Вадим Панов
Демон скучающий

© В. Панов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Все персонажи данной книги вымышленные, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми, а также с любыми событиями, имевшими место в действительности, являются случайными.

Скука – это растворённая во времени боль.

Эрнст Юнгер

12 апреля, среда

Как правило, она работала за старым, ещё с зелёным сукном, письменным столом. Тяжёлым, из массива дуба, но стильным и солидным, каким и должен быть стол в кабинете преуспевающего врача. В своё время за ним восседал прадед Вероники, и родители очень беспокоились, когда девочка, приходя в гости, сразу же бросалась к столу – рисовать, раскрашивать или делать уроки.

«Не поцарапай», – говорил отец.

«Не поцарапает».

«Ткань не порви».

И тогда бабушка улыбалась:

«Этот стол всех переживёт. Он вечный».

И не ошиблась: бабушку стол пережил.

Отца тоже.

Теперь стол стоял в гостиной, боком к крайнему окну, и, сидя за ним, Вероника любила отвлекаться на старые дома, выстроившиеся по другую сторону улицы; на саму улицу, по-настоящему центральную, оживлённую, с утра до вечера заполненную прохожими и машинами; на небо, питерское небо – с облаками или тучами, но сегодня необычайно чистое, ясное, не мешающее весеннему солнцу разогревать соскучившиеся по теплу камни. Из-за солнца Веронике вскоре пришлось покинуть любимое и перебраться на «запасное» рабочее место: во-первых, у окна стало по-летнему жарко; во-вторых, лучи слепили ноутбук, чего девушка терпеть не могла.

Уйдя вглубь комнаты, Вероника плюхнулась в глубокое кожаное кресло – с широкими подлокотниками, плавно переходящими в низенькую, одного роста с ними, спинку, очень удобное и любимое. Пара кресел и диван были младше стола на полвека, но превосходно с ним сочетались, придавая гостиной благородный вид. Плюхнулась, привычно забросила ноги на журнальный столик, положила ноутбук на бёдра и вернулась к видео, которое смотрела, сидя за столом.

– А мы возвращаемся к главному культурному событию предстоящих десяти дней и, возможно, всего года – персональной выставке знаменитого Абедалониума, одного из самых таинственных художников современности. Завтра состоится её торжественное открытие, на котором будет присутствовать весь цвет Санкт-Петербурга, а сейчас в Центральном выставочном зале «Манеж» заканчиваются последние приготовления…

На этих словах режиссёр дал классическую картинку «приготовлений»: рабочие что-то куда-то равнодушно тащат; мастера-светотехники сосредоточенно проверяют работу аппаратуры; сотрудники «Манежа» – взволнованы; мужчина начальственного облика в тёмно-синем итальянском костюме – импозантен.

– Мы попросили дать комментарий заместителя председателя Комитета по культуре господина Крылова.

Мужчина кивнул и обаятельно улыбнулся в камеру. За его спиной продолжалась суета, но съёмка велась так, чтобы ни одно полотно не попало в кадр.

– Представлять Абедалониума нет необходимости. Его работы с удовольствием покупают во всём мире, они украшают лучшие музеи Европы и Америки, находятся во многих частных коллекциях. В том числе – знаменитых частных коллекциях. И мы гордимся тем, что первую в карьере персональную выставку известный на весь мир художник решил устроить в нашем городе. Ведь единственное, что достоверно о нём известно, это то, что Абедалониум является уроженцем Санкт-Петербурга. Интерес к выставке колоссальный, подготовительные работы проведены на высочайшем уровне, и я с гордостью призываю жителей и гостей города посетить «Манеж» и полюбоваться на полотна, которыми восхищается весь мир.

Вероника, не останавливая видео, поднялась с кресла, перешла на кухню и, поставив ноутбук на стол, сварила маленькую чашку кофе. Сначала хотела в турке, но решила не отвлекаться и сделала в кофемашине. Во время перемещений заместителя председателя Комитета по культуре сменил заместитель директора «Манежа», однако и смысл, и тональность его выступления полностью копировали импозантного брюнета.

– Нет никаких сомнений, что персональная выставка Абедалониума вызовет ажиотаж и привлечёт внимание не только петербуржцев и гостей города, но всей России и даже мира. На выставку аккредитованы журналисты из двадцати стран. Мы покажем шестьдесят полотен, тридцать из которых доставлены из частных коллекций, остальные – из различных музеев. Более того, господин Абедалониум оказал нам честь, разрешив продемонстрировать публике четыре абсолютно новые работы, до сих пор нигде не выставлявшиеся…

Девушка допила кофе, поставила чашку в раковину, вернулась в кресло и переключилась на другую ленту новостей. Выбрав, разумеется, раздел «Культура».

– Гвоздём открывающейся выставки станет самая известная и одновременно самая неоднозначная картина Абедалониума «Демон скучающий». Великое полотно, признанное шедевром ведущими искусствоведами планеты, и одновременно – картина «с историей», вызывающая у публики противоречивые чувства: от неподдельного восторга до яростного неприятия. Напомним, что из-за слухов, легенд и скандалов полотно не выставлялось около десяти лет, а известие, что Абедалониум привёз его в Санкт-Петербург, вызвало бурное обсуждение в Сети и прессе. Несколько дней назад группа активистов направила губернатору обращение с требованием запретить демонстрацию картины, однако здравый смысл возобладал, и «Демон скучающий» займёт своё законное место среди работ Абедалониума. И, как обещают организаторы, это место будет главным…

Следующий сайт.

– Власти согласовали проведение пикета активистов, выступающих против демонстрации картины «Демон скучающий», однако предупредили о недопустимости нарушения порядка. В случае, если пикет каким-либо образом начнёт мешать проведению выставки, разрешение будет немедленно отозвано…

– Учитывая суммарную стоимость выставленных работ, в «Манеже» принимаются беспрецедентные меры безопасности. Организаторы заверяют петербуржцев, что «пробок» на вход не ожидается, но напоминают, что площадь выставочного зала ограничена и администрация оставляет за собой право останавливать поток посетителей…

Ажиотаж, разумеется, будет – его активно и профессионально создают, накачивая медиапространство информацией о выставке, самом художнике и даже отдельных работах. И правильно делают, поскольку Абедалониум действительно на слуху, его полотна продаются через лучшие аукционные дома и тот факт, что свою первую персональную выставку он решил устроить на родине, наполнял руководителей города неподдельной радостью. А ещё, все причастные к выставке втайне надеялись, что именно здесь, в родном Санкт-Петербурге, во время первой персональной выставки, Абедалониум раскроет инкогнито и явит себя миру. Букмекерские конторы принимали ставки на это событие, правда, с явным перекосом в то, что этого не произойдёт.

– Скорее всего не произойдёт… – пробормотала Вероника.

Букмекеры окажутся правы, и знаменитый художник сохранит инкогнито: сейчас, на пике славы, ему нет никакого смысла что-либо менять.

Девушка закрыла ноутбук. Не захлопнула, а именно закрыла – мягким, спокойным движением. Вернула компьютер на письменный стол и замерла, задумчиво разглядывая старые дома. Затем, не в первый уже раз, взяла со стола конверт, вытряхнула из него фотографии и положила перед собой. С левой широко улыбался рыжеволосый мальчишка лет двенадцати, не более. Судя по одежде и фону, снимок был сделан во время обязательной школьной фотосессии, но фотограф ухитрился поймать искреннюю эмоцию, наверное, одноклассники насмешили рыжего, и картинка получилась яркой и радостной. На второй же была изображена картина – кажущийся небрежным, но вдохновенно написанный портрет того же рыжеволосого мальчика. Только здесь он не смеялся. Даже не улыбался. Здесь он был несчастен и ещё – до ужаса напуган. С прекрасно написанного портрета на Веронику смотрел беспощадно сломленный ребёнок, смотрел так, что становилось страшно. И не было никаких сомнений, что сама картина била в душу много сильнее.

Некоторое время Вероника молча разглядывала фотографии, затем тихонько вздохнула и достала из конверта лист бумаги, на котором была отпечатана одна-единственная фраза: «Кто убил Костю Кочергина?»

14 апреля, пятница

– Даниэль, какого чёрта не берёшь трубку?

– У меня телефон в кармане.

– У всех телефон в кармане.

– Я на этом кармане сидел.

– А-а, блин. – Первый собеседник заметно сбавил обороты, помолчал, выдержав очень короткую паузу, и сообщил: – У меня телефон тоже был в кармане. У всех телефоны в кармане. Но никто не садится на карман, если в нём лежит телефон, как раз для того, чтобы спокойно достать телефон, если зазвенит звонок.

– Лёша, я на этом кармане сидел, – кротко повторил Даниэль.

Он счёл, что объяснил своей фразой всё. У собеседника было другое мнение, но возвращаться к спору Лёша не стал. Помолчал, возможно сдерживая ругательства, и поинтересовался:

– Когда будешь?

– Если верить навигатору – минут через двадцать.

– Ты опаздываешь.

– Пробки.

– Ты обещал выехать заранее.

– Лёша, мы взрослые люди, а у взрослых людей есть взрослые потребности. И не забывай, что я впервые за долгое время вырвался из-под надзора моей ненаглядной Сонечки, и кем бы я, по твоему, был, если бы не сумел…

– Даниэль!

– Двадцать четыре минуты.

– Только что было двадцать.

– Мы в Москве, дорогой, здесь сроки всегда сдвигаются вправо.

– Шутник, – проворчал Алексей. – Жду.

И убрал телефон.

Потому что боялся, что сорвётся и обругает загулявшего и потому опаздывающего товарища. А ссориться с дружелюбным, покладистым и очень полезным Даниэлем Алексею не хотелось.

– Ладно, ты из нас не главная фигура, можешь и опоздать.

Решив так, Алексей посмотрел на часы – до встречи оставалось чуть меньше десяти минут, закурил и вновь огляделся. Абсолютно спокойно, без какого-либо напряжения. И это несмотря на то, что вечер был поздним, а место – глухим. Алексей находился на окраине Лосиного Острова: с одной стороны – лес, с другой – забор какого-то промышленного объекта. Жилых домов поблизости нет, прохожих не видно, машины проезжают «раз в час», случись что, помощи не дозовёшься. Впрочем, кто сейчас зовёт на помощь криком? Нет, если что случится, кричать обязательно будут, это заложено в инстинктах, но настоящую помощь можно получить только по звонку.

Однако Алексей не думал, что ему может понадобиться помощь, даже представить не мог. Алексей чувствовал себя в полной безопасности и не прислушивался к происходящему вокруг, задумчиво курил, не обращая внимания на шорохи и звуки. Но даже если бы прислушивался, вряд ли бы это помогло, поскольку подбирающийся к нему мужчина был профессионалом и умел двигаться бесшумно. Уверенно и умело. А наступившие сумерки, готовые с минуты на минуту превратиться в ночную тьму, да шум леса – к вечеру в Москве разыгрался ветер, ему помогали.

Мужчина зашёл от забора, со стороны дороги. Огляделся, убедился, что машин не видно, сблизился с целью, скрываясь за внедорожником, арендованным Алексеем для этой поездки в каршеринговой компании, на ходу извлёк из-под куртки пистолет с глушителем, а на следующем шаге выстрелил Алексею в спину. Чуть левее позвоночника. Ещё через два шага убийца оказался около царапающей землю жертвы и хладнокровно прострелил голову. Затем наклонился и забрал выпавший из руки Алексея телефон. Проверять пульс не стал – он был профессионалом и знал, что дело сделано. Убрал пистолет, пинком откатил тело чуть дальше, чтобы не было видно с дороги, и скрылся в лесу.

Путь отхода убийца продумал заранее и очень тщательно, и через двадцать минут, когда возле одинокого внедорожника остановилось такси, убийца уже избавился от верхней одежды, перчаток и оружия и спокойно, не нарушая правил, ехал за рулём арендованного автомобиля в сторону МКАД.

16 апреля, воскресенье

Выходной опять пропал.

К внезапным вызовам Силантьев давно привык – служба есть служба. Не радовался, конечно, но и не раздражался, принимал как должное, и потому поздняя поездка к Лосиному Острову не вызвала у капитана особенных эмоций. Труп, два огнестрельных, каршеринг, отсутствие следов борьбы или попытки убежать. Жертва – Чуваев Алексей Валерианович, нападения не ожидал. А вот знал ли он убийцу? С одной стороны, вряд ли кто-нибудь отправится в столь глухое место на встречу с совершенно незнакомым человеком. А если и отправится, то вряд ли в одиночку. А если и в одиночку, то прихватив с собой хоть что-нибудь для самозащиты. Однако Чуваев был один и безоружен. Получается, ехал к знакомому и спокойно курил в ожидании. Но первая пуля выпущена в спину, то есть убийца подкрался к Чуваеву незамеченным. Значит, можно предположить, что они не были знакомы. А из этого предположения следует другой вывод: человек, которому Чуваев безусловно доверял, заманил его в уединённое место, где ждал в засаде профессиональный убийца. Дождался. Исполнил заказ. Последнее подтверждение версии должны дать криминалисты, если скажут, что выстрелы были произведены из пистолета с глушителем, версия станет основной. И единственной. И, к сожалению, превращающей убийство в «висяк», поскольку взять профессионала очень трудно.

Эту версию Силантьев выдвинул руководству, услышал в ответ недовольное: «Висяков нам только не хватало», понял, что с ним, в целом, согласились, отдал необходимые распоряжения и отправился спать. И сейчас, явившись на работу, с удовлетворением отметил, что отданные распоряжения отработаны и есть обнадёживающие результаты.

Точнее, присутствует хоть какое-то движение.

Однако началось утро с грустного сообщения.

– Отработать отход убийцы не удалось – вариантов у него было много, – доложил капитан Хвостов. – Сейчас ребята продолжают просматривать дорожные видеокамеры, вычисляют, какие машины проезжали или могли проезжать мимо места преступления в интересующий нас период, но если убийца – профессионал, он скорее всего ушёл или через лес, или через промзону. Машина ждала его вдали от места преступления.

Тем не менее её попробуют вычислить.

– Каршеринг Чуваев арендовал на другом конце Москвы, в Чертаново и оттуда сразу поехал на нашу «землю», нигде не останавливаясь и никуда не заезжая.

– Арендовал на себя?

– На себя, – подтвердил Хвостов.

– Жаль, что в каршерингах не надо указывать цель поездки, – мрачно пошутил Силантьев.

– Он бы соврал, – хмыкнул в ответ Хвостов.

– Я знаю. – Капитан помолчал. – Это всё?

– Хорошее я приберёг напоследок.

– Так? – Силантьев, который успел усесться в кресло, чуть подался вперёд: – Что обнаружил?

– К месту преступления приезжало такси.

– Да ты шутишь?

– Нет!

– Когда?

– По предварительной оценке, примерно через двадцать – сорок минут после убийства. Но скорее всего через двадцать. Если не меньше.

– Или в момент смерти?

– Не верю, что убийца приехал на такси.

– Да уж, сомнительно.

Силантьев откинулся на спинку кресла и прищурился.

Тело Чуваева было обнаружено через три часа после наступления смерти, благодаря внимательности патрульных ДПС: один из сотрудников вспомнил, что оставлять автомобили каршеринга здесь запрещено, а людей вокруг не наблюдается. Можно, конечно, было предположить, что в машине уединилась похотливая парочка, но через стёкла не было заметно ни силуэтов, ни какого-либо движения. С другой стороны, возможно, полицейские и остановились в надежде застукать парочку, но сейчас это не имело значения, потому что, выйдя из патрульной машины и оглядевшись, они обнаружили труп. Теперь выясняется, что к месту преступления приезжал кто-то ещё…

– То есть человек, которого ждал Чуваев, всё-таки явился?

– Думаешь, в такси приехал тот, с кем Чуваев должен был встретиться?

– Это первое, что приходит в голову, – пожал плечами Силантьев. – Приехал, нашёл приятеля мёртвым, перепугался и скрылся.

– И не стал звонить нам?

– Информация на такси есть?

– Иначе бы я не стал хвастаться.

– В таком случае, найти пассажира будет проще простого. А когда найдём, спросим, почему он так поступил.

– Может, он специально опоздал? – предположил Хвостов.

– Нет.

– Почему?

– Потому что в этом случае он бы как раз и вызвал полицию.

* * *

В хорошее заведение гости приходят всегда. По пятницам и субботам, разумеется, их особенно много – в такие дни царит аншлаг, но и в обычные пустыми они не остаются. Второй любопытный показатель качества заведения – воскресенья и последние дни праздников, которые люди стараются проводить дома, набираясь сил перед рабочей неделей. И если в эти дни заведение не пустует, оно хорошее.

Как бар «Грязные небеса».

Расположенный совсем рядом с Цветным бульваром. Не дешёвый, но и не жлобский, с нарочито задранными ценами; с отличной кухней и богатым выбором настоящих напитков, которые бармены не меняли на дешёвые в надежде, что пьяные гости не почувствуют разницу. «Грязные небеса» – это бар с отличной репутацией, которую нарабатывали годами и тщательно следили за тем, чтобы на ней не появилось ни пятнышка. Поэтому на вечер не забронировали всего два столика, а сейчас, в начале четвёртого, свободным оставалось менее четверти зала. Мягкая музыка, днём – мягкая, вечером звучала повеселее; дорогое тёмное дерево, делавшее обстановку неповторимой; и знаменитая доска над барной стойкой, на которой первая хозяйка бара приказала вырезать изречение Публия Сира: «Contra felicem vix deus vires habet»[1].

Теперь «Грязными небесами» владел Феликс Вербин, майор полиции, старший оперуполномоченный по особо важным делам Московского уголовного розыска. Владел не единолично, но с контрольным пакетом. Не хотел и уж тем более не ожидал, но продолжил дело женщины, которую любил. И если не был занят по службе, то большую часть времени проводил в «Грязных небесах». Иногда за столиком, но чаще – на высоком табурете в дальнем углу барной стойки, ухитряясь не привлекать к себе внимания, несмотря на рост сто девяносто четыре сантиметра. «Горой мышц» Феликс не был, но и тощим его никто не называл, а нормальное сложение при таком росте делало человека более чем заметным. Тем не менее «прятаться» у Вербина получалось.

Ещё людей делает заметными красота. Скрыть её намного проще, чем выдающийся рост, но если не прятать дарованное природой – заметят обязательно. А если красоту подчёркивать, внимание окружающих гарантировано.

А женщина, которая вошла в «Грязные небеса» в начале четвёртого, была красива той красотой, что не тускнеет со временем, а лишь набирает яркости. Красотой природной, которая долго не увядает, если о ней хорошо заботиться. Манят идеально очерченные губы – изысканно красивые благодаря родителям, не имеющие ничего общего с пошлыми «утиными» поделками пластических хирургов. Большие голубые глаза можно было назвать «кукольными», но уж точно не «пустыми». Густые светлые волосы собраны в продуманно-небрежную причёску. Волосы длинные, до плеч, но Феликс помнил, когда женщина носила элегантную короткую стрижку.

Женщина, которую он предпочёл бы никогда не видеть.

Нельзя сказать, что появление блондинки произвело фурор, но внимание на неё обратили. Дамы сделали вид, что «не заметили», их кавалеры если и косились на неё, то старались делать это максимально незаметно, мужчины из мужских компаний рассматривать гостью не стеснялись, но за рамки приличий не выходили. Во-первых, потому что знали, что в «Грязных небесах» подобное поведение не приветствуется, во-вторых, что-то в облике и манерах женщины мешало вести себя с ней чересчур свободно. И это при том, что в блондинке напрочь отсутствовало вульгарное высокомерие, свойственное жёнам дорвавшихся до больших денег провинциалов; и не было демонстративной аристократической холодности. Ничего такого не было, но рядом с ней появлялось желание вести себя с достоинством, чтобы в больших голубых глазах ненароком не отразилось разочарование.

Ада…

Ада Кожина.

– Что она здесь делает? – прошептал подошедший, почти подбежавший к Вербину Антон, старший бармен и по совместительству один из младших владельцев бара.

Антон не знал всех деталей расследования дела Кровососа, но догадывался, что красавица-блондинка была в нём замешана.

В ответ Феликс покачал головой.

– Понятия не имею.

– Вы не договаривались?

– Нет. Но раз она пришла – она пришла ко мне.

В этом не было никаких сомнений.

– Всё в порядке, Катя её отошьёт.

Администратор «Грязных небес» как раз подошла к блондинке. Держалась Катя профессионально дружелюбно, однако и Вербин, и Антон понимали, что Ада является для неё нежелательной гостьей.

– Если она пришла, значит, ей что-то нужно, – проворчал Феликс, поднимаясь с табурета.

– А тебе это нужно? – негромко поинтересовался Антон.

Вопрос вызвал короткую, на пару секунд, паузу, после которой Вербин дёрнул плечом:

– Скоро узнаю.

И направился к разговаривающим женщинам, успев подойти к окончанию фразы:

– К сожалению, свободных столиков нет. – Катя произнесла её с приличествующей случаю грустью. Почти скорбно.

– Я подожду у барной стойки, – улыбнулась в ответ Ада.

Но было непонятно, кому она улыбается: администратору или подошедшему Вербину? А одинокому посетителю за стойкой показалось, что ему.

– Катя, – негромко произнёс Вербин, мягко взяв девушку за плечо.

– Феликс?

– Ты забыла о моём столике. Он свободен.

В ответ – быстрый взгляд.

– Ты уверен?

– Да. – Вербин посмотрел на блондинку. – Столик на двоих вас устроит?

– Если не на виду.

– В самом тихом уголке.

– Идеально.

– Катя, я провожу нашу гостью.

– Конечно.

Девушка отошла, и после этого Вербин поинтересовался:

– Вы ведь позволите составить вам компанию?

– Только если вы располагаете временем, Феликс.

– Так уж получилось, что располагаю. – Он подвёл Аду к столику и подвинул стул. – И позволите вас угостить?

Она сразу догадалась, чем вызван вопрос.

– Не хотите брать с меня деньги?

– Не хочу, чтобы вы здесь были.

– Но при этом вы весьма обходительны.

– Чёртово воспитание.

– Большая редкость в наши дни. – Ада жестом показала подошедшей Кате, что в меню нет необходимости, и продолжила, глядя Вербину в глаза: – Нам нужно поговорить, Феликс, поэтому бокал сухого красного, не слишком плотного, и чашку чёрного американо.

Себе Вербин взял виски на два пальца и кофе. А когда официантка принесла заказ, сделал маленький глоток и вопросительно поднял брови. Гостья тоже не потянулась к нему с бокалом, пригубила вино, взглядом показала, что осталась довольна, и мягко произнесла:

– У вас хорошие друзья, Феликс, они без колебаний встают на вашу защиту.

– Просто – друзья, – поправил женщину Вербин.

– Или так, – не стала спорить Ада. Согласившись с тем, что быть другом, означает без колебаний вставать на защиту друга. – И тем не менее позвольте вас поздравить.

– Вы до сих пор ничего не сказали о цели визита.

– А если я скажу, что соскучилась?

У неё была потрясающая особенность смущать Вербина. Не в том смысле, что Феликс покраснел и почувствовал себя мальчишкой, а в том, что он не мог найтись с ответом. Заминка получилась настолько очевидной, что Ада не посчитала нужным скрывать, что понимает, чем она вызвана. Показала лёгкой улыбкой, глядя Вербину в глаза, и продолжила, не позволив ему вернуться в разговор:

– И ещё я хотела поблагодарить вас за то, как вы повели себя тогда в лесу. Не скрою, я ожидала другого развития событий.

– Боялись?

Она не обиделась.

– Полагаю, вы не поверите, но в тот момент мне было всё равно. В те дни завершился очень важный для меня жизненный этап, я испытывала понятное удовлетворение, но при этом – некоторое опустошение. Уверена, вы меня понимаете, Феликс, вам наверняка приходилось добиваться чего-то, а потом испытывать лёгкую грусть и даже… растерянность, не зная, что делать дальше. Как жить дальше. Бывало?

Он собирался солгать, но не стал.

– Бывало.

– Не сомневалась.

– Но мы отличаемся, Ада Николаевна.

– Не так уж сильно, Феликс, ведь в вашей сумке лежал пистолет.

– Для самозащиты.

– Под той одеждой, что была на мне, я бы не смогла спрятать оружие. А без него вы бы с лёгкостью со мной справились… справитесь в любое мгновение.

Фраза прозвучала благодарностью, поэтому Вербин решил подвести черту под этой частью разговора:

– Не за что, Ада Николаевна. – И пригубил виски. – Полагаю, больше нам обсуждать нечего?

– Вы полагаете неправильно, Феликс, в первую очередь я пришла именно потому, что соскучилась.

– Мы не то чтобы друзья, Ада Николаевна.

– Я соскучилась по вам как по детективу, Феликс, как по человеку, который умеет распутывать загадочные истории. Мне очень понравилось, что вы не бросили ту несчастную девочку с куклами. Не прошли мимо.

Вербин не сомневался, что Кожина, женщина с большими связями и возможностями, продолжит внимательно наблюдать за его карьерой и будет знать обо всех его расследованиях, тем более о громких. Не сомневался, поэтому заявлению не удивился. И даже не стал делать вид, что удивился.

– Это моя работа.

– Иногда право на работу приходится отстаивать. – Она выдержала паузу, но, поскольку Вербин остался безмолвен, продолжила: – Мы живём в эпоху острого дефицита принципиальных людей, Феликс. Все вокруг предпочитают компромиссы и мутные договорнячки, приносящие лично им дополнительную прибыль, из-за которой они готовы закрыть глаза на что угодно и предать кого угодно. Всем плевать на обязанности, обязательства и данное слово. А вы идёте до конца.

– Но не всегда получается.

Ада считала намёк и улыбнулась:

– Это другое.

– Неужели?

– Иногда вам просто кажется, что вы знаете, кто преступник, и, в силу упрямого характера, продолжаете упорствовать в своём заблуждении, не имея никаких доказательств.

– Разве это не означает «идти до конца»?

Она весело рассмеялась:

– Я при первой встрече поняла, что с вами весело, Феликс. Рада, что не ошиблась.

Говорить, что он бы предпочёл никогда с ней не встречаться, Вербин не стал: Кожина об этом знала. Вместо этого кивнул на бокал:

– Ещё вина?

– Пожалуй, – задумчиво ответила женщина. – А то мы заговорились и до сих пор не приступили к делу. – И чуть позже, после того как Вербин распорядился, сказала: – Феликс, я пришла к вам, потому что два дня назад в Москве убили вот этого человека. – Ада положила на стол фотокарточку. – На оборотной стороне его полное имя.

– И что? – поинтересовался Вербин, не прикасаясь к карточке.

Кожина понизила голос и чуть подалась вперёд:

– Один мой хороший знакомый считает, что станет следующим.

* * *

«Говорят, Артур Конан Дойл терпеть не мог Шерлока Холмса. Не сразу, конечно, возненавидел, а когда понял, что все другие его труды теряются в тени гениального сыщика. Обычный человек вряд ли назовёт какую-либо иную работу Чайковского, кроме «Лебединого озера», или иную картину Малевича, кроме «Чёрного квадрата». Многим творческим людям приходится признавать – или не признавать, – что в их карьере была главная книга, роль, кинофильм, опера, балет, спектакль, картина, скульптура… да что угодно, что стало их визитной карточкой. Я не считаю, что в этом есть нечто зазорное, и не выхожу из себя при мысли, что моё имя прочно ассоциируется с полотном «Демон скучающий». Мои картины высоко оцениваются искусствоведами, коллекционерами и любителями живописи, в каждой из них есть частичка меня, но, если «Демон» запал в душу абсолютному большинству, значит, так тому и быть. Что же касается легенд, которые связывают с этой картиной… я не стану их комментировать и уж тем более, повторять. Они общеизвестны. Кто-то в них верит – у этих людей есть на то основания. Кто-то считает случившееся с хозяевами картины чудовищным совпадением – и я, как вы понимаете, склоняюсь к такому же выводу. Но спорить и навязывать свою точку зрения не хочу и не буду…»

– Интересно, это действительно так или ты придерживаешься линии поведения, которую разработали профессиональные пиарщики?

Вероника улыбнулась и сделала глоток остывшего чая из большой кружки, поднялась с кресла и прошлась по комнате. Потянулась. Подумала, не перебраться ли с ноутбуком на диван, но отказалась от заманчивого предложения, поняв, что долго не пролежит – уснёт. Вновь улыбнулась и подошла к окну. Вечерний город, ярко освещённый и потому кажущийся особенно шумным, Вероника любила меньше дневного, тоже шумного, но по-другому, по-деловому. Но фаворитом девушки, конечно же, был город ночной, выключивший почти все огни, но не поддавшийся тьме. Хранящий старые тайны и создающий новые.

Ночным Петербургом девушка была готова любоваться сколь угодно долго.

«Я очень рад, что моя первая выставка состоится в Санкт-Петербурге. В городе, который я ощущаю не как дом, но как семью – родные стены и родные люди. В городе, где я стал тем, кто я есть. В городе, который всегда меня восхищал, наполнял силой и вдохновением. И вот что я вам скажу: я слышал, Москву называют Тайным Городом, но Санкт-Петербург – это город-тайна, огромная загадка, состоящая из множества маленьких секретов. Некоторым из них сотни лет, они уже стали легендами. Некоторые появились недавно и будоражат или будоражили общество. Некоторые загадки вообще не предназначены для посторонних, и те, кто их загадал, делают всё, чтобы они никогда не стали легендами. Они и не станут, слишком уж грязные. Я знаю много тайн моего города, и они тоже меня вдохновляют…»

– Хорошая фраза. Многообещающая. Выверенная.

Это было необычно большое для Абедалониума интервью, отлично продуманное и скомпонованное. Впрочем, так и должно быть, учитывая важность выставки. Перед её открытием Абедалониум дал несколько интервью, в том числе немецкому, английскому и китайским изданиям, однако питерское оказалось наиболее обширным и самым интересным. Не таким профессионально-глянцевым, как зарубежные. Не таким ярким, как московские. Искренним. Однако раскрывалось оно не сразу. В интервью нужно было по-настоящему вчитаться, понять, что каждое слово Абедалониума что-то значит, что ни одно не прозвучало просто так. Интервью следовало читать как послание художника. И кто-то наверняка прочитает. Но не сразу…

«В тот год море перестало дарить мне вдохновение, и я изменил ему, отправившись путешествовать по области: забирался на машине в самую глушь и бродил по лесам и полям, по заброшенным деревням и усадьбам, иногда даже ночевал в машине, раскладывая сиденье и кутаясь в спальный мешок. Еду готовил на костре или питался в попадающихся заведениях, познав, так сказать, всё разнообразие придорожных шашлыков. Я отчаянно искал вдохновение, страшась, что оно оставило меня надолго. Я метался, совершенно не представляя, что меня «зацепит», что вернёт необходимый для работы драйв. И примерно через неделю поисков я вновь обрёл вдохновение. Как это бывает – совершенно неожиданно. Не могу сказать, что усадьба Куммолово сильно отличалась от других мест, заброшенных и не очень, которые я посетил в то путешествие, но чем-то она меня зацепила. Или просто настало время остановиться. Или воображение разыгралось. Не знаю. От старого особняка мало что осталось, но развалины меня тронули. Я несколько раз обошёл дом, разумеется, побывал внутри, много фотографировал, живо представляя, как выглядел особняк и вся усадьба в годы расцвета, посидел возле пруда, набрал в источнике воды… А потом неожиданно понял, что хочу остаться на ночь – и остался. Развёл костёр и долго сидел возле него, любуясь звёздами…»

Интервью закончилось.

Снова закончилось, потому что девушка прочитала его три раза. Все три раза прочитала полностью и очень внимательно. Закончив, отправилась на кухню, порылась в холодильнике, нашла яблоко, к счастью не успевшее стать «ватным», помыла, нарезала, очистила от шкурки, сложила на блюдце, вернулась к компьютеру и быстро пробежалась по основным лентам новостей – и городским, и федеральным, убедившись, что главной их темой по-прежнему оставался вопрос: «Кто убил Костю Кочергина?»

Вопрос, который взорвал и Сеть, и мир; привлёк внимание к выставке и заставил думать о том, причастен ли знаменитый художник к преступлению, о котором до сих пор ничего не было известно. Абсолютно ничего, кроме того, что Костя исчез так давно, что надеяться найти его живым мог только самый «непробиваемый» оптимист. Поэтому в первую очередь всех интересовало не где сейчас мальчик, а… «Кто убил Костю Кочергина?»

БЕССОННИЦА

Но не та, от которой по утрам бешено колет голову и чувствуешь себя выжатой, как лимон, совсем не выспавшейся и чудовищно больной. Нет. То была её особая бессонница. Её личная. Неповторимая. Она не спала, но не чувствовала усталости. Не металась по кровати, то укрываясь с головой, то сбрасывая одеяло на пол, а выбегала прочь, в ночь белую или чёрную, зная, что не заснёт, но и не будет бодрствовать там, где знакомо и привычно, и на ощупь не заблудишься, поэтому нужно ставить всё с ног на голову, не сражаясь с этим состоянием, а наслаждаясь им – мгновением, длиною в ночь, которую она познает всей собой, но запомнит сумбурно. Запомнит эпизодами, кубиками с нарисованными на них картинками, но не сложит эти кубики в домики, только в разные, непонятно как сформированные кучки, которые очень скоро смешаются с другими кучками кубиков – из других мгновений тех ночей, по которым её водила или будет водить Бессонница. Эпизоды смешаются калейдоскопом удивительной яркости, изредка всплывая в памяти, то поодиночке, то всей кучкой, но ни на одном из кубиков не будет метки даты.

Ведь каждый кубик прекрасен в своей неповторимости, а раз так – в чём смысл отбивающих время цифр?

Зачем они в мире, имя которому – Бессонница?

В мире, где ночь белая и ночь обыкновенная смешивают свою тьму с ложью и правдой, обманывая – и показывая так, как есть на самом деле, без макияжа и цифровой редактуры. И тем ночь опасна – ты не всегда можешь доверять своим глазам. Зато обостряются чувства, и если ты не видишь угрозы, то ощущаешь её, инстинктивно определяя, где зло, а где добро. Если, конечно, внутри тебя каждое из них стоит на своём месте. Не перепутались. И не смешались.

– Есть сигареты?

Они стояли посреди мостовой, но это не было важно, потому что не было никого вокруг. Только питерский ветер, но ветер остановился тоже, потому что был с ними.

– Да, – ответила она.

– Толстые или тонкие?

Вопрос заставил задуматься, но поскольку вспомнить не получилось, она отнесла руку на расстояние полусогнутой, некоторое время смотрела на зажатую двумя пальцами сигарету и ответила:

– Толстая.

– Тогда давай.

Она протянула пачку.

– И зажигалку.

Щелчок.

Колёсико зажигалки совершило оборот, резануло по кремнию и подожгло газовый выдох. Пламя не только до красноты обожгло сигарету, но осветило лица тёплым светом, резко контрастирующим с неживыми лучами уличных фонарей, вывесок и рекламы. На мгновение осветило, не больше, потому что потом поднявшийся от ног ветер отобрал у зажигалки пламя и поволок воспоминание о нём куда-то по Садовой прочь, к Михайловскому шпилю, словно маленький, несуществующий огонёк мог подсветить его ярче. Не мог, конечно, но питерскому ветру нравится подхватывать всё, что захочется, чтобы поиграть: вывернуть зонтик, чтобы питерский дождь, рассмеявшись, каплями забрался за шиворот; разметать лёгкое платье, чтобы показать прохожим стройные ножки, или прилепить его к телу, подчеркнув прелестную фигуру. Питерский ветер волок воспоминание о язычке пламени, пока не надоело, а потом вернулся.

– Свои скурил?

– Я вообще не курю. – Он глубоко затянулся, дунул дымом в лицо удивившемуся ветру и вернул девушке пачку с зажигалкой.

– Зачем начинать?

– Чтобы познакомиться.

– Мог просто спросить, как меня зовут.

– Ты бы ответила?

– Нет.

– А так мы уже четыре часа разговариваем.

– Так долго? – удивилась она.

– Я говорил с тобой всё то время, что наблюдал, – признался он.

– Через витрину ресторана? – догадалась она.

– Ты проходила мимо, и я не смог не пойти за тобой… И говорил всё время, пока не набрался храбрости подойти.

– Я слышала, но думала, что слышу сны – они часто вылетают из форточек и шепчут разное.

– Поэтому я и решил познакомиться – не хочу быть сном.

– А кем ты хочешь быть?

– Хочу по-настоящему.

– По-настоящему я придумываю то, чего нет.

– И что ты делаешь с придуманным?

– Смотрю и не хочу никому отдавать.

– Но приходится?

– Если придумывать только для себя, то не у кого узнать, получилось ли придумать то, чего ещё не было.

– Разве это важно?

– Очень. Ведь каждый из нас должен быть не похож ни на кого во всём. И если придумывать то, чего не было, по-настоящему, то получится не остаться за столом, а выйти под лёгкий дождь, потому что не можешь не выйти, не можешь не набраться смелости и не попросить сигарету.

– Потому что этого не было.

– Но вдруг стало. Ты придумал, и ты сделал. Сделал то, чего не было, поднялся и сделал шаг, ведь иначе ничего не случится, не произойдёт. И ты увидишь не результат, а расплывчатую фигуру за стеклом, плачущим каплями дождя. Ты почувствуешь, что это я, но никогда об этом не узнаешь. Прикоснёшься к стеклу пальцами, но оно окажется сухим, и ты поймёшь, что капли волшебного дождя давно иссохли, и почувствуешь сожаление. Но сожаление быстро пройдёт, и ты забудешь, что дождь был волшебным. Мало придумать то, чего ещё не было, нужно сделать то, чего никогда не было, нужно выйти под дождь и оказаться рядом. Оказаться в месте, которое из тёплого мира кажется расплывчатым, чтобы узнать, что в действительности оно яркое и контрастное. Но чтобы узнать – нужно встать и пойти, а не смотреть на то, чего ещё не было, через дождливое стекло.

– Иногда мне кажется, что я уснул за столом и наша встреча соткана из той странной мелодии, которую вдруг заиграл диджей.

– Тогда просыпайся и возвращайся к друзьям.

– Ни за что не проснусь.

– Однажды придётся.

– Только если проснувшись, я увижу тебя.

– Рядом?

– Вместе.

– Ты странный, – обронила она с улыбкой.

– Я просто делаю то, что никогда раньше.

– Например?

– Я как заворожённый наблюдал за тем, как ты танцуешь по улицам уснувшего города.

– Потому что Город любит, когда с ним танцуют.

– А когда танцуют двое? Для него?

– Спроси, – предложила она улыбаясь.

– Мне кажется, Город не будет против.

Она поняла, чего он хочет, и предупредила:

– Я хорошо танцую. Я училась.

– Я учился к выпускному. И буду очень стараться.

– Раз к выпускному, то я знаю, под какую музыку мы станем танцевать.

Она положила руку в его ладонь. А он мягко обхватил её за талию. И они оба услышали вальс. Нежный и сильный. Манящий лететь над камнями мостовой, а затем – над старыми крышами.

И не видеть ничего, кроме её невероятных глаз. И не чувствовать ничего, кроме неё. Рядом. Вместе.

– Теперь ты скажешь, как тебя зовут?

– Скажу, когда поверю, что ты мне не снишься.

– Что я должен для этого сделать?

– Пройти сквозь дождливое стекло и танцевать со мной по улицам Города, которому нравится, когда двое танцуют для него.

Его рука лежала на её талии. А вальс кружил их по Городу, в котором не было никого, кроме них. И ещё немножко ветра, который и был вальс.

– Я это сделал.

– Ты уверен, что не спишь?

– Уверен.

– Почему?

– Потому что такую радость невозможно испытать во сне – только наяву.

– А говорят – наоборот.

– Они не понимают, что говорят, – уверенно ответил он. – Настоящую радость может принести только настоящее.

– А я настоящая?

– Сейчас – да.

– Сейчас! – Она рассмеялась, паря в его объятиях.

И чувствуя, что сердце замирает.

От настоящей радости.

17 апреля, понедельник

– Ада Кожина заявилась в твой бар? – переспросил Анзоров.

– Да, – подтвердил Феликс. – Без предупреждения.

– Откуда она знала, что встретит тебя?

– Если я не на службе, то на работе, – пошутил Вербин.

Жены у него не было, постоянных отношений тоже, поэтому вычислить перемещения майора полиции – когда он не на службе – особого труда не составляло.

– Ты наш деловой, – рассмеялся в ответ Анзоров.

– И предсказуемый, – добавил Шиповник.

– Какой есть, – развёл руками Вербин.

Своему прямому начальнику, подполковнику Шиповнику, Феликс позвонил сразу после встречи с Адой. Услышал в ответ: «Свистни Анзорову, и давай до завтра всё обмозгуем». Свистнул. Принялся обмозговывать в одиночестве, всё равно больше делать было нечего. Утром приехал на Петровку, на еженедельное совещание отдела, после которого они с Шиповником отправились в Следственный комитет к «важняку» Анзорову, с которым в последнее время им часто приходилось работать. Причём успешно работать, что способствовало и хорошим отношениям, и взаимному доверию. Анзоров знал и Аду Кожину, и подозрения – весомые подозрения! – что были у Феликса на её счёт. Сногсшибательно красивая блондинка была причастна к нескольким убийствам, минимум два из которых она совершила сама, однако разработанный план и его хладнокровное исполнение позволили умной красавице остаться в стороне: она прошла по делу в качестве свидетеля и её имя не полоскала пресса.

И вот Кожина вновь появилась на горизонте.

– Феликс, что ты об этом думаешь? – поинтересовался Анзоров, напористо выделив слово «ты».

– Всё очень странно.

– Обойдёмся без описания очевидных ощущений, – поморщился следователь. – У тебя было время поразмыслить.

– Мне показалось, что Кожина действительно хочет помочь этому мужчине, – нехотя признал Вербин. – Хотя она великолепная актриса… При всех прочих талантах.

– Я не верю, что Кожина встала на путь добра, – проворчал Шиповник.

– Ей для начала пару пожизненных нужно отсидеть, – заметил Анзоров.

– Которые мы не смогли ей предложить, – вздохнул подполковник. – К сожалению.

– Ещё я думаю, что Кожиной доставляет удовольствие предлагать свою помощь именно мне, – продолжил Вербин.

– Извращённое удовольствие? – уточнил следователь.

– В какой-то степени, – не стал спорить Феликс.

– Или у неё свой интерес в этом деле, – высказал своё предположение Шиповник.

– Какой?

– Узнаем, когда она нас подставит.

Некоторое время собеседники обдумывали заявление подполковника, но в итоге Вербин отрицательно покачал головой:

– Не уверен, Егор Петрович. Пока всё указывает на то, что Кожина действительно хочет помочь своему приятелю выпутаться из неприятной передряги.

– Не потому ли, что он и есть убийца? – предположил Анзоров. – И обратился за помощью к своей, так сказать, коллеге?

– Вряд ли Кожина кому-то рассказывала о своём участии в деле Кровососа, а догадаться об этом со стороны невозможно, – серьёзно ответил Вербин. – Если же её приятель и в самом деле убийца, мы об этом узнаем.

– А если Кожина не захочет, чтобы мы об этом узнали?

Результаты расследования дела Кровососа произвели на Анзорова неизгладимое впечатление. Он долго не соглашался с версией Феликса о причастности Ады к серии жестоких убийств, но когда Вербин убедительно доказал следователю, что в картине событий не хватает участника, однако улик против главного подозреваемого нет и не появится, – проникся к красавице сильными чувствами. Вслух, конечно, не высказывал – воспитание не позволяло, но по оговоркам становилось ясно, что Анзоров считает Кожину гениальной преступницей.

В целом, так оно и было.

– Мне остаётся лишь повторить, Амир: я считаю, что Кожина действительно желает помочь приятелю выпутаться и хочет, чтобы делом занялся я. Мотив второго желания пока неясен, возможно, это действительно нечто извращённое, но он не имеет значения, потому что в первом желании я не сомневаюсь.

– Ты готов с ней работать? – негромко спросил Анзоров.

– Она вышла из «Грязных небес» живой.

– Будем считать, что ты ничего не произносил, а мы ничего не слышали, – буркнул следователь. – На вопрос отвечай.

На важный вопрос, поскольку Анзоров и Шиповник знали, что Вербин считает Аду Кожину причастной к смерти любимой женщины. При этом улики отсутствовали, а если Кожина и была причастна, то лишь косвенно, поскольку смерти Криденс она не желала – это Феликс понимал. Тем не менее обвинял. Потому и возник вопрос.

Очень важный вопрос.

На который следовало дать такой ответ, чтобы у Анзорова и Шиповника не осталось сомнений.

– У нас убийство, – медленно ответил Вербин. – У Кожиной есть важная для расследования информация, с которой она пришла ко мне. А человек, которого она прикрывает, по всей видимости напуган и нуждается в защите. Лучшая для него защита – провести расследование и выяснить все обстоятельства преступления. Это слова Кожиной. Она не сказала, что хочет работать только со мной, она понимает, что не может ставить такие условия, что она вообще не может ставить никаких условий, и что я вправе передать информацию вам и попросить не привлекать меня к расследованию. Обстоятельства вам известны, и вы пойдёте мне навстречу. Но Кожина пришла ко мне. И выразила уверенность в том, что я докопаюсь до сути. Может, не соберу достаточного количества улик, но убийцу найду.

– И тем тебя подкупила?

– И тем заинтриговала, – уточнил Феликс. – Кожина считает, что московское убийство – первое звено длинной игры, и я хочу проверить, есть ли у неё основания для такого предположения.

– То есть ты хочешь это дело?

– Дело кажется интересным и серьёзным, а потому не важно, кто его принёс. Я вытащу из Кожиной всю необходимую информацию, а к дальнейшему расследованию она не будет иметь отношения.

– Будем надеяться, что не будет, – добавил следователь.

– Или, наоборот: будем надеяться, что будет, – высказался Шиповник. – И тогда у нас появятся основания обвинить её… ну, допустим, в препятствовании правосудию.

– Я бы на это не рассчитывал – она слишком умна. – Анзоров перевёл взгляд на Вербина. – Тогда решаем так. Встречайся с Кожиной и человеком, которого она прячет. Мы же с Егором Петровичем пока посмотрим, кто ведёт дело Алексея Чуваева, что у них с результатами, и прикинем, можно ли его безболезненно забрать. Дальше всё будет зависеть от того, что ты привезёшь из поездки. Если скажешь, что дело интересное – заберём, даже если придётся забирать болезненно, потому что я твоему чутью доверяю. Если решишь не связываться – оставим как есть. Договорились?

– Договорились, – кивнул Феликс.

Учитывая обстоятельства, это решение было наилучшим из возможных.

* * *

– Вероника, привет!

Девушка обернулась на возглас, заметила знакомого журналиста из «Интерфакса» и помахала в ответ.

– Привет!

– Иди к нам! Тут есть место!

Учитывая царящий вокруг дурдом, предложение оказалось своевременным.

– Спасибо! – Вероника улыбнулась и стала осторожно пробираться к друзьям через плотную, громко галдящую толпу коллег. То здороваясь, то извиняясь.

Сказать, что интерес к пресс-конференции оказался высоким – не сказать ничего. В сравнительно небольшой зал питерского отделения ТАСС набилось огромное количество журналистов и блогеров, и пишущих, и снимающих, жаждущих получить информацию о вспыхнувшем скандале из первых уст. О грандиозном скандале, который привлёк к персональной выставке Абедалониума внимание даже далёких от мира искусства людей.

«Кто убил Костю Кочергина?»

Как получилось, что знаменитый художник написал портрет пропавшего ребёнка? Когда он написал портрет? Имеет ли Абедалониум отношение к исчезновению Кости?

«Абедалониум – убийца?»

Этот заголовок ещё не появился в медиапространстве, его избегали даже самые «жёлтые» издания и блогеры, однако в воздухе он витал.

Убийца?

От всеобщего обожания до всеобщей ненависти шаг очень маленький, но город пока не был готов подвергнуть обструкции одного из своих героев. Город насторожился и ждал объяснений.

– Как вы знаете, одно из полотен Абедалониума, а именно «Мальчика нет», вызвало… гм… серьёзные вопросы. – Заместитель директора «Манежа» наверняка готовился к выступлению, однако волнение сказывалось: голос не дрожал, но иногда срывался. А заученные слова норовили выпрыгнуть из памяти. – В настоящий момент компетентные органы проводят соответствующую проверку… – Короткое движение головой вправо, на руководителя пресс-службы ГУВД. – Которая и даст ответы на интересующие нас вопросы.

Местоимение «нас» он использовал сознательно, чётко дав понять, что «Манеж» не располагает какой-либо информацией о происходящем и так же, как всё общество, ждёт ответов от полиции. Начальник пресс-службы ГУВД намёк понял и негромко сделал ожидаемое сообщение:

– В настоящий момент возобновлено следствие по делу об исчезновении Кости Кочергина. Результаты будут обнародованы. – Произнёс сухим, официальным тоном.

– Мы это знаем, – поднимаясь, проворчал журналист «Интерфакса» и громко спросил: – Вы уверены, что на картине действительно изображён Костя Кочергин?

– Предварительное заключение экспертов положительное, соответственно, мы проводим расследование, считая это предположение доказанным.

Возникла короткая пауза, воспользовавшись которой Вероника выкрикнула вопрос:

– Картина останется в экспозиции?!

– У нас нет причин её убирать.

– Выставка продолжит работу?!

– У нас нет причин её закрывать, – пожал плечами представитель «Манежа».

– Потому что сейчас выставка вызывает особенный интерес?!

– Потому что у нас нет причин её закрывать, – взяла слово третья участница пресс-конференции, арт-куратор выставки Лидия Дабре. – Мы все ошеломлены происходящим и пребываем в полной растерянности. Мы искренне хотим, чтобы исчезновение несчастного мальчика было раскрыто, преступник наказан, а родители Кости Кочергина узнали правду и обрели покой, которого их лишили восемь лет назад. Но будем откровенны: происходящее вокруг выставки не имеет отношения к её художественной ценности. Абедалониум – великий художник, который, возможно, хочет что-то нам сказать. Или уже сказал.

– И то, что он сказал, взбудоражило общество и привлекло дополнительное внимание к выставке, ведь так?

Ответить Лидия не успела – намёки на поднявшийся ажиотаж порядком утомили журналиста ТАСС, и он решил сменить тему:

– Кстати, что говорит о происходящем сам Абедалониум?

– Да! – поддержали его из зала.

– Вы с ним общались?

– Он дал комментарий?

Вопрос не мог не прозвучать, его ждали, и он вызвал понятное оживление в зале. До сих пор знаменитый художник не проронил ни слова, и журналисты надеялись на пресс-конференции услышать хоть какое-то заявление.

– Абедалониум знает, чей портрет написал?

– Абедалониум видел Костю перед исчезновением?

– Абедалониум причастен к его исчезновению?

– В настоящее время мы пытаемся получить комментарии художника, однако сделать это не так просто, как кажется, – дипломатично ответил заместитель директора «Манежа». – Как вы знаете, Абедалониум прилагает огромные усилия, чтобы оставаться инкогнито…

– Но ведь он написал портрет исчезнувшего мальчика.

– Вполне возможно, до того, как мальчик исчез.

– Полиция способна отыскать Абедалониума или нет?

– Мы работаем над этим, – коротко ответил представитель ГУВД.

– Вы его найдёте или нет?

– На всё требуется время.

– Но вы ищете?

– Вы уже выяснили его настоящее имя?

– Лидия, вы тоже ничего не знаете?

– Нет, – покачала головой Дабре. – К сожалению, мы не знаем ни настоящего имени Абедалониума, ни где он находится. Я предполагаю, что художник пребывает за границей.

– Но ведь Абедалониум совсем недавно давал интервью, – зачем-то сообщил какой-то блогер, знаменитый умением распаковывать подарки.

Глупое замечание осталось без комментариев, даже ехидных, поскольку всех интересовали ответы участников пресс-конференции, а не возможность позубоскалить над оплошностью коллеги.

– Как вы связывались с Абедалониумом до сих пор?

– Через немецкую юридическую компанию, – ответил представитель «Манежа».

– Им тоже неизвестно настоящее имя Абедалониума?

– Они уверяют, что нет.

– Как такое возможно?

– Современные технологии позволяют проводить обезличенные финансовые операции, подтверждая подлинность сделки различными способами.

– Абедалониум вообще существует?

– Приходите в «Манеж», – предложила Лидия.

Журналисты рассмеялись.

– Работа с иностранцами создаёт дополнительные трудности полиции?

– Безусловно, – подтвердил начальник пресс-службы ГУВД. – Проблемы есть и с потерей времени, и с разной оценкой тяжести возможного преступления. Однако мы надеемся, что ведущиеся в Европе дискуссии о легализации педофилии и других преступлений против детей не помешают немецким коллегам оказать нам всю возможную помощь, которая может понадобиться в ходе расследовании.

– Вы считаете, что в данном случае совершено преступление сексуального характера?

– Пока мы можем лишь строить предположения.

– Почему вы не пригласили на пресс-конференцию Даниэля Кранта? Всем известно, что он является официальным представителем Абедалониума в России и ведёт дела от его имени.

– В настоящий момент господин Крант находится за пределами Санкт-Петербурга.

– Даниэль пропал?

– Мы имеем представление о том, где находится господин Крант, и уверены, что он пребывает в добром здравии. Он уже сообщил, что не располагает какими-либо сведениями, способными пролить свет на происходящее или помочь с установлением личности Абедалониума. Ситуация с картиной «Мальчика нет» стала для господина Кранта таким же сюрпризом, как и для всех нас.

– Когда Крант уехал из города?

– В четверг.

– В день открытия выставки?

– Сразу после открытия, на котором он присутствовал.

– Вам не кажется это странным?

– У господина Кранта возникли неотложные дела личного характера.

– Присутствие Даниэля ничего бы не изменило, – вернул себе слово заместитель директора «Манежа». – Мы с Даниэлем хорошие друзья, и он много раз говорил, что абсолютно ничего не знает о подлинной личности Абедалониума. И разумеется, вряд ли он сможет оказать существенную помощь следствию. Тем не менее мы ждём от него вестей…

* * *

– Вы хорошо водите, – обронил Феликс.

Он знал, что застанет спутницу врасплох, и не ошибся: Ада помолчала, решая, как реагировать на замечание, а через полминуты негромко уточнила:

– Это комплимент?

– Констатация.

– Мне всё равно приятно.

– Мне извиниться?

Она улыбнулась:

– Не обязательно.

Но на Вербина не посмотрела.

Кожина и в самом деле хорошо водила: уверенно держалась в потоке, на опережение шла без грубости, но достаточно агрессивно, и при этом явно чувствовала машину. «Слышала» её.

– Учились водить на «механике[2]»?

– Отец говорил, что только так можно почувствовать машину.

Она словно прочитала его мысли.

– Мой постоянно это повторял.

– Старая школа.

– Именно.

Сейчас у Кожиной был красный Mercedes, слишком низкий, на вкус Вербина, и недостаточно высокий – на его рост, однако высказываться на эту тему Феликс не стал, поскольку сам согласился на предложение отправиться за город на одном автомобиле. Во-первых, потому что посёлок, в котором Ада спрятала Кранта, тщательно охранялся и «Зачем нам эта головная боль с пропуском, Феликс?». Во-вторых, и это было главным, чтобы попробовать поговорить о прошлом. Однако затея провалилась: Кожина охотно болтала о чём угодно, мягко отвергая любые попытки приблизиться к истории Кровососа. Улыбкой давала понять, что ожидала такого развития событий, поэтому не обижается, и легко переводила разговор на другие темы.

– Феликс, как вы отнесётесь к предложению говорить друг другу «ты»? Даниэль знает, что я всем своим добрым друзьям говорю «ты».

– Мы с вами просто знакомы, Ада Николаевна.

– Я догадывалась, что услышу в ответ нечто подобное.

– Предлагаю компромиссный вариант: вы мне говорите «ты», а я вам – «вы». Не сомневаюсь, вы со многими людьми общаетесь в таком ключе.

– Но с вами я бы так не хотела. – Она сбросила скорость – ворота посёлка были совсем рядом, и предложила: – Давайте по-прежнему на «вы», но, пожалуйста, называйте меня по имени.

– Это важно?

– Хотя бы при Даниэле. Я сказала ему, что приеду с человеком, которому полностью доверяю.

– Вы не доверяете людям, которые называют вас по имени и отчеству?

– Между людьми, которые по-настоящему доверяют друг другу, складываются тёплые отношения, которые отменяют обращение по отчеству. Даниэлю это правило известно.

– Вы предлагаете мне подыграть?

– Что вас смущает, Феликс? Вам ведь нужно, чтобы Даниэль полностью раскрылся во время разговора? Я объясняю, как проще всего этого добиться.

Она умела вести переговоры. Или управлять мужчинами. Или и то, и другое.

– Хорошо… Ада, – выдавил из себя Вербин.

– Спасибо, Феликс, – улыбнулась она в ответ. Не флиртуя. Не заигрывая. Улыбнулась, как старому доброму знакомому, которому абсолютно доверяет. – Кстати, в багажнике несколько пакетов для Даниэля. Вас ведь не затруднит донести их до дома?

– Конечно, нет.

– Очень хорошо.

Посёлок и впрямь хорошо охранялся: не расслабленными вахтовиками из дешёвого частного предприятия, а хорошо подготовленными сотрудниками. Кожину они знали, а вот документы Феликса рассматривали тщательно и действующие «корочки» старшего опера не произвели на них впечатления. Тем не менее пропустили. Дом оказался не очень большим, в два этажа, красивым, но при этом холодным – по ощущению, потому что не производил впечатления места, в котором живут. Как сказала Ада в ответ на замечание Вербина: «Потому что у него никогда не было настоящего хозяина». Дом это чувствовал и грустил. И потому был холодным.

В отличие от толстенького Даниэля, не считающего нужным скрывать искреннюю радость, вызванную визитом гостей.

– Ада, милая, ты не представляешь, как я рад тебя видеть! – провозгласил он, расцеловавшись с красавицей.

– Представляю, дорогой.

– Я здесь совсем один, мне грустно и страшно.

– Ты под надёжной охраной.

– Это другое. Мне одиноко, особенно длинными тёмными вечерами… – Толстяк скроил умильную мину, намекая, к чему клонит. – А посторонних сюда не пускают.

– Постарайся познакомиться с кем-нибудь из здешних.

– Ты же запретила выходить из дома.

– Потому что хочу, чтобы ты остался жив. – И прежде, чем собеседник успел среагировать, Ада улыбнулась и указала на Вербина: – Даниэль, позволь представить тебе Феликса, лучшего московского сыщика.

– Даниэль Крант.

– Феликс Вербин.

Ладонь у толстяка оказалась узкой и влажной.

– Хотите что-нибудь выпить? Меня снабдили отличным запасом самого разного алкоголя, который здорово выручает… длинными тёмными вечерами.

– Может, позже.

– Как скажете.

Пакеты Ада велела оставить в холле – «Даниэль потом разберёт, ему всё равно делать нечего», и они расположились на диванах большой гостиной, панорамные окна которой выходили во внутренний двор, по-весеннему голый.

– Феликс, Ада рассказала, в чём дело?

– В общих чертах. Давайте начнём с того, почему вы испугались?

– Что? – Крант удивлённо уставился на Вербина. Он явно планировал выстроить разговор по другой схеме. – Что?

– Это простой вопрос, – мягко произнёс Феликс, раскрывая записную книжку. – Насколько я знаю, вы с господином Чуваевым приехали из Санкт-Петербурга в четверг поздно вечером. В пятницу поздно вечером вашего спутника убили. Почему вы решили, что находитесь в опасности? У вас с господином Чуваевым общие криминальные дела?

– Ну… – Крант явно смутился. – Почему криминальные?

– А за что ещё убивают?

Ада подняла брови, но промолчала.

– Убивают в порыве страсти.

– У вас с Чуваевым была общая любовница?

– Эх-м… – Крант окончательно сбился и растерянно посмотрел на Аду. Поддержки не получил, поскольку женщина явно наслаждалась происходящим, и коротко ответил: – Нет.

– Тогда почему вы испугались за свою жизнь? – очень мягко надавил Вербин. – Если я правильно понимаю, вы сбежали с места преступления, отключили телефон, обратились к случайному прохожему, позвонили Аде и попросили о помощи?

– Да, всё так.

– Почему вы так поступили?

– Я испугался.

– Почему вы испугались, Даниэль?

– В общем… Ну, в общем… – Крант стал быстро-быстро тереть ладони.

– Я обещала лучшего профессионала, Даниэль, и я сдержала слово, – очень спокойно ответила Кожина. – Волноваться не надо, Феликс не считает тебя убийцей, но ему нужна правда.

Говорить, что у него ещё не сложилось окончательного мнения насчёт виновности толстенького собеседника, Вербин не стал, сейчас это было неуместно. Но отвечать на вопросительный взгляд Кранта не стал ни словом, ни жестом, просто смотрел ему в глаза до тех пор, пока Даниэль не сдался. Времени понадобилось не слишком много.

– Не знаю почему, но Лёша очень хотел, чтобы я отправился на эту встречу, – рассказал Крант. – Я обещал, а потом… немного увлёкся, будучи в гостях… Ну, это не важно, где я был, но если понадобится, она подтвердит.

– Не сомневаюсь, – кивнул Вербин, сделав пометку в записной книжке.

– Вы мне не верите?

– Верю.

То ли короткий ответ прозвучал достаточно веско, то ли Крант сообразил, как следует вести себя с Феликсом, но он без напоминаний продолжил:

– Я задержался. Тем не менее должен был успеть вовремя, но московские пробки всё испортили. Лёша мне звонил. Не ругался, конечно, но чувствовалось, что он недоволен.

– Чуваев не показался вам испуганным?

– Испуганным? Нет, нет… – Крант поелозил на месте, видимо, вспоминая детали разговора. – Недовольным – да, но не испуганным. Потом я подъехал, увидел каршеринг, Лёша сказал, что будет на каршеринге, заплатил таксисту, таксист уехал, я пошёл искать Лёшу и… нашёл его. У дороги.

– Вы трогали тело?

– Нет. Нет, конечно. – Даниэль искренне удивился вопросу: – Зачем?

– Проверить, жив ли ваш друг, – объяснил Феликс.

– А он был жив?

– Нет.

– Вот и я так подумал, когда увидел голову Лёши. То есть что осталось от головы. – Крант глубоко вздохнул. – В смысле.

– Видели кого-нибудь?

– Нет. Думаю, если бы увидел, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Если бы вас хотели убить, вас бы убили, – произнёс Вербин, уставившись в записную книжку. – Убийца дождался бы вашего приезда и застрелил обоих.

– То есть? – растерялся Крант.

– Я просмотрел материалы расследования и не сомневаюсь, что для устранения вашего друга был нанят профессионал, а профессионалу заранее говорят, сколько будет целей, – спокойно объяснил Феликс. – Торопиться ему было некуда. Он бы дождался и убил вас обоих.

– А если бы я не приехал?

– В этом случае убийца застрелил бы Чуваева, когда тот направлялся к машине, чтобы уехать.

– А если бы я приехал вовремя?

– Думаю, вы получили бы удар по голове, очнулись и вызвали полицию.

– Зачем?

– Затем, чтобы тело нашли как можно скорее.

– Зачем?

– Вы мне скажите, – предложил Вербин. – Точнее, расскажите, для начала, чем занимался Чуваев? Что вас связывало?

И понял, что вопрос привёл Кранта в полнейшее замешательство: несколько секунд толстяк таращился на полицейского, потом сглотнул и поинтересовался:

– Ада вам не сказала?

– Даниэль, дорогой, я хотела сделать Феликсу сюрприз, – промурлыкала Кожина, с улыбкой глядя на полицейского.

– И мне тоже? – уточнил толстяк.

– Сюрприз есть сюрприз.

– Да уж, ты умеешь удивить. – Крант вновь обратился к Вербину: – Феликс, мой друг Лёша Чуваев – это Абедалониум, знаменитый на весь мир художник.

* * *

– Вы действительно не можете связаться ни с Абедалониумом, ни с Крантом?

Гордеев, вышедший во внутренний двор «Манежа» покурить, вздрогнул от неожиданно прозвучавшего за спиной голоса, обернулся, но увидев, кто задал вопрос, расслабился и покачал головой:

– Ты действительно такая умная или специально прикидываешься, чтобы меня позлить?

– Если нравится, думай, что я всё в жизни делаю для тебя: или чтобы тебя порадовать, или чтобы позлить, – рассмеялась в ответ Вероника. Подошла, взяла из рук Гордеева зажигалку, раскурила сигарету и встала рядом, касаясь полицейского плечом. – Ты ведёшь дело?

– Это закрытая информация. – Никита сделал девушке выразительные «глаза» в надежде, что разговор на этом закончится, но ошибся.

– Если закрытая, то почему я об этом знаю?

– Потому что ты проныра.

Однако смутить девушку у него не получилось.

– Во-от мы и подошли к самому интересному. Я проныра, но кое-чего даже я понять не могу. Ты ведь «важняк», Гордеев, почему тебя воткнули заниматься старым и таким шумным делом? Провинился?

– Ты сама ответила на свой вопрос – резонанс. – Никита понял, что отделаться от Вероники не получится, огляделся, убедился, что они не привлекли ничьего внимания, и понизил голос: – Из-за этого шума с выставкой и молчанием Абедалониума дело на особом контроле, а значит, расследование должен вести опытный опер и крутой следак. В общем, всё как мы любим. Опытного опера тебе кто-то слил, а следака я не назову – сама узнавай.

– Резонанс действительно большой?

– Не делай вид, будто не понимаешь. Тем более ты сама приложила руку к раскрутке всего этого… ажиотажа. – Никита бросил окурок в урну, подумал и достал ещё одну сигарету. – «Письма счастья» с фотографиями картины и пацана получили все серьёзные каналы и блогеры, но они побежали к нам – проверять информацию, а ты вытряхнула материал в Сеть.

– Кто-то должен был это сделать, – пожала плечами Вероника.

– И ещё ты побывала у родителей Кости и настроила их на скандал.

– Я просто у них побывала. И когда я приехала, у них в квартире уже сидел адвокат – они ведь тоже получили письмо.

– Я знаю, – нехотя протянул Никита.

Все понимали, что скандал был спланирован и хорошо подготовлен. Он бы вспыхнул в любом случае, но людям важно знать, кто зажёг первую спичку, чтобы было кого обвинять во всех грехах.

– Ваши обиделись? – угрюмо спросила Вероника.

– Наши разозлились, – уточнил Гордеев. – В первую очередь на то, что ты не стала проверять материал.

– А что здесь было проверять? – искренне удивилась девушка. – Кто-то нашёл странное совпадение и захотел, чтобы об этом узнали.

– И ты этому «кому-то» помогла.

– А ты считаешь, что не нужно было? Нужно было дать вам возможность провести расследование по-тихому? Или вообще спустить на тормозах?

– Вероника, даже у моего ангельского терпения есть предел, – жёстко бросил Никита. – Следи за языком.

– Извини, Гордеев, не хотела тебя обидеть, – опомнилась девушка. – Но…

– Мы бы всё равно впряглись, – перебил её Никита. – Даже без скандала. Мальчишка ведь и правда пропал.

Восемь лет назад.

Дело получило широкую огласку: в те годы люди успокоились, сочли, что девяностые миновали и дети не могут просто так пропадать. Среди бела дня. В родном районе. Не могут выйти из квартиры и пропасть… Костю Кочергина долго и активно искали: и волонтёры, и полиция. На несколько недель его фотография стала главным изображением в городе и области: рыжеволосый мальчишка смотрел со стен, листовок, экранов телевизоров и компьютеров. Но найти ребёнка не получилось. Костя пропал.

«Мальчика нет».

– Не будь шумихи, тебя бы не поставили на это дело, – негромко произнесла Вероника.

– Это комплимент? – поинтересовался Никита.

– В каком-то смысле.

– Спасибо.

– Обращайся.

Полицейский покачал головой, но комментировать ответ девушки не стал. Глубоко затянулся, посмотрел на сигарету, решил, что расставаться с ней пока рано, и продолжил:

– В общем, ребята из пресс-службы на тебя зла не держат, а вот руководство бычится. Так что ты в ближайшую неделю особо им глаза не мозоль.

– Я поняла. Спасибо.

– Обращайся.

Вероника скорчила полицейскому рожицу, но тут же вновь стала серьёзной:

– Я вот о чём подумала: Абедалониум ведь начинал в Питере, так? И продолжил работать здесь, даже став знаменитым. Я знаю, что у некоторых серьёзных дядек есть портреты его работы – только они могли их себе позволить. Вот и получается, что если Абедалониум не преступник, но знает преступника, то педофил может оказаться очень высокопоставленным человеком.

Никита внимательно посмотрел девушке в глаза:

– Если… – Это слово он выделил. – Абедалониум не преступник, то узнать о преступлении он мог не только в кругу своих высокопоставленных клиентов. Похитить Костю мог какой-нибудь шофёр с соответствующими наклонностями.

– Мог, – согласилась Вероника. – Но, если преступник шофёр, зачем Абедалониуму все эти сложности со скандалом? Он мог просто передать вам информацию, инкогнито, и всё.

– Он мог передать информацию и на высокопоставленного педофила, – пожал плечами Никита.

– Да, Гордеев, он мог. Но если педофил очень высокопоставленный, где гарантия, что вы сумеете – или захотите? – до него добраться? А теперь вам придётся. Или Абедалониум сам обнародует доказательства, которые у него есть.

– У него есть доказательства? – поднял брови полицейский.

– Неужели он их не прислал?

Отвечать на этот вопрос Никита не стал. Почесал кончик носа, раздумывая, не закурить ли ещё? Ответил себе, что три сигареты подряд – это чересчур, и произнёс:

– Или же циничный Абедалониум таким образом привлекает внимание к выставке.

– То есть доказательства он вам пока не прислал?

– Ответ на этот вопрос находится за пределами твоего допуска, – усмехнулся в ответ полицейский. – Веди себя прилично, в неприятности не лезь и не мешай расследованию.

– А помочь можно?

– Ты уже помогла. Теперь не высовывайся хотя бы неделю.

Полицейский начал поворачиваться, показывая, что разговор окончен, но Вероника придержала его за плечо.

– Гордеев, я серьёзно.

Никита понял, что девушка и в самом деле не шутит, вздохнул и вернулся в прежнюю позицию.

– О какой помощи ты говоришь?

– Ты уже решил, с чего начнёшь?

– Я разберусь.

– Я спрашиваю не для того, чтобы разузнать, а чтобы посоветовать.

– Ты – мне?

– Да.

Гордеев всё-таки потянулся за третьей сигаретой, но… нашёл в себе силы отказаться от идеи покурить ещё.

Вероника считалась взбалмошной и непредсказуемой девчонкой, но при этом – цепкой и внимательной журналисткой, умеющей докапываться до скрытых смыслов и замечать то, мимо чего проходили все остальные, в том числе – полицейские. Не будь она профессионалом, Гордеев никогда в жизни не стал бы выгораживать её перед коллегами, а приходилось, и не стал бы прислушиваться к её словам, как сейчас.

– Что ты хочешь посоветовать? – спросил он совсем другим тоном.

– Я внимательно перечитала все интервью, которые Абедалониум дал перед выставкой, особенно самое большое, которое вышло у нас. И знаешь, какую картину он особо упомянул, помимо «Демона скучающего»? «Мальчика нет». Его самое большое интервью занимает четыре страницы, а упомянуты всего две работы. Причём, если о «Демоне» Абедалониум не мог не сказать – это его самая известная картина, то вставку о «Мальчике» он явно сделал специально. Ему задали вопрос о частной коллекции, о новых полотнах, но Абедалониум говорит о них вскользь и тут же подробно рассказывает, как работал над «Мальчиком»: что лишился вдохновения, отправился путешествовать по области и был потрясён развалинами одной старой усадьбы. Улавливаешь?

– Интервью я ещё не читал.

– Я знаю, что не собирался.

– Теперь прочитаю, – пообещал Никита.

– Не мучай себя, – махнула рукой Вероника. – Главное я тебе рассказала.

– О какой усадьбе идёт речь?

– Куммолово.

– Никогда не слышал.

– Только не думай, что тебе удалось меня удивить.

– Где находится?

– Поищи в Сети.

– Ладно, поищу. – Никита помолчал. Затем перевёл взгляд на выходящих из здания журналистов и прищурился: – Хочешь сказать, Абедалониум затеял скандал, чтобы сдать нам высокопоставленного педофила?

– Ты полицейский, тебе виднее, – мгновенно отозвалась девушка. – А ещё – чтобы привлечь внимание к выставке. Ты не представляешь, что сегодня творится в «Манеже».

– Была там?

– Если бы не журналистский «вездеход» – до сих пор стояла бы в километре от входа.

– Ну, а так ты в шести километрах.

– В пяти с половиной.

– Боже, какая точность.

– Я ведь журналистка, а не опер. Точность – мой хлеб.

– Ты прикольная. Наверное, поэтому на тебя злятся, но всегда прощают.

– Наверное. – Вероника помолчала, а затем очень серьёзно спросила: – Гордеев, ты его достанешь?

– Эпштейна[3] же достали, – ответил Никита, которому очень хотелось, чтобы и у него получилось.

– Обещаешь?

– Будешь приставать – на Соловки сошлю.

– Я там уже была.

– Не путай туризм с эмиграцией.

* * *

– Итак, всё началось с того, что тринадцатого числа, в четверг, в «Манеже» открылась персональная выставка Абедалониума…

– У нас в «Манеже»? – уточнил Вербин.

– В Питере, – ответил Крант. – В Питере тоже есть «Манеж».

– Почему там?

– Ну, построили его там. На Исаакиевской площади.

– Я имел в виду, почему там выставку проводят?

– А почему нет?

Некоторое время мужчины с таким недоумением смотрели друг на друга, что Аде пришлось взяться рукой за подбородок, чтобы не засмеяться в голос.

– Абедалониум родился в Питере, – сообщил Даниэль.

– Ну, допустим, – протянул Феликс.

– Поверьте, я знаю, что говорю.

– Я не ставлю под сомнение ваши слова, извините. Просто какое-то недопонимание.

– Значимые культурные события не обязательно должны происходить в Москве.

– Я догадываюсь.

– Абедалониум любит Санкт-Петербург и был уверен, что город с радостью его примет. Так и получилось. Когда я сообщил, что знаменитый на весь мир художник хочет устроить свою первую персональную выставку именно у нас, все безумно обрадовались. И честно говоря, я давно не видел такого энтузиазма: и в правительстве, и в «Манеже», и даже, гм… в творческой среде… Даже в ней, да…

Уточнять, что в творческой среде энтузиазм был выражен, мягко говоря, слабее, не требовалось.

– Подготовка шла своим чередом. Мы разработали концепцию оформления залов, последовательность расположения картин, свет…

– Простите, что перебиваю: всё это время Чуваев находился в Санкт-Петербурге?

– Нет, Лёша приехал незадолго до открытия.

– Спасибо. – Феликс сделал очередную пометку в записной книжке. – Ещё раз извините и, пожалуйста, продолжайте.

– Конечно. – Даниэль выдержал короткую паузу, но вовсе не для того, чтобы вновь собраться с мыслями, а показывая Вербину, что обратил внимание на его невоспитанность, и бодро продолжил: – Подготовка шла идеально. Все работали как нужно и даже лучше, я тихо радовался происходящему, а примерно за неделю до открытия получил предложение о продаже картин.

– Всех?

– Все я продать не мог, – улыбнулся Крант. – Из шестидесяти полотен, которые выставлены сейчас в «Манеже», тридцать взяты из частных коллекций, двадцать пять – из музеев, и пять – из личного собрания Абедалониума: «Демон скучающий» и четыре абсолютно новые картины, которые до сих пор не выставлялись и не попадали в каталоги. Об этих четырёх полотнах и шла речь. Неизвестный предложил за них шестнадцать миллионов евро.

– По четыре миллиона за картину?

– Да.

Сумма произвела впечатление, однако Вербин решил уточнить:

– Это много?

– Абедалониум художник известный, знаменитый, его действительно высоко ценят, однако считается, что свою главную картину он уже написал – это «Демон скучающий». Картина сделала ему имя, но ни в одной другой работе Абедалониум не достиг такого же уровня. – Крант ехидно улыбнулся и, не удержавшись, добавил: – Если увидите картину, вы, наверное, поймёте, что я имею в виду.

– Увижу, – пообещал Вербин.

– Впечатлениями поделитесь?

– При случае.

– Договорились. – Даниэль пригладил волосы руками. – Так вот, полотна Абедалониума ценятся, но редко преодолевают порог в два с половиной миллиона. Но и ниже миллиона не опускаются.

– То есть предложение было выгодным?

– Невероятно выгодным и щедрым.

– Сопровождалось каким-то условием?

– Покупатель требовал не выставлять картины.

Феликс знал, что услышит именно такой ответ.

– Если я правильно понимаю, Абедалониум отказался от сделки?

– Лёша попросил ответить, что все коммерческие предложения будут рассматриваться только после выставки. Тогда покупатель попросил передать, что готов приобрести одну картину за десять миллионов. Он дословно сказал так: «Абедалониум знает, о какой работе идёт речь. Десять миллионов. Если уговорите – я удвою ваш процент за свой счёт». – Крант так бурно переживал тот момент, что не удержался и всплеснул руками: – Это было не просто выгодное – это было невероятно щедрое, абсолютно невозможное предложение. Но Лёша и его отверг. Повторил, что разговоры о продаже будут вестись только после выставки.

– Вы спрашивали о причинах такого ответа?

– Лёша настоятельно просил больше к этой теме не возвращаться.

– Он испытывал беспокойство? Волнение?

– Нет. – Крант прищурился. – Пожалуй, нет.

– Странно, – протянул Вербин.

– Почему?

– Вы сказали, что было сделано невероятно щедрое предложение. – Феликс намеренно сверился с пометкой в записной книжке, хотя в этом не было необходимости. – В таких случаях волнение дело обычное.

– А-а, в этом смысле… – Крант покрутил головой. – Насколько я могу судить, предложение понравилось, но Лёша сказал, что после открытия выставки условия станут намного лучше, и я решил ему поверить.

Судя по грустному тону, за двойной процент толстяк бился как лев, но потерпел поражение.

– Как Чуваев объяснил необходимость отъезда? Вы ведь покинули Питер в день открытия выставки?

– Вот тогда Лёша слегка волновался, – медленно ответил Даниэль. – Он сообщил, что через немецких юристов поступило запредельно щедрое предложение, в котором он по-настоящему заинтересован. Переговоры предполагалось провести в Москве, а я должен был выступить его представителем.

– Вас не смутило, что Чуваев резко изменил отношение к продаже картин? Всего за несколько дней?

– Во-первых, к этому моменту выставка уже открылась, картины были представлены публике, и я решил, что произошло именно то, на что Лёша рассчитывал, отказываясь от первого предложения. Во-вторых, Лёша сказал, что мой процент составит не менее двух миллионов евро. Так что нет, меня ничего не смутило.

– Понимаю. – Феликс позволил себе лёгкую улыбку. – А как Чуваев объяснил вечернюю встречу в промзоне? Вряд ли там могли состояться те самые переговоры.

– На те самые переговоры я бы ни за что не опоздал, – язвительно ответил Крант. – Лёша сказал, что должен познакомить меня с человеком, которому полностью доверяет и который будет вести переговоры вместе со мной.

– В качестве кого?

– В качестве моего советника.

– Выбор места встречи не показался вам странным?

– Лёша сказал, что его друг человек занятой и другой возможности пообщаться до переговоров у нас не будет.

– То есть не смутило?

– Лёша скрывал своё настоящее имя и не любил появляться на людях, – напомнил Даниэль. – Нам и в Питере доводилось встречаться в весьма странных местах. Поначалу меня это настораживало, потом привык.

– Я должен был догадаться, – кивнул Феликс, делая очередную пометку в записной книжке.

– Конечно.

С этой частью рассказа всё стало предельно ясно: колоссальные комиссионные вскружили Кранту голову, и он был готов не задумываясь ехать куда угодно, хоть в промзону, хоть в песчаный карьер. Но Чуваев, в отличие от Даниэля, знал, что «Мальчика нет» вызовет грандиозный скандал. Знал, кого скандал затронет – судя по предложенной за картину сумме, это влиятельный и высокопоставленный человек. Чуваев покинул Санкт-Петербург, но волнения не испытывал, не сомневался в собственной безопасности, а значит, его заманил в ловушку тот, кому Чуваев безусловно доверял.

Или слепо верил…

– Следующий вопрос очень важен. – Феликс жёстко посмотрел Даниэлю в глаза. – Вы кому-нибудь раскрывали тайну имени Абедалониума?

– Нет! – возмутился толстяк.

– Пожалуйста, подумайте, Даниэль. Может, это вышло случайно. Или случилась оговорка, которая могла указать на Чуваева? Я повторюсь: учитывая обстоятельства, это очень важный вопрос.

– И ответ на него я уже дал. – Даниэль поджал губы. Насупился. – Феликс, мне была интересна эта мистификация. И мне было очень приятно работать и общаться с Лёшей. Я высоко ценил наше сотрудничество и очень им дорожил. В том числе, как вы понимаете, из меркантильных соображений. Я понимаю, почему вы об этом спросили, и понимаю ваше недоверие, но даю слово: я вёл себя предельно осторожно.

– Вас расспрашивали о личности Абедалониума?

– И не один раз! Когда стало известно, что я веду его дела, я с трудом отбивался от вопросов, но в последние годы их не стало – все поняли, что я никому ничего не скажу.

– Каким он был? – неожиданно спросил Вербин.

– Лёша?

– Да.

– В смысле «каким»? – не понял Крант.

– Как человек.

– А… Знаете, спокойным и на удивление приятным. – Даниэль грустно улыбнулся. – Когда я готовился к знакомству, немного нервничал, думал, что такой художник будет более замороченным… Ну, знаете, как это бывает у творческих людей?

– Скорее, предполагаю. – Феликс мягко улыбнулся.

– Вот именно. А Лёша оказался очень вежливым и простым в общении человеком. Мне с ним было комфортно. Думаю, из-за такого склада характера он и выбрал жизнь инкогнито.

– Не жаждал славы?

– Не любил публичности.

– Чуваев рассказывал о семье? Друзьях? Близких родственниках или знакомых? Может, о покровителе?

– Нет. – Даниэль вновь пригладил руками волосы. – Лёша сразу предупредил, что доверился мне, но просит никогда не выходить за установленные рамки. Его личная жизнь была для меня табу.

– Когда вы с ним познакомились?

– Вскоре после того, как прогремела картина «Демон скучающий» и его имя оказалось на слуху. На меня вышли немецкие юристы, сказали, что Абедалониум нуждается в надёжном представителе в России, и организовали встречу.

– Встреча состоялась в Германии?

– Нет, здесь… В смысле – в Санкт-Петербурге.

– Вы бывали в его мастерской?

– Нет, мы всегда встречались где-то.

– Чуваев делился с вами творческими планами?

– Почему вы называете его Чуваевым? – вдруг спросил Крант. Почти возмущённо спросил.

– А почему вы называете его Лёшей? – поинтересовался в ответ Вербин.

Даниэль осёкся. Посмотрел на Аду – женщина весело улыбалась, дёрнул плечом и нехотя произнёс:

– Потому что для меня он – Лёша.

– А для меня – Чуваев, так написано в его документах, – объяснил Феликс. И вернулся к интересующей его теме: – Чуваев делился с вами творческими планами? Рассказывал, как работает над картинами?

– Редко, поскольку в основном мы обсуждали деловые вопросы. Кроме того, Лёша большую часть времени жил за границей.

– В Германии?

– Не уточнял. Но с таким уровнем доходов Лёша мог жить где угодно.

– А как Чуваев рассказывал о картинах?

Несколько мгновений Даниэль смотрел Вербину в глаза, пытаясь понять, что имеет в виду полицейский, затем ответил:

– Сдержанно.

– Улыбался при этом?

– М-м… – Крант потёр лоб. – В некоторых случаях…

– Глаза горели?

– Ну-у… – Пауза. – А почему вы спрашиваете?

– Мне любопытно. – Феликс повертел в пальцах авторучку. – Вы знаете, кто станет наследником Чуваева?

– Нет. Думаю, на этот вопрос могут ответить только его юристы.

– Немцы?

– Да.

– Адрес потом дадите? – Феликс сделал очередную пометку в записной книжке: – И название фирмы…

Затягивать встречу не имело смысла, и Вербин закончил её именно теми словами, какими собирался:

– Даниэль, я думаю, вашей жизни ничего не угрожает, но для общего спокойствия просил бы вас задержаться в этом доме на несколько дней. Если, конечно, это возможно.

На этих словах Феликс перевёл взгляд на Аду.

– Я могу устроить, – кивнула женщина. И посмотрела на Кранта.

– Я сообщил семье, что со мной всё в порядке, они не волнуются, срочных дел, которые были бы важнее жизни, у меня нет, поэтому я могу остаться.

– Вот и хорошо, – подытожил Феликс. – И прошу никому не говорить о том, что Абедалониум убит.

– Почему? – изумился Крант.

– Потому что нам нужно найти убийцу, – пояснил Вербин, закрывая записную книжку. – А убийца, как я понял, хочет огласки. Мы её не дадим, тем самым нарушим его планы и посмотрим, что он будет делать. Ведь в настоящий момент о смерти Абедалониума знаем только мы трое и он. Понимаете, что я имею в виду?

– Да. – Крант ответил, а затем несколько раз кивнул: – Да, понимаю… Наверное, это разумно.

– Разумно, – подтвердил Феликс. – В ближайшее время вас навестят сотрудники и снимут официальные показания. Надеюсь, они не разойдутся с тем, что вы мне рассказали?

– Нет. Конечно, нет.

– Очень хорошо.

На том и распрощались.

Затем Ада принялась рассказывать Даниэлю о содержимом пакетов, Вербин в это время курил у машины, а когда они выехали за ворота посёлка, заметил:

– Вы действительно ему помогли.

– Удивлены?

– Наверное, нет. – И понял, что ответил искренне: Ада Кожина была хладнокровной убийцей, но Феликс и впрямь не удивился тому, что она пришла на помощь перепуганному толстяку. Скорее, удивился тому, что не удивился.

– Спасибо. – Ответила она после паузы. – Теперь отправляетесь в Питер?

– Я пока не знаю.

– Вот как?

– Нужно убедить начальство в необходимости командировки.

– Уверена, с этим проблем не будет: стоит им услышать, чьё убийство вы расследуете – и командировка будет организована по высшему разряду.

– Не будем забегать вперёд.

– Как скажете. – Ада едва заметно улыбнулась. – Мне правильно кажется, что вы заинтересовались делом?

– Почему вы не сказали, что речь идёт об Абедалониуме?

– Хотела посмотреть на вашу реакцию.

– Вы могли посмотреть на неё в «Небесах».

– Лучше здесь. В рабочей, так сказать, обстановке.

Она с ним играла, но не зло, просто развлекалась, слегка поддевая то с одной, то с другой стороны. И наблюдая за реакцией. Он понимал, что она делает, но не понимал зачем.

– Почему вы пришли ко мне?

– Потому что вы – лучший, Феликс, и это расследование идеально вам подходит: оно сложное. – Ада помолчала, закончила длинный обгон, вернулась в средний ряд и только тогда продолжила: – У меня нет личного интереса, если вы об этом подумали. Даниэль мне не друг, он просто хороший, беззлобный человек с отличным художественным вкусом и чутьём на молодые таланты. В своё время он помог мне сформировать небольшую коллекцию живописи для дома, очень хорошо сбалансировав известных и дорогих художников с подающими надежды, и знаете, те картины, которые я купила по его совету, теперь стоят вчетверо. Я не хвалюсь удачной сделкой, а характеризую Даниэля. Он молодец. И я хочу, чтобы он оставался молодцом как можно дольше. Пусть живёт спокойно и радует окружающих. Я с самого начала знала, что Даниэль не имеет отношения к убийству, но слушая его рассказ, поняла, что дело запутанное, а значит, достойное вас. И это не комплимент, Феликс, это констатация. В моём обращении к вам нет скрытых помыслов. И уж тем более – попытки извиниться.

– За что? – вырвалось у Вербина. Машинально вырвалось, он сразу же об этом пожалел, но было поздно.

– Во время давнишней встречи в лесу мне показалось, что у вас есть не только профессиональные, но и личные претензии ко мне, – ответила Ада, не глядя на полицейского. – Я не считаю, что они у вас есть, Феликс. Вы можете обвинять меня в чём угодно, но только не в том, чего я не совершала и к чему непричастна. Вы хотите найти виноватого в том, что случилось с Криденс, но это не я. И вы знаете, что это не я, но боитесь себе в этом признаться.

– Почему?

– Потому что тогда вы найдёте виноватого в зеркале. А вам этого не хочется.

– Я знаю, что виноватый – в зеркале, – глухо произнёс Вербин. – Знаю.

Потому что это он не поехал с Криденс, остался на месте преступления и позволил ей умереть.

– Вам важно не быть в моих глазах виноватой?

– Да.

Ответ прозвучал очень коротко, но так искренне, что Феликс вздрогнул. Потянулся за сигаретами, вспомнил, что Кожина просила не курить в машине, вздохнул и спросил:

– Почему?

– Потому что всё остальное вы поняли правильно, Феликс. Вы – единственный, кто всё понял правильно. Во всём остальном вы разобрались, а в этом – нет, а я не хочу, чтобы между нами оставалась чернота досадного недопонимания.

Ада прекрасно понимала, что затрагивает очень болезненную тему, которая способна привести Вербина в бешенство, была готова к любому развитию событий и обрадовалась, увидев, что Феликс не сорвался, а задумался. Глубоко задумался. И молчал всё то время, пока они добирались до Москвы. И лишь перед тем, как покинуть красный Mercedes, Вербин угрюмо сказал:

– Даже если бы вы принесли извинения, Ада, я бы их не принял.

– Я знаю, Феликс, – улыбнулась она в ответ. – Я знаю.

И плавно надавила на акселератор.

восемь лет назад

В той осени не было ничего золотого.

Не вообще, а уже: начался ноябрь, а последние жёлтые листья разлетелись по миру ещё в середине октября – из-за холода и сильного ветра, который, по каким-то своим причинам, решил не заглядывать сюда на этой неделе. Не исчез совсем, но сделался болезненно слабым, то ли умирающим, то ли набирающимся сил перед долгой зимой. Ветер едва-едва бродил вокруг, даруя не холод, но свежесть, и потому день для ноября получился тёплым. Правда, почти без солнца, однако скрывали его не низкие чёрно-серые тучи, а облака, довольно плотные, но светлые, не позволившие дню помрачнеть.

Но всё равно стояла осень, в которой уже не было ничего золотого, поэтому девушка надела длинный, примерно до середины бёдер, полосатый свитер, короткое, примерно до середины бёдер, чёрное пальто и высокие чёрные ботинки со шнуровкой и на толстой рифлёной подошве. А длинные, стройные ноги защищали чулки телесного цвета. Но девушка не мёрзла. Потому что едва различимый ветерок дарил свежесть, а не холод, мягко обрамляя приятный осенний день.

Девушка не мёрзла, и никто не мёрз, потому что никого вокруг не было. Несмотря на очень хорошую для ноября погоду, никто развалинами старой усадьбы сегодня не заинтересовался, что девушку обрадовало. Потому что она так хотела. И надеялась. И улыбнулась, когда поняла, что одна. Оставила машину на дороге и медленным, кажущимся неловким, спотыкающимся шагом дошла до разрушенного дома. Шла оглядываясь, словно приехала полюбоваться развалинами, но смотрела без интереса, с грустью. И не фотографировала, хотя обычные туристы этим не пренебрегали. У девушки не было аппарата. И на телефон не стала. То ли не захотела, то ли не сочла нужным.

Только смотрела.

Обошла дом, задержалась в портике с сохранившимися колоннами, постояла, касаясь рукой камня, затем медленно, прежней, болезненно-неловкой походкой прошла к пруду, продолжая оглядываться, но уже с некоторым волнением, словно опасаясь, что кто-нибудь появится из-за развалин или деревьев. Или материализуется из прозрачного осеннего воздуха, чтобы пойти рядом. Или молча постоять, провожая гостью взглядом. И волнение то казалось странным и ненужным, поскольку бродила путешественница одна и людям взяться было неоткуда.

Или девушка боялась призраков?

У пруда она уселась возле дерева, подобрав под себя ноги, прислонилась к влажному стволу и замерла, закрыв глаза. Могло показаться, что задремала, но так только казалось: иногда девушка принималась шептать что-то неразборчивое, почти неслышное, умолкала, вздыхала тяжело, затем вновь начинала шептать, а минут через десять тихонько заплакала. Не открывая глаз. Не вытирая стекающие по щекам слёзы. И плача, ещё сильнее прижалась к дереву, словно ища защиты в его крепости и грустном молчании. И плакала долго.

Потом поднялась, расстегнула и сняла пальто, оглядела его, отряхнула, но надевать не стала, повесила на обломок ветки, спустилась к воде и умылась. Посидела, глядя на гладь пруда, чувствуя, как холодеют руки, и думая о чём-то, но уже без слёз. Затем вернулась к дереву, натянула пальто, засунула руки глубоко в карманы и направилась прочь от пруда. Но не к дому и не к дороге. Пошла по территории заброшенного поместья. Вновь оглядываясь, но реже. И вновь совершенно напрасно, поскольку никто так и не появился.

Других гостей у старого особняка сегодня не было.

А девушка оглядывалась.

Но реже.

Побродив по тропинкам минут пятнадцать, стала растерянной, как человек, который не сомневался, что с лёгкостью отыщет что-то, но не нашёл и теперь не знает, что делать. Постояв и подумав, девушка продолжила поиски, но в конце концов смирилась, вздохнула, присела на корточки у небольшой, заросшей травой кирпичной кладки, достала из кармана пальто свечку, закрепила её в щели, зажгла и замерла, глядя на язычок огня. Ей было очень-очень грустно, однако больше девушка не плакала – слёзы остались у пруда. Просто смотрела на хрупкое пламя, а когда ком перестал душить, очень тихо сказала:

– Простите.

18 апреля, вторник

Когда-то её называли мызой – мыза Куммолово. Этим словом туземцы определяли богатые поместья, и название вошло в обиход. Потому что показывало, что усадьба расположена не абы где, а недалеко от столицы, совсем рядом с центром великой империи.

Первому владельцу, Ивану Блюментросту, имение пожаловал лично Пётр I, после чего Куммолово стало расти: со временем появились и пруды с форелью, и винокуренный завод, и водяная мельница, и ледник, и прочие постройки, необходимые для нормальной жизни. И конечно же, большой господский дом с колоннами. Развалины которого и сейчас производили впечатление. К сожалению, развалины, поскольку после Великой Отечественной войны усадьба пришла в запустение и только грустные следы рассказывали о прежних, цветущих временах…

///

– Да ты издеваешься! – не сдержался Гордеев, увидев сидящую под колоннами Веронику.

– И тебе доброе утро. – Девушка сделала большой глоток горячего кофе из кружки-термоса и улыбнулась: – Не ждала тебя так рано.

Ответной улыбки не последовало: Никита не обрадовался, встретив Веронику в старой усадьбе, в которую явился в сопровождении группы полицейских, и не счёл нужным этого скрывать.

– Я должен был догадаться, когда увидел на обочине выпендрёжный Mini Cooper.

– Какой выпендрёжный? – Девушка округлила глаза. – Гордеев, ты что? Тачка чуть ли не вдвое старше меня!

– Если бы она была старше тебя, то выглядела бы не как стильная тачка от дизайнеров BMW, а как дешёвое английское дерьмо, – проворчал Никита, принюхиваясь к аромату кофе из кружки девушки. Свой он давно выпил, но не отказался бы от второй порции. – Что ты здесь делаешь? – И услышал в ответ классическое восклицание:

– Ты не поверишь!

– Уже не верю. И жалею, что спросил.

– Гордеев, нельзя быть таким букой! И таким подозрительным! Ты сначала выслушай. – Вероника поправила шапку. – Представляешь, просыпаюсь я сегодня утром и неожиданно думаю: а не поехать ли мне в крепость Копорье? Летом я её видела, осенью видела, даже зимой видела, а весной, как ни странно, нет. Удивилась этому факту, а дальше ты сам всё понимаешь: я на подъём лёгкая, сказано – сделано. Сварила кофе и приехала.

– Это не Копорье, – заметил Никита, давно привыкший к манере общения Вероники.

– Да! – радостно подтвердила девушка. – Я знала, что ты заметишь! Вы, полицейские, такие внимательные…

– Что ты здесь делаешь?

– Ты недослушал, – посетовала Вероника. – Так вот, еду я в Копорье, вся такая в предвкушении, мечтательная, думаю только о том, что там увижу, останавливаюсь на бензоколонке и случайно знакомлюсь с какой-то женщиной. Ты же меня знаешь, Гордеев, я не болтливая, но настроение сегодня было идеальным для общения. В общем, мы разговариваем, и женщина внезапно говорит: «Вероника, милая, ну, зачем тебе это Копорье? Поезжай лучше в Куммолово! Там та-а-акие развалины! Намного больше, чем в Копорье!» Вот я и приехала. А тут ты. Даже вы. – Она бросила взгляд на полицейских, которые неспешно осматривали территорию заброшенного поместья. – И вообще имей совесть, Гордеев, это ведь я подсказала, где нужно искать.

А он, замотанный, не сообразил, что девушка обязательно примчится в Куммолово, чтобы лично увидеть, приведёт ли её догадка к каким-нибудь последствиям. В этом была вся Вероника: и в том, что примчалась, и в том, что подсказала. Злиться на неё Никита не мог, лёгкое раздражение, вызванное неожиданной встречей, исчезло, поэтому он потёр подбородок и пробурчал:

– Мы ещё ничего не нашли.

– Вы только начали.

– Если ничего не найдём, ты не представляешь, на-а-асколько большой втык я огребу. Из-за тебя.

Из-за того, что повёлся на сомнительный совет.

– Не пугайся раньше времени, Гордеев. Глядишь, пронесёт. – Вероника потрясла кружкой, прикидывая, сколько кофе в ней осталось, убрала в рюкзак, достала фотоаппарат и осведомилась: – Можно я тут похожу?

– Нельзя, – машинально ответил Никита.

– Сначала докажи, что это место преступления, а потом выгоняй туристов.

Девушка показала полицейскому язык, после чего подняла фотоаппарат и сфотографировала Гордеева.

– Видел бы ты свою физиономию.

Злиться на неё было решительно невозможно.

– Повезёт же твоему мужу, – хмыкнул Никита.

– Моему – повезёт. А тебе повезло с женой?

– Мне нравится.

– Вот уж не думала, Гордеев, что ты записной подкаблучник.

– А как я должен был ответить? – растерялся Никита. – Что не нравится?

– Да ты, смотрю, бунтарь, – поменяла точку зрения девушка. И рассмеялась.

– В общем, можешь тут пока побегать по травке, но если мы чего-нибудь найдём – ты сматываешься, – произнёс Никита. В основном для того, чтобы оставить за собой последнее слово.

– А как же свобода прессы?

– Есть свобода прессы, а есть воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования, двести девяносто четвёртая статья УК РФ.

– Гордеев, не становись скучным, мы ещё не поженились.

– И слава богу.

– Кстати, ты уже понял, что нужно искать?

Этот вопрос Вероника задала совсем иным тоном, в котором не было ни шутки, ни ехидства, и понявший это Никита отнёсся к вопросу серьёзно:

– Мы ищем захоронение. Надеюсь, в единственном числе.

– Вспомни картину, – предложила девушка. И открыла «Мальчика нет» на смартфоне: – Смотри, как изображён Костя – он смотрит снизу.

– Из могилы.

– Посмотри, как падает свет. – Вероника выдержала паузу, поняла, что требовать от полицейского понимания тонкостей живописи бессмысленно, и закончила мысль: – Костя в яме, но в очень узкой.

– В колодце, – понял Никита.

– И здесь он есть, – продолжила девушка, убирая телефон. – Но только один.

– А сколько их нужно? – не понял Гордеев. – Сто?

– Здесь есть колодец, о котором все знают, могу его показать. Но вдруг на территории усадьбы находится несколько колодцев? Она ведь была большой, восемь гектаров.

– Восемь гектаров мы будем долго обыскивать, – прикинул Никита.

– Если знать, что ищешь, получится быстрее.

Несколько мгновений Гордеев обдумывал слова девушки, затем попросил:

– Покажи колодец.

Внимательно осмотрел устройство и расположение, оценил уровень воды, буркнул: «Придётся вызывать откачку», – и отправил ребят искать «Нечто подобное, только внимательно: он скорее всего зарос или замаскирован. Или его замаскировали, а потом он зарос». И согласно кивнул, услышав предложение Вероники помочь – на такой территории пара дополнительных глаз лишней не будет. В итоге поиски затянулись на три часа. Один раз прервались из-за короткого, но сильного дождя, который напрочь размыл дорожки; и один раз на общий перекур, на котором Гордеев мотивировал ребят горячим кофе – за ним съездила Вероника. Потом подъехали какие-то блогеры – фотографироваться у развалин, но у них не получилось, потому что минут за пять до этого один из полицейских крикнул:

– Кажется, есть!

И все столпились вокруг квадратного – такого же, как общеизвестный – колодца, закрытого деревянным настилом и засыпанного землёй, на которой наросла трава. Найти его было очень трудно, и нашли только потому, что искали: полицейский обратил внимание на невысокий бугор, ткнул щупом, почувствовал доски и подозвал коллегу с лопатой. Посмотрев на открывшийся колодец, Гордеев приказал оцепить территорию и подогнать машину с насосом. Испортил день блогерам, сказав, что доступ к развалинам откроется не ранее следующего дня. Хотел испортить день Веронике, но девушка опередила, сказав:

– Если ты хочешь, чтобы я ушла, тебе придётся меня убить.

В ответ Никита махнул рукой и разрешил остаться. В конце концов, Вероника их сюда привела и у неё было право знать, что они найдут.

А то, как она будет после этого спать – её проблемы.

* * *

В передаче дел между подразделениями и уж тем более между «землёй» и Петровкой нет ничего необычного. Рутина. Феликс мог сделать несколько телефонных звонков, вызвать мужиков из убойного к себе и так покончить с формальностями, но Вербин предпочёл съездить в окружное УВД. И не потому, что лично знал капитана Силантьева, а из профессиональной вежливости.

Силантьев уважительный жест оценил, материалы подготовил, документы оформил и сам вызвался сопровождать Феликса на место преступления. Показал, где стоял автомобиль, на котором приехал Чуваев, где лежало тело, и замолчал, позволяя коллеге оглядеться.

– Тело ведь двигали после смерти? – уточнил Вербин через пару минут, прикинув расстояние между местом, где Чуваев упал, и тем, где его обнаружили.

– Да, – подтвердил Силантьев. – Я считаю, что убийца находился за забором. – Он кивнул на противоположную сторону дороги. – Выждал подходящий момент, подкрался к Чуваеву и выстрелил в спину. Попал в сердце. Затем – контрольный в голову. Откатил тело и через лес ушёл к машине. Здесь полно мест, где можно оставить тачку и при этом нет видеокамер.

– Вы отработали машину?

– Отработали и нашли в области, сожжённой, – рассказал Силантьев. – Дальше следы потеряны.

– Пистолет с глушителем?

– Да.

– Профессионал, – вынес окончательный вердикт Феликс.

– Профессионал, – согласился Силантьев.

– Пришёл, убил, ушёл… – Вербин медленно поворачивался вокруг оси, сопоставляя фотографии, которые выводил на планшет, с реальностью. Двухрядная асфальтовая дорога, разметку после зимы ещё не восстановили, но кое-где видны её остатки и можно сделать вывод, что на этом участке разделительная линия прерывистая, можно обгонять. С одной стороны забор, с другой – лес, тоже огороженный забором. Ни тот ни другой серьёзного препятствия не представляли. – Ушёл, но зачем-то забрал телефон.

– Телефон взял или убийца, или Крант, – заметил Силантьев.

– Крант не брал.

– Уверен?

– Да.

– Получается, в телефоне было нечто нужное убийце? Или то, что он не хотел нам показывать.

– Получается, так.

Зная номер, оперативники скоро выяснят, с кем говорил Чуваев, о чём переписывался в мессенджерах, где бывал. Но раз телефон забрали, это означало, что ни в мессенджерах, ни в телефонных звонках важной информации нет. А есть она в приложении, которое по номеру телефона не пробить.

– Убийца отлично подготовился, – продолжил Силантьев, увидев, что Феликс отвлёкся от фотографий. – Дальше по улице стоят дальнобойщики, а если поехать в другую сторону, то во время убийства можно легко нарваться на собачников.

– А здесь не бывает ни тех ни других?

– Только случайные прохожие. Дальнобойщикам здесь стоять нельзя, а собачникам гулять неудобно – заборы.

– Но Чуваев сюда приехал. – Вербин помолчал. – И судя по всему, не испытывал никакого волнения… Что ты о нём узнал?

Феликс, разумеется, просмотрел собранную информацию, но сейчас, находясь на месте убийства, хотел её услышать. Не вспомнить, а именно услышать от человека, который эти материалы собирал и, возможно, скажет чуть больше, чем написано в отчётах.

– Чуваев Алексей Валерианович, одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения, имеет двойное гражданство: Россия и Германия. Собственник двухкомнатной квартиры в Санкт-Петербурге, но там не живёт, сдаёт… Предварительное заключение медэкспертов – героиновый наркоман со стажем.

«Богема…» – отметил про себя Вербин.

– Как часто бывает в России?

– Выясняем.

– Когда прилетел в этот раз?

– Восьмого апреля.

«А выставка открылась тринадцатого, – припомнил Вербин. – У него было достаточно времени, чтобы проверить готовность экспозиции и при необходимости что-то в ней поменять…»

– Когда Чуваев приехал в Москву, мы пока не знаем.

«В четверг, последним “Сапсаном”».

– Где остановился – не знаем.

«У друзей Кранта».

– Машину арендовал в Чертанове и сразу поехал сюда.

А весь день, по словам Кранта, провёл в квартире. Слова толстенького Даниэля будут проверены по передвижениям телефона, но Вербин не сомневался в том, что Крант говорит правду.

– Где шлялся приятель убитого, тебя интересует?

– Нет, – улыбнулся Феликс.

– Уверен, что не он стрелял?

– Проверим, конечно, но оснований подозревать Кранта у меня нет.

– Ты материалы когда читал?

– Вчера вечером.

– Мы сегодня ещё кое-что добавили. Кое-что грязное.

Учитывая происходящее в Санкт-Петербурге, Вербин сообщению не удивился.

– У Чуваева был брелок с секретом, – медленно продолжил Силантьев. – Хороший брелок, явно сделанный на заказ, поэтому криминалисты в нём не сразу разобрались. А когда просветили в интроскопе, увидели внутри флешку. Вскрыли, посмотрели, позвонили мне. – Пауза. – Там гомосексуальная сцена с ребёнком.

– Педофилия?

– В полный рост, – тихо подтвердил Силантьев.

– С насилием?

– Без. Ребёнок уже сломан. Очень послушный. Робкий.

Да уж, грязнее некуда.

Вербин помолчал, заставляя себя успокоиться, затем спросил:

– Лицо педофила видно?

– Лицо видно, но видеокамера использовалась не самая качественная, а съёмка велась с расстояния в несколько метров.

– Чуваев?

– Нет, на Чуваева он совсем не похож. Запись сейчас на экспертизе, ребята постараются вытащить из неё всю возможную информацию.

– Спасибо.

Силантьев кивнул, помолчал и спросил:

– Ждал этого?

– Скажем так: не удивился, – честно ответил Феликс. – Что-то должно было всплыть.

– Крант подсказал?

– Нет. И думаю, Крант об этом не знает.

– Тогда что? Шантаж?

А что ещё может прийти в голову после обнаружения у жертвы компрометирующей записи? Естественное и самое логичное предположение: Чуваев раздобыл материал, но недооценил того, кого собрался шантажировать. Результат недооценки можно увидеть в морге.

В целом, версия казалась интересной и не противоречила тому, что сейчас происходило вокруг выставки, и тому, как, по словам Кранта, вёл себя Чуваев: он очевидно ждал более выгодного предложения, добавив к полотну «Мальчика нет» информацию о видеозаписи. Но существовала деталь, которая не вписывалась в предположение Силантьева.

– Что Чуваев здесь делал? – Вербин демонстративно огляделся. – Поздно вечером в пятницу.

– Хороший вопрос. – Силантьев мгновенно понял, что имеет в виду Феликс, потёр затылок и тут же нашёлся: – Что, если Чуваев был не главным шантажистом, а подставной фигурой? Провёл переговоры, заключил сделку, и надобность в нём отпала.

– Настолько отпала, что его устранили?

– Мы не знаем, кто объект шантажа, – напомнил Силантьев. – Возможно, устранение второстепенных участников было частью сделки.

Это предположение тоже имело право на существование, если… Если бы Чуваев не был Абедалониумом. Или знаменитого художника банально использовали?

– Тут есть над чем подумать, – пробормотал Вербин. – Но возникает вопрос: почему убийца не забрал флешку?

– Потому что не знал о ней.

Возможно, Чуваев, будучи человеком творческим, но не глупым, действительно позаботился о своей безопасности, чтобы в случае его смерти у других участников шантажа появились проблемы, но возникает вопрос…

– О страховке обычно предупреждают, – сказал Феликс. – Как раз для того, чтобы не пришлось ею пользоваться.

– Возможно, его слова не приняли всерьёз.

– Возможно…

Но не слишком ли много «возможно»?

– Если я правильно понимаю, теперь дело за малым: найти ублюдка с видео, – тихо произнёс Силантьев. – Он смотрит запись, проникается моментом и сливает исполнителя.

– Может, и получится.

– Есть сомнения?

– Предчувствия, – помолчав, ответил Вербин. – Пока у меня есть только предчувствия.

БЕССОННИЦА

Но не та, которая есть муки невозможности заснуть. Когда всё внутри кричит: «Спать!», но дикая усталость никак не обращается ни в сон, ни даже в забытье. А на следующий день всё выводит из себя и бесит. Нет. То была её особая Бессонница – увлекающая в ночь, которая делается миром и приносит в душу то, чего ей не хватает. Позволяет придумывать то, чего никогда не было. А может, не придумывать, но видеть. Видеть то, что не могут другие. Или не хотят. Или боятся. И потому полагаются на мозг, заполняющий «слепое пятно» привычным. Видят только то, что не выдернет из зоны комфорта. Не заставит думать. Поможет не заметить. Поможет не обращать внимания ни на что вокруг. Даже на то, как он…

…стоял под дождём.

То, как он стоял под дождём. Никто не видел, как он стоял под дождём, только она, танцующая со своей Бессонницей вдоль старой набережной и улыбающаяся искренне, но немного рассеянно. Думающая о своём, но подмечающая даже кошек, которые не любят, когда их подмечают. Только она увидела, как он стоял под лёгким питерским дождём. Увидела, что Город заботливо отмахивает от него большую часть капель, потому что он должен был быть уже насквозь мокрым, но нет, редкие волосы были мокрыми, зато куртка показалась едва влажной, совсем чуть-чуть влажной, и действительно была такой. Капли на морщинистом лице – он их не вытирал, как и капли на больших очках в старомодной оправе. Стёкла стали дождливыми, но мужчина этого не замечал. Он смотрел на замерших коней.

И не отвлёкся, когда она остановилась и стала смотреть тоже.

И Город попросил дождь беречь их обоих.

А все вокруг того не замечали, привычно прячась под капюшонами и зонтами. И проходили мимо, не слыша. А если и слышали, то не обращали внимания…

– Я всю жизнь проработал в Математическом. – Мужчина, не отрывая взгляда от коней, кивнул на здание. – Окна кабинета выходили на набережную, и я всю жизнь любовался конями. Смотрел на них, когда думал… Чаще всего, когда думал. Не на одного какого-то, а на всех сразу или по очереди. Любовался. Улыбался им. И думал. Смотрел на людей, туристов, которые торопливо фотографируют. Или неспешно позируют. Наблюдал, как прохожие мешают им, делая вид, что не понимают, для чего туристы останавливаются, и специально проходят между фотоаппаратом и теми, кто позирует. Питер большой и красивый, фотографируются на каждом углу, и всех туристов не обойдёшь. Так, наверное, думают прохожие. А туристы думают иначе и ждут, когда можно будет сфотографироваться на мосту. Я же наблюдал за ними, но смотрел на коней. Видел их в снегу и на солнце. Изнывающими от жары и смеющимися под проливным дождём. Получилось так, что я смотрел на них всю жизнь. И когда перестал работать в Математическом, стал специально приезжать сюда.

К мосту, который пережил много людей, а переживёт ещё больше. К бронзовым коням, готовым играть с кем угодно и без устали позировать туристам. К тому, из чего сложилась его жизнь.

– Кони были вашими друзьями?

– Я боюсь произносить эти слова, девочка, но мне кажется, что они были моими единственными друзьями. И уж точно единственными спутниками. – Мужчина грустно улыбнулся. – Я так и не женился, не завёл детей, ни с кем не связывался, ни с кем не расставался, и только кони были со мной всю жизнь. И когда мне доводилось уезжать, я скучал по ним.

Одиночество…

Город делает всё, чтобы его жители не страдали от одиночества. Сплющивает их в отсеках многоэтажных построек, соединяет в метро, набивает ими автобусы, зовёт на фестивали, в театры, музеи, просто погулять… Город делает всё, чтобы люди знакомились, узнавали друг друга, улыбались друг другу, скучали друг по другу… Но жизнь непредсказуема, и бывает так, что рядом никто не идёт. Ты сам решаешь свои проблемы, а мыслями делишься с дневником, который в этом столетии принял форму социальной сети и потерял сокровенность. Но тебе плевать на мнение тех, кто пишет в ответ, ведь дневник существует только для тебя…

– Можно я подарю вам зонтик? – тихо спросила она.

– А как же вы?

– У меня есть капюшон. И ещё я могу посидеть на лавочке автобусной остановки, а вы не можете, потому что с лавочки не видны кони.

– Кони видны, но плохо.

– Возьмите зонт, – решительно сказала она. – И когда вы не будете вспоминать коней – вспомните меня. Мне будет приятно.

– Вы об этом не узнаете.

– Если возьмёте зонт – узнаю.

– Тогда я возьму зонт, – согласился старый мужчина. И неловко взял зонт. Но не стал его раскрывать, потому что Город по-прежнему оберегал его от капель. – Спасибо.

Она ответила улыбкой и неожиданно спросила:

– Вы уже умерли?

– Не знаю, – честно сказал мужчина, вновь поворачиваясь к своим единственным друзьям. – Надеюсь только, что, когда умру, мне будет дозволено приходить и любоваться, а не только вспоминать.

19 апреля, среда

Главной новостью вчерашнего дня стало подтверждение от питерских коллег, что на видео изображён Костя Кочергин. Подтверждение предварительное, без официального отчёта, но более чем уверенное. И оно означало, что командировке в Питер быть. А учитывая возникший резонанс, необходимые бюрократические формальности разрешились не просто быстро, а мгновенно. Пришлось, конечно, допоздна задержаться на Петровке, но домой Вербин ушёл с полным пакетом документов и рано утром на машине выехал в Питер. Мог бы взять билет на «Сапсан», но Феликс не любил оставаться в чужих городах без колёс, полагаясь на коллег и такси – не чувствовал достаточной мобильности. Кроме того, ему нравились дальние поездки и, в отличие от многих, Вербин за рулём не уставал, а отдыхал, и подумать успевал, и даже пейзажами полюбоваться. И пусть зелени вокруг было совсем мало, леса стояли полуголые, они всё равно радовали Феликса много больше надоевших городских картинок. Несколько раз он даже специально останавливался: не столько покурить – в машине Вербин к сигаретам не притрагивался, а просто постоять, подышать и полюбоваться весенним лесом.

Что же касается размышлений…

Тут было над чем подумать. И в первую очередь над тем, кем считать знаменитого художника? Какова его роль в происходящих событиях?

Версия первая, незатейливая: Абедалониум каким-то образом узнал о том, что в действительности произошло с Костей Кочергиным, и решил шантажировать преступника, полагаясь на тайну имени. Поступившее предложение отверг по двум причинам. Во-первых, счёл недостаточным, во-вторых, тайная продажа «Мальчика нет» не привлекла бы повышенного внимания к выставке. На фоне скандала Абедалониум наверняка потребовал от преступника очень большие отступные, допустил какую-то ошибку, приведшую к раскрытию инкогнито, и был убит. Возможно, ошибку допустил Крант. В то, что толстяк продал Абедалониума убийце, Феликс не верил: в этом случае Даниэля пристрелили бы вместе с Чуваевым. Но Вербин не понимал, зачем Чуваев отправился в Москву? Чего-то испугался? Крант уверяет, что его спутник был абсолютно спокоен. Заключение сделки? Для этого в наше время личное присутствие необязательно. В чём смысл поездки? Пока она выглядела необъяснимой, а значит, над этим вопросом ещё предстоит поломать голову.

Вторая версия отличалась от первой только предполагаемой ролью Абедалониума – соучастник. Но в неё верилось меньше, и вовсе не потому, что Вербин относился к художнику с каким-то пиететом: соучастие предполагает отсутствие тайны имени. Вряд ли преступник, изнасиловавший и убивший ребёнка, не знал, кто «развлекался» вместе с ним. То есть Абедалониум оказывался под ударом и со стороны преступника, и со стороны закона – как соучастник преступления против ребёнка. В таких случаях люди идут на шантаж только по крайней необходимости, которая у Абедалониума, во всяком случае на первый взгляд, отсутствовала: он на слуху, картины стабильно и дорого продаются, смысла затевать опасную игру нет.

Третья версия…

Как и на большинстве магистралей, связь на М-11 стабильностью не отличалась, сеть периодически пропадала, особенно в низинах, и возвращалась внезапно, словно опомнившись. Размышляя и управляя машиной, Вербин напрочь позабыл о телефоне и потому вздрогнул, услышав громкий звонок.

– Да?

– Феликс, привет! – Олег Юркин, самый известный московский криминальный журналист и, как многие теперь, блогер, был традиционно жизнерадостен. – Как дела? Как служба?

С Олегом у Вербина сложились хорошие отношения, которые периодически превращались во взаимовыгодные, поэтому Феликс сбросил скорость и улыбнулся:

– О чём хочешь спросить?

– Сразу к делу? Одобряю. – Юркин коротко рассмеялся. – До меня дошли слухи, что тебе командировку в Северную столицу выписали. Решил узнать, правда или нет?

Ответить Феликс не успел.

– А если правда, то не связана ли она со скандальной выставкой?

– С какой ещё скандальной выставкой?

– Ага, значит, правда, и значит, связана. – Олег слишком хорошо знал Вербина, чтобы повестись на столь простенькую попытку соскочить с ответа. – А в чём причина? Тебя на помощь отправили или следы из Москвы тянутся?

– Без комментариев.

– А с каким московским преступлением питерский скандал связан? Я сводки посмотрел, вроде ничего особенного не было.

– Без комментариев.

– Будешь держать в курсе? Тема, судя по всему, надолго застрянет в топе.

– Олег, ты ведь понимаешь, что я не дома и ограничен в манёврах, – вздохнул Феликс. – Ссориться с питерскими я не хочу и не буду.

– А если они разрешат?

– Всё, что они разрешат – ты узнаешь.

– Первым?

– Это уж как получится.

– Сразу видно, что тебе не нужна моя помощь, – пошутил Юркин. – Но если что – обращайся.

– Спасибо.

Впереди как раз показалась бензоколонка, и Вербин, бросив взгляд на приборную панель, решил заправиться. Заодно размяться. И вернуться к размышлениям.

Третья версия гласила, что смерть Чуваева может не иметь отношения к питерским событиям и шантажу. Он приехал на встречу в укромный московский угол, увидел то, чего не должен был видеть, и за это поплатился. Совпадение. А возможно, не только увидел, но сфотографировал – это объясняло исчезновение телефона. Что же касается человека, с которым они с Даниэлем должны были встретиться, он опоздал, подъехал чуть позже, увидел тело и поехал дальше. Как Крант. Эта версия не отменяла факта шантажа, эту версию Феликс считал неочевидной – он прохладно относился к совпадениям, но приказал проверить всех, кто проезжал по улице в течение часа с момента убийства.

Однако не сомневался, что разгадка смерти Абедалониума отыщется в Питере. До которого оставалось четыреста километров.

* * *

Но идти никуда не хотелось.

Видеть, встречаться, обсуждать… А главное – слушать вопросы и отделываться от них стандартными, ничего не значащими ответами. С виду ничего не значащими, но разрывающими душу на сотни маленьких, очень острых обломков. Потому что каждый такой вопрос и каждый «стандартный» ответ заставляли вспоминать весенние деревья, чьи голые ветви на фоне посеревшего неба идеально соответствовали настроению; фигуры полицейских: кто-то курит, кто-то копается в телефоне, кто-то ведёт негромкий разговор; гудение насоса – у ассенизаторов получилось подогнать машину к колодцу, а затем громкий крик Гордеева:

– Стой!

Рабочий послушно поднимает трубу, и жизнь делится на две части: до того, как довольно толстая, плохо пахнущая труба откачала воду из колодца, и после. Вода в нём ещё оставалась, но уровень сильно упал, и посмотревшая вниз Вероника увидела детскую голову. Или череп… Или голову, ставшую похожей на череп. Она не поняла. Она поняла одно – детскую… Отбежала от колодца, в ужасе выронив фонарик, и разрыдалась в крик, перемежая всхлипы и бессвязные восклицания с грязными ругательствами в адрес того, кто это сотворил. А когда подошёл Никита, прижалась к нему, долго, почти минуту, стояла, замерев, а затем очень тихо сказала:

– Гордеев, я так хотела ошибиться. Так хотела…

Но не ошиблась.

А если бы ошиблась, то ничего бы не изменилось, ведь Костя Кочергин пропал и все понимали, что живым его не найти.

Никита спросил, не хочет ли она домой, Вероника ответила, что нет. Осталась, но больше к колодцу не приближалась. Проглотила успокоительное и сидела в сторонке, безучастно наблюдая за полицейскими. Кивнула, когда Гордеев сказал, что ей придётся дать официальные показания, спросила, можно ли написать о находке? Никита поинтересовался:

– Ты сможешь?

Ответила:

– Не смогу. Не хочу. Но я должна.

И дело не в сенсации, которая привлечёт внимание и к ней, и к блогу, а в том, что нужно рассказать правду. Страшную правду, которая разрывала душу на сотни маленьких, очень острых обломков. Гордеев всё понял правильно и махнул рукой:

– Давай.

И добавил, что в Куммолово мчится всё большое полицейское руководство и области, и города, намекнув, что девушке пора исчезнуть. Вероника поблагодарила Гордеева за предупреждение, доехала до бензоколонки, влила в себя пол-литра кофе, написала статью, не длинную, но очень эмоциональную, снабдила её фотографиями из заброшенного поместья и выложила в блог. Потом выключила телефон и добиралась до дома в полной тишине. Приехала, узнала, что «взорвала Сеть», проглотила ещё одну таблетку и завалилась спать.

К счастью, без всяких снов.

И с выключенным телефоном, разумеется.

Проснулась поздно, потому что специально не стала ставить будильник. Сварила кофе, почитала о себе разное, оценила состояние, поняла, что успокоительного больше – или пока – не требуется, включила телефон, выслушала голосовое от Никиты, обрадовалась тому, что её статья не вызвала приступ начальственного гнева, позвонила ему, поблагодарила и принялась за изучение поднявшейся волны.

«В пресс-службе ГУВД подтвердили, что массовое захоронение было обнаружено в ходе расследования, начатого, а точнее – возобновлённого, после скандала вокруг картины Абедалониума “Мальчика нет”. Напомним, что на полотне знаменитого художника изображён Костя Кочергин, чьё таинственное исчезновение восемь лет назад всколыхнуло Санкт-Петербург. В настоящий момент неизвестно, есть ли среди обнаруженных в Куммолово тел останки Кости, однако…»

Эта статья оказалась профессиональной. Может, не яркой, зато взвешенной, дающей читателям полное представление о происходящем. Автор же следующего материала, второго в выборке поисковика, явно злился на то, что не сумел проанализировать интервью Абедалониума, и в выражениях не стеснялся:

«Вызывающее молчание известного художника не должно вводить в заблуждение: ему попросту нечего сказать. Решив привлечь дополнительное внимание к своей персональной выставке, Абедалониум рискнул пойти на шумный скандал, явно надеясь, что инкогнито позволит ему избежать расспросов или спрятаться за границей, и недооценил нашего желания узнать, что на самом деле произошло с несчастным мальчиком. Думаю, Абедалониум сожалеет о том, что дерзнул бросить вызов городу. Ведь теперь нам нужна вся правда. Мы хотим знать, что случилось с Костей Кочергиным? Кто убил Костю Кочергина? Какое отношение ко всему этому имеет Абедалониум? И как получилось, что Вероника Ларионова узнала о захоронении? Неужели она связана с этим ужасным преступлением?»

Девушка зевнула и попыталась вспомнить внешность автора статьи. Евгений Шмальцев, шумный, яркий, бородатый… Считает себя лучшим журналистом в городе и обожает хвастаться количеством подписчиков. И злится, когда ему напоминают, что у Вероники их больше.

– Представляю, в какую ярость ты пришёл, прочитав мою статью.

И узнав, что девушка привела полицейских к массовому захоронению.

Однако на этот раз Шмальцев переборщил, зависть и ярость оказались плохими соавторами, и желчная публикация получила большое количество «дизлайков» и критических отзывов. Тем не менее Шмальцев её не убрал. Но если раньше его наглые выпады задели бы девушку, то сейчас показались жалкими.

– Дурак ты, – прошептала она. – Ты этого не видел, и радуйся, что не видел.

Подлая статья всё-таки оставила неприятный след: Вероника выпила таблетку, сделала себе чай, завернулась в плед и уселась за письменный стол. Но не работать, а смотреть в окно. Смотреть на улицу, которую знала с детства.

И ни о чём не думать.

* * *

– Как добрался? – спросил Гордеев, пожимая Вербину руку.

– До города – отлично, дальше по пробкам, – с улыбкой ответил Феликс.

– Сделали всё, чтобы ты почувствовал себя как дома, – рассмеялся Никита. – Уже устроился?

– Нет, сразу сюда.

– И правильно: сначала общественное, потом личное. Вечером пообщаемся?

– Если сможешь.

– Постараюсь.

С Никитой Гордеевым Феликс познакомился восемь лет назад на курсах повышения квалификации в университете МВД. Тогда – просто познакомились, но меньше чем через полгода довелось вместе поработать: Вербина отправили в командировку в Санкт-Петербург и Гордеев попросил прикрепить его к московскому оперу. Ещё через пару лет уже Никита приезжал в Москву, и тогда его опекал Феликс. Так и подружились. Общались не часто, но из виду друг друга не теряли, оба доросли до «важняков», и Вербин очень обрадовался, узнав, что расследование резонансного дела поручили старому товарищу.

– Как у вас дела?

– Давят, – пожал плечами Гордеев, пропуская Феликса в большой дом на Суворовском. – У нас давно не было таких крупных скандалов, поэтому народ вцепился в историю намертво. А уж после вчерашней находки город говорит только о расследовании, другие темы исчезли.

– Не только город, – обронил Вербин. – Федеральные каналы о вас не забывают.

– Ожидаемо, – вздохнул Никита.

– Сколько жертв?

– Из колодца достали пять тел. Самому младшему не более семи лет.

– Мрази, – угрюмо выругался Феликс.

– Угу. – Гордеев толкнул дверь кабинета. – Нам сюда. Ты ведь не против начать визит с небольшого совещания?

– Только «за».

– Я знал, что ты так ответишь, – пошутил Никита. – Проходи.

В кабинете их ждали двое мужчин: абсолютно седой крепыш лет пятидесяти, в сером костюме, и худощавый брюнет в форме Следственного комитета. Дождавшись, когда Феликс представится, они переглянулись и седой с улыбкой сообщил:

– Мне говорили, что ты длинный, но не сказали насколько.

В нём самом было не более метра семидесяти пяти, и рядом с Вербиным крепыш казался не то чтобы карликом, но человеком невысоким.

– Полковник Васильев, Андрей Андреевич.

– Очень приятно.

– А это Виктор Эдуардович Голубев, руководитель расследования.

Брюнет кивнул, но с кресла не поднялся и руку протянул только после того, как Вербин приблизился.

– С Никитой, как я понимаю, вы уже знакомы?

– Так точно.

– Вот и хорошо. – Васильев сделал приглашающий жест, и мужчины расселись за столом: полковник и следователь с одной стороны, Гордеев и Феликс с другой.

– Видео, которое ты нашёл, оно… – Васильев покрутил головой. – Оно в целом соответствует тому, что мы, как я думаю, в скором времени доподлинно узнаем о последних днях Кости Кочергина. Запись ещё проходит экспертизу, но мы уже знаем, что сделана она восемь лет назад, как раз, когда Костя пропал. Параллельно пытаемся опознать ублюдка. Как ты понимаешь, мы не особенно афишируем происходящее, поэтому работа идёт медленнее, чем хотелось, но если ублюдок здешний, мы будем знать имя завтра, максимум – послезавтра. Но тебя, как я понимаю, интересует не педофил, а убийца?

– Меня интересует любой преступник, которого я ещё не посадил. – Вербин позволил себе короткую улыбку. Заметил, что в глазах Васильева вспыхнули искорки. А вот Голубев остался бесстрастен.

– Если так, то ты молодец.

– А педофил может быть напрямую связан с убийством: или как заказчик, или как исполнитель.

– Это понятно, – кивнул Васильев. – А теперь скажи, почему у нас до сих пор нет показаний Кранта?

– И самого Кранта, – ровным голосом добавил следователь. – Он нужен здесь.

Для чего – понятно: чтобы попытаться выдавить из Даниэля настоящее имя Абедалониума.

– Официально Кранта допрашивают сегодня, – сообщил Феликс. – Завтра утром материалы будут у вас. Что же касается его приезда, с этим могут возникнуть сложности.

– Почему?

– Есть основания предполагать, что существует реальная угроза жизни Кранта.

– Из-за московского убийства?

– Да.

К счастью, если, конечно, можно так выразиться, убийство было достаточно серьёзным обстоятельством, чтобы поставить крест на желании следователя привезти Даниэля в Санкт-Петербург – чего Вербин категорически не хотел допускать.

– Давай проверим, правильно ли я понял происходящее. – Голубев демонстративно посмотрел на сделанные в блокноте пометки. Весьма немногочисленные. – В Москве убили некоего Алексея Чуваева, по этому делу задержан Даниэль Крант, а ты явился к нам. Только из-за видео?

– Крант утверждает, что Алексей Чуваев и есть Абедалониум. В смысле – был.

Сообщение, произнесённое абсолютно невозмутимым тоном, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Феликс не мог одновременно уследить и за Васильевым, и за Голубевым, поэтому сосредоточился на следователе, внимательно наблюдая за тем, как с его физиономии сползает маска «хладнокровного профессионала». Впрочем, он довольно быстро её подхватил и вернул на место.

– Почему, вашу мать, вы нам не сообщили? – Маска вернулась, но села на место плохо: Голубев покраснел и перестал стесняться в выражениях. – Что за игры?

– Мы решили, что обнародование этой информации пока нежелательно, – дипломатично ответил Вербин.

– Вы решили?

– Убийца хотел огласки, но не получил её. Мы нарушили его планы и хотим посмотреть, что он будет делать.

– Какие ещё планы? Он убил – и точка. А с нас имя требуют!

Голубеву очень хотелось избавиться хотя бы от одной головной боли, заодно продемонстрировав начальству «умение оперативно вести расследование», однако успевший подумать Васильев поинтересовался:

– Кто знает о смерти Абедалониума?

– Включая вас – не более десяти человек.

– Думаю, Вербин прав – нужно продолжить игру. – Васильев внимательно посмотрел Голубеву в глаза. – В ней есть смысл.

Приказывать следователю полковник не мог, однако Феликс понял, что к словам полицейского Голубев прислушивается: он замолчал, несколько мгновений смотрел полковнику в глаза, коротко пообещал:

– Обсудим. – И принялся что-то записывать в блокнот.

– Хорошо. – Васильев вновь вернулся к Вербину: – Что вы ещё от нас скрываете?

По всей видимости, в присутствии следователя он не мог сформулировать вопрос иначе, и Феликс спокойно продолжил:

– Хочу обратить внимание, что у нас нет доказательств того, что Алексей Чуваев является Абедалониумом. Мы это знаем только со слов Кранта.

– Разве Крант не был представителем Абедалониума в России?

– Был, – подтвердил Вербин. – Но Крант познакомился с Чуваевым через немецких юристов. Они назначили встречу, на встречу приехал Чуваев и сказал, что он – Абедалониум. В мастерской художника Крант никогда не был, за созданием картин не наблюдал, о личной жизни Чуваева ничего не знает. У них были строго деловые отношения, не имеющие касательства к искусству, только к его продаже.

– Интересно. – Васильев понял, куда клонит Феликс. – Хочешь сказать, что Чуваев может оказаться ещё одним посредником?

– Учитывая, как тщательно Абедалониум оберегает своё инкогнито, я допускаю такую возможность.

– Вы направили запрос немцам?

– Пока молчат. – Вербин выдержал паузу. – Это вторая причина, по которой мы решили не торопиться с обнародованием информации о смерти Абедалониума: мы не можем подтвердить, что убит именно он.

– Разумно.

– Спасибо.

Почти минуту офицеры переваривали полученную от Феликса информацию, после чего Голубев произнёс:

– Если предположить, что убит Абедалониум, то его смерть точно связана с делом Кости Кочергина и скандалом вокруг картины.

– Шантаж? – Васильев в упор посмотрел на Феликса.

– Первое, что приходит в голову, – согласился Вербин.

– А шантажировал он скорее всего кого-то из Питера… Поэтому ты здесь.

– Но убили Абедалониума в Москве, – напомнил Голубев. – Возможно, педофил там.

Ввязываться в спор о том, в какой из столиц преступники хуже, Феликс не стал. Пожал плечами и промолчал. Васильев и Гордеев жест оценили и отвернулись, скрывая улыбки. Голубев решил, что умыл гостя, и успокоился. Разговор вернулся в рабочее русло.

– Итак, ты ищешь убийцу Чуваева. Согласно рабочей версии, Чуваев – Абедалониум, и его смерть напрямую связана с расследованием исчезновения и, предположительно, убийства Кости Кочергина. Соответственно, ты работаешь с Никитой. Он придумает тебе занятие по способностям.

Ответить Феликс не успел.

– Надеюсь, больше ты ничего от нас не скрыл? – осведомился следователь.

Этот вопрос не давал ему покоя.

– Никак нет.

– Если скрыл – уедешь из города через десять минут после того, как я об этом узнаю. – Голубев высказался и посмотрел на Васильева: – Нужно поговорить.

– Я вас больше не задерживаю, – кивнул хозяин кабинета. – Хватит бездельничать.

Дважды повторять не потребовалось.

– Я был достаточно отвратителен? – поинтересовался Вербин, когда они добрались до отдела Гордеева.

– Ты был идеален, – улыбнулся Никита. – Ярчайший образец московского шовинизма.

– Спасибо, дорогой, а то я испугался, что потерял хватку.

– Это не хватка, это то, что в тебе навсегда. – Гордеев окинул Феликса шутливым взглядом. – Мне кажется или с нашей последней встречи ты ещё подрос?

– Это ты съёжился.

– Вижу, у тебя на всё есть ответ.

– Я из полиции, знать ответы – моя профессиональная обязанность.

– Да, не изменился, – подытожил Гордеев и вернулся к серьёзному тону: – Голубев мужик нормальный. Но почему-то решил показать тебе, кто здесь хозяин.

– Поверь, мне напоминать не нужно.

– Я знаю. Я сброшу тебе инфу, которую мы накопали, посмотришь потом.

– Угу.

– Самое главное из того, чего ты ещё не знаешь: сегодня утром криминалисты нашли в колодце золотой перстень. Фото я тебе переслал.

Вербин открыл мессенджер и внимательно рассмотрел изображение очередной улики.

– Красивый.

– Ребята сказали, что смотрится роскошно и стильно.

На взгляд Феликса, первое определение не соответствовало действительности, а вот насчёт стиля криминалисты оказались правы на сто процентов: украшение было сделано с большим вкусом.

– Это оригинальная работа, под заказ.

– Мы тоже так считаем.

– А буквы Л, Д и О… – Они были хорошо заметны на снимках. – Скорее всего инициалы.

– Капитан очевидность.

– Тогда уж майор. – Феликс закончил с фото. – Камень – чёрный бриллиант?

– Да.

– Выглядит дорого.

– Результаты экспертизы обещают завтра. – Никита развалился в кресле и с улыбкой посмотрел на устроившегося напротив Вербина. – Теперь расскажи то, что я должен знать, чтобы не читать твои материалы.

– Хорошо же ты готовишься к расследованию, – пошутил в ответ Феликс.

– Неужели ничего интересного?

– Последние подтверждённые новости: в Чуваева стреляли из пистолета с глушителем.

– То есть работал профессионал. А значит, скорее всего действительно шантаж.

– И привлечение внимания к выставке, – добавил Вербин.

– И это тоже, – согласился Гордеев. – Итак, рабочая версия. Абедалониум неким образом узнаёт о систематических случаях насилия над детьми и… их убийствах. Пока мы оставляем за скобками вопрос, откуда узнал, но мы этот вопрос не забываем и ответ на него получим обязательно. Абедалониум пишет картину «Мальчика нет», которая напрямую указывает на Костю Кочергина, а чтобы гарантировать внимание, рассылает журналистам и блогерам фотографии. Педофил узнаёт о происходящем и предлагает Абедалониуму не выставлять «Мальчика нет». Абедалониум отказывается, но при этом на всякий случай уезжает в Москву, где для него всё и заканчивается. Но не для педофила, поскольку механизм уже был запущен и скандал состоялся, несмотря на смерть Абедалониума.

– Когда журналисты получили фото?

– В день открытия.

– Они ведь наверняка пришли к вам. Почему вы не попросили подождать с публикациями до проверки?

– Пришли многие, но не все, – пожал плечами Гордеев. – Трое блогеров опубликовали материалы без обращения к нам.

– Проверили их?

– Продолжаем проверять, но скорее всего они просто решили воспользоваться случаем и придать ускорение своим бложикам.

– Хорошо. – Феликс не сомневался, что если существует связь между торопливыми журналистами и убийцей, коллеги её обязательно найдут. – Как вы добрались до колодца?

– Как в кино: благодаря интервью Абедалониума.

– Ты читал интервью? – Вербин сделал вид, что удивился. Получилось весьма натурально.

– Я не такой уж и дикий, – буркнул Гордеев. Однако лгать не стал: – Но это интервью не читал. О том, что в нём есть подсказка, сообразила Вероника Ларионова, журналистка и, как водится, блогер. Она заметила, что в интервью Абедалониум рассказал, где написал картину «Мальчика нет». А поскольку в том здоровенном интервью были упомянуты только две картины, вторая – его знаменитый «Демон скучающий», я решил проверить усадьбу.

– Вероника Ларионова… – Вербин прищурился, припоминая: – Это она сделала первый репортаж из Куммолово?

– Она была там с нами.

– Как среагировала на находку?

– Эмоционально.

– Почему Ларионова пришла к тебе?

– Мы общаемся.

– Это она написала о фотографиях?

– Не только она, – напомнил Гордеев. – Вероника – одна из тех троих, кто не обратился к нам после получения фото. И она не была первой.

– Решила загладить вину?

Никита выдержал довольно длинную паузу и негромко спросил:

– Видишь проблему?

– А ты?

– Я нет.

– Этого мне достаточно, – очень серьёзно произнёс Вербин.

– Спасибо. – Гордеев потёр подбородок. – В общем, мы нашли колодец с телами, а сегодня обнаружили в нём перстень.

– А мы – видео. Ещё одну важную улику.

– Что тебя смущает?

– Гладкость происходящего.

– Знаменитого на весь мир художника убили, – съязвил Никита. – Ты считаешь это гладким?

– Не важно, кого убили, – отозвался Вербин с подлинно московским хладнокровием. В столице ведь кого только не убивали. – Дальнейшие события наводят на мысль, что нас последовательно ведут к обнаружению убийцы Кости Кочергина и других мальчиков. Цепочка продумана, логична и медийна. Последнее не позволяет нам остановиться и подумать, поскольку от нас требуют результаты, и как можно скорее.

– Я заметил, что Голубев готов был мчаться к журналистам с рассказом о смерти Абедалониума, – проворчал Никита.

– Все заметили, – подтвердил Вербин. – И я не уверен, что мои резоны надолго его угомонят.

– У Васильева есть рычаги влияния, а он с тобой согласен. Так что информация о смерти Абедалониума пока останется засекреченной.

– Надеюсь. И повторю ответ на твой вопрос: слишком гладко.

– Абедалониум хотел вывести скандал на пик и тщательно продумал его развитие.

– Тогда почему его убили? – поинтересовался Феликс.

– Недооценил противника, – пожал плечами Гордеев. – Классическая ошибка в сложном шантаже.

– Или не подумал, что противников может оказаться больше, чем он ожидал, – протянул Вербин – эта мысль неожиданно пришла ему в голову.

И Никита вдруг вспомнил, как сказал Веронике в понедельник, после пресс-конференции: «Эпштейна ведь поймали».

«Почему я его упомянул? Предчувствие?»

– Хочешь сказать, у нас действует целая группа насильников?

– Это нам с тобой и предстоит выяснить, – ответил Феликс. – И ещё нужно будет понять, почему Абедалониум решил рассказать о Косте Кочергине именно сейчас, через восемь лет после убийства.

– Да уж… – Гордеев вновь потёр подбородок. – Если допустить, что группа существует, можно предположить, что в неё входят влиятельные люди. Что объясняет, для чего Абедалониуму понадобилась максимальная огласка: шумный скандал снижает количество ответных действий.

– И заставляет паниковать слабых.

– Но решительный среди них нашёлся, – заметил Никита. – Сначала предложил деньги, а когда не получилось – приказал убить.

– О том, что за картину предлагали колоссальные отступные, мы знаем со слов Кранта, который пересказал слова Чуваева.

– Почему ты сделал это уточнение?

– Это важное уточнение, поскольку мы не можем доказать, что предложение было сделано, – твёрдо произнёс Вербин.

– Но твоё уточнение портит версию.

– Поэтому я его и сделал.

Как раньше уточнил, что Даниэль не может быть уверен, что Чуваев – Абедалониум.

– Вечно ты всё портишь. – Гордеев посмотрел на часы. – Давай, Феликс, езжай, устраивайся в отель, а я пока поработаю. Потом напишу, где будем ужинать.

На том и расстались.

* * *

– Полиция продолжает работы на месте ужасающей находки в заброшенном поместье Куммолово. Пока трудно сказать, как долго продлится исследование колодца, который, с лёгкой руки Евгения Шмальцева, получил название Колодец Невинных Душ, однако неподалёку от него уже возник стихийный мемориал. Люди несут игрушки, цветы, зажигают свечи…

В начале репортажа журналисты показывали, издалека, конечно, палатки и тенты, которые возвели над колодцем и вокруг, полицейские фургоны и работающих криминалистов. Теперь же в кадре появилось множество припаркованных вдоль дороги машин и люди, идущие к одному из полуразрушенных строений, на стене которого висели фотографии пропавших детей. В центре – два изображения Кости Кочергина: с картины Абедалониума и та весёлая фотография. Но кроме них на стене висели фотографии других пропавших и до сих пор не найденных детей, мальчиков и девочек, чьи родители приехали в Куммолово в надежде узнать о судьбе своего ребёнка. Или в надежде не узнать, продолжая верить, что их сын или дочь живы, здоровы, живут в доброй семье, а знать о себе не дают, потому что случилась потеря памяти. Так ведь бывает… Ведь не всегда многолетнее исчезновение означает, что ребёнок мёртв… Не всегда…

– Пресс-служба ГУ МВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области официально подтвердила, что из колодца извлечены останки пяти тел. В настоящий момент проводится экспертиза, по результатам которой будут объявлены имена несчастных. Родители пропавших детей уже согласились сдать тест ДНК и в настоящий момент ожидают…

Репортаж шёл не по телевизору, а на небольшом, подключённом к электросети ноутбуке. Он стоял на столе, перед которым в полукресле развалился грузный мужчина лет шестидесяти. Мужчина был одет в шёлковую пижаму бордового цвета, домашний халат и тапочки. Редкие волосы аккуратно уложены, приятно пахнут дорогим парфюмом. Ногти аккуратно подстрижены и покрыты бесцветным лаком. На безымянном пальце левой руки – изящный золотой перстень с чёрным бриллиантом. Не пошлая «гайка», а оригинальная авторская вещь, сделанная с большим вкусом.

Мужчина пребывал в удобной, расслабленной позе. Могло даже показаться, что он задремал перед компьютером, но в действительности всё было не так.

В полукресле перед работающим ноутбуком сидел мертвец.

шестнадцать лет назад

Если вдруг подумаешь: «Кем я стану, если сделаю это?» – скорее всего станешь никем. В лучшем случае не сдвинешься с места, потому что не сделаешь.

Если вдруг подумаешь: «Что с ним случится, если я сделаю это?» – скорее всего станешь никем. В лучшем случае не сдвинешься с места, потому что не сделаешь.

Нельзя думать, когда пора делать. В этот момент мысли мешают. В этот момент любая мысль означает неготовность и уменьшает вероятность того, что ты сделаешь.

Что решишься.

Что тебе это нужно.

«Мне это нужно?»

Неизвестно.

«Кем я стану, если сделаю это?»

Неизвестно.

«Что с ним случится, если я сделаю это?»

На этот вопрос ответ имелся точный: «Он умрёт».

«Мне это нужно?»

Его смерть. Животный страх в глазах. Мольба о жизни. Трусливая покорность или вспышка ярости в безнадёжной попытке спастись. Каждый уходит по-своему и потому так интересно, как уйдёт конкретно этот. Ненадолго интересно, лишь до того мгновения, как уйдёт. Потом он станет одним из ушедших и забудется.

«Мне это нужно?»

Думать нельзя, но эта мысль не уходит. Возвращается раз за разом, но не мешает. Не заставляет вздрагивать. Не требует копаться в себе. Она просто есть. И нет, не лишает покоя, поскольку стала привычной. И нет, не возвращается, а всегда здесь. Возвращается, потому что должен прозвучать ответ:

«Да, мне это нужно».

Привычный ответ, который звучит в ста случаях из ста.

«Мне это нужно».

И вовсе не для того, чтобы стало легче. Не чтобы выпустить пар или выплеснуть накопившуюся ненависть. Не для того, чтобы почувствовать себя судьёй или палачом. Не чтобы доказать себе, что не «тварь дрожащая»… А просто нужно.

Поэтому скажи самокопанию: «Нет!» – и проведи ножом по чужому горлу, встав так, чтобы хлынувшая кровь не испачкала кроссовки и джинсы.

20 апреля, четверг

Квартира была однокомнатной, но очень большой. Рачительные создатели «человейников» наверняка разместили бы на такой площади не менее трёх «студий», но к возведению этого дома они отношения не имели. Могли в нём оказаться разве что в качестве жильцов, поскольку вряд ли согласились бы жить в своих «произведениях». А здесь – с удовольствием. Квартира была большой, со вкусом обставленной, однако не жилой – это было любовное гнёздышко. Огромная кровать, зеркало на потолке и множество зеркал на стенах, ковёр с длинным ворсом, плотные шторы, большая гидромассажная ванна, бар с богатой коллекцией отличного спиртного, небольшой запас белого порошка, в шкафу – коллекция интимной одежды, всевозможных приспособлений и секс-игрушек…

– Обычно такие квартиры обустраивают втайне от ревнивых жён, – заметил Гордеев.

– А бывают не ревнивые жёны? – усмехнулся в ответ Феликс.

– Кажется, я где-то читал о подобном феномене.

– Увлекаешься фантастикой?

– Друзья ещё в школе подсадили.

Кухня тоже была красивой, но минимально функциональной: кофемашина, холодильник, винный шкаф, микроволновка. Из запасов только кофе в зёрнах, большой выбор чая и сахар. В холодильнике различные сыры и упакованная пища, которую одинокие, не умеющие готовить мужчины набирают в супермаркетах. Здесь же, на кухне, обнаружился и хозяин квартиры: грузный, очень ухоженный, аккуратно причёсанный мужчина в пижаме и халате.

– Орлик Леонид Дмитриевич, шестьдесят три года, вдовец. Известный в городе ювелир. Мёртв минимум восемь часов.

Добавлять ничего не требовалось: Вербин сразу отметил очевидное сходство Орлика с педофилом с видео. Разумеется, эксперты проведут дотошную проверку, но на первый взгляд хозяин квартиры и был тем самым подонком, которого они искали.

– Как вы на него вышли?

– Скрины с видео плюс перстень, – ответил Гордеев, разглядывая тело. – Мои ребята показывали фото в соответствующих заведениях, и вчера его опознали. Подпольная кличка – Сказочник. Характеризуют как тихого, очень спокойного человека.

Который скрывал от близких свои сексуальные пристрастия, а в какой-то момент и вовсе начал убивать. Как это случилось? Теперь вряд ли выяснишь. Возможно, в первый раз убил случайно, например, заигрался с удушением. Или на что-то разозлился, начал бить ребёнка, зверея от того, что мальчик не сопротивляется, и пришёл в себя, когда всё было кончено. Испугался, но сумел вывернуться, спрятать тело. Некоторое время жил в страхе разоблачения, вздрагивая от каждого шороха, а потом понял, что его никто не ищет. То есть убийцу, конечно, ищут, но лично его не подозревают. И это открытие наполнило Орлика уверенностью в себе и ощущением полной безнаказанности. И он задумался о том, чтобы повторить. Во-первых, потому что ему за это ничего не будет. А во-вторых, потому что понравилось. Потому что всё то время, что он трясся от страха в ожидании появления полицейских, ему снился момент убийства. Или представлялся днём, вставал перед глазами, как наяву. Как он сдавливает шею Кости. Или бьёт его. Или жадно ворует его последний выдох. Наслаждаясь тем, что совершил ещё один грех. И уверившись в своей безопасности, Орлик вновь принялся убивать. Но только уверившись, потому что для таких подонков нет ничего важнее личной безопасности.

– В общем, Орлика опознали и дали наводку на его приятелей, – продолжил рассказ Никита. – Мои ребята с ними пообщались – в деле появились имя и телефон. Утром позвонили – трубку Орлик не снял. А приятели сказали, что вчера вечером его в клубах не видели. Впрочем, он не каждый день тусовался, возраст всё-таки. Я отправил ребят в мастерскую, помощник Орлика сказал, что хозяин уехал вчера во второй половине дня и больше не появлялся. И на звонки не отвечал. Мы пробили его недвижимость и узнали о наличии трёх квартир, помимо той, в которой он жил. Две Орлик сдавал, а эту использовал для своих нужд. Позвонили дочери, попросили приехать и при ней вскрыли квартиру. Зашли и увидели всё это.

Мёртвый ювелир на кухне, в пижаме и халате, в полукресле. Перед раскрытым ноутбуком.

– Что он смотрел?

– Большой репортаж о находке в Куммолово. С подробностями. Смотрел и… – Никита выдержал паузу. – Предварительный вывод медэкспертов – сердце.

– Хочешь сказать, что Орлик так разволновался, что умер от сердечного приступа? – прищурился Феликс.

– У тебя есть основания для других версий?

– А что видеокамеры в подъезде? Кто-нибудь к Орлику приходил?

– Видеокамеры не работают.

– Всегда или только сегодня?

– Сказали, отключились ночью, какие-то проблемы с управлением.

– Подозрительно, ты не находишь?

– Подозрения к делу не пришьёшь.

– Уличные видеокамеры просмотрели?

– А кого искать?

Логично… Очень логично. И если токсикологическая экспертиза ничего не выявит, то оснований для других версий, как мысленно признал Вербин, не будет. А токсикология скорее всего ничего не покажет, потому что опытные люди используют не оставляющие следов препараты. В лучшем случае будет след от укола, но он ничего не значит. Квартира заперта. Не на задвижку, на ключ, но это слабый аргумент, поскольку не все запирают двери на задвижку, даже ночью. Следов борьбы нет. Следов посторонних нет. Телефон Орлика будет проверен, возможно, он назначал кому-то встречу и, возможно, допрос человека, которому он назначил встречу, принесёт результаты, но пока всё выглядело, как смерть по естественным причинам. Педофил понял, что до него вот-вот доберутся, разволновался и умер. Имя его будет опозорено, но сам он этого не увидит.

Феликс вспомнил заплаканную женщину, которая курила у подъезда.

– Дочь знала о пристрастиях Орлика?

– Её ещё не допрашивали. Но думаю, что не знала.

В противном случае, в тайной квартире для плотских утех не было бы никакого смысла. Орлик скрывался от родственников, пользовался псевдонимом в сообществе и, уж конечно, вряд ли кому рассказывал, что причастен к исчезновению Кости Кочергина. И возможно, других детей.

– Но почему он остановился? – задумчиво протянул Вербин.

– Мы не знаем, остановился он или нет, – резонно ответил Гордеев.

– В колодце обнаружили только старые тела, им много лет.

– Абедалониум мог не знать о других захоронениях.

– Мог, – подумав, согласился Феликс. – Но, если я правильно прочитал предварительные выводы экспертов, жертвы из Куммолово были убиты в течение нескольких месяцев. Допустим, педофилы нашли другое место для захоронения останков, ещё пять или больше тел, потом ещё и ещё… – Феликс покачал головой: – Даже если они убивали по пять детей в год, получается слишком много жертв, чтобы вы не заметили.

– Они могли снизить активность.

– Убийство – это как наркотик, со временем его требуется всё больше и больше поэтому такие типы только разгоняются. И уж точно не останавливаются.

– Может, его после смерти жены обратно переклинило?

– Когда она умерла?

– Пять лет назад.

– Может…

– Или компания распалась, а в одиночку он убивать побоялся.

Это предположение показалось Вербину более вероятным, чем реакция на смерть жены, однако прокомментировать его Феликс не успел: на кухню заглянул один из помощников Гордеева и попросил Никиту вернуться в комнату.

– У нас интересная находка.

Которую сделали в шкафу. В глубине, за одеждой. Вытащили картонную коробку, открыли, увидели содержимое и сразу позвали Гордеева – полюбоваться на картину без рамы.

На узнаваемую картину.

– Это то, что я думаю? – спросил Вербин.

– Да, – тихо подтвердил Никита. – «Демон скучающий».

– Копия?

– Разумеется. Оригинал намного больше. Но это очень хорошая копия.

– Ты успел позвать искусствоведа?

– Мы, питерские, все немного искусствоведы, происхождение обязывает. – Гордеев кивнул на правый нижний угол картины, которую полицейские поставили, прислонив к спинке кровати. – Видишь подпись? Это авторская копия, Абедалониум сам её написал.

– Тут есть над чем подумать… – пробормотал Вербин, разглядывая полотно. – И в первую очередь над тем, почему Орлик хранил картину здесь.

– В смысле? – удивился Никита. Он явно ожидал другого вопроса.

– Я, конечно, не искусствовед и происхождение не обязывает. Но если я правильно понимаю, авторская копия от такого художника, как Абедалониум – это очень круто?

– Верно.

– Картина дорогая и статусная?

– Всё так.

– Такие картины держат там, где собираются гости, чтобы ею хвастаться, – высказал свои резоны Вербин. – Она должна висеть в гостиной его основной квартиры. Или в кабинете мастерской, куда к нему приходят богачи договариваться о создании дорогостоящих побрякушек для жён и любовниц. А Орлик держал её в шкафу тайной квартиры. Тебе не кажется, что здесь что-то не сходится?

– Сейчас узнаем. – Гордеев взял протянутый полицейским конверт – его обнаружили в той же коробке, что и картину, достал письмо и вслух прочитал:

– Дорогой Леонид Дмитриевич! В эти дни в моём родном городе проходит очень важная для меня выставка. Первая в жизни выставка, которую я рассматриваю как подарок Санкт-Петербургу. Но я считаю, что одного подарка недостаточно. Я долго думал над тем, как можно особо отблагодарить людей, с которыми сводила меня судьба. Особо отблагодарить особенных для меня людей. Я всегда восхищался вашим талантом, узнавал ваши работы с первого взгляда и в знак своего уважения прошу принять этот скромный дар. Абедалониум. – Закончив читать, Никита посмотрел на Вербина: – Вот и ответ: Абедалониум совсем недавно подарил картину, и Орлик, возможно, не успел перевезти её в основную квартиру.

– Ну, да. – Вербин ещё раз посмотрел на полотно и вдруг добавил: – Только если посылку доставили сюда, это не картина, а чёрная метка.

///

И Феликс, и Никита понимали, что, несмотря на очевидные признаки естественной смерти, отработать и тело, и квартиру Орлика нужно плотно, чтобы исключить убийство. Поэтому и медэкспертам, и криминалистам приказали проверить «гнёздышко» предельно тщательно, что вызвало естественное недопонимание у дочери ювелира. Придя в себя после первого шока, она вернулась в квартиру, посмотрела на работающих специалистов и поинтересовалась:

– Вы всегда столь внимательны?

Никита знал, что скоро ему придётся рассказать ей правду, но Феликс попросил его не торопиться, чтобы задать пару вопросов, поэтому ответил достаточно неопределённо:

– Хотим быть уверены, что обошлось без криминала.

– Были подозрения? – удивилась женщина.

– Ариадна Леонидовна, вы узнаёте это украшение? – Вербин подошёл с другой стороны и показал открытый на планшете файл.

– По виду – любимый перстень папы. Единственное украшение, помимо часов, которое он себе позволял. – Женщина нахмурилась. – Вы его не нашли?

– Перстень на месте, мне просто нужно кое-что уточнить. – Феликс мягко улыбнулся. – Это подарок или Леонид Дмитриевич сделал его сам?

– Папа сделал его сам, очень гордился этой работой и никогда не снимал перстень с пальца. Безымянный палец на левой руке.

– Давно его носит?

– Лет… – Женщина покачала головой. – Простите, точно не скажу, но очень давно. Двадцать лет, не меньше.

– Вы когда-нибудь видели отца без этого перстня?

В ответ – внимательный взгляд. Дочь Орлика начала догадываться, что Вербин не «просто что-то проверяет», и насторожилась.

– Это важно?

– Ариадна Леонидовна, я прекрасно понимаю, в каком вы сейчас состоянии и как сильно происходящее давит на вас. Если бы мои вопросы не были важны, я бы их не задавал.

Он умел быть очень проникновенным.

– Видела, – припомнила женщина. – Да, видела… Я… Я сказала, что папа никогда его не снимал. Так и было. Поэтому сильно удивилась… Лет… Лет десять назад, может, меньше, папа вдруг перестал его носить. Я спросила почему, папа ответил, что нужно кое-что подправить… и довольно долго не носил, недели две. Потом всё стало как раньше.

– Но, когда точно это случилось, вы не помните?

– И вряд ли вспомню.

– Спасибо большое. – И вновь – мягкий взгляд. – Ариадна Леонидовна, вы позволите мне недолго переговорить с коллегой? Буквально пять минут, потому что мне нужно ехать по делам. А потом он ответит на все вопросы и объяснит причину нашего особого внимания к смерти Леонида Дмитриевича.

– Конечно. – Женщина кивнула. – Конечно.

И Вербин отвёл Гордеева на лестничную площадку.

– Слышал? – спросил он.

– Каждое слово.

– Дочь подозреваемого уверенно опознала перстень, который ты достал из колодца.

– Сбрасывал очередное тело и не заметил, как перстень соскользнул с пальца?

– Похоже на то.

– Почему не стал доставать?

– Одно дело – сбросить тело и уехать, и другое – лезть в глубокий колодец. Нужна лестница. Нужно откачать воду. К тому же перстень без видео ни о чём не говорит, только подозрения вызывает. Орлик мог сказать, что его украли, а затем подбросили в колодец, чтобы опорочить его честное имя. А самое главное, он мог не понять, что потерял перстень именно в колодце. Когда долго носишь кольцо, часы или браслет, к ним привыкаешь настолько, что продолжаешь чувствовать, даже когда их нет. Орлик мог заметить отсутствие перстня уже в городе.

– Я знаю. – Опыта Гордееву было не занимать, и он прекрасно понимал, о чём говорит Вербин.

– А вот то, чего мы не знаем, это есть ли у Орлика шестнадцать миллионов евро, которые кто-то пообещал Абедалониуму. Причём не последних миллионов. И таких, которые можно быстро собрать.

– Тех миллионов, о которых мы знаем только со слов Кранта? – язвительно напомнил Гордеев.

– Но проверить-то нужно.

– Обязательно проверим, – пообещал Никита. – Кстати, забыл сказать: среди недвижимости Орлика указан дом недалеко от Соснового Бора. А оттуда до Куммолово полчаса на машине.

– Ещё один кирпичик в фундамент, который построен не нами.

– Да, не нами. – Гордеев прищурился: – Ну, что, твоя командировка закончилась?

– Ты бы обрадовался?

– Ты не успел мне надоесть.

– Теряю хватку. – Вербин помолчал и следующие фразы произнёс очень серьёзно: – Я уеду, как только узнаю, был ли Орлик в пятницу в Москве. А если не был сам, то кого нанял? А если не он, то кто нанял? Как видишь, у меня очень скромная цель.

– Вечно ты ищешь чёрную кошку в тёмной комнате.

Феликс посмотрел на дверь квартиры Орлика и вздохнул:

– Потому что она в ней прячется.

* * *

– Где? – удивлённо переспросил Кукк. – Как ты об этом узнал? Где прочитал?

– Нигде не прочитал, об этом пока не пишут, – медленно ответил Селиверстов, делая маленький глоток кофе. И смотрел при этом не на собеседника, а на Казанский собор. Будто размышляя: «Зайти, что ли» – Его ещё вчера начали искать. Полицейские показывали какую-то старую и нечёткую фотографию, не знаю, где они её взяли, но Сказочника по ней опознали и дали наводку. А сегодня утром его нашли мёртвым.

– Его полицейские убили?

Селиверстов сделал следующий глоток. Для того чтобы не выругаться.

– Где нашли? – опомнился Кукк.

– Помнишь его «уголок» на Гороховой?

Кукк молча кивнул.

– Там и нашли.

– Причина смерти?

– Мой человек сообщит чуть позже.

Кукк знал, что Селиверстов располагает отличными связями в полиции, поэтому не стал задавать глупых вопросов вроде: «Правда ли, «Уверен ли» или «Точно ли. Кивнул, показав, что услышал, посмотрел на свой кофе, но не притронулся к чашке.

– Я понимаю, что не должен был приезжать…

– Урмас, что необычного в твоём приезде? – перебил собеседника Селиверстов. Плавно перебил, всем своим видом показывая, что не испытывает никакого волнения. – Мы встречаемся не реже двух раз в месяц. У нас есть общие дела, причём достаточно серьёзные, так что наша встреча естественна и ни у кого не вызовет вопросов. Если, конечно, ты своим поведением не покажешь, что в ней есть нечто необычное.

– А что не так с моим поведением? – насупился Кукк.

– Ты нервничаешь.

– А ты? – Урмас не стал дожидаться ответа. – Если скажешь, что нет – я не поверю. Я нервничаю. Ты нервничаешь. А вообще всё это похоже на дурацкий сон.

– На дурной?

– Нет, именно на дурацкий, в котором всё идёт наперекосяк и всплывает то, что давно похоронено и всплыть не должно.

– Выпьешь что-нибудь? – неожиданно предложил Селиверстов. – Мне кажется, надо.

– И тебе?

– И мне.

– Тогда давай, – согласился Кукк. А после того, как официант принёс коньяк, криво усмехнулся и заметил: – Давно не пил так рано.

– А мы и не пьём, – ответил Селиверстов. – Мы пытаемся расслабиться.

– Как тут расслабишься? – Урмас повертел в руке бокал, затем залпом опрокинул в себя содержимое и показал официанту, что следует повторить. – Федя, что это за чёртова хрень с колодцем?

– Не знаю. – Чтобы не отставать от собеседника, Селиверстов тоже выпил и тоже повторил. – Видимо, туда их утилизировали.

Слово Кукка не покоробило. Сейчас его ничего не могло покоробить, поскольку речь шла о его жизни и благополучии.

– Хочешь сказать, что всё было запланировано?

– Может, запланировано, а может, кто-то заигрался, увлёкся, а когда опомнился, было уже поздно, – протянул Селиверстов. – Придумал, как избавиться от следов, а когда избавился, понял, что ему понравилось.

– Избавляться? – глупо уточнил Кукк.

Возможно, потому что выпил слишком рано.

– Нет, Урмас, не избавляться, а производить то, от чего нужно избавляться.

На этот раз собеседник Селиверстова понял. И удивлённо распахнул глаза:

– Но кто?

– Теперь не важно, – вздохнул Фёдор, раздумывая над тем, не заказать ли третью соточку коньяка? – Орлик… или сам Ферапонтов… Или кто-то ещё… Какая разница? Кто бы это ни сделал, он уже это сделал. И нужно думать, как нам теперь поступать и что предпринять. Мы ведь, в конце концов, предприниматели.

– Всё рушится, – глухо сказал Кукк. И заказал третью сотку.

Селиверстов решил его не догонять.

– Я бы использовал другое определение, но согласен с твоим.

– Удивляюсь твоему хладнокровию.

– А что ещё остаётся?

– Ты понимаешь, что на кону?

– Всё. – Фёдор посмотрел Урмасу в глаза. – Если полицейские докажут нашу причастность к тем развлечениям, откупиться не получится.

– Думаешь, не сможем? – Кукк вновь округлил глаза. – Денег у нас с тобой много, все возьмут, кому предложим.

– Скандал слишком громкий, – объяснил Селиверстов. – Нас разденут догола, обещая, что выкрутимся, но в конечном итоге всё равно посадят.

– Может, уехать? Откуда выдачи нет?

– С Дона, – буркнул Фёдор.

– Я серьёзно. – Урмас покрутил в руке бокал. – Пересидеть надо.

– Если о нас узнают, то объявят в международный розыск.

– Там всем плевать, что мы здесь преступники.

– А вдруг окажется, что не плевать и нас выдадут?

– У меня есть второе гражданство.

– У меня тоже, и что? Для них мы просто ребята, которых интересно раздеть.

– Здесь мы тоже ребята, которых интересно раздеть.

– Да, но здесь мы можем отбиваться.

– Как ты собираешься отбиваться от обвинений в педофилии?

– А как они сумеют привязать нас с тобой к тем развлечениям? – поинтересовался в ответ Селиверстов. – Ты снимал свои игры на видео?

– Нет.

– И я нет. Доказательств нет, а от всего остального можно отболтаться.

– А если нас снимали скрытно?

В ответ Фёдор махнул рукой:

– Предполагать можно что угодно.

И почти минуту они сидели молча. Затем Кукк осторожно уточнил:

– То есть ты рискнёшь и останешься?

– Сразу точно не побегу.

– Предлагаешь сидеть и ждать, чем всё закончится?

– В первую очередь я предлагаю подумать над тем, как это вообще стало возможным? – Селиверстов подался к собеседнику и понизил голос: – Как получилось, что Абедалониум узнал о наших маленьких секретах? И узнал такое, о чём мы с тобой даже не подозревали?

– Я всю голову сломал, – признался Кукк. – На вечеринки Ферапонтов чужих не звал.

– А что мы знаем об Абедалониуме? Как его настоящее имя? Как он выглядит? Мы ничего не знаем, и можно предположить, что он был на тех вечеринках.

Урмас покачал головой:

– Фёдор, ты перегибаешь. Во-первых, Ферапонтов в компанию людей не по объявлению набирал. Я перебрал в памяти всех и считаю, что ни один из нас не может быть Абедалониумом.

– Я не уверен, что мы вспомнили всех, но скорее соглашусь с твоим выводом.

– Во-вторых, мы все замазаны, если не в убийствах, то по другой статье, тоже весомой. И ни у кого из наших, я специально навёл справки, нет сейчас настолько серьёзных проблем, чтобы он слил ту историю. К тому же таким замысловатым способом. Если бы кого-то прижали, причём втайне, что само по себе звучит неправдоподобно, мы бы узнали о происходящем не из скандала в прессе, а во время визита следователя. Или визита к следователю.

– Я тоже подумал, что происходящее выглядит слишком напыщенно, – поддержал собеседника Селиверстов. – Скандал изначально вычурный, не в духе деловых людей. А ещё я подумал, что скандал бьёт по всем, кроме…

Фёдор замолчал, глядя в прозрачные глаза Кукка.

– Кроме? – после короткой паузы осведомился тот.

– Урмас, я думал, ты пришёл к такому же выводу. – Селиверстов допил коньяк. – Скандал бьёт по всем, кроме тех, кто уже умер.

– А-а, – оторопело брякнул Кукк.

– Ага.

– Но ты сказал, что Сказочник умер только что?

– Сегодня утром. Или ночью. – Фёдор улыбнулся. – Но я не его имел в виду.

– А-а… – Кукк наконец-то сообразил, к чему ведёт Селиверстов. – Ферапонтов?

– Да.

– Но зачем?

– Нам, наверное, не следовало рвать его империю сразу, как мы узнали, что он при смерти, – тихо ответил Селиверстов. – Нужно было подождать, пока сдохнет, а мы пожадничали и заторопились.

– Да, Илья был зол на нас, – задумчиво произнёс Кукк. – И такая напыщенная месть, в общем, в его стиле… Но для чего это Абедалониуму? Если принять твою версию, то с Ильёй всё понятно: он видит, как мы его грабим, обижается и решает мстить. Допустим. Но Абедалониум должен был понимать, с кем связывается.

– Мы ничего не знаем об Абедалониуме, – напомнил Фёдор. – Возможно ему близка подобная тема – восстановление справедливости и всё такое, а Ферапонтов наверняка выставил себя свидетелем, а не организатором, вот разъярённый Абедалониум и согласился нас утопить.

– Хочешь сказать, что в детстве ему довелось пережить нечто подобное?

Глаза Селиверстова на мгновение стали очень холодными, а затем в них вновь засверкали весёлые искры.

– Вполне возможно.

– Я не верю в то, что здесь остались такие графы монте-кристо, – криво улыбнулся Кукк. – И здесь их нет, и нигде их нет – только в кино.

– Соглашусь. Но Ферапонтов мог заплатить Абедалониуму за то, чтобы тот поднял скандал, привлёк внимание к себе и теме, затем эффектно появился на публике и вывалил имеющиеся доказательства.

– Какие у него могут быть доказательства? – забеспокоился Кукк.

– Я предположил возможное развитие событий, а не спланировал его, – ответил Фёдор. – Я не знаю.

– Ну, да… – Урмас сделал глоток остывшего кофе. – Только в этом случае Абедалониуму придётся раскрыть инкогнито. А оно – часть имиджа.

– Громкий скандал – отличный повод для выхода на настоящее имя. И не забывай, что Ферапонтов мог предложить Абедалониуму очень большие деньги.

– Они были знакомы?

– Мне откуда знать? Но Ферапонтов с художниками общался.

– Знаю… – Кукк потёр виски. – На нас может давить сын Ильи?

– Николай? – удивился Селиверстов. – Ему зачем?

– Как ты правильно заметил, мы отожрали изрядный кусок от его наследства, а это весомый повод разозлиться. Ты хорошо его знаешь?

– Не очень, – медленно ответил Фёдор. – А когда Николай разошёлся с отцом, мы и вовсе перестали видеться. Пересекались иногда на светских мероприятиях, но и только.

– Я бы не сбрасывал его со счетов.

– Если так, то скоро Николай сделает предложение, и нам придётся вернуть ему то, что мы отобрали у его папашки, – рассмеялся Селиверстов.

– Или придумаем ответную гадость, – добавил Урмас, который не любил расставаться с собственностью.

– Будет зависеть от того, что у Николая на нас есть.

– Да, это важно. – Кукк помолчал. – Так что мы делаем?

– Пытаемся добраться до Абедалониума. В настоящий момент, против нас играет он, всё остальное – домыслы. Значит, нужно определить, кто он, кто его натравил на нас и на каких условиях он от нас отстанет.

– Звучит разумно.

– Спасибо.

Кукк выдержал паузу, словно хотел заказать ещё одну порцию коньяка, а затем, глядя собеседнику в глаза, спросил:

– Больше ничего не хочешь сказать?

Но смутить Фёдора у него не получилось.

– Ты об этом? – Селиверстов открыл на смартфоне фотографию и показал Урмасу. – Авторская копия «Демона скучающего» и благодарственное письмо от Абедалониума. Доставлены вчера.

– Мне тоже привезли вчера. Прямо на работу. – Голос Кукка дрогнул. – И мне это не нравится.

* * *

Шиповнику Феликс позвонил из машины, когда ехал от дома Орлика в «Манеж». Вчера, разумеется, тоже звонил, доложил, как добрался и устроился, сейчас же рассказал о мёртвом ювелире и его связи с делом Кости Кочергина. В конце доклада не забыл поделиться сомнениями:

– Слишком гладко, Егор Петрович. Преступление старое, следы наверняка заметали надёжно, несколько лет царила тишина, но всё рассыпалось, как по щелчку. Мы ведь не по следу идём, а улики лопатой в мешок собираем.

– Согласен, – отозвался Шиповник. – Будем надеяться, что токсикология покажет что-нибудь интересное, тогда будет за что зацепиться.

– Будем, – согласился Вербин. – Если в естественной смерти Орлика возникнут сомнения, мне станет проще.

– Тебе уже сказали, что преступник найден, а значит, ты можешь ехать домой? – понял Шиповник.

– Пока – в шутку. Но если вы скажете…

– Ты знаешь, что я могу тебе сказать: ищи преступника.

– Спасибо, Егор Петрович.

– Ждал чего-то иного?

– Никак нет.

– Вот и хорошо. – Подполковник помолчал. – Коллеги что-нибудь узнали о Чуваеве?

Учитывая, что последним местом жительства убитого значился Санкт-Петербург, москвичи направили запрос Гордееву, который вчера вечером сбросил информацию Феликсу.

– Родился в Таджикской ССР, отец был преподавателем в университете, мать – врач. Во время погромов в тысяча девятьсот девяностом семья бежала в Омск, а ещё через несколько лет эмигрировали в Германию, поскольку мать Чуваева – этническая немка. Но все они сделали себе двойное гражданство. Затем Чуваев объявился в Санкт-Петербурге, купил квартиру, довольно долго жил в городе, а потом снова стал мотаться и жить на две страны.

– То есть почти такой же закрытый, как Абедалониум, – отметил Шиповник.

– Совершенно верно, – поддержал начальника Феликс. – И у нас нет никакой информации о том, что в прошлом Чуваева была художественная школа.

– Это ни о чём не говорит.

– Согласен, Егор Петрович, тем более что среди вещей Чуваева коллеги обнаружили альбом с карандашными набросками и сами карандаши.

– Вот видишь!

– Но лучше бы они нашли диплом выпускника художественной школы. Или Академии художеств.

– Педант.

– Раньше вы называли меня перфекционистом.

– Время идёт, всё меняется. Что с альбомом?

– На экспертизе. И я жду, сообщат ли немцы о возможном художественном прошлом Чуваева.

– А до тех пор ты не называешь его Абедалониумом, – усмехнулся Шиповник.

– Не могу.

– Представляю, как на тебя питерские злятся.

– Немного есть, – не стал скрывать Феликс.

– Как они тебе?

– Никита хорошо отрабатывает, грамотно. Считает, что Орлик не одиночка, а действовала – или действует – группа педофилов, и хочет их взять.

– А ты чем занимаешься?

– Думаю.

– И тем ещё больше раздражаешь руководство?

– Побойтесь бога, Егор Петрович, я с ними только познакомился.

– После первого знакомства ты особенно сильно раздражаешь. Потом наступает привыкание.

– Вам ли не знать…

– Что ты сказал?

– Никита передаёт большой привет.

– И ему передавай. – Фразы Шиповника стали рублеными, чувствовалось, что мысленно он уже вернулся к текущим делам. – У тебя сейчас какие планы?

– Иду на выставку, – ответил Вербин, который как раз притормозил у освобождающегося парковочного места.

– Ах, да, ты же в культурной столице.

– Так точно.

– Смотри не стань искусствоведом.

– Пока не звали, но если вы дадите разрешение…

– Всё, – отрезал Шиповник. – До завтра. – И положил трубку.

///

И даже не пошутил о том, через какое столпотворение предстоит пройти Вербину. Хотя наверняка догадывался, что сейчас творилось у «Манежа» – об этом не забывали упоминать в репортажах. Скандал, пресс-конференция и, разумеется, ужасная находка в Куммолово подняли интерес к персональной выставке Абедалониума на невероятную высоту. Посетители шли нескончаемым потоком, но первым у «Манежа» их встречал пикет активистов, требующих прекратить демонстрацию «Демона скучающего». Пикет небольшой, но громкий – активисты получили разрешение использовать усилитель и без отдыха призывали петербуржцев отказаться от посещения выставки, стоя под очень большим плакатом с перечёркнутым красными линиями изображением картины.

Но то – активисты.

Людей же было так много, что полиции пришлось огородить часть Исаакиевской площади и запускать любителей искусства в «Манеж» группами, и чтобы попасть внутрь, требовалось отстоять не менее двух часов. Однако Никита дал Вербину номер «волшебного» телефона, позвонив по которому и представившись, Феликс прошёл на выставку через служебный вход. Узнал, что «заместитель директора освободится через четверть часа», поблагодарил за предложенный кофе и попросил показать «Мальчика нет».

И оказался в битком набитом зале. Душном, поскольку вентиляция не справлялась, и шумном, поскольку люди приходили не только посмотреть на скандальное полотно, но и обсудить, действительно ли Абедалониум причастен к исчезновению мальчика? Или это невероятное совпадение? Или Абедалониум знает, кто похитил мальчика, но по каким-то причинам вынужден молчать? И вообще: куда смотрит полиция? Обсудить всё это можно было где угодно, но рядом с картиной обмен впечатлениями становился особенно эмоциональным. Рядом с картиной, с которой на шумных посетителей «Манежа» смотрел напуганный рыжий мальчишка. Страшно напуганный – это Вербин понял, едва взглянув на полотно. И не согласился со словами искусствоведов и критиков, уверявших, что «Абедалониум мастерски передал владеющий мальчиком ужас». Нет. Абедалониум гениально выплеснул переживаемый ребёнком кошмар на зрителей, но почувствовать это можно было только стоя рядом. Только глядя на картину.

Большое полотно было сознательно затемнено, лишь в центре – голова и плечи рыжего парнишки лет двенадцати. В левой руке свеча, правая опущена. Мальчик смотрит на людей, но не из окна, не с противоположного конца неосвещённой комнаты – он смотрит из подпола. Или из колодца. Да, теперь все знают, что из колодца. И ты понимаешь, что с этим колодцем что-то не так. Даже не понимаешь – ощущаешь. Всё глубже и глубже ощущаешь, что узкий колодец – это могила. И ты проваливаешься в неё, теряя равновесие здесь – в реальности. Вздрагивая здесь – в реальности. Обжигаешься об огонёк свечи – единственное, что отделяет тебя от мальчика, потому что мальчик смотрит на тебя с Той Стороны. Ведь мальчика уже нет. И прошёл он за грань в таком кошмаре, что зубы начинают стучать. У тебя. В реальности. И тебя потряхивает. И ты смотришь на свечу и вдруг начинаешь верить, что её свет будет гореть мальчику вечно. Начинаешь хотеть этого, потому что свет – это всё, что у него теперь есть.

Всё остальное отняли…

И ты снова вздрагиваешь. И, возможно, делаешь шаг назад, стряхивая наваждение, понимая, что побывал на Той Стороне. Смотришь мальчику в глаза – через пламя свечи – и продолжаешь слышать его рассказ: о том, как он оказался на Той Стороне; о том, что ему пришлось пережить; о том, как он любит тех, кто продолжает его искать. И тех, кто продолжает надеяться.

– Невозможно не почувствовать, да? – очень тихо спросил подошедший заместитель директора «Манежа». Молодой, лет тридцати, мужчина в синем костюме и синей рубашке.

– Требуется вникнуть, – в тон ему ответил Вербин.

– Некоторые боятся.

– Я их понимаю. Это очень страшная картина.

– Если знать подоплёку.

– Если знать подоплёку, она щекочет нервы и вызывает желание поговорить. – Вербин коротким жестом указал на посетителей, и заместитель директора с пониманием улыбнулся. С грустным пониманием. – А если отбросить все мысли о подоплёке, картина навевает ужас. Она ведь показывает Ту Сторону. – Пауза. – Через пламя свечи.

Несколько мгновений заместитель директора молчал, а потом снова неловко улыбнулся:

– Простите моё замешательство, просто… Просто вы не похожи на ценителя. Только без обид.

– Никаких обид, – улыбнулся в ответ Феликс. – Я совсем не ценитель, я просто один из тех ребят, для которых Абедалониум пишет картины.

Замешательство усилилось. И чтобы разрядить обстановку, Вербин протянул руку:

– Феликс.

– Владимир. – Мужчина ответил на рукопожатие. – Как вам выставка?

– Пока я побывал только в этом зале, но впечатление она производит сильное. Вы правы, Владимир, я не большой любитель живописи, не часто выбираюсь на выставки и впервые вижу работы Абедалониума живьём, но хочу сказать, что теперь понимаю…

– Почему он так знаменит?

– Да.

– Всё так, Феликс, каждая работа Абедалониума задевает за живое. Поэтому он всемирно известный художник. – Это определение Владимир произнёс без пиетета, и не равнодушным чиновничьим тоном, а с искренним уважением к мастеру и его работам. – И я уверен, что Абедалониум вскоре сделает заявление, в котором объяснит происходящее. – Владимир внимательно посмотрел на Феликса, надеясь услышать подтверждение своих слов, но был разочарован.

– Мне бы вашу уверенность, – вздохнул Вербин.

– Вы считаете Абедалониума преступником?! – не сдержался Владимир.

Так не сдержался, что привлёк внимание окружающих. На них стали оглядываться любители живописи, что заставило молодого человека кашлянуть и предложить Феликсу пройти «за кулисы».

– Может, кофе?

– Нет, спасибо. – Вербин ободряюще улыбнулся. – Что же касается вашего вопроса, то нет, не считаю.

– Спасибо.

Однако обрадовался Владимир рано.

– Я назову преступником того, на кого укажут неопровержимые улики.

– Понятно. – Молодой человек вздохнул и посмотрел на часы. – Простите, Феликс, но выставка привлекла внимание, к нам потоком идут важные гости, которых мне приходится встречать… – Следующей фразой он явно хотел сообщить о недостатке времени, но неожиданно поменял решение: – Знаете, мы хотим продлить выставку.

– И правильно, – поддержал Владимира Вербин.

– Вы так считаете? А то мы уже наслушались разных… мнений.

– Я думаю, работы Абедалониума заслуживают того, чтобы их увидело как можно больше людей.

– Спасибо.

– Это всего лишь моё мнение. – Феликс почесал кончик носа. – Владимир, я понимаю вашу загруженность, поэтому ещё пара вопросов, и мы расстанемся.

– Конечно. – Заместитель директора приободрился. – Я слушаю.

– Кто занимается выставкой в отсутствие Даниэля Кранта? Вы? – Вербин понимал, что вопрос может показаться слишком общим, поэтому уточнил: – Я имею в виду оперативное управление.

– Я в том числе, – кивнул Владимир. – Но мы с Даниэлем отвечаем за техническую сторону, включая юридические моменты. Что же касается творческой стороны, то у выставки есть куратор, выбранный, простите, выбранная лично Абедалониумом.

– Как интересно.

– Так положено – у каждой выставки есть куратор. Обычно это известный искусствовед, опытный и уважаемый. Но для выставки такого художника, как Абедалониум, даже этого недостаточно, предполагалось, что курировать её будет авторитетная, значимая, имеющая серьёзный вес персона. Мы подготовили список кандидатов, поверьте, очень короткий, но очень яркий, сильный список. Однако, к нашему огромному удивлению, Абедалониум написал, что курировать его выставку должна молодая художница Лидия Дабре.

– Абедалониум сам её выбрал?

– Именно так, – подтвердил заместитель директора. – Указания были весьма чёткими и недвусмысленными. А поскольку они стали единственным условием, которое Абедалониум выдвинул городу, нам пришлось согласиться. – Владимир поморщился. Возможно, припоминая последовавшие события. – Не буду скрывать – мы оказались в двусмысленном положении. Случился небольшой скандал, первый связанный с этой выставкой, но получивший огласку исключительно внутри творческого цеха. Как вы наверняка догадываетесь, многие заслуженные и весьма авторитетные люди искусства почли бы за честь стать куратором выставки всемирно известного художника. А многие, увы, не сомневались в том, что станут именно они. – На этот раз Владимир поморщился сильнее. – Поэтому назначение Лидии было воспринято почти как оскорбление. Мне пришлось пережить несколько неприятных разговоров, я почти поссорился с несколькими весьма заслуженными людьми, но к счастью… – Владимир сбился. – Ну, то есть вы понимаете, что я это образно… Так вот, к счастью, разразившийся скандал помог мне вывернуться из весьма неприятной ситуации, в которую меня загнал Абедалониум. Сильно помог. Теперь все эти уважаемые люди очень рады, что не стали кураторами выставки. А Лидии приходится делать хорошую мину при плохой игре.

– Вы можете нас познакомить?

– С Лидией?

– Да.

– Конечно. Она должна быть здесь.

Владимир ещё раз посмотрел на часы и быстро провёл Феликса в один из служебных кабинетов. Постучал, а получив разрешение, открыл дверь:

– Прошу.

И Вербин первым шагнул в комнату. И почти сразу остановился, присматриваясь.

Он ожидал увидеть современную художницу, как охарактеризовал Лидию Владимир, и, как позже признался себе, пребывал во власти штампов: в представлении Феликса современная художница должна была носить бесформенный, изрядно растянутый свитер крупной вязки, курить и говорить хрипло. Или носить яркую, вызывающую одежду с нарочито несочетающимися деталями и крупной бижутерией; ну и татуировки, конечно, куда без них?

Но он ошибся.

В кабинете Вербин увидел стройную женщину лет тридцати – тридцати двух, не более, облачённую в элегантный брючный костюм, белый топ с довольно большим, но не выходящим за рамки приличий вырезом и туфли на высоких каблуках. Короткие тёмные волосы гладко зачёсаны, большие серые глаза прячутся за тонкими стёклами очков в изящной оправе, макияж лёгкий, подчёркивающий, но не броский, создающий впечатление, что его нет и женщина выглядит так, как она выглядит, лишь благодаря природной красоте.

Если возвращаться к клише, Дабре больше походила на спонсора выставки, чем на её куратора – современную художницу.

– Лидия, позволь представить Феликса Вербина, детектива из Москвы.

– Детектива? – Она едва заметно улыбнулась. – Частного?

– Нет, казённого, – пошутил Феликс. – Я старший оперуполномоченный по особо важным делам. Московский уголовный розыск.

И мягко пожал протянутую руку.

– Очень приятно, полицейский Феликс. Наверное.

Ещё одна лёгкая улыбка.

– Лидия, ты не против, если я вас оставлю? У меня пара депутатов…

– Конечно, Володя, увидимся.

– Увидимся.

Заместитель директора исчез.

– Присаживайтесь.

– Спасибо.

– Вы по поводу этого ужасного скандала?

– Совершенно верно.

– Прислали на помощь?

– Ни в коем случае. Уверен, коллеги прекрасно справятся без меня. – Вербин раскрыл записную книжку. – Я расследую другое уголовное дело. Оно возбуждено в Москве, но может быть связано с этим… ужасным скандалом.

Он намеренно сделал короткую паузу перед тем, как повторить её слова. Лидия это поняла.

– Вы можете сказать, что это за дело?

– Убийство.

– Ужасно. И кого убили?

– Человека по фамилии Чуваев. Алексей Валерианович Чуваев. Вам о чём-нибудь говорит это имя?

– А должно?

Или Дабре действительно не слышала о Чуваеве, или была превосходной актрисой, но ничто в «реакции тела» не противоречило прозвучавшему ответу: взгляд, мимика, дыхание, жесты – всё говорило о том, что Лидия впервые услышала имя убитого в Москве… художника?

– Я приехал как раз для того, чтобы понять, знакомо ли оно хоть кому-то здесь?

– Могли бы просто позвонить, полицейский Феликс. – Она больше не улыбалась, но в тоне прозвучал намёк на иронию.

– В следующий раз – обязательно.

– Прекрасно. В таком случае…

– Как получилось, что Абедалониум выбрал вас на роль куратора?

– Разве мы не закончили?

– В любое мгновение по вашему желанию.

Он едва заметно пошевелил авторучкой, показав, что готов записать ответ. Или убрать авторучку и записную книжку. Несколько мгновений Лидия внимательно изучала Феликса, а затем уточнила:

– Особо важные дела?

– Да, – негромко подтвердил Вербин. – Они.

– Чем же этот Чувашин столь важен, что москвичи прислали такого волка?

Она не льстила, она сделала вывод.

– Чуваев.

– Непринципиально.

– Мы стараемся расследовать все совершённые преступления.

– Похвально.

– Как давно вы знаете Абедалониума?

– Как все мы – четырнадцать лет.

– Где вы познакомились?

– Полагаю, вы имели в виду: знаю как художника? Лично мы не знакомы. – Лидия непритворно вздохнула. Или она была великолепной актрисой. – А из-за… ужасного скандала мне приходится повторять эти слова едва ли не каждые десять минут.

– Простите, но я должен был уточнить.

– Конечно.

– Почему Абедалониум настоял на вашей кандидатуре?

– Потому что на него произвели впечатление мои работы.

– Он так сказал?

– Он так написал: и мне, и организаторам.

– Письмо у вас?

– Не здесь. Но, разумеется, я его сохранила: получить подобное признание от самого Абедалониума – большая честь. И очень громкое шипение за спиной. – Она снова улыбнулась. Причём улыбнулась так, словно происходящее её забавляло. – О письмах быстро стало известно, поэтому не удивляйтесь, услышав, что я – любовница Абедалониума.

– Вы прекрасно держитесь.

– Такова жизнь, полицейский Феликс: либо у тебя толстая шкура, либо приходится лебезить, чтобы получить то… что тебе сочтут нужным дать за услужливость и верность.

– Вам это не нравится?

– Я могу себе позволить толстую шкуру. А ещё я очень люблю творчество Абедалониума и сделала всё, чтобы представить его работы в самом выгодном свете.

– Что вы думаете о скандале?

– Из-за него в «Манеже» толпы, а из-за толп многие наши решения потерялись и полотна не производят того впечатления, какое должны производить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Против счастливых даже бог бессилен (лат.).

Вернуться

2

Имеется в виду механическая коробка переключения передач.

Вернуться

3

Джеффри Эпштейн, американский миллиардер, изобличённый в торговле детьми и организации педофильских оргий для высокопоставленных политиков и бизнесменов. «Совершил самоубийство» в одиночной камере после того, как согласился дать показания против влиятельных персон.

Вернуться