Валерий Воронков
Дешан. Исторический приключенческий роман

Иллюстрация для обложки с картины И. Репина «Бурлаки на Волге»

© Воронков В. А., 2024

© Издательство «Родники», 2024

© Оформление. Издательство «Родники», 2024

Пролог

На лавке рядом с добротным пятистенным домом сидели трое: седой старик с клюкой, сорокалетний мужик в выгоревшей гимнастёрке, один рукав которой был заправлен под ремень, и местный дурачок – Васька Чокнутый. Васька щёлкал семечки и внимательно, как это могут делать только слабоумные, слушал беседу Ивана Захаровича и однорукого Дмитрия Петровича. Он иногда замирал на минуту с открытым ртом, потом согласно чему-то кивал, рукавом ширкал под носом и с удвоенной энергией продолжал лузгать подсолнухи.

– Гляди-ка ты, – вдруг прервал беседу Дмитрий Петрович. – Генерал, что ли, идёт?

Со стороны базарной площади и церкви, которая в двадцатых годах стала сельским клубом, а в годы войны использовалась как склад, шёл паренёк в военной форме. На вид ему было не больше семнадцати лет. В руках он нёс крохотный чемодан, прозванный в народе «балеткой». Но что удивительно – на его отутюженных брюках красовались генеральские лампасы.

– Не-е, – сомнительно произнёс Иван Захарович, – да какой он генерал?! Молоко ещё на губах не обсохло.

– А чего тут удивительного, – загорячился однорукий, – Берия в тридцать восьмом всех командармов к стенке поставил, а остальных старших офицеров Жуков на фронтах уложил. Вот теперь Сталин молодых генералов и готовит.

– Цыть ты, балабол! – стукнул клюкой о землю старик и с опаской поглядел по сторонам. Но рядом с ними лежал лишь здоровущий пес, который лениво зевал и косился на рыжую кошку, сидевшую на заборе. – Смотри, Димитрий, кончишь ты свою жизнь на Колыме.

– Ты меня, Захарыч, не пужай. Я на Курской Дуге уже напуганный. Мне там в прошлом году руку-то оторвало. Там я её под березкой, родимую, и похоронил. Так что мне теперь ничего не страшно, – и Дмитрий Петрович в раздражении начал ловко одной рукой сворачивать «козью ножку» с ядрёным самосадом.

Раскурив самокрутку, он поморщился от дыма и произнёс:

– Гляди, Захарыч, а генерал-то к дому Дешана сворачивает.

– Точно, – подтвердил старик, – к Василию Павловичу идёт.

– А сколько ему нынче годков?

– Да уж более ста лет есть.

– Иди ты!

– Я тебе щас дам – «иди ты»! – снова стукнул клюкой Иван Захарович. – Я в прошлом веке ещё совсем мальчонкой был, когда Дешан уже баржи по Волге таскал.

Анна Васильевна возилась у русской печи, из которой разносился запах картошки, запаренной на молоке. Несмотря на суровые военные годины, она вместе со своим свёкром Василием Павловичем сохранила бурёнку Стешку. И хоть та давала не так уж и много молока, но его хватало, чтобы прокормиться.

Со двора раздался лай Дружка, который сразу перешёл в радостное повизгивание. Значит, это кто-то свой.

«Кто бы это мог быть?» – подумала Анна Васильевна и вышла на крыльцо.

Во дворе стоял молодой генерал при лампасах, около которого на задних лапах прыгал Дружок. Хозяйка дома приостановилась в растерянности, пока не признала неожиданного гостя.

– Сашенька! Сынок! – вскрикнула она, машинально вытерла руки о цветной фартук и кинулась с крыльца к сыну.

На шум из курятника вышел могучий старик с окладистой бородой и мощной шевелюрой. Тяжелой поступью он прошёл по двору и встал рядом со снохой и внуком.

– Ну, хватит обниматься, – наконец сказал он. – Давай, Аннетка, веди генерала в избу.

– Не генерал я, дед, – высвободившись из объятий матери, сказал Александр. – Это у нас, у суворовцев, форма такая. А я к вам на побывку на две недели.

Через полчаса все трое сидели на кухне за столом и неторопливо, из старинных глиняных мисок, деревянными ложками вкушали наваристую картоху. Сашка уже снял форму и переоделся в цивильную одежду.

Теперь он очень походил на обычного школьника-старшеклассника.

Вся кухня была завешена рамками. В них под стеклом были прикреплены фотографии. Некоторые снимки совсем пожелтели от старости. На одной из стен висела репродукция картины Репина «Бурлаки на Волге».

– Дед, а правда, что на этой картине ты вторым стоишь? – спросил Александр.

– Правда. Только это давно. Мне тогда уже за тридцать лет было. Я в одной ватаге с Каниным ходил. Хороший бурлак был, отчаянный. Да и мы тоже не промах были. Мы тогда больше по притокам ходили: пароходчики всю Волгу самоходными баржами заполонили. А на Каме разбойнички ещё лютовали: несколько раз отбиваться пришлось.

– А Репин что?

– Репин нас часами заставлял каждого по отдельности ему позировать. Деньги за это справно платил, по пятачку за один раз. Смешные деньги. Но мы брали, чтобы его не обидеть: больно уж он добренький был, интельегентный, что ли.

– Интеллигентный, дед.

– Точно. Он самый.

– А за что тебя Дешаном прозвали?

– Это мне в одной драке на масленицу зубы сильно повредили. А я в то время большой спорщик был. У меня завсегда в кармане пятак лежал. И я как спорил, то пятак доставал и говорил: «В решку сыграем?» А после той драки несколько лет я букву «р» не выговаривал. Вместо неё «д» получалась. Вот меня «Дешкой» и прозвали. А с годами из уважения стали Дешаном величать.

– А почему ты бурлаком стал?

– Эх, внучек, ты не знаешь, что такое настоящая свобода, вольная волюшка. А у меня сызмальства не было тяги к крестьянскому труду. Всё время тянуло чужие края посмотреть. У нас в Астрадамовке немало было отчаянных людей, которые на летний сезон уходили купеческие суда по Волге водить. А зимними вечерами они нам, пацанам, разные разности рассказывали, аж дух захватывало. И как я подрос, мне уже четырнадцать годков стукнуло, то с ними и подался баржи таскать. При мне на Волге, почитай, первые пароходы пошли. А купцы платили нам отменно (а попробуй не заплати: ночью или расшиву спалят, или товар растащат, а то и пришибить до смерти могли). И так меня вольная жизнь прельстила, что женился я уже поздно, хотя дом себе уже отстроил. Хозяйничала в нём моя младшая сестра, ныне покойная. Позже Пелагея, бабка твоя, мне кучу детей нарожала. А последнего – Ванюшку, отца твоего… Царство ему Небесное. Пущай Гитлеру за него икается, чтоб ни дна ему, ни покрышки.

– Дед, расскажи о себе. Хоть немного, что помнишь. А?

– Ну, что помню – расскажу. Слушай.

Глава первая

Село Астрадамовка утонуло в пыли. Бабье лето нежно ласкало природу, паутиной забросав всё вокруг. Ни ветерка. С речки Яклы слышался визг бесштанной пацанвы. Якла, словно змея, извивается по низине. Огороды покорно повторяют все её повороты и излучины. Все астрадамовцы гордо зовут ее рекой. На самом деле она и воробью-то по колено. Но рыбы в ней! И вьюн, и ёрш, и краснопёрка, и, конечно, налим.

Ребятня радостно визжит, прыгая в воде и сверкая голыми задами. Коровы лениво жуют траву и сонно посматривают на купающихся, иногда бьют хвостами, отгоняя настырных слепней. Гомон на речке слегка заглушает скрип телег, которые со всех сторон стекаются в село. Лошади, чуя конец пути, прибавляют шаг и оставляют за собой клубы пыли.

Село стоит на перепутье многих дорог: недаром все ярмарки проходят именно здесь. Сюда съезжаются купцы из других губерний, зажиточные крестьяне, балаганные артисты, борцы, фокусники, жулики и мошенники. Здесь можно услышать и увидеть десятки национальностей. Тут и мордва, и чуваши, и татары, и русские. Всех не перечесть. Астрадамовка, одно из крупнейших и старейших сёл Симбирской губернии, была основана ещё до рождения императора Петра Первого. При Павле Первом здесь прихожане построили каменный тёплый храм на два престола во имя Живоначальной Троицы и Покрова Пресвятой Богородицы.

За редким исключением сельчане были набожными людьми: в пост усердно говели и отмаливали грехи. Однако и к знаниям тоже тянулись. Поэтому для дьяка приходской церкви выстроили большую избу, а его назначили учителем мужского начального училища.

Но сегодня мало кто думает об учёбе и молитвах: сельчане готовятся к предстоящей ярмарке.

Гружёные телеги, как огромные жуки, ползут по широким улицам. Хлопают калитки, слегка поскрипывают раскрываемые ворота. Хозяева встречают гостей, помогают сгружать товары.

На мосток через ручей выехала ещё одна битком набитая телега. Лошадь храпит от напряжения, но вдруг ускоряет ход, словно чуя скорый отдых. Её хозяин, смуглый до черноты татарин, натягивает повод и придерживает норовистую кобылу.

– Вай-вай, больно шибко ходишь! Побереги подковы, а то худо потом будет, – тонким голосом наставляет он свою лошадь. Но глаза на усталом лице радостно горят: наконец-то доехал.

– Эй, Рахмат Загитович! Ты куда это? – раздался мощный бас из подворотни. Голос принадлежал здоровенному детине, который, слегка пошатываясь от выпитого самогона, направился к телеге. Тяжелая рука легла на холку лошади. Та испуганно встала.

– Ты, Василий, шибко не озоруй! Я к Василь Палычу Дешану с нижайшим поклоном. Поговаривают, он с сезона пораньше воротился. Так я по старой памяти к нему.

– Никуда ты не поедешь, – как-то хрипло выдавил из себя Василий Моторкин. И тут только Рахмат заметил, что тот пьян.

– Как эта?! – вновь вскричал татарин. – Я вона Василь Палыча кликну – он тебе бока-то пообломает!

– Поворачивай ко мне, говорю, татарское племя! – рявкнул Моторкин и вдруг сник, уткнулся в гриву лошади и пьяно зарыдал. – Нету больше Дешана. Нету более Дешки. Долго жить заказывал. Заворачивай оглобли ко мне! Кому говорю? Пелагея Федоровна поминки по мужу справляет.

Татарин недоумённо захлопал ресницами. Смысл сказанного, видимо, еще не дошёл до него. Потом он вдруг замахал тонкими руками, как бы отгоняя услышанные слова, и запричитал:

– Ты брось эта! Видать шибко перебрал. Как сказал? Василий Палыч?

– Вот те хрест! – перекрестился Василий, потом медленно повернулся и пошёл отворять ворота.

– Вай-вай-вай! – тонко заголосил Рахмат и сел на обочину дороги, обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону. – Какой мужик справный был. Вай-вай-вай! Я ему гостинец вёз…

Моторкин слушал и молча разгружал телегу Рахмата. Потом, отсыпав немного овса кобыле, он одной ручищей подхватил гостя и понёс его в дом.

На столе, покрытом суконной расписной скатертью, лежала нехитрая снедь из солёных грибов, жареных цыплят и картошки в мундире. Посередине всего этого стояла початая четверть самогона.

Василий плеснул себе в кружку, а для гостя достал граненый стакан. После выпитого татарин совсем раскис и снова начал причитать:

– Вай-вай! Какой мужик был! Здоровше его, почитай, здесь никого и не было. И на тебе!

– Не тереби душу, татарское племя! И без того тошно…

– Как хоть он помер-то?

– Да как? Воротился он нынче раньше обычного. С Семёном Хмурым, ну, тот, что из Шатрашан, знаешь его.

Рахмат кивнул.

– Вот, с ним он в одной оравушке ходил по Каме. Купец хороший попался. Содрали с него они крепко. Дешан сразу две коровы прикупил и жеребца отменного. А потом, сам знаешь, дым коромыслом, и айда пошёл. А намедни лёг вроде как поспать, и всё…

Моторкин плеснул ещё себе в стакан.

– Эх! Жизнь сермяжная! Все мы околеем, как кобели. Прости меня, Господи!

Потом Василий зло выругался и хлопнул по плечу задумавшегося татарина.

– Ты чаво, Рахмат?

– Да вот приехал я в вашу Астрадамовку, а теперь на душе несладко.

– А от чего сладко-то может быть? Ты думаешь, от чего Астрадамовка Астрадамовкой кличется? А?

Не знашь? Вот то-то и оно. Откуда те знать-то? Страдамовка она. Понял? От слова «страдать». Начальную букву «А» потом кто-то для благозвучия поставил. Но всё равно, как была она Страдамовкой, так Страдамовкой и останется.

Моторкин уставился пустым взглядом на бутыль и заскрипел зубами.

– Эх, едрёна корень! Завтра на ярмарке точно какому-нибудь социалисту-студентишке зубы-то повыбиваю: понаехали сюда, смуту сеют. Вот так я их, вот так, – и Василий показал огромный кулак.

– Э-э, – закивал головой Рахмат. – Ты супротив Дешана, как овца рядом с амбаром, хоть ты с виду здоров. Только нет у тебя его силы.

Моторкина слова татарина слегка задели, но, однако, он тут же признался:

– Это точно. А удар у него – я те скажу! Мы с ним не раз на масленицу бивались. Здоров он был.

– А то, – подхватил Рахмат. – Ты бы с четырнадцати годков бурлачить пошел, вай, какой бы был!

Тут открылась дверь в избу, и в горницу вошла супруга Моторкина. Она встала в позу, уперев руки в бока, и вскричала:

– Что?! До поминок не утерпели, ироды?! Пелагея там ждёт. Почитай всё село собралось. А вы, значит, с похорон сюда – бездонное своё брюхо заливать?!

Рахмат встал с лавки и сразу засуетился, развязывая узлы.

– Я тут шибко хороший гостинец Василь Палычу вёз. Так хоть тебе, Василий, отдам, – приговаривал он, доставая красивую рубаху. – Держи, носи на здоровье. А эти конфетки-мармеладки я детишкам сейчас на поминках раздам.

Дом у Дешана был добротный. Пятистенка с двумя пристроями для гостей. Поэтому не случайно в базарные и ярмарочные дни к нему съезжались купцы из Симбирска и зажиточные крестьяне.

Но в этот раз вместо купцов и обозов во дворе стояли накрытые столы с кутьёй, блинами, мёдом и пирогами. Девки в сарафанах разносили чарки с водкой, чашки со щами и тарелки с горохом и отварной телятиной.

На одной из лавок сидела Пелагея. Чёрное платье, волосы распущены и накрыты тёмным платком. Глаза опустошённо смотрят перед собой. Сзади неё стоят старушки, прижимая к лицу платки, уныло и занудно причитают. На завалинке сидят семеро детишек Пелагеи Фёдоровны и Василия Павловича. Самые младшие – Ванюшка и Агафья – испуганно таращатся по сторонам и время от времени толкают старшего брата Захарку в бок. Тот, наконец, не выдерживает и, стараясь подражать взрослым, басовито цыкает на них:

– Тихо вы. Папаня помер.

На крыльце, повалившись на ступени, лежал Семён Хмурый. Мутным пьяным глазом он смотрел на собравшихся, которые поминали раба Божьего Василия. Вдруг Семён поднялся и бросился навстречу Рахмату.

– А ты какими судьбами, нерусская кровь?! – вскричал он, пытаясь обнять татарина. Но тот оттолкнул его от себя и тихо прошептал: «Убивец!». Потом подошёл к Пелагее и сунул ей в руку деньги, завернутые в платок.

К Рахмату подскочили Агафья с Ванюшкой и тоже получили подарок в виде карамелек. Они тут же забежали за угол избы, оттуда раздались хруст и чавканье.

Помянуть Василия Павловича пришли астрадамовские купцы Митушкин и Витушкин, торговавшие не только по всей России, но и с Германией, Францией и Швецией. Для них на лавку бабки быстро постелили полотенца. Положив Пелагее под тарелку по «екатериновке», купцы чинно сели. Перекрестившись и проговорив «упокой раба Божьего», они осушили по гранёному стакану водки.

– А-а! Кто пришёл! – вновь заорал Семён Хмурый. – Как дела с заграницей? Или после кровавого воскресенья русские купцы в Германии нынче не в почёте?!

Подлетевшие мужики мигом отволокли его в избу.

– Чо орёшь, дурень? – сказали они ему. – В ссылку захотел? Тут без тебя по всей России смута идёт. У нас хоть здесь порядок. Лучше молчи.

И на всякий случай ему дали стакан водки и пару тумаков, после чего Семён крепко заснул.

Проснулся он, когда во дворе уже убрали столы и скамейки. Пелагея сидела в той же позе, что и несколько часов назад.

– Прощай, Пелагея Фёдоровна, – сказал Хмурый. – Поеду я к себе до хаты.

Та очнулась, словно из забытья. Провела ладонью по лбу.

– Куда ты на ночь-то глядя? Оставайся уж.

– Не. Поеду. Да и лошадь моя за день в телеге застоялась. Поеду.

– Как знаешь, Семён, – и Пелагея снова уставилась в одну, только ей известную точку.

Семён вышел за калитку и прыгнул в телегу. Было заснувшая лошадь, встрепенулась, но осуждающе глянула на хозяина: мол, куда ты, пьянь, собрался на ночь глядя? Но Хмурый тряхнул поводьями.

– Н-но-о! Кляча доморощенная!

Телега заскрипела, затрещала, словно грозила развалиться, но всё же поехала.

«Надо бы подремонтировать телегу, – подумал Семён, но мысли перенеслись на другое. – Вот ведь как бывает. Сколько мы с Дешкой по Волге хаживали, сколько барж перетаскали. Воли хлебнули и в кутузках сидели, и битыми были, и других били. А уж силищи у Дешки – на десятерых хватит: а вот тебе – перепил чуток и теперь во сырой земле».

Совсем взгрустнулось Семёну. Прослезился пьяными слезами. Потом вдруг тряхнул головой.

– Да что это я? Баба чо ль? – в полный голос заговорил он. – Вспомни, Дешан, как бывалыча в одной упряжке как рявкнем все разом: «Эх, дубинушка, ухнем! Ой, лесовая сама пойдёт. Тянем-потянем, да ухнем!».

Его пьяный голос сразу разогнал тишину.

Луна замедлила свой бег и присела отдохнуть на тополя, что росли вдоль кладбища, мимо которого шла дорога в Шатрашаны. Семён направил свою клячу по ней…

Дешан очнулся от духоты. Перед глазами крутились красные круги. Ничего не видать. А в голове бухали тяжелые молоты. Сердце стучало перебоями. Руки и ноги – словно чужие.

Василий Павлович сильно, как только смог, зажмурился, напрягся всем телом и попробовал сбросить сковавшее его оцепенение. Но из этого ничего не получилось – его по-прежнему окружала кромешная темнота.

«Ослеп, что ли?» – подумал он.

Попробовал подняться, но тут под локтями что-то захрустело, а голова уперлась в твердое.

– Что за чертовщина! – выругался Дешан.

Голос прозвучал как-то глухо, будто в бочке.

– Пелагея! Зажги-ка лампаду, не видать ничего!

Но звук отдавался совсем рядом, как будто ему не было простора. Да и дышать становилось всё труднее.

– Пелагея! Кому говорю: зажги лампаду и окна открой. Оглохла, что ли? Задохнусь право!

Руки самопроизвольно начали обшаривать всё вокруг, но всюду натыкались на доски. А по бокам всё время что-то хрустело и хрустело. Пощупал – бумажное. Лепестки какие-то.

«Ба-а! Да это же венок! – дошло до него. – Господи! Живьём, чо ль, схоронили?».

Снова ощупал руками всё вокруг. Сомнений больше не оставалось: он лежал в самом настоящем гробу.

Лёгким уже не хватало воздуха, грудь судорожно вздымалась, всё тело покрылось липкой испариной. И тут Дешан понял, что это не розыгрыш, что его на самом деле по какой-то случайной ошибке заживо похоронили.

– Ну, нет, – прохрипел погребённый и с трудом перевернулся в гробу на живот. Долго прилаживал руки к днищу. Как смог, согнул ноги в коленях. Спиной уперся в крышку и что есть мочи рванулся вверх.

– И-ах!

Доски заскрипели, гвозди с визгом, нехотя, начали вылазить.

– И-ах!

Холмик на могиле заходил ходуном. Ещё не улежавшийся суглинок шуршал и осыпался к соседним крестам. Страшное зрелище наблюдала сверху лишь луна.

Огромные гвозди в изголовье вылезли полностью. Упершись на руку и поддерживая на плечах крышку гроба и всю тяжесть земли, Дешан другой рукой загибал гвозди в сторону, чтобы не пораниться. Комья суглинка посыпались в гроб.

Загнув гвозди, Василий Павлович стал запихивать землю под себя, а ногами отбрасывал её ещё дальше. В образовавшуюся между днищем и крышкой дыру просунул голову, а затем и плечи.

– И-ах!

Как крот протиснулся дальше. Рыхлый грунт забил рот, нос, уши. Голову сдавило, словно обручем. В закрытых глазах вдруг увидел ослепительно яркий свет. И в этом свете присутствовал ещё более яркий силуэт, напоминающий человека с крыльями.

Дешан никогда не верил по-настоящему ни в чёрта, ни в Бога, всю жизнь полагаясь только на свою силу и удачу. В церковь почти никогда не ходил, а крестился лишь по привычке, да и то потому, что так делают все. Молитв, кроме «иже еси на небеси» (да и то не до конца), он не знал ни одной. В общем, Бог для него был неким аморфным существом, с которым в бессонные ночи можно запросто побеседовать, поделиться своими горестями и радостями, ничего у него не прося и не требуя.

Но сейчас, когда он уже не дышал, так как воздух в гробу давно кончился, Дешан понял, что видит самого настоящего ангела. И видимо, ангела смерти.

«Всё, – подумал он, – смерть моя очень хреновая. Я думал, что умру на воле, на берегу Волги-матушки, где меня братва и похоронит. А тут – живьём, в гробу».

Неожиданно перед Василием Павловичем пронеслась вся его жизнь: детство, всё его бурлачество, друзья-товарищи, Пелагея, детишки родимые…

Дешану почудилось, будто ангел поманил его рукой. И так ему захотелось приблизиться к нему, что он рванулся вперед, вытянув руку вверх.

Рука вырвалась из земли, и кожу обожгла ночная прохлада. Из дыры в могилу донеслась песня: «Эх, дубинушка, ухнем! Дёрнем-подёрнем да ухнем!».

Ещё глоток воздуха добрался до лёгких. Ангел куда-то пропал, но мозги просветлели. А песня продолжалась.

«Что за наваждение?» – подумал Василий Павлович.

– И-ах! – рванулся из последних сил. Икры ног зажало крышкой гроба, однако голова вырвалась наружу. От обилия кислорода в голове всё закружилось и завертелось, как после двух стаканов хорошего первача.

– Эх, дубинушка, ухнем! – голос доносился со стороны дороги. – Ну, прощай, Дешка! Не суждено мне более с тобой хаживать по Волге родимой. Такого друга потерял! Пусть земля тебе, Василий Палыч, пухом будет…

– Семён, ты, чай, что ли?

– О-о! Нечистый дух! – воскликнул Семён, услышав до чертиков знакомый голос, и глянул в сторону могилы, куда только сегодня похоронили его друга.

В лунном свете всё было покрыто серебром. Из развороченной могилы торчала лохматая голова. В волосах застряли комья земли, тёмные глаза смотрели прямо на Семёна Хмурого.

– Сенька, да это ж я, Василий! Помоги выбраться, ноги гробом зажало, – вдруг заговорила голова.

– А-а! – дикий страх обуял Семёна. Он со всего маху огрел свою клячу кнутовищем, чего раньше никогда не делал. Та повернулась и осуждающе глянула на него, мол, допился, бить уже стал. Но, увидев ужас на лице хозяина, кобыла сама перепугалась и, как молодой рысак, сразу взяла в карьер.

– Стой, Семён! – могильный холмик заходил ходуном. И откуда сила взялась?!

Лошадь что есть мочи неслась по дороге. Телега прыгала на ухабах. Семён, ничего не видя вокруг, хлестал кнутовищем. Сзади раздался топот ног. В ночном мраке проглядывалась фигура бегущего человека. У седока от страха ослаб живот. Не удержавшись на очередном ухабе, он вывалился из телеги.

Топот ног приближался. Не найдя сил встать, Семён уткнулся в дорожную пыль и затих.

Звук шагов всё ближе, ближе. Вот они затихли. Рядом кто-то встал. Семён вжался в землю, пытаясь в ней раствориться, превратиться в букашку, в червя, в травинку, лишь бы его не было видно. Его тело била крупная дрожь.

– Сень! Ты чего это? Вставай.

– Мам-ма, – губы непослушно плясали. Сперва на карачках, потом на ногах, Хмурый кинулся прочь.

– Ах, едрёна корень! – раздался сзади голос, и мощная оплеуха сбила его с ног. – Да это же я, дурень! Живого меня схоронили. На, потрогай! На!

Семён после оплеухи немного пришёл в себя и призадумался. Сел на задницу и снизу принялся разглядывать выходца с того света.

– Голос навроде бы твой, – сказал он с сомнением. – А вот рожа чужая!

– Покуда из могилы вылазил – извозился. Да я это, кол те в башку. Ну, потрогай, что ли!

Пересилив себя, Семён Хмурый дотронулся до ноги Дешана.

– Ух, ты! Тёплая!

Встал. Вгляделся.

– Точно, ты! Так ты, чо? Живой, чо ли?

– А то нет! Башка вот только как с похмелья трещит.

– Раз трещит, значит, точно живой! Дешка! Жив, курилка, – и он обнял друга. – А я, брат, с твоих поминок еду. Хорошо тебя поминали – всем селом… Вот назавтра-то потеха на весь уезд будет!

Луну заволокло тучами. Сверху упали мелкие капли. Заморосил первый осенний дождь.

Глава вторая

Самарцы и припомнить не могли, чтобы в сентябре была такая жаркая погода, как летом 1905 года. Даже старики. А уж они-то помнили всё, что происходило при царе Горохе.

– Разгневали Бога, ироды! – ругались деды, сидя в душной тени в своих дворах, судача между собой. – Это ж надо, о прошлом годе японцу войну проиграть! Это чтоб наш российский моряк так опростоволосился: в жизнь такого не было!

– Николашка всё энто! Послал эскадру, а снарядов к пушкам не дал. А нынче ещё хуже натворил – сколько народу в январе зазря пострелял.

– Да не он это.

– Конечно, не он, а хенералы евойные. По его же приказу.

– Да говорят, там всё по-другому было. Народ-то к царю с миром шёл, а на крышах засели то ли большевики, то ли эсеры из жидов. Вот они и стали по казакам стрелять. А те, не разобравшись, давай почём зря по людям из ружей палить. Говорят, несколько тысяч порешили.

– А у нас-то нынче что творится – вся губерния бунтует. Мало того, что леса от жары горят, так ещё помещичьи усадьбы кое-где жгут. Безумствует народ.

– А чего ж не безумствовать, когда веры ни в царя, ни в Бога нет. Кажный день в Самаре то стреляют, то режут кого-нибудь. Вчерась на Симбирской улице около лестницы купчиху зарезали. Все серьги, кольца сняли. А один перстень с каким-то яхонтом, видать, не снимался, так его с пальцем-то и отхватили…

В кабинет к губернатору Дмитрию Ивановичу Засядко вошел Пётр Александрович Ерыкалин – самарский помещик, несколько дней назад приехавший из Италии, где жил вместе с семьёй уже более года.

– Дмитрий Иванович, ты уж прости меня, что я без доклада, – сказал он. – Но и ты пойми меня: приезжаю на родину и узнаю, что усадьбу мою сожгли, все вещи растащили, а крестьяне мою землю делят между собой. Солдат ты мне не даёшь, чтобы я порядок навёл. А сегодня такое произошло, что ни в какие ворота не лезет.

Дмитрий Иванович подошёл к взволнованному Ерыкалину и взял его под локоть.

– Дорогой Пётр Александрович, успокойся и присядь в кресло, – проговорил он, усаживая гостя. – А теперь спокойно всё расскажи.

– Да как можно спокойно рассказывать! Что здесь в России творится? Меня чуть более года не было, но ничего не узнать и не понять. Час назад иду по Панской улице. Смотрю, между Троицкой и Самарской, прямо на тротуаре, стол накрытый. На нём водка, вино, икра, севрюга, пироги. А рядом – несколько мордоворотов с бандитскими рожами. Прохожу мимо них, а они мне: «Папаша, прими стакан за раба Божьего Митряя и закуси, чем Бог послал». Я, вместо того чтобы сказать, что вовсе не пью, с дуру спросил: «А кто это?» Они засмеялись, ничего не ответили и протянули полный стакан водки. И говорят опять: «Пей, буржуйская морда, а то сейчас на куски порежем!» И тут же из-за голенищ достают ножи. Я от них вырвался (вот только рукав оторвал) и бежать. А городовой стоит на углу и будто ничего не видит… Это я, потомственный дворянин, как заяц бежал от шпаны! Дмитрий Иванович, кто Самарской губернией управляет? Бандиты? В уездах создаются какие-то Советы крестьянских депутатов. Что, чёрт возьми, происходит?

Засядко встал из кресла и прошёлся по кабинету.

– В смутное время ты вернулся, Пётр Александрович. В смутное. В Италии, небось, хорошо, а тут только и жди выстрела из-за угла. Если два года назад на заборах писали: «Лишь тот живёт в Самаре всласть, кто жулик иль имеет власть», то сегодня в газетах и в листовках призывают стрелять в губернаторов, заводчиков, фабрикантов, офицеров и всех власть предержащих.

Дмитрий Иванович задумался, потом тяжко вздохнул и сказал:

– Не отчаивайся, порядок мы наведём. В уездах это сделать, конечно, сложнее, но в городе порядок будет. У нас здесь сейчас стоит пехотный полк, эстляндский полк, артиллерийская бригада, казаки, начинаем формировать охранный район во главе с генералом Сташевским. А вот поместье твоё, увы, тебе восстанавливать придётся самому.

В трактире на углу Казанской и Предтеченской улиц из-за толстых кирпичных стен было попрохладнее, чем на улице. Рабочий день ещё не кончился, поэтому свободных мест хватало. Дешёвые проститутки иногда подходили к редким посетителям и лениво, позёвывая от духоты, заводили разговоры.

Под одним из столов лежал бородатый мужичок, сильно смахивающий на попа-расстригу, и сильно икал. Потом открыл глаза и безумно заговорил:

– Армагеддон! Армагеддон наступил, антихристы! Только я вас могу спасти от апокалипсиса. Я – ваш новый Иисус! – он снова икнул, откинулся на спину и захрапел.

Хозяин трактира Никита Большаков посмотрел на расстригу и сказал здоровенному парню, который стоял у пивной бочки с насосом:

– Микола, ещё раз он заорёт, вышвырни его на улицу.

– А может, он правда, мессия новый? – спросил глуповатый Микола. – Он вчера такие вещи о конце света сказывал, жуть!

– Я тебе ещё не такие вещи могу рассказать, в штаны от страха наложишь. Развелось их как вшей в голодный год. Хлысты, молокане, субботники, ильинцы, духоборцы и эти, как их, тьфу, сатанисты, мать их в кочерыжку. Православие совсем забыли. Супостаты!

Дверь открылась, и вошли несколько грузчиков с причалов. Они тяжёлой поступью направились к самому большому столу Опять хлопнула дверь. Это группа рабочих с чугунно-меднолитейного завода «Бенке и К». Следом появились разряженные девицы, полногрудые, хохочущие и наглые. Они тут же разбрелись по всему залу, заглядывая за шторки в несколько закутков, где тоже стояли столы.

В одном из таких «кабинетов» за тяжелой шторой сидели два небритых типа. Тот, что был повыше и покрупней, смахивал на атлета: под серой рубахой перекатывались бугры мышц. От уха и вниз по шее шёл шрам. Второй напоминал молодого разорившегося купца или недоучившегося студента. Во время разговора он все время «якал» и хвалился, левой рукой поглаживая перстень с ярким рубином на безымянном пальце правой руки. Перед ними стоял початый штоф водки, в тарелках лежали куски запеченного судака, грузди, свежие огурцы, полпирога опять же с рыбой и жбан холодного кваса.

– Кавалеры, – заглянула к ним одна из девиц, – не угостите даму папироской?

Атлет протянул ей пачку, но его напарник вдруг зло ощерился:

– Пошла отсюда, прошмантовка!

– Не грубите даме, хам, – сказала девица, но тут же выскочила за шторку.

– Ты чего это, Алексей? – удивился его собеседник.

– Чего-чего! Щас прицепилась бы, а нам поговорить с тобой надо. Ладно, Гурьян, не бери в голову. Давай лучше выпьем за нашу удачу.

Гурьян молча смотрел, как его товарищ разливает по стаканам. Потом неожиданно спросил:

– Алексей, а зачем ты вчера купчихе палец-то отрезал?

Алексей как-то удивленно, с некоторой долей изумления, поглядел на приятеля.

– Так перстень ж с пальца не слазил.

– Ну, оставил бы его.

– А на какие шишы мы всю зиму будем на юге жить, если золото на пальцах у каждого оставлять? Там нас знают как картёжников, разорившихся золотоискателей с Алдана. Там нам рисковать нельзя. А здесь, в Самаре, приезжих больше, чем местных жителей, да и бардак тут такой, что делай что хочешь…

Немного помолчал, потом довольно добавил, показывая перстень:

– Погляди, какая красота! А что за камень, не знаешь?

Его товарищ внимательно посмотрел, потом уверенно сказал:

– Этот камень называется гранатом. Дорогой камень.

– Откуда знаешь?

– Я еще пацаном подрабатывал в ювелирной лавке. Многие драгоценности хорошо изучил.

– Гранат, говоришь. А знаешь, – Алексей засмеялся, – я когда купчихе палец отрезал, она ещё живая была.

Гурьян с некоторым страхом посмотрел на своего товарища. Он и сам был ещё тот душегуб. В пятнадцать лет задушил отчима и убежал из дома. Потом прибился к шайке, которая грабила купцов. Жертвы порой приходилось пытать, чтобы сказали, где лежат спрятанные деньги и золотишко (отчего-то большинство купцов не доверяло банкам, всё хранили дома в тайниках), иногда брал грех на душу – убивал. Но, как он считал, по необходимости. А вот так, как это делал Алексей Жмыга (в паспорте у того значилась эта фамилия), с садисткой радостью и удовольствием на лице, Гурьян Кузин себе не позволял. Да и не получал он от убийств особой радости, тем более что в последнее время ему начали сниться кошмары.

Со Жмыгой он познакомился год назад в одесском порту, где от безденежья разгружал английский корабль, прибывший из Марокко с апельсинами и прочими заморскими фруктами. Алексей сидел на причале и с ехидной улыбкой смотрел на Гурьяна.

– Чо глядишь? – зло спросил тот.

Жмыга засмеялся.

– Да с твоей мордой надо банки грабить, а ты тут апельсины таскаешь, – сказал он. – Бросай это глупое дело и пошли со мной.

Как Алексей его высчитал среди десятков докеров, Гурьян до сих пор не мог понять. Но той же ночью они вломились в дом к одному еврею-ювелиру. Тот божился, что он самый бедный человек на свете. Но после того, как Жмыга отрезал ему ухо, отдал всё, что было в доме. Через месяц все деньги проиграли в карты в Ялте и подались в Ростов. Там, во время грабежей убили троих (убивал в основном Алексей) и зиму скрывались в Оренбурге. А в этом году объехали почти все города Поволжья, но больше всего им понравилось в Самаре – пьяные купцы с тугими бумажниками (особенно сошедшие с транзитных пароходов), увешанные золотыми часами с цепочками, так и просились, чтобы их ограбили.

Но Гурьян так и не мог понять желания Алексея убивать без повода. Правда, тот однажды сказал, что он не убивает, а приносит жертву. Но сказано это было как-то между прочим. И Кузин ничего не понял. А если бы понял, то тут же от Жмыги убежал. Сам он хоть и душегуб, но в Бога верил, и часто по ночам вымаливал у него прощенье.

Алексей же поклонялся сатане. Ещё гимназистом он познакомился со старцем Георгием, который быстро обратил его в свою веру. И не только его. Вместе они собрали единоверцев.

– Без зла не познаешь добра, – говорил Георгий. – Если бы не дьявол в образе Змея, который дал Еве яблоко с Древа знаний, то люди и сейчас ходили бы голые и не знали стыда. Не было бы науки, городов, пароходов, театров. Не было бы ничего. Потому что Господь не желал, чтобы человек был разумным. Так кто тогда Господь? Тиран! А кто Дьявол? Революционер среди других ангелов, который желает счастья людям, чтобы они не были безмолвными тварями, подобными баранам и свиньям…

Его речи с неопровержимой, казалось бы, логикой и совершенно иной трактовкой Библии, производили на слушателей неизгладимое впечатление. А те, кто не совсем дружил с головой (неврастеники, истерики и прочие параноики), становились фанатиками-сатанистами. Особенно после ритуальных пиршеств, во время которых приносили в жертву детей или девственниц.

Алексей часто вспоминал те времена. Правда, закончилось всё плачевно: в лесу, где их секта в очередной раз проводила свой шабаш, их окружили полиция и казаки. Сатанисты при виде них в каком-то дьявольском экстазе ножами перерезали себе вены и сонные артерии. Георгия шашкой зарубил казак. А Жмыге удалось кустами уйти дальше в лес и скрыться. Но с тех пор вид крови его возбуждал, и он начинал чувствовать себя самим Сатаной, повелителем рода человеческого.

– Чо задумался, Лёш? – спросил его Гурьян.

– Пора нам из Самары съезжать. Лучше на будущий год в это же время приедем. Социалистов много тут всяких развелось. Из-за них и нас обыскать могут…

– Это ты правильно решил, а то попадёмся с этим кольцом.

Гурьян выпил ещё рюмку настойки.

– В общем, пойду я, погуляю. Скучно здесь.

– Иди, а я ещё посижу.

Когда напарник ушёл, Жмыга отхлебнул горячего чаю и окунулся в воспоминания.

Как-то Алексей остался наедине со старцем Григорием в лесном ските, где хранились различные атрибуты для их ритуалов. Они сидели на пеньках, рядом потрескивал небольшой костерок, за которым приглядывали две старухи.

– Отец Григорий, поведай мне подробнее о Сатане. Какой он?

Старец задумался, поднял глаза к полной луне и с некой торжественностью заговорил:

– Сатана был одним из серафимов. Это могущественные шестикрылые существа. И звали его тогда Люцифер. Он был необыкновенно красив: прекрасное телосложение, высокий лоб, умные и в то же время строгие глаза. Его матерью была Люцида – божественное воплолщение Вселенной. Именно она дала Люциферу звёздную энергию. Поэтому он являлся самым сильным серафимом и по некоторым позициям не уступал самому Богу.

Алексей внимательно слушал Григория. Его вечно бледные щёки даже немного порозовели.

– И что?

– А знаешь ли ты, Лёша, что означает имя Люцифер?

– Нет.

– «Несущий свет». И ему с самого начала, так сказать, работы со Всевышним не очень нравились многие порядки. Поэтому он стал убеждать других ангелов, что в политике Бога имеется много недостатков. Особенно после создания Адама и Евы, а потом признания Иисуса Христа сыном Божьим. «Нельзя признавать верховенство Иисуса Христа, – говорил он. – Мы должны управлять Вселенной. Для этого нам не нужно ни у кого просить разрешения. Мы – сила. Вместе мы могущественнее Господа Бога».

Алексей аж подскочил на месте:

– Значит, Сатана точно был самым первым революционером! – Жмыга не видел разницу между терминами «революционер» и «смутьян», «бунтовщик». Все они для него были революционеры. И себя он тоже таким считал…

– Это ты верно подметил, – сказал Григорий. – Он был первым революционером и устроил первый мятеж. К сожалению, не всё прошло гладко. Создатель часть бунтовщиков уничтожил, а остальных во главе с Люцифером отправил в глубочайшую бездну Тартар. Но и там Люцифер не покорился, а создал ад по своему плану. С тех пор души богоотступников, грешников после смерти становятся его собственностью. И чем больше душ окажется в аду, тем сильнее будет Сатана. И, в конечном итоге, именно он станет править всей Вселенной. И наша с тобой, Алексей, задача – помогать Люциферу.

– Скажи, отец Григорий, а у него есть близкие ему существа, или он одинок?

– Ты когда-нибудь читал Библию?

– Вот ещё! Зачем мне это надо?

– А зря. Там много чего есть интересного. Впрочем, в последних вариантах ничего не говорится о Лилит.

– Лилит? А что это?

– Не что, а кто. Это первая жена Адама.

– Да не может быть! А как же Ева?

– Изначально Господь Бог из праха земного создал Адама и жену его Лилит. Она оказалась очень свободолюбивой, постоянно спорила с Адамом и даже перечила Всевышнему. Поэтому её отправили в Тартар, куда позже попал и сам Люцифер. А ему Лилит пришлась по нраву. Потом у них родились три сына: демон Молох, демон Асмодей и демон Бельфегор. Они во всем и поныне помогают Сатане.

Старухи подкинули в костер несколько поленьев. Искры взметнулись к небу, осветив полусумасшедшие глаза Жмыги.

– Молох, – продолжил старец, – верный слуга нашего господина Люцифера. Именно он помогает находить людей для жертвоприношения.

– А какой он?

– Я его ещё не видел. Но у меня есть различные пентаграммы и заклинания, с помощью которых мы с тобой будем вызывать и Молоха, и Асмодея, и Бельфегора. Только Сатану лучше не тревожить. Говорят, он этого не любит.

Григорий поглядел на небо и продолжил.

– Мне рассказывали, что у Молоха бычья голова с мощными рогами. Бельфегор соблазняет людей леностью. У него много образов. Он постоянно меняет своё обличие. Когда его вызывают из ада, он появляется то в виде щёголя, то благовидного господина, а то и привлекательной девицы. А вот Асмодей – князь похоти. Высокий, стройный, с тонкой талией. Часто носит тёмно-синий жилет и красную рубашку с синими манжетами и красными запонками в виде сердца. На ногах – туфли на высоком каблуке, на голове – чёрный цилиндр.

– Отец Григорий, а когда мы будем их вызывать из ада?

– Скоро, Алексей. Скоро. Для этого нам надо сделать из камней капище и принести в жертву трёх младенцев. А откроет ворота в преисподнюю вот эта пентаграмма, – и старец на земле веткой начертил пятиконечную звезду.

Жмыга внимательно посмотрел на неё и удивился:

– А почему ты её нарисовал не так, как все привыкли, а двумя лучами вверх?

– Всё очень просто. Попав в Тартар, Люцифер решил изменить свой облик, заменив красивое лицо на козлиную морду, чтобы людишки трепетали от страха перед ним. Вот, посмотри ещё раз внимательно на перевернутую звезду. Что она тебе напоминает?

Жмыга задумался, поскреб в затылке.

– Не знаю. Вверху похоже на рога.

– Верно. А два луча сбоку – это козлиные уши. Внизу луч – это борода.

Тут в трактир зашла шумная компания грузчиков. Они отвлекли Алексея от сладостных воспоминаний, омраченных лишь тем, что секту сатанистов уничтожили, а ему с отцом Григорием так и не удалось вызвать демонов. Но он решил самостоятельно продолжать служить Сатане и приносить в жертву ничтожных людишек. Себя же он считал выше всех, так как называл себя служителем Люцифера.

Глава третья

Весть о чуде воскрешения Дешана разнеслась по всей Симбирской губернии. Поглядеть на Василия Павловича приезжали из соседних сёл. Особенно домогались его представители различных религиозных сект, которые видели в нём какое-то провидение Божье и хотели вовлечь Дешана в свои богоискательские дела.

Степаниха, грязная старуха-самогонщица, рассказывала всем, как к ней ночью пришел Семен Хмурый, а с ним Дешан грязный да рваный.

– Я с перепугу-то как закричу, а Дешка как по столу кулаком трахнет: «Давай, – говорит, – Степаниха, самогонки, а не то разнесу твою хату в клочья!»

– Ну и чо, дала?

– Дала. А как ему, ироду, из могилы вылезшему, не дашь? Они штоф вылакали да с собой еще две бутылки взяли.

Вокруг дома Василия Павловича несколько дней кряду собиралась огромная толпа. На крыльцо иногда выходила сияющая Пелагея. Нет-нет, да кто-нибудь её завсегда спрашивал:

– Правда, что ль, что живой?

Та счастливо улыбалась и всем показывала огромный синяк под глазом и разбитую губу.

– Уж больно лютовал, что живого его схоронила, – объясняла она.

– А сам-то где?

– Три дня с Сенькой Хмурым водку пил, а теперь который день кряду Библию читает. Ангела, говорит, видел…

На седьмой день после «воскрешения» в избу вошел невысокий мужичок с жидкой бородёнкой и жёлтыми плутоватыми глазами. Он перекрестился на образа и молча сел на лавку.

Василий Павлович отложил в сторону Библию и внимательно поглядел на гостя.

– Отец Федор я, – представился мужичок, – из Ставропольского уезда Самарской губернии… Наслышан о чуде чудесном. Хочу, Василий Палыч, Вас к себе в село пригласить.

– А по какой такой надобности?

– Чтоб про ангела, который путь с того света показал, всем рассказали.

Дешан задумался, отложил в сторону Библию и сказал:

– Ладно. Подумаю. А пока, Божий человек, располагайся в половине для приезжих. А я пойду на улицу.

Толпа перед домом отпрянула, когда на крыльцо вышел Василий Павлович: «Гляди! И правда, живой!»

Но никакое чудо не может отменить ярмарочного дня. Вскоре базарную площадь заполнили сотни людей. Шум поднялся такой, что его было слышно в соседних деревеньках, в Козловке и Лебедевке. Каждый нахваливал свой товар. Тут продавали поджарых рысаков, гремели баранки и хомуты, кудахтанье кур заглушал поросячий визг. От солений и сладостей ломились прилавки. Для тех, кто побогаче, висели разноцветные ковры. Кузнецы бряцали серпами и подковами, топорами и лемехами. Крик, ругань, хохот – всё смешалось. Птичий базар, да и только. Иногда между торговцами возникали потасовки. Сельским пацанам эти заварухи были на руку, чтобы незаметно стянуть пряники или леденцы.

Некоторых мальчишек опытные торговцы нанимали за копейку и сладости, чтобы те ходили по ярмарке и, показывая образцы товара, заманивали покупателей.

Не все торговцы имели собственную лавку в рядах. Было много торговых людей, занимавшихся ручной торговлей вразнос. С лотков они продавали баранки, дичь, фрукты, даже ананасы. Пользовались спросом бумага, карандаши, иголки, булавки всякие, пуговицы, папиросы и табак.

Торговали красиво, с прибаутками, обязательно торговались. Как правило, покупатель приветствовал торговца словами «Бог за товаром!», а тот отвечал: «Дай Бог в честь да в радость!»

Народ при больших деньгах во второй половине дня шёл в питейные лавочки, окружавшие ярмарку. Здесь они обсуждали последние новости, заключали сделки.

Вот и сейчас к обеду торговые страсти на время поутихли. Продавцы подсчитывали свои барыши, остальной люд потянулся в кабаки и к балагану, где заезжие гастролеры давали представление. Часть мужиков собралась около Дешана и Семёна Хмурого. Кто-то принес водки, кто-то закуски. Расселись, выпили и начали задавать Василию Павловичу вопросы.

– Правда, чо ль, говорят, будто ты ангела видел? Что он тебе дорогу с того света показал?

Дешан молча кивнул, но говорить был не расположен.

– Тогда хоть ты, Семён, расскажи, как друга из могилы вытаскивал, – не унимались мужики. Уж больно им хотелось всю историю услышать из первых уст, чтобы потом в своих деревнях поведать удивительный случай.

Хмурый во всех подробностях поведал, как ехал с поминок мимо кладбища, и как с ним вдруг заговорила голова, торчащая среди крестов. Как он от страха драпанул что есть мочи. Каждый представил картину, как Семён улепетывал от «покойника». Раздался хохот. В его адрес понеслись шутки. Но Хмурый ничуть не обиделся, а смеялся вместе со всеми. Наконец, рассмеялся и Василий Павлович.

– Да, такого не дай Бог кому ещё пережить, – сказал он. – Хотя в нашей с Семёном бурлацкой жизни всякого хватало. Это сейчас пароходы отняли у нас работу. Уже расшив по Волге никто не водит. Лишь по притокам небольшие баржонки таскают. А раньше купец без нас никуда. Если разбойнички по пути не грабили, груз в целости доставляли, то купцы с нами отменно расплачивались. Сперва нам в пояс кланялись, благодарили за работу и просили на следующий сезон всей ватагой прийти, а потом уж, получив расчёт, мы в ответ поклон делали.

– Вот ты у нас из села один в бурлаках ходил, да Семён из Шатрашан. Все у вас там из крестьян, чо ли, были? – спросил Василий Моторкин.

– Кого только в лямочниках не было. И крестьяне, и беглые каторжане, и политические. Даже бабы были. А однажды с нами лямку тянули два писателя. Всё хотели книги о русской тяжелой доле писать. Может, чо и написали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.