кульмана и тихо мечтал стать писателем. Сочинять Меделянский, собственно, даже не пробовал, так как не было стоящего сюжета, а те, что приходили иногда в голову, оказывались при ближайшем рассмотрении далеко не новыми, использованными более расторопными авторами. Зарабатывал он мало и состоял в полной крепостной зависимости от жены-стоматологини, без выходных дней сверлившей блатные зубы казенной бормашиной и вставлявшей левые пломбы из сэкономленных материалов. По ее указанию Гелий, не оставляя, конечно, литературных мечтаний, готовил обед, мыл посуду, делал в квартире уборку, мелкий ремонт и даже ходил в магазин за покупками.

И вот однажды в универсаме на Домодедовской улице он стал свидетелем скандала, разразившегося из-за негодных куриных яиц. Возмущенный гражданин пытался вернуть их продавцу, брезгливо предъявляя скрюченный слизистый зародыш, найденный под скорлупой и похожий на большеголовую ящерку. Меделянский только подивился наивности покупателя, который при советской власти всегда был не прав, что, собственно, и привело к свержению коммунистов в результате восстания озверевших потребителей. Подивившись, Гелий занялся любимым делом: стал втихаря из нескольких пакетов полугнилой картошки собирать упаковку качественных корнеплодов для внутрисемейного поедания.

Тут надо заметить, что в литературном деле жизненные впечатления, как венерические инфекции, имеют скрытый, латентный период и лишь спустя некоторое время остро проявляют себя, заражая восторгом вдохновения весь творческий организм. Через месяц, делая влажную уборку квартиры, начинающий писатель чуть не рухнул со стула, обнаружив в уме почти готовую сказку про маленького динозаврика, появившегося из яйца, отложенного в юрский период и неведомо как попавшего в универсам. Вылупился он прямо на прилавке, страшно напугав продавцов, они приняли его за новую разновидность продовольственных грызунов. Вызвали немедленно крысоморов из санэпидемстанции, и участь новорожденной рептилии была предрешена. Но тут, на счастье, в универсам забежал купить мороженого семиклассник Юра Шмаков, он-то и нашел ящеренка, спрятавшегося со страха под брикетами пломбира.

Мальчик взял странное существо и отнес домой. Но мама Лия Ивановна, брошенная мужем и обиженная на весь мир, категорически возражала против любой живности в доме. Тогда Юра под большим секретом показал монстрика однокласснице Ленке Зайцевой, и разумная девочка посоветовала отнести зверушку в школу, в живой уголок. Так и сделали. По традиции каждому пришкольному животному давали имя, а поскольку юное пресмыкающееся больше походило на змейку, чем на ящерку (ножки были едва заметны), его назвали «Змеюрик», в честь Юры Шмакова. Кормили питомца сухим кормом для аквариумных рыбок, и динозаврик стал быстро увеличиваться в размерах: отросли ножки, а на спине появились странные складки, озадачившие не только юных натуралистов, но и молодую учительницу биологии Олимпиаду Владимировну.

Школа, куда попал на жительство Змеюрик, была специальной, с углубленным изучением английского языка, и вскоре к ним по обмену приехали американские сверстники из Калифорнии. Заокеанским детям так понравилось в Москве, что руководительница делегации мисс Боймз срочно отправила в ЦРУ шифровку: «Поездка принимает опасный поворот, дети перед сном обсуждают, как хорошо жить в СССР: нет расизма, эксплуатации, безработицы, лживой рекламы, а проезд в метро стоит всего пять копеек. Что делать?»

Но еще больше развитого социализма юных заокеанцев поразил Змеюрик, который вырос к тому времени до размеров игуаны и давно перешел с рыбьего корма на сосиски и котлеты из школьной столовой. Зарубежные тинейджеры с ним охотно фотографировались, а юная американка Саманта Смайл, давно уже целующаяся с одноклассниками, вдруг спросила, кто это – мальчик или девочка? Целомудренных советских детей и незамужнюю Олимпиаду Владимировну этот половой вопрос поставил в тупик. Невозмутимая Саманта и розовая от смущения учительница, тщательно на ощупь обследовав Змеюрика, пришли к выводу: перед ними начинающий самец.

Юные американцы вскоре неохотно вернулись домой на Запад, а Олимпиада Владимировна, отчаявшись классифицировать чешуйчатую тварь, набралась храбрости, позвонила в Палеонтологический музей и сообщила, что в школьном живом уголке обитает существо, удивительно похожее на летающего динозавра. Ее, конечно, подняли на смех и повесили трубку. Тем временем директор школы на педсовете заявил: если прожорливый ящер будет расти теми же темпами, скоро никаких завтраков и обедов продленного дня ему не хватит, а дети останутся голодными. Педагоги приняли тайное решение: в каникулы, когда школа опустеет, отвезти Змеюрика, достигшего размеров хорошего варана, в Палеонтологический музей и сдать туда на ответственное хранение. Сказано – сделано: заказали мебельный фургон, упаковали флегматичное пресмыкающееся в ящик из-под пианино и оттранспортировали куда следует. Когда из-под крышки высунулась змеиная голова с клювом, главный хранитель музея воскликнул:

– Кетцалькоатль… Я сошел с ума! – и упал в обморок.

Придя в себя и убедившись, что живой ящер привиделся ему не в похмельном кошмаре (а такой грешок за хранителем водился, так как многие экспонаты сберегались в спирту), он потребовал немедленно по акту сдать оживший реликт государству. Учителя-то рады были избавиться от прожорливого чудовища, но с другой стороны, как педагоги они боялись нанести душевную травму детям, привязавшимся к питомцу. Однако им пообещали в воспитательных целях устроить для ребят торжественную передачу ящера науке.

Вернувшись с каникул и обнаружив пропажу своего любимца, школьники, негодуя, созвали открытое комсомольско-пионерское собрание. На нем выступил главный хранитель и все разложил по полочкам. Во-первых, такой уникальный сюрприз эволюции, как Змеюрик, должен находиться под неусыпным наблюдением специалистов. Во-вторых, нехорошо, не по-товарищески прятать в уголке свое открытие от других детей, которые смогут увидеть это чудо ископаемой природы только в музее. В-третьих, кетцалькоатль стремительно растет, и если даже поместить его в спортзал, скоро негде будет заниматься физкультурой, а музею государство отстроило новое просторное здание с огромным помещением для реконструированных динозавров.

Сначала, конечно, дети возмущались, не хотели расставаться с ископаемым другом, но тут Юра Шмаков, нашедший зверя в универсаме, скрепя сердце встал и сказал, что Змеюрик принадлежит всему советскому народу. Обрадованный главный хранитель разрешил ученикам спецшколы бесплатно ходить в музей и общаться с любимым ящером. Кроме того, к вольеру прикрепят табличку о том, что Змеюрик – это дар учителей и учащихся советской науке. На том и порешили. О новом удивительном экспонате доложили на самый верх. Там посовещались и распорядились: доступ трудящихся к Змеюрику открыть 7 ноября, в день Великой Октябрьской социалистической революции, сделать это торжественно, подчеркивая тем самым, что первое в мире государство рабочих и крестьян не только раньше всех вышло в космос, но и первым обнаружило живого кетцалькоатля! Уже верстался номер «Правды» с фотографией Змеюрика на первой полосе под шапкой «В гости к динозавру!» и со стихами комсомольского поэта Бездынько:

Здравствуй, здравствуй, хвостатый пращур!
К нам явившийся из мезозоя.
Дай-ка лапу, товарищ ящер,
Покажи трудовые мозоли!

Однако материал в свет так и не вышел. За несколько дней до праздника Змеюрик исчез из вольера. Муровцы определили, что двери вскрыты с помощью специальных средств, причем импортного производства, а сторож усыплен газом, который нередко используют в своих гнусных целях западные разведки. Милиционеров сменили вдумчивые дяди в хороших штатских костюмах и массивных очках. Они осматривали место преступления, встречались с детьми, расспрашивали, вникали в каждую мелочь и особенно озаботились тем фактом, что Саманта Смайл не только интересовалась полом динозавра, но сфотографировалась с ним в обнимку.

Постепенно картина прояснилась: кетцалькоатля выкрали американцы и вывезли в контейнере шведского дипломата, набуянившего в подпольном выборгском борделе и высланного на родину как персона нон грата. А папаша слишком рано созревшей Саманты, оказывается, служил в ЦРУ – в отделе секретных вооружений. Увидев снимок, на котором его дочь обнимает динозавра, он от удивления чуть не подавился кубиком льда из своего неизменного утреннего скотча. Недавно в руки спецслужб США попало яйцо ящера, найденное спелеологом-любителем в пещере Гранд-каньона. Там, в глубине, по природному стечению обстоятельств всегда была одинаковая температура, поэтому яйцо идеально сохранилось и, оказавшись в инкубаторе, вскоре вылупило на свет детеныша, оказавшегося самкой кетцалькоатля – ископаемого летающего чудища с размахом крыльев до двадцати метров! И в воспаленных мозгах поджигателей войны возник план создания нового поколения биологического оружия. Представьте себе: над территорией воображаемого противника проносятся не бомбардировщики, к которым за буйный двадцатый век все давно привыкли, а стаи гигантских драконов, деморализуя и пожирая все на своем пути! Секретный проект получил название «Когти» и щедрое финансирование конгресса. Однако чтобы приступить к производству нового оружия, надо было добыть самца. Увы, посланные во все концы света экспедиции вернулись ни с чем: яйца-то находили, но окаменевшие и безжизненные. Агрессоры расстроились и стали подумывать о разведении пчел, жалящих цианистым калием. Но тут случилось невероятное. Полковник Смайл вдруг отыскал кетцалькоатля-самца. И где же? На фотокарточке, привезенной его дочерью из СССР.

Немедленно в Москву под видом ученых-славистов якобы на конференцию «Русская поговорка в свете структурного анализа» прибыли диверсанты и выкрали Змеюрика. Это оказалось совсем несложно, так как Юра Шмаков вступил с Самантой в переписку и проболтался, что динозавра из живого уголка забрали в Палеонтологический музей, который фактически не охранялся, если не считать старика вохровца, контуженного еще в финскую войну. Современный читатель, особенно молодой, привыкший к секьюрити даже у дверей общественного туалета, может мне не поверить. Но честное благородное слово, я жил в Советском Союзе и помню: даже сберкассы никто не сторожил, не говоря уж о школах и детских садах!

Гораздо труднее оказалось вывезти ящера за пределы СССР. Динозавр рос стремительно, достигая уже размеров крупного аллигатора, и, усыпив гигантской дозой снотворного, его едва уместили в контейнер дипломатического багажа, досмотру не подлежащего. Затем на подводной лодке Змеюрика переправили в Штаты и спрятали на строго охраняемом ранчо, где уже томилась в огромной клетке его будущая подруга, словно в насмешку названная американцами Фрида, от английского freеdоm, свобода. Над Советским Союзом нависла страшная угроза.

…И вот однажды вечером в квартиру, где Юра жил с матерью Лией Ивановной, позвонили люди в штатском.

– А в чем дело? – шумно забеспокоилась женщина.

Оставленная супругом, она сделалась нервной, а Юра, лишившись отцовского воспитания, совершил несколько неблаговидных поступков и озаботил сотрудников детской комнаты милиции.

– Ваш сын переписывается с американкой и выдал государственную тайну… – прозвучал суровый и совершенно неожиданный ответ.

Лия Ивановна с пониманием испугалась (ее бывший муж увлекался антисоветчинкой) и побежала собирать сыну смену белья, а также провизию на первое время. Но один из пришедших, пожилой интеллигентный мужчина в самых массивных очках, к которому остальные уважительно обращались «Юрий Владимирович» или «товарищ председатель», успокоил встревоженную мать:

– Не беспокойтесь! Я просто поговорю с тезкой. Вы позволите?

– Да, конечно…

Оставшись наедине с мальчиком, Юрий Владимирович очень серьезно спросил:

– Ну-с, молодой человек, рассказывайте, что было у вас с Самантой Смайл?

– Ничего… – пролепетал подросток.

– Родину обманывать нельзя! – «Товарищ председатель» грустно смотрел на подростка сквозь толстые дымчатые стекла.

– Всего один раз…

– Конкретнее!

– Два раза…

– Еще конкретнее! – поморщился Юрий Владимирович.

– Целовались.

– И все?

– Нет.

– Что еще?

– Еще она просила потрогать ее там…

– Там? Это хорошо!

– Правда? – удивился мальчик. – Вы только Ленке Зайцевой ничего не говорите, ладно?

– Не скажу, тезка, не бойся! А теперь слушай меня внимательно! Готовится ответная поездка учеников вашей школы в Америку. Жить вы будете в семьях. Прямо сейчас, при мне, напиши Саманте о том, что ты не можешь забыть ваши поцелуи, но особенно то, что у нее там!

– Я не знаю, как это по-английски, – смутился ребенок.

– Мы подскажем. Напиши, что очень хотел бы пожить в ее семье. Понял? Остальные инструкции получишь позднее… – и он вручил Юре обычный транзисторный приемник «Сокол» в кожаном футляре. – Запомни: прибор должен быть всегда включен и настроен только на эту волну, – Юрий Владимирович постучал ногтем по красной стрелочке.

– А если сядут батарейки?

– Не сядут. Я умру, ты на пенсию выйдешь, а они все еще не сядут… Наука! – впервые за все время их разговора улыбнулся «товарищ председатель». – Твой позывной – «Орленок». Мы – «Гнездо».

Не стоит рассказывать, как тщательно готовили делегацию школьников, как учили вести политические дискуссии, ходить по трое, не терять сознание при виде немыслимых магазинных витрин. В Америке Юра поселился в доме Бобби Смайла, преуспевающего торговца ортопедической обувью. Пегги Смайл, пышноволосой блондинке с формами куклы Барби и белоснежной, как сантехнический фаянс, улыбкой, русский мальчик сразу понравился. Одобряя выбор дочери, она кормила его пудингами, приговаривая: «Ешь, бедненький, в России дефицит, у вас все, кроме членов партии, голодают, не так ли?» Юра, конечно, возражал, с трудом рассказывая по-английски о продовольственной программе, принятой на недавнем съезде КПСС. В свободное от дискуссий время он купался в бассейне, бегал по зеленой лужайке наперегонки с Сэмми и томился в гостевой спальне, пятой по счету, прислушиваясь к молчащему приемнику «Сокол». На четвертую ночь аппарат заработал, и тихий голос приказал: «Орленок, Орленок, я Гнездо, слушай и запоминай!» Согласно полученным инструкциям на следующий день Юра увлек Саманту в парк, поцеловал ее, потрогал там, где она хотела, и поведал страшную тайну: ее отец никакой не торговец ортопедической обувью, а полковник ЦРУ, куратор безумного проекта «Когти». Это по его заданию спецгруппа выкрала из Москвы Змеюрика, чтобы наладить промышленное разведение страшных летающих ящеров и уничтожить в конце концов человечество. Теперь от Саманты зависит судьба цивилизации! Поплакав и несколько раз повторив задумчивое слово «shit», которому в спецшколе Юру не обучили, она, как всякая нормальная американская девочка, охотно согласилась принять участие в спасении мира. Но что надо делать? Об этом Юре во время следующего сеанса связи рассказал приемник «Сокол».

И вот, когда Бобби Смайл, надев черный костюм со строгим галстуком, поцеловал дочь, хлопнул по упругим ягодицам Пегги и сел в свой грузовой «Форд», подростки, незаметно проникнув в кузов, спрятались между коробок с ортопедической обувью фирмы «Гудфут». Спустя три часа мнимый коммивояжер въехал в бронированные ворота охраняемого ранчо. Дождавшись, пока Бобби с парнями из ЦРУ напьется виски и заснет мертвым сном военнослужащего алкоголика, отважные школьники под покровом ночи выбрались наружу. Пугаясь теней и странных звуков, они отправились на поиски Змеюрика. Миновав пальмовую рощу, дети увидели впереди два странных силуэта (один побольше, другой поменьше), издали похожих на снегоуборочные машины или сельскохозяйственные комбайны. Однако, приблизившись, подростки поняли: перед ними Фрида и похищенный Змеюрик, который страшно вытянулся за время разлуки и отрастил огромные перепончатые крылья. Динозавр сквозь стальную сетку смотрел на приближавшихся людей удивленным круглым глазом величиной с сомбреро и угрожающе клацал зубастыми клювом – размером со стремянку. Вдруг он узнал Юру, вытянул шею, радостно затрубил и захлопал крыльями, отчего пальмы кругом накренились, как при мощном муссоне. Затем Змеюрик повернулся к настороженной Фриде, которая была его раза в полтора больше, и защелкал, объясняя, что в гости к ним пришли друзья – бояться нечего. Самка закивала и с пониманием улыбнулась зубами, похожими на борону.

Вдруг раздались крики, вспыхнули прожекторы – и стало светло, как на стадионе во время вечернего матча. Усиленный мегафоном хриплый мужской голос с типичной американской кашей во рту сурово приказал: «Не двигайтесь! Будем стрелять!» А к детям со всех сторон уже бежали вооруженные люди в форме морских пехотинцев. Ребята похолодели от страха, но крепко взялись за руки, готовые выслушать свои права и хранить молчание. Змеюрик, почуяв опасность, заволновался, заметался по застенку и вдруг клювом, точно огромными кровельными ножницами, вскрыл стальную сетку, будто марлю. Оказавшись на свободе, ящер схватил Юру за шиворот и закинул себе на спину. Мальчик еле удержался, одной рукой вцепившись в складки доисторической кожи, а другой прижав к груди приемник «Сокол». Фрида поступила с испуганной Самантой точно так же. Еще мгновение – и ящеры, взмахнув крылами, взмыли в воздух: очертания земли сначала сделались похожими на большую географическую карту, которая висит в классе, а потом – на маленькую, вклеенную в учебник. Люди со скорострельными винтовками внизу превратились в муравьев с хвойными иголками в нервных лапках.

И тут заговорил «Сокол»: «Орленок, Орленок, я – Гнездо. Летите на Кубу, там ждут! Если будет погоня, снижайтесь к воде, тогда вас не засекут никакие радары! Удачи!»

Юра осмотрелся и, радуясь, что иногда читал учебник географии, отыскал на горизонте в лучах восходящего солнца остров, смахивающий на гороховый стручок, плывущий в розовом океане. Мальчик постучал кулаком по спине ящера, тугой, как спортивный мат, и Змеюрик вопросительно оглянулся.

– Куба! – крикнул Юра, указывая на остров.

Кетцалькоатль с пониманием кивнул, точно цирковая лошадь, сжал огромную когтистую лапу в кулак на манер приветствия испанских интербригад: «Но пасаран!» – и взял курс на Остров свободы.

Сначала летели высоко-высоко, потом, когда сзади показалось звено «стеллсов», напоминающих гигантских электрических скатов, Змеюрик и Фрида помчались в нескольких метрах над волнами, так низко, что были отчетливо видны синие кресты больших медуз и хотелось опустить руку в теплую воду, как это бывает, когда катаешься на лодке по летнему озеру. Удивительно, но все эти маневры ящеры совершали самостоятельно, словно понимали смысл происходящего. Рассуждая на лету, пытливый подросток пришел к выводу: вероятно, динозавры, преодолев все необходимые ступени эволюции, достигли того уровня, который условно можно назвать «рептер сапиенс», в крайнем случае «рептер фабер». Если бы не страшный катаклизм, потрясший планету шестьдесят пять миллионов лет назад и погубивший цветущую юрскую флору заодно с фауной, вполне возможно, на Земле сегодня царила бы цивилизация мыслящих ящеров…

В этот момент Юра глянул на Саманту, летевшую метрах в двадцати от него, и тут же забыл про свою гипотезу. И было отчего: белокурые девичьи волосы трепетали, отброшенные назад встречным потоком воздуха, стройные загорелые ноги крепко сжимали дышащие бока Фриды, а белая майка, наволгшая морской пылью, откровенно облепила рано вызревшую грудь юной американки. Юра с горечью подумал о том, что уж, конечно, он не первый мальчик, который целовал Саманту в губы и трогал там, где ей хотелось. Ему стало так обидно, что слезы отчаяния сорвались с глаз и смешались с солеными океанскими брызгами. Он еще не знал, что это жестокое чувство, впервые посетившее его душу в миг дивного полета, называется ревностью.

Приземлились они в аэропорту Гаваны: для ориентации на посадочной полосе из огромных кумачовых полотен выложили серп и молот. Не привыкшие еще к таким перелетам могучие ящеры, тормозя, вспахали когтями бетон. Отважных подростков встречали разноцветные кубинские дети с букетами, а также группа бородачей в военной форме. Самого высокого и бородатого звали Фиделем Кастро. Он тут же взошел на трибуну и начал говорить. Сэмми, учившая в школе испанский, тихо переводила Юре, приятно щекоча дыханием ухо. Великий команданте объявил, что теперь, когда на помощь Острову свободы пришли юрские гиганты, уже никто не помешает строить социализм с кубинским лицом. А Америка, заживо гниющая под маской сытого благополучия, обречена на крах и историческое забвение. Говорил он так долго, что измученная перелетом Фрида грохнулась в голодный обморок, чуть не задавив нескольких героев Сьерра-Маэстры. Срочно пригнали грузовик свежих тунцов, и героические динозавры смогли наконец подкрепиться.

Вскоре из СССР прибыл с зерном сухогруз «Василий Чапаев». В опустевшие трюмы определили Змеюрика и Фриду, а также большой запас рыбы и мяса. Под покровом ночи и конвоем подводных лодок судно взяло курс на родину. Саманте и Юре выделили по каюте, но они каждый вечер встречались на корме, смотрели на чаек, кружащихся над пенным следом, как наши грачи кружат над весенней бороздой, и целовались. Юра хотел снова потрогать Сэмми где обычно, но она почему-то не разрешила. Мальчик обиделся, не подозревая, что у женщин, даже еще совсем маленьких, это называется любовью…

По возвращении в Москву отважный школьник был приглашен в большой гранитный дом, перед которым высится памятник первому чекисту Феликсу Дзержинскому. Юрий Владимирович принял Юру в своем просторном кабинете, крепко пожал руку, поблагодарил за отлично выполненное задание и вручил ему почетный знак «Герой с детства», предупредив, что показывать награду никому нельзя, даже маме и папе.

– Папа с нами не живет… – вздохнул подросток.

– Мы с ним поговорим… – кивнул «председатель», ободряюще глядя на тезку сквозь толстые очки.

Саманта, конечно, не захотела возвращаться в Америку к своему отцу, готовившему для человечества Апокалипсис. Она попросила политического убежища в СССР и поселилась у Юры, поступив в ту же спецшколу – к радости Олимпиады Владимировны и огорчению Ленки Зайцевой. Чтобы девочка, привыкшая к западному комфорту, достигнутому за счет ограбления стран третьего мира, не испытывала неудобств и учитывая ее заслуги перед СССР, Шмаковым дали большую квартиру в новом кирпичном доме на Таганке. Узнав об этом, а может, и по какой-то другой причине, беглый муж Лии Ивановны вернулся в семью. Юра и Саманта жили теперь каждый в своей комнате, но вечером сходились на широком балконе, чтобы полюбоваться московской красотой.

Змеюрика и Фриду разместили в благодатном Крыму, недалеко от Фороса. Вскоре ящеры дали обильное потомство, которое целыми стаями носилось над ковылями, горами и бухтами под радостные крики земледельцев, животноводов и отдыхающих. Президент Рейган страшно испугался возросшего могущества Советского Союза и затеял новый омерзительный проект под названием «Звездные войны». Но это уже другая история…

Глава 80
Змеюрик и развитие капитализма в России

Закончив повесть, Меделянский придумал название «Друзья и враги Змеюрика» и отнес в издательство «Детская литература», располагавшееся на площади Дзержинского как раз напротив Большого дома, куда Юрий Владимирович приглашал своего тезку для вручения награды. Главному редактору не сразу, но понравилась идеологическая острота этого сочинения для юношества, обдумывающего житье. Некоторые сомнения высказала цензура. Ей показалось, что повесть бросает в каком-то смысле тень на военно-промышленный комплекс СССР, вынужденный для обеспечения безопасности страны обращаться за помощью… к ископаемым динозаврам. Рукопись отправили в ЦК, где тоже заколебались, но тут внезапно умер Брежнев, и генсеком стал председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов.

В результате книга вышла в свет, получила даже несколько литературных премий, сам Анатолий Рыбаков вручил Гелию «Бронзовый кортик» за вклад в воспитание бдительности подрастающего поколения. Однако особого успеха среди юных читателей повесть не имела. И вот однажды стоматологическая жена Меделянского лечила зубы знакомому режиссеру-мультипликатору Шерстюку и подарила ему на память мужнину книжку, а тот, пока схватывала анестезия, прочитал ее одним духом, пришел в восторг, разругал иллюстрации и решил снять мультфильм о приключениях Змеюрика. Он пригласил на картину талантливую художницу по фамилии Арендерук, которую за ее любвеобилие и многобрачие в шутку прозвали Аренда Ног. Она нарисовала такого милого динозаврика, что в него сразу после премьеры первой серии влюбилась вся детвора СССР вместе с родителями.

Но тут, к несчастью, началась перестройка, отношения с Америкой опасно потеплели, и в ЦК решили, что выпускать на телеэкран вторую серию «Змеюрика», рассказывающую о том, как доблестный КГБ сорвал мрачные планы Пентагона, неловко и неполиткорректно. Конечно, это сказка, но ведь в ней намек! Запад может обидеться, засомневаться в новом мышлении, придумать какое-нибудь эмбарго, и Горбачеву придется лететь в Лондон – объясняться с Маргарет Тэтчер. В общем, съемки остановили…

Нынче пытаются представить советскую экономику эдаким тупым неповоротливым диплодоком, которому можно отъесть хвост, а он поймет это только на следующий день, когда сигнал наконец пробьется сквозь тридцатиметровое травоядное тело к голове величиной с дыньку. Но коммерческая судьба мультипликационного ящера опровергает эти злые домыслы: буквально через полгода после премьеры магазины заполнили пластмассовые, резиновые и мягкие змеюрики. Его лукавая мордочка появилась на упаковках мороженого, фантиках конфет, тюбиках пасты, детских слюнявчиках и черт знает еще на чем!

Меделянскому, своевременно зарегистрировавшему авторские права на обаятельного динозаврика, стало некогда сочинять книжки, он едва успевал отслеживать, кто, где и как использует его интеллектуальную собственность для извлечения доходов. Надо было собирать факты, вчинять иски, готовить доказательную базу, судиться, требовать возмещения материального и морального ущерба. Поначалу ему помогала жена, бросившая ради семейного бизнеса стоматологию. Многочисленные родственники, друзья и знакомые сигнализировали со всех концов бескрайнего Советского Союза о случаях незаконного употребления Змеюрика, а такие факты множились: появились санки, велосипеды, надувные матрацы, ночные горшки, майки, кепки – и все с недозволенной символикой. Шли бесконечные суды в разных городах и весях, понадобилось множество юристов…

В конце концов Гелий Захарович не выдержал и ушел к молодой адвокатессе Доре: она блестяще отсудила ему крупную сумму у Ошского завода безалкогольных напитков, без спросу налепившего улыбчивую мордочку ящера на лимонад. Брошенная стоматологиня, конечно, сразу потребовала половину прибыли, которую утраченный супруг извлекал из Змеюрика. Иск строился на том, что доходный образ динозаврика был создан в период совместного ведения хозяйства, каковое следует считать разновидностью соавторства. Однако Меделянский с детства отличался учетливой бережливостью. Его мама как-то с гордостью рассказала в передаче «Пока все дома», что сын, будучи еще безвинным ребенком, никогда не забывал в детском саду свои игрушки, зато регулярно приносил домой чужие. С годами эта особенность характера выразилась в том, что он тщательно хранил все бумажки, касавшиеся его жизни, будь то квитанция из прачечной, проездной билет, ресторанный счет или договор. Сберег Меделянский на всякий случай и внутрисемейные записки, в которых жена, занятая зубосверлением, давала ему домашние поручения: сходить в магазин, вымыть посуду, приготовить обед, пропылесосить ковры, прибить полочку, провантузить унитаз… Тщательно исследовав представленные сторонами доказательства, суд пришел к выводу: бывшая супруга не только не способствовала созданию спорного Змеюрика, а, напротив, всячески отвлекала мужа от творческого процесса различными недостойными заботами и потому не имеет никаких прав на прибыльного ящера.

С приходом капитализма Меделянский создал целую фирму «Змеюрик лимитед» и поставил дело на широкую ногу. Однако чем больше свободы накапливалось в обществе, тем меньше оставалось законобоязни. Участились случаи, когда злоумышленники рвали в клочки исполнительные листы и наотрез отказывались платить за использование бренда. Приходилось обращаться к «решалам» из числа бывших спортсменов с уголовными наклонностями, вроде первого мужа Натальи Павловны – Дэна. При фирме «Змеюрик лимитед» возникла служба безопасности с надежной группой быстрого реагирования, готовой по первой команде вылететь в любую точку распавшегося Советского Союза и даже в дальнее зарубежье, чтобы выбить должок.

Едва приподнялся железный занавес, опущенный когда-то Черчиллем, советские граждане брызнули во все стороны света, унося с собой в новые Палестины вместе с любимыми книгами, красными дипломами вузов, обидами на Родину-мачеху также и знаменитого мультипликационного динозаврика. А некоторые, занявшись на новом месте мелким бизнесом, простодушно использовали облик Змеюрика, скажем, на вывеске своего ресторанчика «Разгуляй». Ведь трудно, согласитесь, увидев улыбчивую советскую рептилию над входом в заведение, не затомиться ностальгической грустью, от которой излечивает лишь графинчик холодной «Столичной» под квашеную капустку и соленые рыжики. Даже знаменитый скульптор Цинандали одно время носился с идеей поставить сорокаметровый памятник вымершим динозаврам в штате Канзас, причем будущему изваянию собирался придать черты Змеюрика. Он вел об этом переговоры с Меделянским, заломившим, по совести сказать, несусветную цену. Увы, бомба террористов разрушила не только гигантскую скульптуру «Колумба-Давида-Святослава», погубив самого ваятеля, но и эти далеко идущие планы.

Кстати, с победой демократии и рынка Гелий Захарович ненадолго вернулся к письменному столу, чтобы исправить некоторые досадные эпизоды, включенные в повесть под давлением беспощадной советской цензуры. Согласно новой редакции Юра Шмаков нашел хладнокровного детеныша так же случайно в универсаме и так же принес в уголок живой природы. Учительница биологии Олимпиада Владимировна, как и в первой редакции, не смогла классифицировать ящерообразное существо и обратилась за помощью в Палеонтологический музей. На этом совпадения заканчивались.

Главный хранитель музея, являвшийся, как и добрая половина населения СССР, тайным осведомителем КГБ (вторая половина попросту служила в этой разветвленной организации на штатных должностях), побежал на Лубянку и стукнул, что обнаружен живой детеныш кетцалькоатля. Срочно доложили Брежневу, тот обрадовался, наградил себя четвертой Звездой Героя и объявил на Политбюро, что теперь у них есть чем ответить на рейгановские «Звездные войны» – секретной операцией «Крылья Победы». Кремлевские старцы встретили план аплодисментами. Понять их можно: научно-техническое состязание с Америкой было к тому времени безнадежно проиграно, и летающие гигантские рептилии казались последней надеждой Советского Союза – этого одряхлевшего, отставшего от мирового прогресса геополитического монстра. Последние силы Империя зла надорвала в безнадежной борьбе со всенародным диссидентством, которым из горьковской ссылки, как некогда Ленин из Цюриха, руководил академик Сахаров, вдохновляемый буйной Еленой Боннер. Каким образом всенародное диссидентство уживалось со столь же массовым стукачеством, автор разъяснять юным читателям не стал.

Итак, Брежнев приказал срочно найти Змеюрику жену, чтобы наладить серийное выведение летающих ящеров. Плечистые мужчины с рублеными лицами, одетые в одинаковые серые плащи и шляпы, перебили в магазинах от Бреста до Владивостока все яйца, даже вареные, но самку так и не обнаружили. Кстати, этот варварский погром окончательно подорвал хрупкую продовольственную базу СССР, дефицит продуктов стал стремительно нарастать, спровоцировал голодные бунты, драки возле винных магазинов, что в конечном счете и привело к распаду страны.

Пока шли лихорадочные поиски самки, Змеюрика поместили в секретную биологическую лабораторию КГБ, где по странному стечению обстоятельств работала научным сотрудником мать Юры – Лия Ивановна Шмакова. Отец Юры Игорь Борисович был диссидентом, ярым сторонником Сахарова, и семейная жизнь супругов, поженившихся еще студентами, постепенно превратилась в бесконечные идеологические споры, свидетелем которых был подрастающий сын. Лия Ивановна, как многие советские интеллигенты, считала, что любая власть от Бога, что социализм – просто очередная ипостась Высшего Промысла и надо честно служить Отечеству, кто бы ни сидел в Кремле.

Игорь Борисович, напротив, полагал необходимым бороться с подлой властью любыми средствами, – если надо, взывая к поддержке внешних сил. Служа в журнале «Вопросы мира и социализма», он на партийные собрания ходил с ксерокопированным Солженицыным за пазухой и нарочно голосовал за самые нелепые решения, нанося тем самым посильный вред Империи зла. По ночам он слушал «Голос Америки» и принципиально читал «Известия», а не «Правду» – главный орган ненавистного ЦК КПСС. Узнав, что его жена из академического института переходит на денежную должность в секретную военную лабораторию, он окончательно возмутился и ушел из семьи к юной диссидентке – дочке заместителя министра. Это стало страшным ударом для Лии Ивановны, горячо любившей мужа, несмотря на идейные споры, и обернулось ужасной травмой для Юры, лишившегося мужского пригляда в самом, как говорится, переходном возрасте.

Он был на грани подростковой депрессии, но тут его неожиданно поддержала Саманта Смайл – четырнадцатилетняя американка. Юра сразу выделил эту скромную пышноволосую девочку, чуть стеснявшуюся своего преждевременного бюста, из группы заокеанских ребят, приехавших по обмену к ним в спецшколу с углубленным изучением английского. Она первой подошла к нему и предложила дружбу. Как и многие советские подростки, Юра был уже немного испорчен торопливым подъездным петтингом с Ленкой Зайцевой. На первом же свидании он попытался проникнуть Саманте под кофточку, но она, глубоко вздохнув и вывернув пронырливую руку болезненным приемом дзюдо, объяснила Юре, что Америка – очень религиозная страна с прочной семейной моралью, и посоветовала ему не торопиться с началом половой жизни, а лучше все силы отдать учебе.

Кроме того, под большим секретом Саманта поведала, что ее отец, герой Вьетнамской войны Роберт Смайл, служит в ЦРУ, где хорошо знают про тщетные попытки КГБ разыскать самку кетцалькоатля, чтобы, получив новое биологическое оружие, закошмарить весь цивилизованный мир и отсрочить неизбежный крах тоталитаризма. Да, такая самка существует, но она находится под покровительством Конгресса США и никогда не попадет в руки коммунистических вождей, особенно в руки кубинского фанатика Фиделя Кастро. Юра, потрясенный услышанным, рассказал обо всем матери, и Лия Ивановна, расплакавшись, призналась сыну, что работает как раз в той самой секретной лаборатории, которая занимается репродукцией ископаемых форм жизни с помощью клонирования. А пошла она на это постыдное сотрудничество с режимом лишь для того, чтобы получше кормить растущего сына, ведь в магазинах ничего нет, а сотрудникам лаборатории каждую неделю выдают продовольственный заказ и раз в год – талон на посещение закрытой секции универмага для покупки носильных вещей. После ухода мужа Лия Ивановна много размышляла, глубоко раскаялась и готова помочь сыну спасти мир от красной чумы и челюстей динозавров.

В общем, она тайно провела Юру и Саманту на строго охраняемый подмосковный полигон. Дальше события разворачивались примерно так же, как и в первой редакции, с той только разницей, что дети улетели вдвоем на Змеюрике в Турцию, а гнались за ними не «стеллсы», а МиГи. Саманта получала инструкции не из допотопного «Сокола» в кожаном чехле, а из новейшей модели «Сони» размером с пудреницу. Из Турции подростков и динозавра на танкере «Генерал Грант» переправили в Америку, а там радостный Змеюрик встретился со своей суженой Фридой, названной так потому, что Америка – самая свободная в мире страна. Лию Ивановну, конечно, схватили, отдали под суд и после пыток сослали в Сибирь, но муж, узнав о ее героическом поступке, поехал, как жены декабристов, вместе с ней в морозную Ялдыму.

Юра, получив американское гражданство, поступил в колледж, где училась Саманта. Героических подростков принял в Белом доме президент и подарил им бессрочный билет в Диснейленд на два лица, намекая, конечно, на то, что дружба со временем может перерасти в прочную семейную любовь. Брежнев, узнав о крахе операции «Крылья Победы», умер от огорчения. Сменивший его Андропов, получив от разведки информацию, что Америка готовит налет крылатых динозавров на страны Варшавского блока, стал лихорадочно организовывать отпор и скончался от переутомления. Следующий генсек Черненко, сознавая бессмысленность сопротивления, отравился копченым лещом. В результате трех скоропостижных смертей к власти пришел Горбачев. Он знал, что тягаться с Америкой, вооруженной летающими ящерами, бессмысленно, и объявил перестройку, вернув Сахарова и Боннер из Горького, а Лию Ивановну с мужем – из Ялдымы.

Ясное дело, американцы одурачили Советы, пойдя на военную хитрость. Они, будучи гуманистами, даже не собирались использовать динозавров как биологическое оружие. Нет, они поселили Змеюрика и Фриду с потомством в опустевшей индейской резервации (все молодые аборигены разъехались в университеты, а старейшины племени, получая огромные пенсии, пустились путешествовать по свету) и устроили там природный заповедник, куда стремятся туристы со всего мира. Испражнения ископаемых рептилий, ко всему прочему, оказались уникальным сырьем для косметологов: из него изготавливают удивительный крем, разглаживающий любые, самые глубокие морщины. И теперь в Америке юную студентку невозможно отличить от сестры милосердия времен Первой мировой, из-за чего случается множество забавных до пикантности недоразумений. Но это уже другая история…

К сожалению, выйдя в свет, новая версия «Змеюрика» шумного успеха также не имела: международная детвора в то время сходила с ума от «Гарри Поттера» – жалкого подражания песенке Аллы Пугачевой про начинающего бестолкового мага, который «сделать хотел грозу, а получил козу». Впрочем, Меделянский особо не горевал: за свою сказку он получил из дрожащих от волнения рук Ельцина орден «За заслуги перед Отечеством», а из твердых рук Мадлен Олбрайт принял золотой диплом «Верный друг Америки» и пожизненную въездную визу. Кроме того, глава Русского ПЕН-клуба Анатолий Рыбаков вручил ему премию «За выдавливание раба из подрастающего поколения».

Покончив с творчеством, теперь, видимо, навсегда, Гелий Захарович с помощью жены Доры серьезно занялся коммерческим использованием своего знаменитого бренда. Кокотов, состоявший с Меделянским в одной секции детских писателей, снискал расположение мэтра тем, что, будучи в командировке на Сахалине, упал, ударился копчиком и купил в аптеке мазь от ушибов, в которую входил яд какого-то местного аспида. На тюбике, знамо дело, был нарисован улыбчивый Змеюрик. Мазь выпускало совместное российско-японское предприятие. Честным самураям даже в голову не приходило, что их партнеры с северных территорий вот так, не спросив разрешения, используют чужую интеллектуальную собственность. В итоге Доре удалось слупить со смущенных японцев столько иен, что Меделянский при всей своей жадности поставил Андрею Львовичу в благодарность за своевременную информацию пятилитровую бутыль виски, купленную в дьюти-фри. Вручая емкость, он даже сказал, что теперь в долгу у коллеги по перу.

Об этом-то должке и вспомнил писодей, созывая гостей на брачный пир. Гелий Захарович охотно принял приглашение, обеспечив торжество не только статусом, но и ярким скандалом, без которого свадьба, как известно, не свадьба. С годами стирается острота первых интимных ощущений, именуемых странным словом «воллюст». Постепенно ветшают и куда-то пропадают подарки, поднесенные молодым. Да что подарки! Сплошь и рядом без следа исчезает, расточается и сам брак вместе с отметкой в паспорте. Но о том, как свидетель со стороны невесты под крики «горько!» засветил в глаз жениху, а тот, рухнув, опрокинул стол с закусками на тещу, – такое не забыть, такое в памяти навсегда!

Меделянский вел себя солидно: пришел без жены Доры, судившейся где-то за Уралом, и подарил молодым комплект постельного белья с фирменной нашивкой, изображавшей Змеюрика и Фриду с выводком. Затем Гелий Захарович сказал долгий тост о роли жены в творческой судьбе писателя, приведя при этом в качестве положительного примера Анну Сниткину-Достоевскую, а в качестве отрицательного Наталью Николаевну Пушкину-Ланскую, что вызвало негодование детского поэта Яськина, страшно завидовавшего коммерческому успеху знаменитой рептилии.

«Не трожь Наташу!» – тихо предупредил он, но Меделянский не внял и в завязавшемся после первичного насыщения литературном разговоре громко посетовал, как трудно собирать по всему миру дань с проходимцев, желающих нажиться на его гениальном творении. Тогда Яськин встал и, плеща водкой из рюмки, произнес путаный спич про отдельных писателей, которые не только буквально вползли в детскую литературу на брюхе, но еще подобно гадам пресмыкаются перед золотым тельцом. А ведь главное в жизни – красота, представленная на данном мероприятии очаровательной невестой. Однако и это не насторожило Меделянского. Когда начались танцы, он трижды пригласил Веронику, на что Кокотов даже не обратил внимания, так как в это самое время юношеский прозаик Братский горячо доказывал ему, что хваленый Джойс – просто графоман, раздутый бестолковыми филологами, ни разу не дочитавшими пресловутого «Улисса» до конца. Зато назойливый интерес «свадебного генерала» к невесте возмутил Яськина. Едва Гелий Захарович снова двинулся к Веронике с танцевальными намерениями, раздался пронзительный клич «долой змеюриковщину!» – и случилась добротная литературная драка…

Сбежавшиеся официанты едва оторвали детского поэта от горла посиневшего Меделянского. Вероника, заглаживая неловкость, потом долго успокаивала уложенного на диванчик мэтра, гладила его по редким волосам, называя «бедным динозавриком». Между прочим, она сообщила, что в ее родной Вятке продаются трусики с улыбчивым Змеюриком на передке. Более того, именно такие трусики сейчас на ней. Непонятно, что воротило к жизни побитого лауреата: мысли о нижнем белье невесты или возмущение очередным хищением кровного бренда, но он с трудом поднялся, сел за стол и вскоре помирился с Яськиным, сойдясь на том, что Шолохов, без сомнений, украл «Тихий Дон» у неведомого гения. За это и выпили.

После свадьбы Кокотов ни разу не встречался с Меделянским, изредка наблюдая его по телевизору. В эфире Гелий Захарович говорил всегда одно и то же: рассказывал, как придумал бессмертного Змеюрика, стоя в очереди за диетическими яйцами. Еще он жаловался, как трудно писать честные книги для детей под пятой тоталитаризма. Однажды съемочная группа передачи «На свежем воздухе» приехала к нему на дачу. Судя по огромному коттеджу, напоминавшему помесь готического замка с боярскими палатами, фирма «Змеюрик лимитед» процветала. И тут случилась беда, о чем радостно сообщила вся желтая пресса. Неутомимая юридическая жена Дора убедила мужа в том, что он не кто иной, как основоположник мирового «динозаврства». Следовательно, игрушки, книжки, мультики, фильмы, компьютерные забавы с участием ящеров, имеющие хождение на планете Земля, включая блокбастер «Парк Юрского периода» воришки Спилберга, – все это есть незаконное использование интеллектуальных прав Меделянского, короче, плагиат. Подали иск в Европейский суд. Но как говорится, не буди лихо, пока оно тихо!

Первой, прочитав в МК статью «Россия – родина динозавров», очнулась старушка Арендерук. Она к шестидесяти пяти годам нашла наконец мужчину своих грез – молодого, образованного, спортивного, неутомимого альфонса. Его содержание стоило недешево, и Арендерук подала в суд, чтобы иметь законный доход. В самом деле, покупатель реагирует не на смутный литературный образ, а на конкретную лукавую мордочку, нарисованную художницей. Мало того, ее адвокаты потребовали, чтобы писатель компенсировал упущенную выгоду, а именно: вернул деньги, которые незаконно получал, жадно эксплуатируя коллективный бренд.

Следом спохватились наследники режиссера Шерстюка, который в голодные 90-е, когда в помещении «Союзмультфильма» был оптовый склад китайского ширпотреба, эмигрировал в Израиль, где умер от тоски по России и собутыльникам, оставшимся допивать на родине. Наследники утверждали: если бы гений анимации не увлекся, леча зубы, малоизвестной повестушкой третьеразрядного автора, никто бы никогда не узнал про Змеюрика. Стороны вошли в процесс, и по требованию истцов были приняты обеспечительные меры: до приговора суда Меделянский не мог снять со счетов ни копейки.

Но все это мелкие пустяки по сравнению с тем, что случилось в Брюсселе. Там Гелий Захарович влип по полной программе: его самого обвинили в плагиате, убедительно доказав, что змеи и драконы – непременные обитатели мирового фольклора с незапамятных времен, а книга сэра Артура Конан Дойля «Затерянный мир», вышедшая еще в начале двадцатого века, вообще не оставляла от нахальных притязаний камня на камне. Более того, за беспардонное использование чужой интеллектуальной собственности Меделянскому самому грозил разорительный штраф или даже – тюрьма. Взбешенный таким поворотом, он выгнал вон юридическую жену Дору и нанял знаменитого адвоката Эммануила Морекопова, прозванного в узких кругах Эммой за стальной характер и нежную сексуальную ориентацию. Впрочем, в литературных кругах поговаривали, что у Гелия к тому времени завелась пассия и он просто воспользовался профессиональной оплошностью супруги для освежения личной жизни.

Защиту Меделянского Эмма построил на двух китах. Во-первых, он напомнил, что его клиент – обладатель золотого диплома «Верный друг Америки». Чуткий к симпатиям Большого Заокеанского Брата, брюссельский суд принял это во внимание. Во-вторых, сославшись на авторитет Пушкина, Морекопов утверждал: русские писатели вообще ленивы и нелюбопытны, а его подзащитный даже на этом малокультурном фоне – чудовищно дремуч. Он не только не читал «Затерянный мир», но даже никогда не слышал о сэре Артуре Конан Дойле. Такое объяснение вполне устроило судей, по секрету считавших Россию снежными джунглями, заселенными дикарями в шубах, – и угроза длительного тюремного заключения отпала. Теперь оставалось свести к минимуму штраф. Опытный Эмма придумал гениальный ход – объявил Гелия выдающимся диссидентом, сподвижником Сахарова, а его книжку про Змеюрика – едкой сатирой на советскую Империю зла с ее агрессивным военно-промышленным комплексом. Летающие ящеры – это просто саркастическая аллегория, намекающая на межконтинентальные ракеты «Сатана». В качестве последнего довода Морекопов хотел представить высокому суду внутренний отзыв военной цензуры, которая, как помнит читатель, сомневалась в целесообразности публикации повести.

Полковник, заведовавший спецархивом, смекнув что к чему, запросил за документик огромную сумму. Кроме того, немалых расходов требовала вялотекущая, но дорогостоящая тяжба с Арендерук и наследниками Шерстюка. А тут еще отставленная юридическая жена Дора затребовала свою долю в бизнесе и открыла третий судебный фронт, угрожая предать широкой гласности зверства спецотдела фирмы «Змеюрик лимитед», выбивавшего долги из честных предпринимателей. Да и первая, зуболечебная супруга не унималась. Заручившись поддержкой влиятельной феминистской организации, она потребовала денежной компенсации за то, что во время создания плодоносного Змеюрика подвергалась нещадной сексуальной эксплуатации со стороны мужа. Это был уже четвертый фронт…

Глава 81
Совет в «Ипокренине»

Булькнула старая верная «Моторола», и автор «Кентавра желаний», не допив приютский кофе, пахнущий почему-то сожженным автомобильным сцеплением, распечатал конвертик.

О мой рыцарь! Я заехала в храм к отцу Владимиру и поставила свечку св. целителю Пантелеимону. Сегодня я в «Ипокренино», кажется, не вернусь. Но душой и телом я с Вами, мой робкий вожатый в страну счастья! Адвокат Лапузина хочет предложить нам мировое соглашение. Алсу выпила пачку снотворного и попала в больницу. Я должна ее проведать, поймите меня правильно. Все утро корю себя, не надо было столько всего рассказывать. Мы просто поспешили, а ведь я Вас предупреждала! Но у нас еще все впереди. Ах, какие нас ждут роскошные ночи, мой герой! Мы будем любить друг друга в ночном море, в светящейся теплой соленой воде! Почти уже Ваша Н. О.

Слово «почти» уязвило бедного литератора, как ядовитая колючка, выпущенная злым индейцем из духовой трубки. Полчаса Кокотов сидел неподвижно, будто парализованный, обдумывая ответ. Он хотел, соблюдая мужское достоинство, переходящее в легкую самоиронию, намекнуть на сокровенные обстоятельства, повредившие полноценной взаимности. Вконец измучившись, писодей послал Наталье Павловне краткий шедевр деликатной развязности:

Жду с окончательными намерениями. Уже Ваш А. К.

Одевшись, Андрей Львович посмотрел на себя в зеркало и постарался придать лицу выражение отрешенной добропорядочности, какое обычно напускает на себя прохожий, справив скорую нужду и вернувшись из кустов на оживленный тротуар. После нескольких попыток это ему удалось.

В коридоре писодей нос к носу столкнулся с Владимиром Борисовичем. Дантист, напевая марш дроздовцев, нес в плевательнице яблоко и кусок хлеба с маслом. Он был, как обычно, в белом халате и галифе с лампасами, но на этот раз почему-то не в начищенных гармошчатых сапогах, а в замшевых тапочках с помпонами.

– Ну, как дела над Понырями? – вежливо спросил Андрей Львович.

– Да что там Поныри! Говорят, вы ночью такую тут Прохоровку устроили!

– Ну, уж и скажут… – зарделся автор «Сердца порока», ощутив прилив незаслуженной половой гордости.

– А я ведь грешным делом и сам к ней клинья подбивал. Влекущая дама! Несколько раз предлагал бесплатный осмотр ротовой полости. Звал полетать над Понырями. Нет! Гордая! Чем же вы-то ее взяли? – Доктор посмотрел на соперника с уважительным недоумением. – Не смею, конечно, расспрашивать, но все-таки, как мужчина мужчине, откройтесь! Если оценивать по десятибалльной шкале… Как она, а?

– М-м… Э-э-э… Девять целых и девять десятых, пожалуй…

– Я примерно так и думал. – Грустно улыбнувшись, дантист крутанул казачий ус. – А зубик-то вам залечить все-таки надо. Женщина серьезная, может неправильно понять!

– Конечно, обязательно… – закивал Кокотов, нащупывая языком кариесное дупло.

– В любое время!

На лестничной площадке ему встретились ветераны: Ящик шел под руку со Златой, а следом брели вдова внебрачного сына Блока в шляпке с вуалью и архитектор Пустохин с бамбуковой тростью. Увидев героя своих шептаний, они выстроились вдоль стены и, почтительно поздоровавшись, смотрели на него во все глаза, как пионеры на старшеклассника, про которого говорят, что он уже целуется со взрослыми тетями.

– Вас Бездынько ищет… – доложил Ящик.

– Он про вас стихи написал… – смущенно добавила Воскобойникова.

– Я знаю… – важно кивнул писодей и проследовал далее.

Удивительное дело, но ему вдруг стало казаться, будто минувшей ночью он и в самом деле совершил многократный подвиг любви и довел Наталью Павловну до той степени счастливого изнеможения, когда женщине хочется превратиться в прикроватный коврик своего мужчины. Эта версия пока еще существовала в его душе в виде желательной фантазии, но уже стремилась к тому, чтобы стать воспоминанием.

В приемной Андрей Львович, конечно же, столкнулся с Валентиной Никифоровной. Она усмехнулась и состроила гримасу равнодушного презрения к тому, о чем судачит теперь все «Ипокренино». В ответ он, вспомнив «муравьиную тропку», скроил блудливую мину вольно-амурного стрелка, не отвечающего за пронзенные им дамские сердца. Оскорбленная женщина вспыхнула лицом, тряхнула прической и гневно вышла из приемной, обозначая полный разрыв. Лишь легкое подрагивание ягодиц намекало на возможность прощения, которое надо еще заслужить.

Глядя ей вслед и дивясь своей нарастающей аморальности, Кокотов нахально подумал: прежде чем снова идти на взятие Обояровой, хорошо бы во избежание повторного конфуза испытаться на бухгалтерше. Так, для спокойствия. А что? Тестируют же пилотов перед ответственным полетом на специальных тренажерах! В конце концов, Валентина ему не чужая! О, если бы автор «Заблудившихся в алькове» знал, к каким невообразимым жизненным сдвигам приведет эта фривольная мыслишка, блуднувшая в его мозгу, он бы тут же срочно затоптал ее, как окурок, брошенный возле бензоколонки.

Но он этого не сделал! Нет, не сделал…

– Вас ждут! – прошелестела секретарша с тихим восторгом.

Андрей Львович одарил бедняжку взглядом, не исключающим посильного участия в ее скудной женственности, и вошел в кабинет. Пахнуло пряным табачным дымом: это Жарынин развалился в кресле и курил трубку, держа ее в ладони, как любимую птицу. Огуревич, завидя счастливого соперника, напряг щеки, поджал губы и, едва кивнув, отвернулся к полкам с бесконечными томами Эзотерической энциклопедии. Однако Кокотов успел-таки ответить ему сдержанным полупоклоном, исполненным нескрываемого мужского превосходства. У окна скромно стоял Меделянский. Он сильно изменился: постарел, заморщинился и усох, став ниже ростом. По-всему, случилось это с ним недавно: ярко-клетчатый пиджак мешком висел на скукожившемся теле, а щегольской галстук выглядел нелепо на шее, обвисшей, как у мастифа. Обычно печальное превращение в старика влечет за собой неизбежные перемены в одежде, но на это требуются время и смирение.

«М-да, доконал тебя Змеюрик!» – сочувственно подумал писодей.

– А вот и мой соавтор! – воскликнул Жарынин, указав дымящимся влажным мундштуком на вошедшего.

– Кокотов?! – Меделянский усмехнулся какому-то странному, только ему понятному совпадению.

– Ну да, Кокотов, прозаик прустовской школы! А разве я вам не говорил? – удивился игровод.

– Что прустовской – говорили, но фамилию не называли.

– Могли бы догадаться! – хохотнул Дмитрий Антонович. – Разве много у нас прозаиков прустовской школы?

– К сожалению, много, – вздохнул отец Змеюрика. – Ну, здравствуй, Андрей, – и осторожно, точно ожидая отпора, протянул руку.

– Здравствуйте, Гелий Захарович!

– Значит, ты теперь в кино подался?

– Да вот мы… с Дмитрием Антоновичем… пишем сценарий по моему «Гипсовому трубачу».

– Неплохая повестушка, читал, – отечески одобрил Меделянский.

– Он у нас не только сценарии писать успевает! – подмигнул режиссер.

Жарынин был слегка развязен, как человек, чей организм почти трезв, но окончательно алкоголем еще не покинут. Аркадий Петрович от этих слов покраснел и дернул головой, отгоняя ревнивые видения. Писодей же напустил на себя скромную многозначительность, подтверждая самые невероятные подозрения. Впрочем, он с тревогой подумал еще и о том, что ревнивец директор может сгоряча заглянуть в свои торсионные поля, узнать позорную правду и осрамить его на весь Дом ветеранов.

– Ну и что же вы тут еще успеваете? – спросил Меделянский.

– Мы за «Ипокренино» боремся! – потупившись, объяснил автор «Преданных объятий».

– И чего хотите?

– Справедливости…

– Справедливости? Хм. В России справедливость невозможна. Ее даже в Европе нет. Я вот прямо из Брюсселя. Слыхали, как они там все повернули?

– Читали. В «Артефактах недели», – кивнул Жарынин.

– Не любит нас Европа, – согласился Огуревич, с осуждением посмотрев почему-то на Кокотова.

– Европа не любит Россию, как уродливая коротышка – рослую красавицу! – изверг вместе с клубами дыма игровод.

– А если конкретнее? – поинтересовался Меделянский.

– Конкретнее? – насупился режиссер. – Про Ибрагимбыкова вы, надеюсь, слышали?

– В общих чертах… – поджал губы Гелий Захарович.

– Он оказался непростым парнем. Я его недооценил. Сюда приезжал Имоверов со съемочной группой…

– Ого! И сколько же это стоило? – вскинул седые брови создатель Змеюрика.

– Нисколько. Мой однокурсник – заместитель главного редактора. Помог по дружбе. Смонтировали роскошный сюжет про беззащитных стариков и наглого рейдера. Я сказал спич… неплохой, по-моему… – Жарынин сделал продуманную паузу, оставляя другим оценить его ораторский талант.

– Да, Дмитрий Антонович хорошо выступил! – подтвердил Огуревич.

– Особенно про тихую гавань талантов, – добавил Кокотов с сарказмом, тонким, как художественная резьба по рисовому зернышку.

– В общем, после такого сюжета просто бери и сажай, – подытожил игровод.

– Умный ход, – согласился Меделянский.

– Но Ибрагимбыков сработал на опережение. Он заплатил главному редактору, и тот вместо нашего сюжета пустил в эфир «джинсу» про доброго кавказского дядю, бескорыстно влюбленного в «Ипокренино». Заодно показали всей стране обвалившуюся штукатурку и сосиски размером с птичий пенис…

– Ну, вы уж скажете, – вяло возмутился директор.

– Не спорьте, Аркадий Петрович, хозяйство вы, прямо скажем, подзапустили. Я, конечно, понимаю: Сверхразум и все такое, но и на грешную землю надо хоть иногда спускаться, голубчик! – нестрого попенял ему Гелий Захарович.

– Но вы же знаете, – захныкал Огуревич, – после катастрофы с «чемадуриками» мы живем в долг. Старики с жилплощадью к нам почти не поступают. Корпоративные заезды из-за кризиса – редкость. Мемориальные скамейки почти не берут. Даже на ночь никто не останавливается – далековато от Москвы…

– Ой ли! – усмехнулся игровод.

– Ну, так… иногда… – потупился торсионный скиталец.

– Но вы же менеджер. Придумайте что-нибудь!

– Я и хотел за хорошие деньги гастарбайтеров во врачебные кабинеты и пустые номера заселить. По шесть таджиков в комнату. Но ветераны бунт подняли, собрали совет старейшин…

– Знаю, они мне телеграмму в Брюссель отбили.

– Правильно деды возмутились! – похвалил Жарынин. – Вы бы еще вьетнамцев сюда завезли. Они маленькие – их и по десять в комнату можно напихать.

– Почему сразу вьетнамцы?! – обиделся Огуревич.

– Ладно, с телевидением не получилось. Что вы еще предприняли? – глянув на часы, довольно строго спросил Меделянский.

– Вы к нам из Брюсселя с ревизией? – насупился игровод.

– Нет-нет… Я просто хочу понять ситуацию.

– Мы вышли на Скурятина! – мрачно объявил Жарынин.

– Ого! – оживился Гелий Захарович.

– Он очень хорошо нас принял, обещал помочь, – вставил Кокотов.

– Клипы показывал?

– Конечно!

– «Степь да степь»?

– «Средь шумного бала…»

– Добрый знак!

– Мы сыграли на его патриотизме, – добавил писодей.

– Ну, если сам начальник Федерального управления конституционной стабильностью обещал помочь, тогда о чем мы здесь говорим? Мне, кстати, в Москву пора, у меня переговоры с наследниками Шерстюка. Такой тихий, скромный, талантливый был дедушка – и такие наглые, ненасытные внуки! А кому именно Скурятин вас поручил?

– Дадакину.

– Скверный знак.

– Вы знаете Дадакина?

– Еще бы! Сколько же он взял с вас за доступ к телу?

– С нас? Нисколько, – гулко рассмеялся Жарынин. – Один хороший человек провел нас бесплатно.

– Друг Высоцкого! – уточнил Кокотов, волнуясь, что его вклад в спасение «Ипокренина» недооценят.

– Бесплатно? Странно, – промямлил Гелий Захарович, и на его морщинистое лицо легла лиловая тень тяжелой финансовой утраты. – И что же Дадакин?

– Оказался предателем.

– Что вы говорите? – У создателя Змеюрика явно отлегло от сердца.

– Увы! Как сказал Сен-Жон Перс, «космополитизм начинается там, где деньги, а патриотизм заканчивается там, где деньги». В общем, наш бдительный Андрей Львович пошел на романтическое свидание и застал Дадакина у дальней беседки…

– …С Ибрагимбыковым. Они о чем-то договаривались! – живо перебил писодей, понимая, что настал его звездный миг. – Был еще и третий, по-моему, главный, но он не выходил из машины, и лица я не видел. Ибрагимбыков явно что-то пообещал Дадакину…

– Что именно?

– А тут и к гадалке не ходи: землю пообещал, – усмехнулся Жарынин. – Земля-то золотая! Оттяпают, как «Небежин луг», и построят имение. Места заповедные, лес, пруды, минеральная водичка…

– А при чем тут «Небежин луг»? – хором вскричали Огуревич и Меделянский.

– Но ведь вы же его продали?

– А на что было кормить стариков? – горестно напряг щеки директор.

– Попросили бы помощи у Союза служителей сцены! – не подумав, предложил Кокотов.

– У ССС? – нервно вскрикнул Аркадий Петрович.

– У Борьки? – скривился игровод. – Ха-ха!

Андрей Львович вспомнил лицо председателя ССС Бориса Жменя, круглое, холеное, нежно-жуликоватое, и понял, что ляпнул глупость.

– Ну а вы пытались хотя бы связаться с Дадакиным? – спросил Меделянский.

– Разумеется. Он был холоден и сказал, что Скурятин внимательно ознакомился с проблемой и послал всех нас в суд, – ответил Жарынин. – Сначала я решил, что это самодеятельность Дадакина, и позвонил Тамаре…

– Оч-чень интересная женщина! – Сатирическая улыбка озарила морщины Гелия Захаровича.

– Вы ее знаете?

– Конечно! Я бывал у Эдуарда Степановича, предлагал сделать моего Змеюрика эмблемой зимней Олимпиады в Сочи.

– Ну и? – насторожился Огуревич.

– В целом идея ему понравилась, но этот мерзавец Дадакин сказал, что зимой змеи обычно спят. Если бы летняя Олимпиада – тогда другое дело. А что вам ответила Тамара?

– Ничего.

– Понятно.

– А потом еще и Вова из Коврова…

– Минуточку, так вас Мохнач провел к Скурятину? – озаботился Гелий Захарович. – Бесплатно?

– Нет, не бесплатно. Я обещал снять его подружку в нашем фильме.

– Боже, как мелко!

– Почему же мелко? – возразил, багровея, игровод. – Не всем, как вам, удаются вечные образы! Иные довольствуются массовкой на заднем плане. Кстати, на Марс хотят отправить платиновую пластину с изображениями главных достижений земной цивилизации. Я бы на вашем месте добивался, чтобы там обязательно оттиснули Змеюрика!

– Я подумаю, – процедил Меделянский.

– Ну и что ваш Вова? – спросил Огуревич.

– Вова рыдал, – вздохнул режиссер, – жаловался, что у него из-за нас болит сердце, а ему утром играть в футбол с Самим! В общем, и дела не сделали, и хорошего человека подвели, – сурово подытожил Жарынин.

– А может, нам тоже пообещать Дадакину землю? – предложил Кокотов.

– Нет, не получится, – покачал головой Дмитрий Антонович.

– Да, не выйдет. Они берут только у себе подобных… – согласился Меделянский.

– И что же нам делать? – всхлипнул директор, явно тяпнув от безысходности внутреннего алкоголя.

– А нельзя ли напустить на Ибрагимбыкова ваших энергетических глистов? – с нарочитой серьезностью спросил игровод.

– Издеваетесь?

– Неплохая мысль! – поддержал отец Змеюрика.

– В принципе, конечно, можно, но ведь это же фактически убийство!

– Нет, к убийству я еще не готов… – покачал головой режиссер и принялся чистить трубку.

Глава 82
Кеша

В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет канцелярской тенью скользнула секретарша:

– Аркадий Петрович, к вам Иннокентий Мечиславович!

– Наконец-то! Зовите же! – расцвел Огуревич.

Кокотов сразу узнал в госте правнука Яна Казимировича Кешу. Загорелое спортивное лицо молодого человека выражало торопливую и беспредметную доброжелательность. Одет он был со вкусом: дорогой серый костюм, белоснежная сорочка, неброский, но элегантный офисный галстук и ярко-рыжие ботинки с дырчатым узором на мысках. В руке Болтянский-младший держал скромный коричневый портфельчик с деликатным, но приметным знающему глазу тиснением «Меркурий».

– Я, кажется, опоздал? – спросил Кеша, улыбнувшись, отчего его доброжелательность сделалась еще беспредметнее.

– Ничего-ничего! – успокоил Аркадий Петрович. – Мы сами только вот недавно собрались. Советуемся…

– Пунктуальнее надо быть, юноша! – заметил Меделянский недовольным голосом, так как успел сравнить свою обувь с рыжими штиблетами молодого пижона.

– Простите, в Москве такие пробки! – извинился правнук, придав улыбке оттенок раскаяния.

– Неудивительно! – возмутился Гелий Захарович, рассмотрев также и фирменный вензель на портфеле. – Надо было в девяностые дороги с развязками строить, а не виллы на Лазурном Берегу!

– Неужели вы всерьез думаете, что кто-то станет давиться за власть, чтобы потом строить вам дороги, а не себе – виллы? – усмехнулся режиссер.

– А вы… вы, значит, и есть тот самый господин Меделянский? Я же вырос на вашем Змеюрике! – воскликнул Кеша.

– На котором из двух? – не удержался Кокотов, намекая на вторую, капиталистическую редакцию повести.

– Не вы один, – подобрел старик, пропустив мимо ушей колкость писодея. – А вы, собственно, кто?

– Ах, совсем забыл представить! – спохватился Огуревич. – Иннокентий Мечиславович – правнук нашего дорогого Яна Казимировича.

– Да, дедушка просил вам помочь. – Молодой человек кивнул соавторам, как старым знакомым.

– А чем вы, собственно, можете нам помочь? – подозрительно спросил игровод. – Нам даже Скурятин не помог.

– Скурятин – чиновник. А я юрист.

– Юристы, как сказал Сен-Жон Перс, – это люди, которые с помощью закона попирают справедливость.

– Надо же! Никогда не слышал… Здорово! Ну, господа, не будем терять времени! У меня сегодня еще переговоры, а ночью я улетаю во Франкфурт… – Кеша мельком глянул на часы, с которыми его не пустили бы к Скурятину даже на порог.

– Надолго? – завистливо спросил Огуревич.

– Нет. Утром совет директоров, к вечеру вернусь. Итак, что мы имеем?

– Мы имеем? Хм… Пока Ибрагимбыков имеет нас! – скаламбурил Жарынин.

– Давайте, Дмитрий Антонович, не будем упражняться в остроумии! Если лично вам не удалось помочь «Ипокренину», это еще не значит, что бой проигран! – сквитался Меделянский за платиновую дощечку для марсиан. – Я как председатель фонда «Сострадание» в некоторой мере отвечаю за судьбу ДВК…

– Хорошо, что вы об этом наконец вспомнили! – мгновенно дал сдачи режиссер.

– …И хочу знать реальное положение вещей, – пропустил колкость мимо ушей отец Змеюрика. – С чем мы идем в суд? Каковы наши шансы?

– А разве господин Огуревич вам не доложил? – удивился правнук.

– Конечно, доложил! – заволновался Аркадий Петрович. – В общих чертах доложил…

– Нет, господа, в общих чертах не годится, – покачал головой Кеша. – Чтобы правильно выстроить защиту, мы должны знать, сколько акций у Ибрагимбыкова.

– Каких таких акций? – даже привстал от удивления Жарынин.

– Акций ЗАО «МСУ “Кренино”», – объяснил юрист.

– А если по-русски? – с угрозой спросил игровод.

– Закрытого акционерного общества «Медико-социальное учреждение “Кренино”».

– Что ж ты мне, хорек торсионный, врал, что занял деньги под землю?!

– Я не хотел вас раньше времени огорчать, – отозвался Огуревич, даже не обидевшись на «хорька».

– Та-ак, понятно… – Жарынин гневно прошелся по кабинету, с особой ненавистью почему-то глянув на портрет пучеглазой Блаватской. – И с каких это, интересно, пор мы стали ЗАО?

– Да уж почти два года как акционировались… – вежливо доложил Кеша. – Я по просьбе дедушки помогал оформлять документы.

– Значит, мы теперь к ССС отношения не имеем?

– Почему же? У Жменя десять процентов акций, иначе он не дал бы согласие на акционирование.

– Оч-чень хорошо! – прогремел Жарынин. – Зачем вы это сделали?

– Мы решили, так будет легче доставать деньги и вести хозяйственную деятельность, – молвил Огуревич с вежливой скорбью человека, которому вот-вот набьют морду.

– Кто это – мы?

– Я, Гелий Захарович и Совет старейшин.

– Гелий Захарович, это правда?

– Увы, рынок беспощаден даже к старикам! – отозвался Меделянский, разглядывая шторы.

– В результате, – разъяснил молодой юрист, – тридцать процентов акций получили ветераны, передав их в доверительное управление Совету старейшин. Тридцать процентов – дирекция в лице господина Огуревича. И тридцать – фонд «Сострадание» в качестве оплаты за замену пришедшей в негодность сантехники и косметический ремонт здания. Десять процентов переданы Жменю.

– Теперь ясно! – грозно подытожил игровод. – То-то я смотрю: стоит мне у Регины или Вальки спросить про финансы, они только хихикают и щиплются.

– Я запретил им рассказывать. Это конфиденциальная информация, – вздохнул директор.

– Конфиденциальная? Значит, вы меня втемную использовали? Да если бы я знал… Мы уходим! – Режиссер рванулся к двери, увлекая за собой Кокотова, словно смерч – неосторожного путника.

– Погодите, стойте, Дмитрий Антонович, старики-то не виноваты! Надо спасать «Ипокренино»! – Лицо Кеши исказилось чувством мучительной ответственности – такое бывает у голливудского актера, когда он перекусывает наобум проволочку атомной бомбы, подложенной под родильный дом.

Игровод остановился у самой двери, испытующе посмотрел на вероломных соратников, скрипнул зубами, затем вернулся, сел в кресло и стал раскуривать погасшую трубку. Кокотов, предъявляя свою жизненную самостоятельность, потоптался у выхода и тоже остался.

– Ну и как спасать будем? – спросил Жарынин, пыхнув дымом.

– Судиться! – объявил молодой Болтянский. – Но хотелось бы знать, сколько акций скупил Ибрагимбыков?

– А разве это не известно? – удивился Дмитрий Антонович.

– Откуда? Может, вы знаете, а я – нет, – улыбнулся правнук. – Начнем с вас, Аркадий Петрович.

– Почему с меня?

– Вы брали в долг у Ибрагимбыкова. Сколько акций вы передали ему под обеспечение займа?

– Я не хочу, чтобы начинали с меня! – тихо крикнул директор и отвердел щеками.

– Ладно, начнем с вас, Гелий Захарович! У вас был пакет в тридцать процентов. Надеюсь, они целы?

– Я не желаю, чтобы начинали с меня! – Создатель Змеюрика гордо откинул голову.

– Почему?

– Не желаю…

Соавторы переглянулись.

– Господа, господа! – с мягким психотерапевтическим нажимом воззвал Кеша. – Не надо сердиться. Я никого не хочу обидеть. Хорошо, начнем с меня.

– Почему с вас? – насторожился Жарынин.

– Все очень просто. Четвертый пакет, как вы помните, остался у ветеранов, и общее собрание передало его Совету старейшин, который возглавляет…

– …Ян Казимирович, – кивнул игровод.

– Правильно! – продолжил правнук. – Но после того как уволили последнего охранника…

– Кризис… – шепнул в свое оправдание Огуревич.

– …дедушка, опасаясь за целость акций, передал их мне на ответственное хранение, ибо из сейфа фирмы «Дохман и Грохман», где я имею честь служить, украсть акции невозможно. Но чтобы у вас, господа, не возникало никаких сомнений, я привез их с собой. Вот они…

Кеша набрал шифр на замочке и, открыв портфель, вынул оттуда папочку – тоже с шифровым замком. Кокотов прожил без малого двадцать лет при капитализме, но ни разу не держал в руках акций (что, возможно, и к лучшему). Он ожидал увидеть пачку красивых бумаг с гербами, серпами и колосьями, наподобие «чемадуриков» или облигаций госзайма, которые берегла до самой смерти бабушка. Но законник извлек из папки всего один листок с печатями-подписями и протянул его почему-то Жарынину со словами:

– Прошу убедиться!

– Все верно! – подтвердил игровод после того, как, водрузив на нос китайчатые очки, осмотрел листок со всех сторон. – Тридцать процентов ЗАО «МСУ “Кренино”».

– Кто еще хочет удостовериться? – спросил Кеша, пряча драгоценный документ в папку, а папку – в портфель.

– Мы вам верим, – сдобным голосом отозвался Огуревич.

– Тогда я повторяю вопрос. – Ободряющая улыбка покинула лицо юриста, а голос зазвучал сурово. – Сколько у Ибрагимбыкова наших акций? Сколько? Аркадий Петрович, начнем все-таки с вас!

– Были трудности… Стариков надо кормить… Я вынужден… Вы же знаете… – проблеял директор.

– Сколько? – рявкнул Жарынин.

– Двадцать.

– Отдали или осталось?

– Отдал, – тихо ответил директор и отвернулся, ища поддержки у Блаватской.

– Так. Теперь вы, Гелий Захарович, – строгим учительским голосом спросил правнук.

– Хм… У меня возникли финансовые неприятности. Судебные расходы. Иски. Консультации. Брюссель – дорогой город. И потом, мое семейное положение… – На лицо Меделянского легла тень нежности.

– Как выразился Сен-Жон Перс, молодая жена – это иллюзия бессмертия в постели… – игриво заметил Жарынин.

– Попрошу без комментариев! – насупился отец Змеюрика. – А когда заблокировали счета, я не мог платить адвокату… – закончил он, теряя весь свой величественный вид.

– Сколько?

– Двадцать. Отдал.

– Кому?

– Ибрагимбыкову…

– Что-о-о?! – взревел режиссер.

– Аркадий Петрович рекомендовал мне его как честного человека…

– Я заблуждался… Он внес спонсорский взнос в нашу школу «Путь к Сверхразуму»… – захныкал директор.

– В вашу школу! В вашу! – совсем рассвирепел Жарынин. – Высший Разум мог бы объяснить, что аферисты именно так и втираются в доверие к лохам вроде вас!

– Плохо, – покачал головой Кеша. – Сорок процентов акций в руках Ибрагимбыкова!

– Пятьдесят… – всхлипнул Огуревич.

– Почему?

– Я звонил Жменю и спрашивал, где его акции.

– Что он ответил?

– Он ответил, что современный русский театр пребывает в таком чудовищном состоянии, что если бы Станиславский встал из могилы и сходил в «Театр. doc», то пришел бы в ужас, снова лег в гроб и попросил забить крышку намертво…

– Я ничего не понял! – На Кешином лице появилось растерянное недоумение, как у европейца, читающего китайскую газету. – Продал или нет?

– Вы, наверное, хороший юрист, – надменно откинулся в кресле Жарынин, – но нашего мира совсем не знаете. Продал. Можете не сомневаться. Я с этим жучилой давно знаком. Он смолоду такой: если сделает какую-нибудь гадость, обязательно вспоминает Станиславского или Мейерхольда…

– М-да… Выходит, пятьдесят на пятьдесят. Все будет зависеть от суда.

– Кто судья? – спросил Меделянский.

– Доброедова.

– Честная?

– В рамках закона.

– А кто у Ибрагимбыкова адвокат?

– Шишигин. Адвокат он, конечно, никакой, но заносить умеет, – пояснил правнук.

– Что умеет? – не понял Кокотов.

– Деньги судьям заносить, – растолковал режиссер. – И скорее всего, уже занес…

– Не факт, – возразил Гелий Захарович. – Такие, как Шишигин, обычно говорят, что занесли, а сами ждут суда. Если выигрывают, оставляют деньги себе, если проигрывают, возвращают клиенту и объясняют, мол, процессуальные оппоненты заплатили больше… Я знаю…

– И сколько же теперь заносят? – Автор «Жадной нежности», чтобы не выглядеть простаком, придал голосу оттенок рутинного любопытства.

– Ну, это зависит от масштабов дела, – ответил Кеша. – Если, скажем, делят добывающую отрасль или военно-промышленный комплекс, могут занести миллионы.

– Рублей?

– Долларов или евро, как договорятся. Но в нашем случае тысяч пятьдесят-семьдесят – не больше.

– Долларов?

– Скорее евро.

– Я думаю, Доброедова деньги не возьмет – побоится, – раздумчиво проговорил правнук. – Дело громкое, резонансное. Скурятин в курсе. Опять же телевидение. Она будет судить по закону, а закон на нашей стороне. Плохо, конечно, что в «Ипокренине» разруха, а стариков кормят, как в Бухенвальде…

– Ну, знаете ли! – нетрезво возразил Огуревич, снова припавший к внутренним алкогольным ресурсам.

– Знаю! – повысил голос Болтянский-младший. – Я часто навещаю прадедушку и все вижу. Боюсь, Шишигин спросит на суде, зачем вы спалили старческие сбережения в авантюре с «чемадуриками».

– Но тогда пострадали миллионы…

– Да, миллионы, но они вкладывали свои, а не чужие деньги. Кстати, а какой доход приносит ваша школа «Путь к Сверхразуму»? – Кеша стал суров, как инспектор газового хозяйства.

– Это новое дело, кто же знал, что будет так мало желающих подняться по ступеням самопознания…

– Не вздумайте сказать такое в суде! Процессуальные оппоненты докажут, что вы неэффективно управляли «Ипокренином», развалили хозяйство, уморили стариков плохим питанием, и лишь Ибрагимбыков, собственник новой формации, способен дать Дому ветеранов вторую жизнь… У нас, конечно, есть контраргументы, но плохо, что теперь благодаря господину Имоверову нашу разруху… – юрист глянул на Жарынина, а тот отвел глаза, – увидела вся страна! Не исключено, Шишигин потребует показать этот сюжет в судебном заседании.

– Мерзавец! – воскликнул Меделянский.

– Ну почему же? Нормальные прения сторон. Кстати, и вас могут спросить: а что сделал для ДВК фонд «Сострадание», кроме ремонта сантехники за тридцать процентов акций?

– Да, я понимаю… Но кто же мог предвидеть, что моего Змеюрика…

– Суд не интересует состояние ваших авторских прав, – строго разъяснил Кеша. – Суд будет рассматривать наш иск о признании незаконным акционирования «Ипокренина».

– Почему – незаконным? – удивился Кокотов.

– Очень просто. Если акционирование незаконно, то акции превращаются в пустые бумажки, вроде «чемадуриков», а сделки по ним признаются ничтожными. Тогда Ибрагимбыков теряет все права на «Ипокренино». Но нам для этого нужны хороший адвокат и, конечно, поддержка ветеранов. Они должны выступить в суде так, чтобы Доброедову проняло! Тогда она примет решение в нашу пользу!

– Не волнуйтесь, я организую античный хор старцев. Еврипид в Аиде содрогнется от зависти! – воскликнул Жарынин.

– А я… А я… – встрепенулся Огуревич, – прикажу на кухне увеличить порции в два раза.

– Лучше – в четыре, – посоветовал игровод. – А прекрасный адвокат у нас уже есть!

– Кто же? – спросил Кеша.

– Как кто? Вы!

– Извините, но по условиям контракта я не имею права заниматься ничем, кроме дел фирмы «Дохман и Грохман». Если там узнают, что я по просьбе дедушки составлял исковое заявление, у меня будут неприятности…

– А что же делать? Денег на адвоката у нас нет… – расстроился Аркадий Петрович.

– Я дам своего адвоката. Бесплатно, – веско пообещал Меделянский.

– Кого же?

– Морекопова.

– Ого! – воскликнул Кеша. – Это вам не заносчик Шишигин, Эмма – настоящий ас в гражданских делах. Что ж, господа, наши шансы растут. Допустим, Доброедова отменяет акционирование «Ипокренина». Где мы возьмем деньги?

– Опять деньги?! – искренне изумился Кокотов.

– Конечно. А как без денег? Ибрагимбыков – добросовестный приобретатель. Он не виноват, что Дом ветеранов был акционирован незаконно. Мы должны ему вернуть деньги.

– Сколько? – напряг щеки Огуревич.

– Стоимость акций плюс инфляция.

– А это много? – болезненно поинтересовался писодей.

– Пусть вам скажут Гелий Захарович и Аркадий Петрович, они же свои акции продали, а не я… – съязвил Болтянский-младший.

Огуревич и Меделянский опустили плечи под тяжестью непереносимой суммы. Некоторое время все молчали.

– А если мы не выкупим? – наконец тихо спросил директор.

– Вы когда-нибудь имели дело с приставами?

– Нет.

– Не советую. Хуже янычар!

– Проклятая демократия! – пробурчал Жарынин. – Раньше хватило бы одного звонка из горкома.

– А если продать «Пылесос»?! – посветлев лицом, воскликнул Огуревич. – Это же Гриша Гузкин!

– Вам бы только продавать, солитер вы энергетический! – в сердцах брякнул режиссер.

– Нет, почему же, – возразил Кеша, – идея неплохая, но она опоздала лет на пятнадцать. Тогда действительно советский андеграунд высоко ценился. За мастурбирующего пионера можно было получить целое состояние. Но сегодня, коллеги, за фигуративных «Туристов на привале» можно выручить гораздо больше. А над Гузкиным все давно смеются…

– Вы уверены? – скис Меделянский.

– Абсолютно. Наш банк собирает коллекцию советской живописи, и я часто консультируюсь у доцента Дивочкина. Поверьте, Гузкин – это позавчерашний день.

– Гад! – буркнул отец Змеюрика.

– Вы у него что-то купили? – участливо спросил правнук.

– Теперь не важно.

Некоторое время все молчали, и было слышно, как в животе Огуревича бродит, булькая, внутренний алкоголь. Потом в кармане у Меделянского мобильник заиграл песенку из мультфильма «Детство Змеюрика»:

Я найден не в капусте,
Я найден там, где яйца.
Друзья, не надо грусти,
Пожалуйте смеяться!

– Да, киса, – виновато откликнулся Гелий Захарович. – Нет, уже заканчиваем…

– Да, пора заканчивать, но сначала надо решить, где взять деньги. Иннокентий, вы нам должны помочь! – твердо сказал Жарынин.

– В каком смысле?

– Кредит, ссуда…

– Помилуйте! – рассмеялся Кеша, и его лицо снова стало бесцельно доброжелательным. – Конечно, у «Дохмана и Грохмана» есть свой партнерский банк – «Немецкий кредит». Но ссуда оформляется долго и дается под какое-то обеспечение.

– Под оставшиеся акции! – предложил Огуревич.

– Но ведь мы сами требуем признать акционирование незаконным. Кто же даст деньги под фантики? – развел руками молодой юрист.

– Банку об этом докладывать не обязательно, – веско произнес Меделянский.

– Вы толкаете меня на должностное преступление! – воскликнул Кеша. – Меня выгонят с волчьим билетом. Никогда! – Он проверил, закрыт ли портфель, явно собираясь уходить.

– Может, продать немного земли? – потупился Аркадий Петрович.

– Как вы ее продадите, если «Ипокренино» под судом? Я юрист, а не махинатор. Невозможно! Мой прадедушка слишком стар, чтобы носить мне в тюрьму передачи! – отрезал Болтянский-младший и двинулся к двери.

– Постойте, Иннокентий Мечиславович! – Жарынин резво встал из кресла и заступил ему путь. – Ради спасения «Ипокренина» мы все идем на жертвы. Меделянский и Огуревич кладут на алтарь борьбы акции. Кладете?

– Кладем… – с неохотой отозвались оба.

– Мы с Кокотовым отдали самое дорогое – веру в справедливость. И мне теперь ничего не осталось, как согласиться со старым русофобом Сен-Жон Персом: «Дурной климат заменяет России конституцию». Конечно, можно сейчас разойтись: мол, пусть все будет как будет. Но! – Голос игровода зазвенел, а морщины на лысине сложились в иероглиф страдания. – Но неужели вам наплевать, что эта пристань престарелых талантов превратится в остров пиратов? Неужели вас не тревожит, что заслуженных стариков, привыкших друг к другу, рассуют по нищим богадельням? Неужели вам плевать, что многие из них не выдержат потрясения и погибнут?!

– Стариков мне действительно жалко… – пробормотал правнук.

– Вижу! Чтобы спасти «Ипокренино», от вас требуется не много – добыть нам под акции срочный кредит. Вы это можете! Как только мы выиграем суд, Аркадий Петрович продаст кусок земли – ему не впервой! – и мы вернем деньги. Пожертвуйте буквой закона ради духа сострадания, прошу вас, Иннокентий Мечиславович!

Некоторое время Болтянский-младший стоял в нерешительности, опустив голову, и задумчиво вращал рифленые колесики портфельного замочка. Остальные смотрели на него, словно пять тысяч голодных евреев на Спасителя с горбушкой. Было даже слышно, как за окном Агдамыч ритмично скребет метлой по асфальту и чуть подрагивают стекла, потревоженные далеко летящим самолетом.

– Допустим, я соглашусь… Допустим. С акциями Меделянского и Огуревича проблем не будет. Они владельцы и могут распоряжаться ими как пожелают. А вот как быть со стариковским пакетом? Решение о передаче под залог должно принимать общее собрание… Мне нужен заверенный протокол.

– Поддержат единогласно! – пообещал Огуревич.

– Но тогда информация выйдет наружу, а Ибрагимбыков обязательно этим воспользуется на суде! – предупредил Кеша. – Он, кстати, знает обо всем, что здесь происходит. Кто-то сливает ему информацию.

– Кто-о??! – вскричали все хором.

– Не знаю…

– Давайте посвятим в это дело только Яна Казимировича, – предложил Жарынин. – Он председатель Совета старейшин.

– Ни в коем случае! – переменился в лице правнук. – Он – фельетонист советской школы, страсть к разоблачениям у него сильнее разума. Вы знаете, скольких наркомов он посадил при Сталине и скольких секретарей обкомов лишил партбилетов при Брежневе?!

– Догадываемся…

– Он вообще не должен ничего знать!

– Тогда поручим дело Ящику. Савелий – чекист с семидесятилетним стажем. Сидел вместе с Судоплатовым. Он сделает так, что ветераны подпишут не глядя… – предложил игровод.

– Вы уверены?

– Мы так уже делали, – потупясь, сознался Огуревич.

– Ай-ай-ай! Ну, тогда за работу! – Кеша, повеселев, взглянул на часы. – Мой начальник в отпуске, я позвоню от его имени в банк, думаю, удастся получить мгновенный кредит. Готовьтесь! За бумагами сам приеду. О! Мне пора. Будем на связи. Значит, за вами, Аркадий Петрович, – протокол, акции и большие порции. За вами, Гелий Захарович, – акции и Морекопов.

– И двадцать процентов доходов от Змеюрика… – ядовито добавил Жарынин.

– Это вы брюссельским крючкотворам скажите! – тяжко отозвался старый сутяжник.

– А за вами, Дмитрий Антонович, хор старцев! – бодро напомнил юрист.

– А что за вами? – хмуро спросил режиссер.

– За мной будущее. Прошу извинить: у меня – самолет…

Молодой юрист коротко поклонился всем сразу, снова надвинул на лицо выражение бесцельной приветливости и быстро направился к выходу. Но едва он протянул руку, дверь перед ним распахнулась и на порог шагнула женщина, удивительно похожая на вероломную Веронику. Кеша галантно поклонился и бочком, прижимаясь спиной к косяку, чтобы не задеть даму, выскользнул из кабинета. Но все-таки неловко затронул ее и смутился:

– Простите!

Она отстранилась, внимательно посмотрела на него и произнесла голосом беглой кокотовской жены:

– Пустяки! – Затем, проводив молодого человека строгим взглядом, повернулась к Меделянскому: – Гелий, сколько можно ждать?

– Прости, киса, очень важный разговор! – развел руками Гелий Захарович, виновато глянув на автора «Преданных объятий».

– Ну, не важнее же парикмахера! – воскликнула изменщица и вдруг заметила бывшего мужа. – Здравствуй, Коко! Ты-то здесь откуда?

Глава 83
Третий дубль

Возмущенный разум Кокотова кипел.

«Вот оно, значит, как?! Шлюха вятская! Мерзавка! А Меделянский? Сволочь! Жалко, ох как жалко, что тогда, на свадьбе, Яськин его не придушил! Гад! Бездарный диванозавр! Сквалыга! Барыга! Оптовая и розничная торговля змеюриками. Тьфу! Зато теперь все понятно. Все ясно!»

Андрей Львович вспомнил странное и внезапное охлаждение постельной акробатки Вероники: видимо, жизнь на две койки давалась ей непросто. Он вспомнил и свои тягостные ощущения, будто в квартире поселился кто-то третий, невидимый, вспомнил постоянные отлучки жены из дому. «Отлучки на случки», – злобно скаламбурил писодей. Затем вообразил вероломную Веронику в морщинистых меделянских объятиях, и его чуть не стошнило. Бр-р-р! Тут в душе Кокотова произошел мгновенный и необратимый переворот, трудно объяснимый словами…

Испытывая после развода, особенно в первое время, обиду, боль, тоску и гнев, он тем не менее вспоминал годы, прожитые с Вероникой, без неприязни, даже с неким болезненным удовольствием и возбуждающей грустью. А иные картины их телесного сообщничества, всплывая в воображении, заменяли ему эротические журналы и сайты, к каким прибегают иногда одинокие мужчины. И вот теперь, представив ее в затхлой пенсионной постели с Меделянским, автор «Знойного прощания» испытал потрясение, моментально обесценившее всю их совместную жизнь, начиная с того момента, когда Вероника, впервые проснувшись в его квартире, сказала: «Неправильно!» В одно мгновение дни и ночи, проведенные с ней, превратились в смрадную, шевелящуюся червями кучу жизненных отбросов. И это было навсегда. Одновременно в нем зародилась мистическая уверенность в том, что есть только один способ восторжествовать над срамом брошенности: по-настоящему овладеть Натальей Павловной. И не просто овладеть, а потрясти, ошеломить, поработить, истерзать наслаждением, довести до счастливого безумия, до молитвенного лепета, до стигматов сладострастия на теле…

«А вот интересно, – подумал писодей, – если бы каждый половой восторг оставлял на теле памятное пятнышко, как на крылышках божьей коровки, люди скрывали бы эти знаки любви или, наоборот, выставляли напоказ? Вряд ли! Наверное, на общественных пляжах все купались бы наглухо одетыми, как мусульманки, и только в нудистских уголках можно было бы увидеть тех, кто не боится открыть свои тела, испещренные счастьем. Хотя тут возникает множество побочных проблем. Ну действительно, что делать невесте, таящей под белым платьем новобрачную плоть, усеянную метками прежних удовольствий? Или вот еще незадача: знаки однополых восторгов должны как-то отличаться от следов традиционных сближений. А рукоблудие – оно оставляет на коже следы или же нет?»

– О чем вы думаете? – сурово спросил Жарынин.

– Что? – вздрогнул Андрей Львович. – Я? Да так…

– Неужели вы не знали?

– Чего? – окончательно очнулся писодей.

Он сидел в кресле в номере Жарынина, и режиссер, вероятно, уже давно с естественно-научным любопытством разглядывал мучающееся лицо соавтора.

– Что ваша бывшая жена замужем за Меделянским.

– Нет… Мне даже в голову это не приходило…

– Странно! И никто вам не позвонил, не наябедничал?

– Никто.

– Ну, либералы, ну, сволочи! – воскликнул игровод. – Добились-таки своего!

– Чего – своего? – оторопел Кокотов, не понимая, какое отношение имеют либералы к его брачной травме.

– Добились, что мы живем теперь в атомизированном обществе, где всем друг на друга наплевать. Да разве возможно было такое при благословенной советской власти? Нет! Вам доложили бы сразу, после первого появления вашей жены с Меделянским в ресторане или театре. Помните у Вознесенского:

Междугородные звонили.
Их голос, пахнущий ванилью,
Шептал, что ты опять дуришь,
Что твой поклонник толст и рыж,
Что таешь, таешь льдышкой тонкой
В пожатье пышущих ручищ…

М-да, если никто из собратьев по перу вам не настучал, я вынужден констатировать полный распад литературного сообщества.

– Наверное, после развода они сразу уехали в Брюссель, а до этого боялись и встречались тайно.

– Боялись? Кого? Вас? Да вы не способны даже дать в морду. А зарезать неверную жену вместе с любовником – и подавно!

– Почему это вы так считаете?! – Писодей задрожал от обиды.

– Я не прав? Зарежьте! – Игровод схватил трость и рывком обнажил клинок. – Попробуйте!

– Зачем? – пожал плечами Андрей Львович, отводя глаза от зеркального лезвия, сужавшегося до смертельной остроты.

– Затем, что Сен-Жон Перс сказал: «Женщина может полюбить до смерти лишь того, кто способен ее убить!» А вы, Кокотов, по моим наблюдениям, – просто амбивалентный мозгляк. Я не пойму, чем вы взяли Лапузину? Загадка…

– Может быть, я невероятный любовник! – усмехнулся автор «Сердца порока», мучительно соображая, чем отомстить за «мозгляка».

– Валентина вас хвалила, это верно, – смягчился Жарынин.

– Она на меня, кажется, обиделась? – словно невзначай спросил писодей.

– Обиделась? Ха-ха! Она в бешенстве! Молодая, интересная, горячая женщина по моей просьбе оказала вам внимание, рассчитывая на серьезные отношения, а вы буквально через день на глазах всего «Ипокренина» устроили афинскую ночь с другой!

– Я могу искупить.

– Каким же образом?

– Как в прошлый раз, – смущенно и чуть в нос выговорил писатель. – Наталья Павловна сегодня не приедет…

– Боже, вы буквально на глазах превращаетесь в мелкооптового развратника!

– А вы?

– Что – я?

– Знаете, как вас здесь называют за глаза?

– Как?

– «Салтан»! – поквитался за «мозгляка» Андрей Львович.

– И что в этом плохого? Они думают, у меня тут гарем.

– А разве нет?

– Да, но мой гарем – от слова «горе». Одинокие женщины, без вины обойденные счастьем, несут мне свою тоску – и получают утешение. Да, они знают, что я женат и Маргариту Ефимовну не оставлю. Но зато когда я здесь, в «Ипокренине», я принадлежу только им и никому более. Они это ценят. Вы думаете, дурашка, мне трудно отбить у вас Лапузину? В три хода.

– Так уж и в три?

– Хотите убедиться?

– Нет, – поспешил с ответом писодей. – Не хочу!

– То-то! Не бойтесь – я верен моим горемычицам! А искупить вину вы можете. Женитесь! Валентина чистоплотна, прекрасно готовит и будет вам верна, как всякая женщина, поскитавшаяся по неблагодарным мужским похотям. Помните у Межирова:

Женский поиск подобен бреду.
День короток, а ночь долга.
Женский поиск подобен рейду
По глубоким тылам врага.

– У вас сегодня, Дмитрий Антонович, поэтическое, я смотрю, настроение! – не без ехидства заметил Кокотов.

– Есть немного. Но хватит, хватит о глупостях! У нас с вами много дел. Во-первых, мы должны спасти «Ипокренино». Во-вторых, придумать новый синопсис…

– Как?! – лишь губами возмутился Андрей Львович.

– Мы выиграем суд. С помощью старичков. И кажется, я знаю, как это сделать.

– Я… я… про друг-гое… – заикаясь от негодования, проговорил автор «Гипсового трубача». – Мы же все придумали. Вы сами говорили, что это – совершенство!

– Ах, вот вы о чем! Да, говорил. Но теперь, узнав, что эти негодяи использовали меня втемную, я стал другим человеком. Понимаете? У меня в лице ничего не изменилось?

– Нет, ничего… – тихо ответил Кокотов, добавив мысленно, что в такой отвратительной физиономии меняться нечему – мерзей уже некуда.

– Странно! Так вот: я не желаю снимать фильм про то, как кто-то хочет кого-то укокошить. Не хо-чу!

– А чего же вы хотите?

– Я хочу уйти в мистические глубины бытия. Понимаете? Я отвергаю подлую реальность. Мне нужна любовная мистерия! Ну что вы смотрите на меня, как еврей на непьющего русского? Да, любовная мистерия!

– Но ведь у нас в синопсисе есть хорошая любовная линия. Юлия и Борис…

– Линия? Да идите вы к черту с вашей линейной любовью! Мне нужны страсти по Лобачевскому. Дайте мне Лобачевского!

– Как это?

– Не знаю, как вам и объяснить… Вообразите звездолет, несущийся к планете Джи-Х‐2157-Б в созвездии Малого Пса. Космонавты – две молодые семейные пары. Их долго выбирали, проверяли, тестировали, адаптировали, рассчитывая, что они со временем дадут обильное дружное потомство, которое через много-много поколений по-хозяйски ступит на далекую твердь.

– Почему две пары?

– А вам нужен инцест?

– Мне?

– Ну не мне же! Это вы уже не способны дня прожить без эякуляции и домогаетесь Валентины.

– Вы меня не так поняли!

– Я вас понял! Не перебивайте! Корабль взлетает, ложится на курс – и тут-то все начинается. Вы думаете, на борт к ним проникают какие-нибудь зубастые солнечные полипы, мыслящая лунная пыль или соображающая космическая плесень?

– Почему плесень? – вздрогнул Кокотов.

– Ага, испугались! Нет и еще раз нет! Астронавты не сбиваются с курса, не терпят аварию, въехав бампером в астероид, не попадают из-за коварной темпоральной загогулины в далекое прошлое или отдаленное будущее. Конечно, заманчиво, чтобы герой постучался в отчее окно как раз в тот самый миг, когда родители, радостно пыхтя, его зачинают. Чертыхаясь, папаша вскакивает, открывает форточку, выглядывает – никого. Наш герой исчез навсегда. Это понятно: не мешай родителям. Как, ничего?

– Было! – мстительно оценил писодей.

– Правильно! У нас ничего этого и не будет! Они просто летят и летят. Но что такое межпланетный корабль? По сути, обыкновенная коммунальная квартира – только в космосе. Вы жили в коммуналке? Я жил. О, это действующая модель человечества, где есть все: и грязь быта, и пламя бытия. Рассеянный взгляд, перехваченный за завтраком, случайное касание рук, милая шутка при передаче тюбика с ореховым тортом, удачный комплимент, ответная улыбка, смущение – и все расчеты дипломированных космопсихосексологов летят к чертям, ибо на сцену врывается беззаконная комета Любви. Один из астронавтов замешкался на работе в открытом космосе, завозился с ремонтом солнечного паруса…

– Ив Дор…

– Что?

– Ив Дор, – тихо, но внятно повторил Кокотов.

– Ага, помните! – обрадовался Жарынин. – Да, именно – Ив Дор. Он чинит парус, а его жена Пат Сэлендж и друг Ген Сид тем временем склонились, голова к голове, над томиком Рубцова. Вы бы, конечно, воткнули своего зануду Бродского, его сейчас всюду втыкают. Но я вам не позволю. Ладно, пусть не Рубцов, могут обвинить в русопятстве. Заболоцкий! Согласны?

– Согласен. Но я читал что-то подобное, кажется, у Кларка. Да и у Кубрика было…

– Я же вам объяснял: «было» – твердят бездари, гении говорят: «Будет!» Придумайте что-нибудь новое! Давайте! Вы же у нас писатель!

– Нет, я не писатель. Я мозгляк. Я идиот, что связался с вами. Вы сами не знаете, чего хотите. Я еду домой. Тотчас!

– Вы еще скажите: стремглав!

– Немедленно!

– А как же Каннский фестиваль?

– К черту!

– А судьба «Ипокренина»?

– Плевать! Я акций не продавал.

– А как же Лапузина?

– Мы будем встречаться в Москве…

– Ой ли? Вы слишком надеетесь на этот курортный роман!

– Не ваше собачье дело!

– Видимо, разрыв неизбежен. Прощайте! Когда вечером вернется ваша бывшая жена, я сообщу ей, что соавтором вы оказались таким же никчемным, как и мужем.

– Я дам вам в морду! – Писодей вскочил, сжал кулак и, отведя в сторону для удара, пошел на игровода.

– Ну ладно, ладно, я вам верю. Не петушитесь!

– Вот тебе!

Жарынин уклонился и слегка ткнул соавтора кулаком под ребра. У того потемнело в глазах, ему показалось, что в комнате не стало воздуха, попытка вдохнуть окончилась болезненной неудачей…

– Ну-ну, только не умирайте! – Режиссер бережно усадил его на кровать. – Сначала выдохните! Нагнитесь! Сейчас пройдет. Вы разве никогда не дрались?

Не в силах ответить, Андрей Львович только помотал головой.

– Разве так замахиваются? Нет, вы не мозгляк! – Игровод посмотрел на него с печальной нежностью. – Вы – скала! Прежние соавторы убегали от меня гораздо раньше. Я ведь, друг мой, не зверь и понимаю: отказаться от выстраданного сюжета – это не котенка утопить. Это – утопить собственного ребенка. Слышите?

– Да-а-а… – наконец продышался писодей. – Спасибо-о…

– За что?

– За чуткость.

– Бросьте, благодарить будете в Каннах. Вы мне лучше скажите: где в это время находится Ал Пуг?

– Кто?

– Жена Ив Дора.

– Может, в оранжерее? – через силу предположил Кокотов.

К своему удивлению, он не чувствовал ненависти к драчливому режиссеру.

– Отлично! Прекрасная мысль! Умница! Я всегда считал, что детей и соавторов нужно изредка бить в воспитательных целях. Да, она в оранжерее, зарылась по локоть в свою гидропонику и выводит хрен со вкусом земляники. А томик Заболоцкого тем временем летит на пол, трещит суперсинтетика скафандров, не пробиваемая микроастероидами, но бессильная перед бурей молодых страстей. В иллюминаторе плывет Млечный Путь, корабль мчится к Малому Псу, а Ген Сид и Пат Сэлендж, забыв обо всем, падают в вечную бездну любви…

– …Тут входит с холода Ив Дор и спрашивает ключ четырнадцать на двенадцать, – ехидно присовокупил писодей. – Или Ал Пуг прибегает из оранжереи с секатором…

– Ну вот зачем, зачем вы это сказали? – помрачнел и как-то сразу обмяк Жарынин.

– Что я такого сказал?

– А-а-а… – Игровод махнул рукой, поморщился и, взяв с полочки черную, как антрацит, трубку, стал дрожащими пальцами набивать табак.

Его лысина вспотела от огорчения и собралась мучительными складками, какие бывают в минуты раскаяния у гладкошерстных собак после антигигиенического поступка. Некоторое время соавторы сидели молча, и с улицы был слышен грай ворон, шумно радующихся отлету интеллигентных теплолюбивых птиц за границу. Первым не выдержал Кокотов и повторил свой вопрос:

– А что я такого сказал?

Интонацией и кроем фразы он постарался дать понять, что какой бы неуместной ни вышла его реплика, по крайней мере, он никого не бил.

– Неужели вы думаете, только у вас есть семейные секреты, о которых больно вспоминать? – тяжело молвил Дмитрий Антонович. – Вы думаете, у этого «султана» вместо сердца – пламенный инжектор? Нет, не инжектор…

– Расскажете? – спросил в пространство Андрей Львович.

– Зачем?

– А вдруг это как-то поможет нам придумать новый синопсис.

– Вы же собирались в Москву! – Игровод глянул на соавтора, при этом один его глаз остался мутно-печальным, а второй уже загорелся хищным азартом.

– Ну, ради такого случая я задержусь…

– Ладно уж, слушайте! В восемьдесят шестом Горбачев снял с меня опалу, и я впервые попал на Запад. Мы полетели в Англию на международный фестиваль молодого кино «Вересковый мед»…

«Опять на кинофестиваль?» – остро, но безмолвно позавидовал Кокотов.

Глава 84
Мужелюбица и мужелюбница

– Представьте себе – опять! – словно прочел его мысли Жарынин. – В самолете мы, конечно, выпили виски, купленного в валютном магазине, и стали, как водится, спорить о мировом кино: Тарковский, Лелюш, Феллини, Куросава, Бергман…

– Погодите, вы мне это уже рассказывали!

– Разве? И до какого же места я дошел?

– До композитора, который выбрал свободу и теперь в Лондоне играет попурри из советских песен в ресторане «Борщ и слезы»… А еще вы поклялись, что выучите английский.

– Верно! Какая у вас все-таки память! В общем, вернувшись на Родину, я поспрашивал знакомых – и мне нашли учительницу английского языка. Ей было лет тридцать пять, выпускница ромгерма МГУ. Жила она, кстати, в элитном, как теперь говорят, доме с консьержкой, что по тем временам было такой же экзотикой, как сегодня охранник подъезда, одетый в железную кирасу и вооруженный алебардой. Звали ее… ну, допустим… Кира Карловна. Она, между прочим, приходилась внучкой одному из сталинских наркомов.

– А как она была, ничего?

– Смотря с кем сравнивать! Если с вашей Натальей Павловной, то и смотреть не на что: маленькая, худая, очкастая и такая вся духовная, что, глядя на нее, легко подумать, будто люди размножаются дуновением библиотечной пыли. В ее присутствии никаких желаний, кроме как «учиться, учиться и учиться», у меня не возникало. Она была образованна, начитана, не глупа, но и не умна. Впрочем, Сен-Жон Перс, которого вы почему-то не цените, справедливо заметил: «Мозг вмещает ум не чаще, чем объятия – любовь!»

– А сколько языков она знала? – уточнил Кокотов.

– Всего-то два. Но не в этом дело. В ее уме была та унылая правильность, какую часто обнаруживаешь у детей, унаследовавших профессию родителей. Наглядный пример – братья Михалковы. Никита, чье коммерческое православие меня раздражает, все равно, поверьте, стал бы актером, даже если бы родился в семье пьющего сапожника. А вот Андрон – совсем другое дело, и произойди он от бухгалтера, стал бы счетоводом – и никем иным. Ибо талант, коллега, половым путем не передается не только женам, что понятно, но, увы, частенько и детям. Талант – это озорной дар космоса, и русскую культуру погубят внуки лауреатов Сталинской премии.

– В моем роду писателей не было! – гордо сообщил автор дилогии «Отдаться и умереть».

– Это заметно. Но вернемся к Кире Карловне. Наши занятия шли своим чередом. Порой я ловил на себе ее пытливый взгляд, и мне казалось, я интересен ей не только как ученик, которому на удивление легко дается произношение. Однажды, когда мы проходили тему «В ресторане», я предложил обкатать топик в Доме кино, так сказать, в обстановке, максимально приближенной к застолью. Выпили вина, поговорили, конечно, о жизни. Оказалось, она была несколько лет в браке, потом муж ушел в горы и не вернулся. Вообще не вернулся или конкретно к ней – я уточнять не стал из деликатности. На обратном пути, когда я провожал ее домой, она поглядывала на меня с ласковой выжидательностью. В лифте мне показалось, Кира хочет, чтобы я ее поцеловал.

Ну, думаю, шалишь! Секс из сострадания – не мой профиль!

В прихожей она вдруг неловко поскользнулась на паркете и, сохраняя равновесие, повисла у меня на шее.

Нет уж! Как потом прикажете отвечать ей неправильные глаголы?

Но, собравшись уходить, я вдруг прочитал в глазах бедняжки такое отчаяние, такую вселенскую тоску, такое космическое одиночество… Знаете, если женское одиночество когда-нибудь научатся превращать в электрическую энергию, не понадобится больше никаких атомных станций!

– Мужское одиночество тоже можно использовать…

– Вам-то это теперь не грозит. В общем, я махнул рукой и поцеловал ее в губы, на всякий случай стараясь придать этому поступку оттенок товарищеской шутливости, а в ответ получил, как сказал бы ваш чертов Хлебников, в буквальном смысле «лобзурю»… Ну, потом, конечно, было послесодрогательное смущение. Это когда мужчина и женщина всеми силами стараются после случившегося не смотреть друг другу в глаза, ибо удовольствие уже закончилось, а отношения еще не начались. На следующем занятии мне, конечно, было жутко неловко, и я все время путал паст перфект с презент перфектом. Но когда Кира, явно нарочно уронив карандаш, гибко за ним наклонилась, я вдруг заметил, что на ней нет трусиков. Ну никаких! Эта милая забывчивость стала роковой. Впредь наши занятия делились на две неравные части: учебную и постельную. Кстати, она оказалась неплохим методистом, и мой альковный английский потом не раз выручал меня при тесном общении с иностранками. А под шкуркой библиотечной мыши, доложу я вам, таилось страстное, ненасытное, изобретательное женское существо. Казалось, Кира, не доверяя грядущим милостям судьбы, запасалась впрок плотскими восторгами, словно обитатель пустыни – водой.

Глядя на счастливое сотрясение наших тел как бы со стороны, я часто задумывался о том, что ни одна самая прочная титановая конструкция не выдержала бы столь бурных и многочисленных содроганий, которые претерпевает человек на протяжении своей половой жизни! Но страстность Киры при всей самоотверженности была чуть наивна, даже простодушна – и это придавало особое очарование нашим свиданиям. Потом я случайно обнаружил у нее в тумбочке американский самоучитель обольщения под названием «Как найти своего мужчину, покорить его и привязать к себе морским узлом». В этой книжке описывалось все: и ласковый выжидательный взгляд, и поцелуи в лифте, и скользкий паркет и, конечно, упавший карандаш без трусиков.

Однако, Андрей Львович, это было только начало! Она явно решила выйти замуж и действовала в полном соответствии с рекомендациями самоучителя. Кира не только называла меня самым лучшим в мире мужчиной и гениальным режиссером, но постепенно вникала в мои творческие дела, напрашивалась на выполнение мелких поручений, перепечатывала сценарные заявки и отвозила их на студии. И я вдруг стал задумываться: «А почему бы и нет? Что я, собственно, теряю?»

С супругой моей Маргаритой Ефимовной мы сошлись в трудную пору. Конечно, она была доброй, заботливой, домашней женой, но не более того. Завидев меня на пороге, тут же вручала трубу пылесоса или помойное ведро, а то и рюкзак для похода на рынок за картошкой. Нет, она не чуралась моих творческих исканий, но относилась к ним с родственным снисхождением, как если бы я пилил лобзиком, занимался подледной рыбалкой, гитарным туризмом или еще чем-нибудь, всерьез отрывающим мужчину от семьи. А еще она очень любила деньги. Нет, речь не о скупости или алчности, речь о каком-то врожденном благоговении перед этими всемогущими бумажками. Когда мне удавалось подзаработать, лекциями например, она принимала добычу особым, таинственным жестом и раскладывала купюры по степени износа. А если попадалась новенькая, с острыми, как бритва, краями аметистовая «четвертная» или зеленая «полусотня», Маргарита Ефимовна долго ими любовалась, берегла и отпускала на хозяйственные нужды с грустным прощальным вздохом. Но крупные купюры в ту пору редко залетали к нам, и жена моя умела даже в стоны супружеских удовольствий вложить упрек за нашу семейную скудость.

– Как, и у вас тоже? – воскликнул автор «Жадной нежности».

– Да, мой друг, да! Как сказал Сен-Жон Перс: «Мы всегда влюбляемся в самую лучшую на свете женщину, а бросаем всегда самую худшую. Но речь идет об одной и той же женщине!»

– Слушайте, а может, нам об этом снять фильм? – встрепенулся Кокотов.

– Коллега, об этом уже столько снято, что мы будем чувствовать себя как в гарнизонной бане. Вам разве не интересно, чем закончилась моя история?

– Конечно, конечно!

– Маргарита Ефимовна, разумеется, очень скоро почувствовала: тут что-то не так. Правда, выходя замуж за опального режиссера, от чего ее отговаривала вся больница…

– Какая больница?

– Не важно. Так вот, выходя за меня, она заранее смирилась с моими увлечениями, необходимыми творческой личности для иллюзии внутренней свободы. Поначалу Маргарита Ефимовна, решив, что это просто очередная интрижка, заняла выжидательную позицию, много лет спасавшую наш брак. Но интрижка затягивалась. Кроме того, всякая мудрая дама может простить мужу охлажденный, даже равнодушный взгляд, но взгляд, в котором появилось сравнительное женоведение, она не простит никогда. О том, что опасность исходит от учительницы английского, догадаться было нетрудно: в мужчине, возвращающемся от любовницы, всегда есть добродушие сытого хищника. Взяв с собой сына, Маргарита Ефимовна поехала за советом к своей матери на историческую родину – в станицу Старомышастовскую Краснодарского края. Многоопытная моя теща Василина Тарасовна, приручившая до смерти двух мужей и одного сожителя, объяснила дочери, что выхода у нее два. Первый: самой завести себе кого получше и наплевать – муж наелозится и сам приползет с повинной. Второй выход: взять из кухонной утвари что-нибудь потяжелей, пойти к обидчице и объяснить ей основы брачного законодательства. Первый способ приятней, второй – надежней.

– Ну, знаете, бить соперницу – это уж совсем какое-то мещанское варварство! – возмутился Андрей Львович.

– Почему же? В прежние времена шулеров били канделябрами – и это, как ни странно, вполне вписывалось в дворянский этикет. Но вернемся к делу. За время отсутствия жены я окончательно решил изменить мою семейную участь. Ночевал я эти дни, конечно, у Киры, и мне была предъявлена действующая модель нашей будущей совместной жизни, включавшая утренний кофе в постель, трогательную заботу о моем здоровье, страстное участие в моих творческих начинаниях, вечернее музицирование и, конечно, нежно-изобретательный секс перед сном. Ах, как она играла ноктюрны Шопена на фамильном «Стейнвее»! Кира деликатно, но упорно внушала мне, что Маргарита Ефимовна вряд ли сможет достойно разделить мой грядущий кинематографический триумф. Нет-нет, она женщина хорошая, со средним специальным образованием, но, увы, этого мало для того, чтобы стать полноценной соратницей жреца богини Синемопы.

Должен сознаться, слушая Киру, я с трудом представлял себя в смокинге на знаменитой каннской лестнице. Но вообразить, что рядом со мной идет Маргарита Ефимовна, я не мог, как ни старался. Зато в этой роли Кира отчетливо видела себя. Потомица сталинского сподвижника, она была напугана на генетическом уровне, скрытничала, уклонялась от прямых вопросов и лишь однажды после нескольких бокалов вина и бурной взаимности намекнула, что по линии дедушки-наркома род ее уходит в недра столбового дворянства. Я удивился: генералиссимус вроде строго следил за рабоче-крестьянским происхождением соратников. В ответ она лукаво улыбнулась, положила мне голову на грудь и шепнула, что Coco сам был внебрачным сыном путешественника Пржевальского, чинившего как-то башмаки у сапожника Джугашвили. Но только это страшный секрет.

Все шло к разводу. Тревожило меня лишь одно: каждую ночь Кира прибегала к моим мужским возможностям с бурной жадностью, ее женская взыскательность не убывала, как это обычно водится между привычными любовниками, а, напротив, угрожающе нарастала. Возможно, учтя все остальные плюсы, я бы пренебрег этим неудобством: в конце концов, после того как ее муж не вернулся с гор, бедная женщина залежалась без дела.

«Когда-нибудь ей это все-таки надоест!» – утешал я себя, готовясь к переменам брачной участи.

Но тут случилось страшное. Конечно, никакого любовника Маргарита Ефимовна не завела. Она ведь у меня однолюбка…

– Однолюбка? А как же мистер Шмакс?

– А кто вам сказал, что она любит мистера Шмакса? Это бизнес. Кстати, знаете ли вы, что в древнерусском языке было два слова: «мужелюбица» и «мужелюбница». Первое означало верную жену, а второе – женщину легкого поведения.

– Нет, не знаю…

– Так знайте! И зря под «легким поведением» мы подразумеваем лишь ночную вахту на бровке тротуара и готовность запрыгнуть в первую притормозившую машину. Нет. Мужелюбница может быть чиста, строга, труднодоступна, даже верна в супружестве, но ее привязанность – это не метастазы любви, необратимо поразившие сердце. Это, если хотите, просто дополнение, иногда очень желанное, к собственной жизни. А утраченное дополнение всегда можно заместить. Вот и все. Кстати, ваша Лапузина – типичная мужелюбница.

– С чего вы взяли? – посуровел автор «Роковой взаимности».

– Ладно, не напрягайтесь! Мы сегодня уже дрались. В общем, дело было так. Маргарита Ефимовна в субботу, как и положено мужелюбице, – Жарынин значительно посмотрел на писодея, – готовила борщ. И вдруг, как она клянется, услышала голос, который громко и внятно, причем с южным мягким «г» произнес: «Истинно говорю: этот балаган надо разогнать! Прямо сейчас! Встань и иди!»

Оставив кастрюлю борща на малюсеньком огоньке, моя супруга вооружилась зонтиком отечественного производства, тяжелым, как булава, и пошла на расправу.

– А разве она знала?

– Адрес? Нет. Но телефон Киры я сам ей дал, когда не предполагал еще, что буду изучать английский по альковной методике. Ну а выяснить адрес абонента, имея номер, пустяшное дело. И вот тут началась роковая цепочка совпадений. А Сен-Жон Перс учит нас: «Если черт – в деталях, то Бог, конечно, в совпадениях!» Во-первых, занятий в тот день не предполагалось. Однако, проезжая мимо Кириного дома, я притормозил. В Москве стояла жуткая жара, хотелось пить, да и есть тоже. И я совершенно спонтанно решил на часок заскочить: наши отношения к тому времени достигли такого градуса, что сделать это можно было запросто, без звонка. Она открыла дверь, расцвела от нечаянной радости. Правда, у нее был…

– Мужчина! – обрадовался Кокотов.

– Какой вы испорченный! У нее был ученик, абитуриент с лицом любознательного дебила. Она его сразу выставила, а мое желание после жаркой улицы принять душ истолковала по-своему, переодевшись в полупрозрачное кимоно, подаренное ее бабушке, кажется, женой японского посла. Кстати, за ненормальную дружбу с послами Сталин бабушку посадил. Представляете, дедушка рулит тяжелой отраслью, а бабушка сидит. Суровые времена! Но справедливые: не бери подарков от послов. Итак, после душа, в махровом халате, оставшемся от ее мужа, я с аппетитом закусывал, а она хлопотала и, согласно рекомендациям охмурительного учебника, все время роняла что-то на пол и нагибалась, распахивая кимоно, надетое на голое тело… И тут, вы не поверите…

Жарынин дрогнул голосом и отер с лысины пот. Видимо, несмотря на минувшие годы, воспоминания о том давнем событии угнетали его природное жизнелюбие.

– Ну, и что же случилось? – нетерпеливо спросил Кокотов.

– Пойдемте-ка лучше обедать!

Глава 85
Бронепоезд Троцкого

По пути в столовую соавторы заметили Ящика, выскользнувшего из кабинета Огуревича. Морщинистое лицо ветерана было суровым и непроницаемым, точно на лоб ему шлепнули штамп «Совершенно секретно». В руках старый чекист нес машинописную страничку, но, увидев посторонних, быстро спрятал документ за спину. Обычно разговорчивый, Савелий Степанович лишь похвалил погоду, пожаловавался на поясницу и ушаркал на задание.

– Какой же он идиот! – воскликнул Жарынин.

– Кто-о?

– Ельцин!

– Почему?

– Надо было строительство капитализма в России поручить КГБ, а не младшим научным заморышам. Чекист борозды не испортит! Как бы мы сегодня жили! Китай бы обзавидовался!

– Вы бывали в Китае?

– Конечно. Рынок под руководством компартии творит чудеса! Коллега, мы с вами еще поживем в северном улусе Поднебесной.

– Ну вы скажете!

– Увы, История может простить великому народу Гитлера. Но горбачевых она не прощает…

Едва они вошли в столовую, разбег ложек замер, смолк треск искусственных челюстей, зато пронесся шепот одобрения, и десятки морщинистых лиц повернулись к Кокотову, как подсолнухи к светилу. Иные старушки игриво перешептывались, делясь с товарками древними шалостями, а старички поощрительно хихикали, поминая свои победы над уступчивыми недотрогами времен «оттепели». Необъятная Евгения Ивановна смотрела на «Похитителя поцелуев» с немым восторгом.

Андрею Львовичу не оставалась ничего другого, как придать физиономии выражение отстраненной пресыщенности, а плечам и походке – вид утомленного мужского могущества.

– Не изображайте из себя Казанову после инсульта! – ревниво шепнул игровод.

К ним тут же подсеменил комсомольский поэт Бездынько:

– Разрешите прочесть стихи!

– Про Стаханова?

– Да.

– Знаем! – Жарынин отсек приставалу жестом пресс-секретаря.

– А если я прочту стихи на суде?

– Про Стаханова?

– Нет, про Ибрагимбыкова.

– Попробуйте, – полуразрешил режиссер.

Ян Казимирович страшно обрадовался соавторам, даже вскочил и заговорщицки подмигнул Кокотову.

– Что там у вас было? Рассказывайте! Скорее! – потребовал дед.

– Вы о чем? – оторопел писодей.

– Как о чем? О совещании! – Морщины ветерана выразили высшую степень любопытства.

– А разве Кеша к вам не заходил? – удивился Жарынин.

– Забежал буквально на минуту. У него самолет. Оставил гостинцы и сообщил, что вы обо всем договорились. Хотелось бы знать подробности. Что решили? Я все-таки председатель Совета старейшин!

– Ну что мы решили… – значительно молвил игровод, усаживаясь, – решили, что надо выигрывать суд. Меделянский дает своего адвоката Морекопова. А мы с вами, Ян Казимирович, должны так выступить, чтобы закон, рыдая, встал на нашу сторону!

– Правильно! Мы тоже посовещались и составили список. Вот – взгляните!

– Ну-ка, ну-ка! – Жарынин нацепил на нос китайчатые очки и развернул скаредный клочок бумаги. – Та-ак, а почему нет Проценко? Народ его любит!

– Опасно, Дмитрий Антонович, он обязательно наябедничает, что нас тут морят голодом.

– Верно. А где же Ласунская?

– Вера Витольдовна отказалась.

– Как? Почему? Невозможно!

– Помните историю с «чемадуриками»? Тогда мы ее упросили, и она спасла «Ипокренино». В очереди оказался ее поклонник. Но потом к ней подбежала какая-то ненормальная и заорала: «Ах, боже мой, это Ласунская, здесь Ласунская! Господи, как же она постарела!» Вера Витольдовна мило улыбнулась, поблагодарила за внимание, а вернувшись, слегла. Месяц ни с кем не разговаривала, не выходила, не принимала даже врача, и еду ей носили в номер. Думали, умрет. Потом – ничего: взяла себя в руки, но сказала, что больше никогда в жизни не выедет за ворота «Ипокренина». Только на кладбище. Понимаете, она хочет, чтобы ее запомнили молодой и прекрасной! Двадцать лет нарочно не появляется на телевидении!

– Очень, очень жаль! – искренне огорчился режиссер и начал вслух читать список: – Поэт Бездынько, архитектор Пустохин, акын Агогоев, Нолле… Кто это?

– Внебрачная вдова сына Блока, – пояснил Болтянский. – Без нее никак нельзя.

– Ясно… Принцесса цирка Воскобойникова, кобзарь Пасюкевич, скульптор Ваячич… Иголкина не надо. Народная артистка Саблезубова, композитор Глухонян, народный художник Чернов-Квадратов, виолончелист Бренч, дикторша Жиличкина… Хм… Все это, конечно, хорошо, но без Ласунской никак! Она символ эпохи, богиня советского кино. Ну кого, кого можно поставить с ней рядом?! – надрывно спросил игровод и сам себе ответил: – Никого! Только Любовь Орлову. Ах, как жаль! Перед Ласунской не устоит никакой суд. Вообразите, встает сама Вера Витольдовна и говорит Доброедовой: «Голубушка, не отнимайте у нас “Ипокренино”, тихую пристань усталых талантов!» Может, все-таки упросим?

– И не пытайтесь!

– Жаль, жаль.

Тем временем подкатила тележку Татьяна. Осторожно, чтобы не расплескать, перенесла на стол тарелки с налитым до краев борщом. Котлеты, правда, оказались обычными – крохотными, зато уж ноздреватого картофельного пюре не пожалели, плюхнули от души.

– Уж и не знаю, что случилось! – объяснила официантка, поймав удивленные взгляды насельников. – Огуревич велел…

– Теперь так будет всегда! – строго пообещал Жарынин.

– Дай-то бог!

– А что там с Жуковым-Хаитом? – спросил писодей.

– Да ну его, черта! Никак не докоробится. Замучилась ему в номер тарелки таскать. Жрет за двоих!

Она собралась отъезжать, но потом лукаво глянула на Кокотова, взяла с тележки еще одну порцию котлет и поставила перед ним:

– Подхарчись, неугомонный!

И, сверкнув золотым зубом, уехала.

Ян Казимирович проводил ее знающим взором и, плутовато жмурясь, подвинул писодею баночку с морской капустой:

– Угощайтесь! Это, конечно, не камасутрин, но тоже способствует. Хотя, знаете, в вашем возрасте мне еще хватало одного зовущего женского взгляда!

– Скифского? – рассеянно уточнил автор «Беса наготы».

– Именно! Как это там Бездынько сочинил: «В подруг врубался… хе-хе… как Стаханов…»

– А что это за камасутрин? – полюбопытствовал Жарынин. – Вроде виагры?

– Дорогой мой Дмитрий Антонович, виагра в сравнении с камасутрином – бражка рядом с хорошим коньяком. Вы помните, какой раньше был коньяк? Входишь, бывало, в редакцию «Правды», здороваешься с вахтером и сразу чуешь: где-то пьют армянский! Поднимаешься в лифте на этаж, идешь на запах, открываешь дверь в отдел литературы – так и есть: обмывают с автором публикацию! Вот это был коньяк! А теперь?

– А этот камасутрин, – остро заинтересовался Кокотов, – он продается в аптеках?

– Ну когда настоящие лекарства, голубчик, продавались в аптеках?! В аптеках вы купите химию, которая сведет вас в могилу. Камасутрин – это абсолютно натуральный продукт, чистый дар Гималаев. Рецепт случайно обнаружили в старинном манускрипте тибетские монахи. В Средние века это снадобье продавали на вес золота совокупно со списками знаменитой «Камасутры». Согласитесь, чтобы перепробовать все позы и способы, собранные в этом удивительном трактате, нужна нечеловеческая стойкость. И этот, извините за выражение, «тандем» пользовался большим спросом, особенно у сластолюбивых раджей. Потом секрет камасутрина был надолго утерян, а когда его вновь открыли, Индия едва сбросила с себя оковы английского владычества. И Джавахарлал Неру решил поставить дивный дар Гималаев на службу родине, поднимающейся с колониальных колен. Был налажен выпуск альбомов «Камасутры» с красочными миниатюрами, а к ним прилагались сандаловые ларчики с таблетками, которые и стали называть камасутрином. Комплект дарили высоким зарубежным гостям, продавали богачам и туристам. Брежнев попробовал чудо-пилюли во время официального визита в Индию и просто замучил потом переводчицу с поварихой. Человек он был широкий и, вернувшись в СССР, дал испробовать снадобье всем желающим членам Политбюро. Соратники пришли в такой восторг, что на радостях приняли косыгинский план модернизации экономики. Увы, вскоре одного из сподвижников уже хоронили с музыкой у Кремлевской стены: подорванное коллективизацией и индустриализацией сердце не вынесло трех таблеток разом. Стало ясно, принимать камасутрин надо осторожно, с учетом возраста и под наблюдением врачей, – вследствие чего реформы Косыгина потихоньку свернули. Тогда же поручили Внешторгу закупить препарат для Четвертого Главного управления Минздрава, но, конечно, без возбудительных альбомов, так как все-таки порнография в Советском Союзе преследовалась. Хранили камасутрин на центральном аптечном складе в специальном сейфе и отпускали только по рецепту лечащего врача с печатью Управления делами. Согласно закрытому постановлению Политбюро пользоваться даром Гималаев имели право члены и кандидаты в члены ЦК, депутаты Верховного Совета, министры, академики, военачальники, выдающиеся деятели культуры, космонавты и полярники. Помогали, конечно, как всегда, братским партиям. Часть пилюль передали в ГРУ для разведывательных целей. Помните грандиозный скандал с канцлером Вилли Брандтом?

– Еще бы! – подтвердил Жарынин.

– Не помню… – сознался Кокотов.

– Ну как же! Личный секретарь канцлера, наш агент, подсадил Вилли на камасутрин и вербанул. А потом началась «катастройка». В девяносто первом все рухнуло. Четвертое управление Ельцин сначала впопыхах разогнал, а когда, захворав от пьянства, спохватился и восстановил, камасутрина в спецсейфе не оказалось, как, впрочем, и много чего другого…

– Значит, камасутрина больше нет? – огорчился автор «Сумерек экстаза».

– Почему же – нет! Ничто не исчезает бесследно. Ящику я достал. Посмотрите, как расцвела Злата! Могу и вам поспособствовать.

– Не нуждаюсь! – гордо отказался игровод. – Вот Андрею Львовичу не помешает.

– Мне тем более не нужно, – отверг гнусный намек писодей.

Некоторое время ели без слов, и было слышно, как Болтянский щелкает челюстями.

– А как идет ваш сценарий? – не умея долго молчать, спросил Ян Казимирович.

– Прекрасно! – ответил Жарынин.

– Знаете, мои молодые друзья, что я, старый шелкопер, вам посоветую: не злободневничайте! Это так быстро и так безнадежно забывается. Кто, кто сейчас помнит мой знаменитый фельетон «Ода туалетной бумаге»? А ведь из-за него с треском сняли министра целлюлозно-бумажной промышленности! Кто, кто вспоминает мои «Афинские пробы» – про то, как под видом кинопроб, теперь сказали бы кастинга, устраивались групповые оргии с молодыми актрисами! А ведь за это исключили из партии директора Свердловской киностудии…

– Я помню! – воскликнул режиссер. – Мы во ВГИКе читали и так смеялись!

– Ну разве что вы, Дмитрий Антонович! Нет, Илюша Ильф всегда меня учил: «Болтик, фельетонами выстлан путь к забвению, решайся на большие формы!» Но я так и не решился. Хотя сам-то он с Женькой Петровым любил вставить кому-нибудь злободневный фитиль. Ну, к примеру, знаете ли вы, что знаменитый эпизод из «Золотого теленка», когда антилоповцы чуть не бросили Остапа Бендера на растерзание разъяренным удоевцам, навеян вполне реальными событиями? Помните, как великий комбинатор мчался за «Антилопой Гну» и кричал: «Всех дезавуирую!»? Так вот, подобный случай произошел с Троцким во время Гражданской войны, под Свияжском. Лев Давыдович, как обычно, увлекся любимым делом – децимацией, казнил каждого десятого красноармейца за самовольное отступление с позиций, а командир его личного бронепоезда Чикколини получил известие, что белые, прорвав фронт, окружают, и приказал с испугу: «Полный вперед!» Главвоенмор еле догнал по шпалам свой бронепоезд и чуть всех от обиды не пострелял. Этот исторический факт был широко известен в партии, Сталин, читая «Золотого теленка», страшно хохотал и наградил авторов командировкой в Америку.

– Учитесь, Кокотов! – наставительно заметил игровод.

– А сцена с Эллочкой-людоедкой в «Двенадцати стульях»? – продолжил ветеран пера. – Помните знаменитый диалог: «Прекрасный мех! – Это мексиканский тушкан! – Вас обманули! Это шанхайские барсы! Я узнаю их по оттенку…» Конечно, мы понимали тайные политические намеки и смеялись до колик…

– Какие намеки? – осторожно уточнил писодей.

– Ну как же! Политбюро разделилось: сталинцы поддерживали китайскую революцию, а троцкисты – мексиканскую. Вот почему Льву Давыдовичу потом только в Мексике и удалось пристроиться на жительство. Каковы злыдни! Мех мексиканского тушкана из кролика собственноручно изготавливает Эллочка, а весь ее словарь состоит из дюжины выражений: «хо-хо», «парниша», «хамишь!», «красота!»… Это был настоящий плевок в Троцкого, который считал себя, в отличие от немногословного Кобы, великим оратором. Поняли теперь? М-да, победи Лев Давыдович – голов бы ребятам не сносить!

Некоторое время все трое молча пили компот, размышляя о превратностях истории.

– Ян Казимирович, вам надо мемуары писать! – польстил Кокотов с далеко идущими намерениями.

– Зачем? Если я напишу правду, никто все равно не поверит, решат, что Болт на старости лет спятил. Еще и похоронят в отместку не по-людски. А врать, к тому же письменно, в мои годы неприлично. Я по вранью план давно перевыполнил еще в «Правде». Лучше я вам расскажу, а вы, голубчики, запомните и детям передайте. История моего рода – вещь удивительная!

– О, мне пора! – взглянув на часы, воскликнул игровод. – Хочу все-таки поговорить с Верой Витольдовной.

– А я вас с удовольствием послушаю! – объявил автор «Полыньи счастья» и в подтверждение подпер щеку рукой.

– На чем я остановился? – спросил Ян Казимирович, обиженно не ответив на прощальный кивок Жарынина.

– На том, что братья встретились на переговорах.

– Верно! Спасибо! Вы очень внимательный молодой человек. Конечно, каждый из них доложил начальству об этой встрече. А как же? Дисциплина – прежде всего. И вот весной тысяча девятьсот двадцатого Пилсудский, одержимый безумной идеей Междуморья…

– Простите, какой идеей?

– Польша от моря до моря. Пан Юзеф мечтал возродить Речь Посполитую в границах тысяча семьсот семьдесят второго года и вернуть восемь отторгнутых воеводств, хотя на самом деле это были русские земли. Впрочем, никогда до конца не поймешь, где чья земля… Но для того и существуют историки – их дело доказывать, почему эта земля наша, а не чужая. И вот Пилсудский, соединясь с Петлюрой, в апреле двадцатого напал на молодую Советскую республику. Мой брат Станислав служил в ту пору в Киевской ЧК. Когда враг, сбив заслоны, обложил город, все ушли на фронт. Стась попал к Буденному – в Первую конную, в особый отдел. Постепенно Красная армия перегруппировалась, оправилась, подтянула резервы и перешла в наступление. В июле она уже стояла под Варшавой. И тут случилось «чудо на Висле» – белополяки отбросили красных и погнали прочь, захватывая города. Знаете, если на войне совершаются чудеса, значит, кто-то наделал много ошибок. Все оказались хороши: Тухачевский, Егоров, Сталин, Буденный – лебедь, рак и щука… Кончилось все страшным разгромом. Под Замостьем Стась попал в плен к полякам. Его отправили в Тухольский концлагерь. Страшное место: люди ходили на морозе голые, голодали, за малейшую провинность могли изувечить, а то и просто шлепнуть. Пьяные охранники врывались ночью, кричали: «Вставай, збюрка!» – и били до полусмерти. Сколько народу заморили паны – страшно подумать! Тысяч сто, не меньше! Станислава взяли в плен в кожаной тужурке, да еще нашли в планшете мандат ЧК и поэтому держали в самых страшных условиях вместе с другими коммунистами, краскомами и чекистами. Не миновать бы ему гибели, но он знал по-польски и снискал сочувствие молодого, еще не очерствевшего сердцем постерунка…

– Минуточку, Ян Казимирович. Как-то странно получается…

– Что именно?

– Вы сказали: страшные условия, голод… И вдруг – постерунок. Разве пленные не сами себе стирали?

– Ах, вот оно что! – снисходительно улыбнулся Болтянский. – По-польски «постерунок» означает «часовой», он согласился переслать письмо Брониславу. Тот немедленно приехал, но просто так вызволить брата, конечно, не мог: коммунистов живыми не выпускали. Единственный выход – дать письменное согласие работать на польскую контрразведку. Станислав, искренне веривший в идеи Мировой революции, наотрез отказался, предпочитая умереть, нежели предать. Но Броня встал перед ним на колени и молил именем отца, покоящегося в земле, заклинал именем матери, ждущей в далекой Сибири весточек от сыновей. В общем, брат завербовал брата. Побег устроили так, чтобы не вызвать подозрений: ночью со Стасем, оглушив часового, вырвались на свободу еще несколько красных командиров. А накануне Бронислав показал брату красный дорожный футляр со столовым прибором. Вот этот…

Ян Казимирович сухонькой старческой лапкой погладил потертый сафьян.

– Знаете, чей вензель?

– Чей?

– Графа Потоцкого! «Рукопись, найденную в Сарагосе», надеюсь, читали?

– Разумеется, – обиделся писодей, смотревший только одноименный фильм.

– Интересно, почему сейчас не пишут большие романы со вставными новеллами? Это же так мило!

– Жадничают, – уклончиво ответил автор «Роковой взаимности». – И что же было дальше?

– Бронислав дал Стасю ложку и объяснил: тот, кто предъявит ему нож с таким же вензелем, – связной, через него можно передавать информацию в Варшаву… Но я, кажется, заболтался. Ступайте, Андрей Львович, а то ваш соавтор заругается…

– Нет-нет, Ян Казимирович, продолжайте! Очень интересно! – сахарно запротестовал Кокотов, изображая готовность слушать хоть до ночи.

– Ладно-ладно, я все понял. Вам нужен камасутрин! – Старый правдист глянул с насмешливой проницательностью.

– Нет, что вы… Мне просто…

– Бросьте! Сам был молод. Хе-хе… как Стаханов. Я дам вам телефон моего друга Виктора Михайловича. Фамилию вам знать необязательно. Он заведовал складом Четвертого управления. Однажды я его выручил. В «Правде» шел мой фельетон «Черный аспирин» про злоупотребления в Одесской аптечной сети. Я назвал в тексте всех, кто спекулировал дефицитными лекарствами. Но моя тогдашняя жена Виолетта училась с Витей в мединституте и даже собиралась за него замуж. В панике он позвонил ей, она бросилась ко мне… Ну что ж вы хотите, я был старше нее на семнадцать лет. В общем, пришлось вычеркнуть его фамилию в подписной полосе. Всех упомянутых в фельетоне поснимали, пересажали, а его не тронули, даже повысили – перевели в Москву в Четвертое управление. Вот какой силой было печатное слово! Разве можно сравнить с нынешними временами? С тех пор я не знал проблем с лекарствами, даже самыми редкими. Потом мы коротко сошлись на похоронах Виолетты и даже подружились, ведь мы любили одну женщину. Вот его телефон…

Старик достал из пластмассового стаканчика листик резаной туалетной бумаги, заменявшей насельникам салфетки, и вывел дрожащим, но очень разборчивым, красивым почерком имя-отчество и телефонный номер. Написанное можно было принять за вид изобретательной каллиграфии: буквы и цифры выглядели изысканно волнистыми.

– Скажете Виктору Михайловичу, что вы от меня, – пояснил Болтянский. – Он назначит встречу, конспиративную… Не удивляйтесь! Витя никак не поймет, что теперь можно перепродавать все что угодно и с любой наценкой – хоть атомную бомбу. Рынок! Возможно, это у него нервное. Тогда, в Одессе, он сильно перепугался. Да, кстати, по телефону ни в коем случае не произносите слово «камасутрин». Погубите все дело. Просто передайте от меня привет и скажите, что интересуетесь дарами Гималаев…

– А дорого? – краснея, спросил на всякий случай писодей.

– Недешево, но, поверьте, это стоит того!

Глава 86
Тротиловое слово

Шагая по коридору, Кокотов почувствовал, как в кармане булькнула «Моторола». Он, волнуясь, достал телефон, на ходу открыл конвертик и обмер от счастья:

О мой рыцарь! Занимаюсь разными скучными делами, но все время думаю о Вас, мне так не хватает героя моих первых эротических фантазий! Иногда хочется стать волшебницей, превратить Вас в маленького-маленького и носить повсюду с собой в сумочке. Вы ждете меня с окончательными намерениями? Я тоже! Долой слова! Долой прошлое! Да здравствует будущее! До встречи. Целую, целую, целую! Почти вся Ваша Н. О.

Это послание настолько взволновало его, что, едва войдя в комнату, он набрал номер Виктора Михайловича. Долго, очень долго никто не отвечал, нудили протяжные гудки.

«Ну конечно, уехал на дачу или умер!» – с обидой подумал Андрей Львович.

Наконец, когда он уже хотел положить трубку, на том конце отозвался бодрый старческий тенорок:

– Слушаю!

– Мне бы… э-э… Виктора Михайловича…

– На проводе!

– Вам привет от Яна Казимировича.

– Спасибо! Как он поживает?

– Хорошо, мы только что с ним отобедали и вспоминали вас.

– Мой ему поклон.

– Обязательно передам. Виктор Михайлович…

– Слушаю вас внимательно!

– Меня… э-э-э… интересуют дары Гималаев…

– А вы знаете, что это недешевое удовольствие? Кстати, как вас величать?

– Андрей Львович. Да, знаю. Ян Казимирович меня предупредил. Но хотелось бы… э-э-э… поконкретнее…

– Разумеется. Три Ярославля с Петрозаводском за упаковку. Вам ясно, надеюсь?

– Ясно! – подтвердил Кокотов, ничего не поняв. – А когда можно встретиться?

– А когда нужно?

– Чем скорее, тем лучше.

– Понимаю. Приезжайте хоть сейчас!

– К сожалению, я за городом. В «Ипокренине». А если завтра?

– Хорошо. Когда?

– Ну, скажем, часов в пять.

– Нет, в пять у меня заседание клуба ветеранов Четвертого управления. Давайте в тринадцать. Ноль-ноль.

– Отлично. Где?

– На «Чистых прудах». У Грибоедова. Я буду сидеть на лавочке справа от памятника и читать «Правду».

– А разве она еще выходит?

– Минуточку, вы действительно от Яна Казимировича? – подозрительно уточнил Виктор Михайлович. – Как его фамилия?

– Болтянский. Извините, я просто неудачно пошутил…

– Тогда вот что, Андрей Львович, привезите-ка мне пару литров водички. Из грота. Понятно? Не забудете?

– Обязательно привезу.

Положив трубку, Кокотов лег на кровать и несколько раз перечитал заветный мессидж, дивясь затейливым фантазиям бывшей пионерки. Замечтавшись, он вообразил себя совсем маленьким, с пальчик, в темной мягкой пещере дамской сумочки, затерянным между огромной полированной, как надгробная плита, пудреницей и торпедой губной помады. Автор «Кандалов страсти» даже почувствовал дурман этого убежища, аромат дорогой кожи, запах духов, новеньких купюр и еще чего-то неуловимого, чем наполняется всякое пространство, навещаемое красивой женщиной. Вдруг раздался горний скрежет разъезжающейся молнии, брызнул свет, но его заслонила гигантская рука. Пошарив в сумке, она отыскала писодея и, подцепив за ремень длинными ногтями, оглушительно пахнущими лаком, повлекла вверх, к солнцу, к счастью, к огромным лучисто смеющимся глазам…

Услышав стук в дверь, Андрей Львович отогнал фантазию и напустил на лицо безутешность. Это был Жарынин. Войдя в номер, игровод некоторое время молча стоял над неподвижно лежащим соавтором, потом спросил:

– В чем дело? Что-то вы не похожи на взаимного счастливца!

– Звонили из больницы, – скорбно сообщил Кокотов. – Пришли результаты анализов. Меня срочно вызывают на консилиум… – и удивился, как ему легко и радостно врется.

– Что, так плохо? – нахмурился режиссер.

– Еще не знаю…

– Когда вам надо быть в Москве?

– Завтра к часу, – безнадежным голосом сообщил писодей.

– Не хороните себя заранее. Все обойдется. Абсолютно здоровы только влюбленные и мертвецы. Мне, кстати, тоже надо в Москву. Поиздержался я тут с вами. Заскочим на «Мосфильм», а потом я вас отвезу куда надо.

– Я могу и сам, на метро.

– Назад вернемся послезавтра утром. Мистера Шмакса надо везти на прививку.

– А что с ним?

– Ну что может случиться с иностранцем в Москве?! – рявкнул Жарынин. – То же самое, что с нами – в Африке: то съест какую-нибудь дрянь, то инфекцию подцепит. Нация, изнеженная антибиотиками. И хватит отвлекаться на пустяки! Слышали, что сказал Болтянский: никакой злободневщины! Только о вечном. О любви, о жизни, о смерти. Думайте, Кокотов, думайте, или я найду себе другого соавтора.

– Сомневаюсь.

– Почему же?

– Вряд ли кто-то еще станет терпеть ваши издевательства!

– Дурачок! Соавторы бранятся – только тешатся.

– Как милые?

– Примерно.

– Понятно. Кстати, чем закончилась ваша история с Кирой?

– Какая вам разница?

– Интересно!

– Человек чуть жены не лишился, а ему интересно!

– Можете не рассказывать.

– На чем я остановился?

– Вы после душа сидите в махровом халате, а она роняет и нагибается.

– Да, роняет и нагибается! И тут, вы не поверите… – Жарынин дрогнул голосом. – Внезапно на пороге кухни из ничего, понимаете, из воздуха материализовалась Маргарита Ефимовна, как ангел возмездия, с зонтиком вместо огненного меча. Кира от неожиданности взвизгнула и, уронив, разбила кузнецовскую тарелку. Я же просто одеревенел. А моя разъяренная супруга с криком: «Ага, английским они тут занимаются!» – обрушила на мою голову всю тяжесть советской легкой промышленности. Очнувшись от мистического оцепенения, закрываясь как щитом бархатной подушкой, привезенной дедушкой-наркомом из Венеции, я организованно отступил в ванную, потеряв на бегу халат. Закрыл дверь, перевел дух, омыл раны и перегруппировался.

– Но как она попала в квартиру?

– Вот то-то и оно! Потом выяснилось: консьержка, пускавшая в дом гостей только с разрешения жильцов, буквально на миг отлучилась с поста, чтобы взглянуть на мотоциклиста, въехавшего в бочку с квасом. В результате Маргарита Ефимовна вошла в строго охраняемый подъезд беспрепятственно. Но это еще не все! Кира и ее соседи, люди зажиточные, отгородили на всякий случай свои квартиры общей железной дверью, всегда запертой. Однако именно в тот момент соседская дочка выводила на прогулку собачку.

– Вы к кому? – бдительно спросила девочка незнакомую женщину с зонтиком.

– Я к Кирочке! Мы подруги… – ласково ответила, готовясь к жестокому набегу, коварная казачка.

Но и это еще не все. Моя учительница была тщательной, даже опасливой дамой и теряла голову только в постели. Уходя от нее, я всякий раз слышал, как она защелкивает за мной множество замков: от дедушки-наркома, проходившего всю жизнь в одном штопаном френче, осталось столько антиквариата, что хватило бы на приличный областной музей. Мне иногда кажется: в распределителе на Маросейке старым большевикам выдавали к праздникам не только дефицитные продукты, но и художественные ценности, конфискованные у буржуев и врагов народа. Во всяком случае, три яйца Фаберже, кузнецовский сервиз и двух левитанчиков я видел у нее собственными глазами! Но в тот день случилось невероятное: дебильный абитуриент, уходя, не захлопнул дверь, а Кира, предвкушая внеочередное счастье, забыла проверить запоры… Ну скажите мне, коллега, скажите как человек и писатель, возможно столько внезапных совпадений в один день?

– Не думаю, – признался Кокотов.

– Вот именно. Прав Сен-Жон Перс: Бог в совпадениях.

– А чем все закончилось?

– Закончилось? Ха! Тут все только началось! Я отсиделся в ванной, пришел в себя и потребовал мой костюм. Требование удовлетворили. Я оделся, причесался и прислушался. Тихо. Значит, Киру, учитывая ее высокообразованную хрупкость, Маргарита бить не стала. Уже неплохо! Еще несколько минут я потратил, подбирая перед зеркалом соответствующее лицо. Задача непростая, ведь я должен был предстать перед супругой, застукавшей меня с любовницей, и перед любовницей, застуканной женой. Главная сложность в том, что для жены требовалось одно выражение лица – скорбно-виноватое, а для любовницы другое – философски-ободряющее. Попробуйте совместить! Наконец мне как-то удалось приладить к физиономии философски-виновато-ободряющую мину – и я вышел к дамам.

Они сидели на кухне друг против друга и молча курили. В пепельнице собралось довольно окурков, на которые соперницы смотрели не отрывая глаз, словно ища в них ответ на роковые вопросы жизни.

– Ты же бросила, – мягко упрекнул я жену.

В ответ она глянула на меня, как на черную плесень, заговорившую человеческим голосом.

– Может, выпьем? – деликатно предложил я, понимая, что после такого ломового стресса алкоголь всем пойдет на пользу.

– У меня ничего нет… – прошелестела скуповатая Кира, не отводя скорбного взора от пепельницы.

– А та… ну, помните? Дедушкина… – спросил я, имея в виду бутылку малаги, стоявшую на вечном хранении в холодильнике.

Это вино лет сорок назад дедушке-наркому подарили герои-эпроновцы. Разминируя после войны севастопольский рейд, они наткнулись на остов английского фрегата, затонувшего в Крымскую кампанию, и подняли со дна несколько бутылок, обросших длинной зеленой тиной. По мнению историков, это вино послала из Лондона командующему британскими войсками лорду Раглану его жена, кстати, племянница герцога Веллингтона. Умирая, дед завещал Кире откупорить бутылку в самый главный день ее жизни.

– Хорошо, возьмите… – с трудом кивнула она, вероятно, решив, что такой день наступил.

Пока я возился с окаменевшим от времени сургучом и пробкой, дамы молча курили, глубоко затягиваясь. Изредка они отрывались от пепельницы и вглядывались друг в друга, видимо, оценивая взаимную опасность. Наконец я разлил тягучую, почти черную малагу в богемские бокалы. Вино оказалось густым, ароматным и очень крепким.

– Ну, и что теперь? – сурово спросила Маргарита Ефимовна, выпив до дна, залпом, по-станичному.

– Пусть решает Дима… – мягко предложила Кира и глянула на меня с многообещающей нежностью.

– Дима?! – заголосила жена, как на майдане. – Он тебе еще не Дима!

В ответ Кира тонкой улыбкой выразила мне искреннее сочувствие в связи с напрасными унижениями, которые я терплю в этом неравном и бесцельном брачном союзе. Накануне тихушница открылась, что по бабушке она баронесса, поэтому в Америке у нее есть дальние родственники, как ни странно – акционеры киноконцерна «Уорнер бразерс». Словом, о международном признании моих смытых «Плавней» можно не беспокоиться.

Я посмотрел, мысленно прощаясь, на Маргариту Ефимовну, и мне стало жалко бедняжку до слез. Знаете, когда долго живешь с женщиной, даже ее недостатки постепенно становятся достоинствами. Я вспомнил, как ждал ее с букетом желтых роз у проходной, как мы целовались в массажном кабинете, как она с квартальной премии купила мне часы «Полет» в экспортном исполнении, а я буквально через два дня расплатился ими в ресторане Дома кино. Бедняжка всю ночь плакала от обиды, а наутро в отместку изрезала ножницами мой любимый галстук с подсолнухами Ван Гога – последний писк тогдашней высокой моды.

– Ну вот что, Дмитрий Антонович, – вдруг устало проговорила Маргарита Ефимовна. – У меня борщ на маленьком огоньке. Или ты сейчас уходишь со мной, или остаешься здесь – учить английский. Навсегда. Хотя, может, у Киры Карловны другие жизненные планы…

– Нет, почему же? – с нескрываемым торжеством ответила та. – Я Дмитрия Антоновича приму!

И тут меня как ударило – сильней, чем зонтиком. Что значит – «приму»? Я, собственно, кто такой есть – парализованный родственник или груз, отправленный малой скоростью? Мои «Плавни» осудило Политбюро! Я, можно сказать, ниспровергатель устоев, гроза застойного кинематографа, советский Феллини… Она меня примет! Обхохочешься! И вот что непонятно: образованная Кира, потомица двух знатных родов, получившая прекрасное домашнее воспитание, окончившая МГУ, стажировавшаяся в Оксфорде… Утонченная Кира, которая всегда говорила так, словно с листа переводила викторианскую прозу… Хитроумная Кира, выучившая наизусть мировой бестселлер «Как найти своего мужчину, завоевать его и привязать к себе морским узлом?»… И вот те нате: какое-то нелепое, бабье «приму»! Да что я, погорелец, в конце-то концов?! Инвалид на транспорте? Не надо меня принимать! Не надо! Тоже мне – странноприимница нашлась! Вот, Кокотов, какой страшной разрушительной мощью обладает неверное слово! Динамит судьбы! Тротил! Одна нелепая фраза: трах-бах – и жизнь летит в другую сторону!

– Спасибо за прием, Кира Карловна! – сказал я, допил малагу и встал.

– А что случилось? – спросила она, бледнея.

– Все отлично!

– Но почему-у-у?

– Учите русский язык!

С тех пор мы больше никогда не виделись. Слышал только, что бедняжка страшно переживала, болела, ходила по врачам и через год вышла замуж за психиатра. Ее супруг некоторое время спустя поехал с друзьями на охоту и не вернулся: к ней или вообще – неизвестно. Теперь вам все понятно, коллега?

– Что именно?

– Вдумайтесь! Провидение целенаправленно расстроило наш брак с Кирой. Почему?

– Почему?

– А потому, что над ее родом тяготело проклятие. Не знаю, кто уж там больше насвинячил – дедушкины или бабушкины предки, но кармическая кара неизменно настигала Киру, унося в неведомое близких ей мужчин. Однако на вашего покорного слугу у Провидения имелись особые виды, от меня ждали чего-то большего, нежели тихо проживать большевистский антиквариат, утешать чересчур емкую женственность Киры и однажды не вернуться с рыбалки.

– Какие же такие виды? – чуть улыбнувшись, полюбопытствовал писодей.

– Ирония, как справедливо заметил Сен-Жон Перс, – последнее прибежище неудачника. Вам ясно?

– Не совсем…

– Что не ясно?

– Как там у вас потом было… с Маргаритой Ефимовной?

– Как у людей. Приехали домой. Борщ, конечно, выкипел, но мы разбавили гущу кипяточком. Жена стала накрывать на стол, а меня отправила вынести помойное ведро… Еще вопросы есть?

– Нет.

– Тогда займемся сценарием! Знаете, чего мне хочется?

– Чего?

– Случайной встречи героев в каком-нибудь романтическом и очень красивом месте. У водопада, например! Или у озера. Оставим им прежние имена – Борис и Юлия… Вы меня слушаете?

– Разумеется!

Однако писодей, заслонившись внимательным выражением лица, не слушал, а думал об ином, причем мысли его по обыкновению разветвились, как рельсы на сортировочной станции. Ей-богу, если бы ему неделю назад сказали, что он, Кокотов, будет терпеть хамство и даже побои от соавтора, он бы никогда не поверил. Но ведь терпит! Зачем? Почему? Вероятно, нечто подобное творится с приличной женщиной, которая, выйдя замуж за обаятельного и напористого мерзавца, отдается, рожает, смиряется, плачет ночами, а перед выходом в театр тщательно запудривает свежий синяк под глазом. Андрею Львовичу почему-то вспомнились растерянный Меделянский и какнивчемнебывалая Вероника. Писодею страшно захотелось, чтобы она узнала о его романе с Обояровой, а еще лучше – увидела бы в обнимку с Натальей Павловной. Вдруг перед внутренним взором мелькнула во всех плотоядных подробностях ночная неудача. Гималаи – это, конечно, хорошо, однако таблеткам-то, почитай, четверть века: могли и просрочиться. А второго срыва быть не должно! Ни при каких условиях. Хорошо бы испытать на ком-нибудь… Может, все-таки позвонить в «Ротики эротики», обратиться к профессионалкам… Но во‐первых, это аморально, а во‐вторых, не хватает еще, как Федька Мреев, подхватить какую-нибудь пакость и… страшно подумать… заразить Обоярову! Вот это постмодерн так постмодерн… Как это у Грешко? «И понял он, зверея, что это гонорея…»

– Кокотов!

– Я! – по-военному привстав, откликнулся Андрей Львович.

– Вы все запомнили?

– Все!

– Хорошо. Потом, после встречи у водопада, мне нужен такой поворот сюжета, какого не ожидает никто, даже я. Понятно?

– Да.

– Ну, мне пора. Ужинайте без меня. Буду исправлять ваши ошибки.

– Какие же?

– Поведу Валентину в ресторан «Сказка». Так обидеть женщину! Ай-ай-ай! В последний раз советую – женитесь на ней!

– Я подумаю!

– Не пожалеете!

– А почему без Регины Федоровны? – спросил автор «Русалок в бикини», позволив себе гомеопатическую гранулу сарказма. – Она не заревнует?

– Вы зря волнуетесь: мои женщины воспитаны в лучших традициях взаимозаменяемости!

– А как же Маргарита Ефимовна с зонтиком?

– Подрастете – поймете! Кстати, Кокотов, можете составить нам компанию. Валентина оценит!

– В другой раз…

– Знаете, когда Пушкин ехал на дуэль, он встретил Наталью Николаевну, возвращавшуюся с покупками, хотел остановиться. И знаете, что подумал Александр Сергеевич? Совершенно верно: «В другой раз!»

Глава 87
Мементо мори!

На ужин Кокотов отправился в одиночестве. Без хамоватого игровода и влекущей пионерки он чувствовал себя брошенным. В столовой царило оживление: перед старушками стояли бокалы с белым вином и тарелочки с виноградом, мелко-зеленым, как незрелый крыжовник. Старичкам же досталось по рюмке водки, к которой вместо закуски прилагались нарезанные кружками соленые огурцы, крупные, словно кабачки.

– У нас праздник? – спросил Кокотов Галину Ивановну, радостно выкатившуюся ему навстречу.

– Поминки. Скобеев помер, – блестя нетрезвыми глазами, кивнула она на некролог, не замеченный писодеем.

К мольберту был прикноплен лист ватмана, а под ним на полочке для кистей лежали две красные гвоздики. С фотографии строго смотрел крепколицый старикан с высоким седым зачесом, густыми пегими бровями и многослойной, как бекон, орденской колодкой на двубортном пиджаке. По датам рождения и смерти выходило, что прожил покойный – дай бог каждому! – без малого девяносто годков: сиротствовал, окончил ремесленное училище, потом – втуз, воевал, был замполитом, организовывал дивизионную печать в танковых войсках, возглавлял драмтеатр Тихоокеанского флота, а затем дорос до начальника Управления кадров Минкульта.

– Что-то я такого не припомню! – удивился Кокотов.

– И не припомните! Его в больницу еще до вас увезли, – ответила сестра-хозяйка, глядя на автора «Беса наготы» с хмельным обожанием. – А если и увидели – все равно бы не узнали! Очень изменился, бедный. Рак…

– Лечился? – спросил сочувственно писодей, морща нос и чувствуя в ноздре набухшую горошину.

– Нет, от операции отказался. Все чагу в термосе заваривал. Год держался. Схоронили на Ваганьковском рядом с женой. Внуки, жадные, после кладбища нашим дедам даже стол не накрыли. Бездынько эпиграмму сочинил:

Внуки Скобеева
Вышли скупей его…

– Хорошая рифма.

– А что же вы сегодня один? – спросила она, понизив голос.

– У Дмитрия Антоновича дела…

– Знаем мы эти дела! – засмеялась Евгения Ивановна и бросила на автора «Похитителя поцелуев» такой взгляд, что он поежился, заподозрив, какие мощные желания кипят в этом труднодоступном для любви теле.

В столовой уже началось броуновское движение, какое охватывает обычно коллектив, прибегший к алкоголю. Между столами нетвердо скитались ветхие насельники, одержимые желанием с кем-то чокнуться. Многие ринулись к Ласунской: рюмки к ней одновременно протянули композитор Глухонян, скульптор Ваячич и архитектор Пустохин. Великая Вера Витольдовна была одета в темное платье и черный бархатный тюрбан, вероятно, приберегаемый для таких вот тризн. За триумфом соперницы из своего угла ревниво наблюдала прима Саблезубова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.