Валерий Гуров, Денис Старый
Гридень 5. Огнем и словом

Глава 1

Великая Булгария развивалась поступательно и без серьезных вызовов. Отсутствие грозных врагов, желающих уничтожить державу, несколько расхолаживало правящие круги волжан, поэтому, когда стало понятно, что Русь начинает экспансию на свой Юго-Восток, булгары засуетились. Сразу начался поиск путей, чтобы осадить воинственного соседа. Посыпались обвинения в вероломстве, забывая о том, что русичи пока лишь прикрывают самое опасное для себя направление, где периодически случаются набеги Булгарии, или подконтрольных им мордвы.

Походы малых отрядов булгар за добычей на приграничные и откровенно русские земли, в расчет не брались булгарскими элитами. Вроде бы, все так делали и сами русские не раз хаживали на земли булгар и грабили, так чего обращать внимание на почти что традицию.

Кто первым начал такую вялотекущую войну, уже не разобраться, но именно Русь стала той державой, которая наиболее опасна для Булгарии. Опасна, но уже как с десяток лет серьезных столкновений не было. Даже пробовали торговать, мало, но тот же Великий Новгород как-то покупал зерно.

Не сказать, что воины Булгарии ослабли, или их стало критически мало, нет, места, где можно закалять характер и обагрить свою саблю кровью, имелись. Все-таки постоянно бурлящая Степь рядом и вокруг. Но это войны малых отрядов, не требующие серьезного вмешательства государства. Так что планирование, тактики больших отрядов, управляемость войском – это были проблемы в булгарской армии.

И тут Новгород на Волге… Город, который буквально вырастал из ниоткуда, где трудилось может и тысяча человек, с охраной в пять сотен воинов, он становился камнем в булгарском горле. Дело ведь не только в том, что эта крепость перекрывала водный путь к черемисам, большинство из которых были данниками Булгарии, сейчас русские создавали мощный фортпост для дальнейшей своей экспансии, например, в направлении мордвы. Однако же, и дань от черемисов была важной составляющей пополнения казны Биляра.

– Повелитель, я был там и видел. Это большая деревянная крепость с глубоким рвом и широкими дубовыми стенами. Вокруг снуют воины. Еще я видел кресты, вот такие, – куввад Сагид прочертил рукой Андреевский крест.

– Мне докладывали, что образовалось некое Братство, мало того, появились христиане и в моей державе, которые спешат на Русь за помощью и видят ее в этой организации, – эмир Ибрагим посмотрел на еще одного своего куввада, Маликбека. – Скажи мне кипчак, я был не прав, что после смерти своего отца, ослабил гнет над христианами? Может нужно было их всех додавить, убить?

Вопрос был адресован Маликбеку не случайно. Этот половец, приведший свою Орду на службу эмиру Булгарии ранее был христианином, и такими разговорами правитель Ибрагим лишь проверял лояльность своего приближенного.

– Мой повелитель, как мусульманину, мне неприятно, когда рядом с мечетью или медресе живет христианин. Пусть иноверцы только торгуют, но не живут у нас! – сказал Маликбек.

Эмир удовлетворенно посмотрел на кипчака, осмотрел всех присутствующих на Совете.

– Что предлагаете? – спросил эмир у собравшихся беков племен и ближайших куввадов. – Ибрагим принес важные вести. Если урусы построят крепости, мы лишимся данников-черемисов окончательно. Русская крепость уже выстроена на реке Вятке, те племена нам уже как второй год ничего не приносят. Уже сейчас у черемисов все в пожаре, это самое Братство огнем и мечом подчиняет наших данников. Готовы мы к войне? Это большая война, со всей нынче окрепшей и победившей Степь, Русью.

Последние слова эмир выкрикивал, но голос правителя дал петуха. Все-таки годы берут свое, а еще они завлекают все больше болезней. И даже такое общение, пусть сидя, пусть недолгое, но все равно – это вселяло надежды в сердца подданных Ибрагима. Его любили, несмотря на то, что многие считали эмира слишком милосердным к христианам и иудеям. Затишье в правление Ибрагима считали благодатью от Аллаха.

Бойко шла торговля, многие бывшие степняками, рода, оседают на земле и пашут ее уже не самым примитивным ралом, а появляется плуг. Племена включаются в общее дело становления экономики державы. Так что война – это очень сложный вопрос.

Приближенные к эмиру вельможи искренне жалели правителя, которому на склоне лет, крайне болезненному, приходится встречаться с новой угрозой.

– Позволь повелитель, я скажу, – встал бек союза племен савиров. – Повелитель дай русичам торговлю по Волге, они отстанут и мы будем жить в мире и дальше. У нас есть вероятный враг – это сельджуки, они усиливаются и скоро станут смотреть и на Волгу.

– Болах, твое племя живет в дали от русов и ты больше промышляешь скотоводством, торговля тебе чужда. Оттого ты хочешь больше блага для себя, потому ты и видишь в сельджуках угрозу, но нужно думать о всей державе, – взъярился Сагид. – Пока есть сильная Византия, турки-сельджуки будут с оглядкой действовать, к нам вряд ли пойдут.

– Не смей, Сагид, в моем присутствии говорить, если я не позволил! Не тебе размышлять о политике! – болезненным голосом эмир одернул самого заинтересованного в войне с Русью куввада.

– Прости, повелитель, – повинился Сагид.

Именно он был тем, кто пробовал на прочность русские Ростово-Суздальские земли. Его племянник, тот, который носил красные сапоги с зеленым орнаментом, был убит в ходе одной операции. Тогда все было продумано, русские черемисы должны были восстать все, как один и тогда булгары помогли бы им оружием, может и войсками. Мало того, были расчеты и на то, что сами русичи расколются по причине религиозной нетерпимости, возбуждаемой булгарскими эмиссарами. Но… все и сразу пошло не так. Нынешний воевода Братства смог разбить войско восставших, на заре становления бунта.

– Сагид, ты говорил о том, что делаешь все, чтобы ослабить Георгия Владимировича, которого некоторые звали Долгоруким. Так что же ты сделал? Из казны деньги тебе были выделены, – голос правителя не соответствовал требовательным словам.

Некоторые коввады заволновались, чтобы прямо здесь эмир не умер. Еще не такой старый был правитель, и он казался оплотом всей державы. На самом деле, Ибрагим больше притворялся, делался болезненным, чтобы иметь возможность в любой момент уйти. Он не знал, что делать. Еще недавно его власть, как считал правитель, держалась в том числе на сильных ордах половцев. Сам Ибрагим был кипчаком и благоволил кочевникам.

И всех такое положение дел дел устраивало. Кипчаки перекрыли торговлю по Днепру не без участия эмира. Не без основания Ибрагим и, поддерживающие его булгарские элиты, рассчитывали поставить Русь в зависимость от торговых отношений с булгарским Биляром. Это позволяло не только диктовать свои цены на ряд товаров, но и создать условия для лояльности русских князей.

Имела место быть существенная недоработка. Переоценили булгары нужду русичей в товарах с Востока. Большую долю в хозяйстве русских княжеств составляло натуральное воспроизводство. Что посеяли, собрали, то и съели. Хотя, были покупки зерна у булгар, но редко. А дорогие товары не особо и покупались русичами.

В свою очередь, булгары хорошо расторговывались пушниной, которую частью могли бы покупать у русичей, но пока больше обходились своей. Так что торговля не очень-то и развита между державами.

– Быть войне! – после долгих размышлений, в угоду большинству собравшимся и поддавшись желанию отомстить за своих сородичей-половцев, провозгласил Ибрагим. – По следующей весне я жду все отряды. А еще раньше я требую начать наступление на русских от наших данников мордвы!

Сказав это, эмир сразу потребовал всех убраться из его шатра, где проходил Совет.

У правителя не было уверенности, что все получится, но иначе поступать было нельзя. На русскую экспансию нужно отвечать.

* * *

Богояр стоял на крепостной стене городка Кокшаров и взирал вдаль. Все, дальше уже не следует идти, все задачи выполнены. Сотни верст пути позади и теперь до конца и не понятно, как же сохранять связь с иными землями Братства. Тут бы не попасть в полную изоляцию на чужих землях.

Поход на черемисов оказался насколько несложным мероприятием в военном отношении, настолько же сложнейшим и опасным во всем другом. Болезни стали преследовать войско практически сразу, как только русско-половецкие отряды вышли из городков Унжи и Городца и перешли Волгу. Уже на землях чухонцев-черемисов войско сбивалось в единый кулак.

Сперва маялись животами, но эту проблему решили через обязательное кипячение воды и набор ее в ключах, бьющих из земли. Черемисы отравили некоторые водоемы падалью и это сказывалось на войске, пока не были приняты строгие правила и не организована круглосуточная охрана водоемов.

После начали гореть леса и те скудные луга, которые располагались по пути следования войска. Тактика выжженной земли могла бы принести успех черемисам, вот только они не смогли собрать более-менее сильные отряды, и действовали пока крайне ограниченными силами. Кого-то из народных мстителей отлавливали воины Братства, или союзные половцы из Орды Аепы, иные местные «партизаны» уходили дальше, за Камень, чтобы догнать свои рода, бегущие от русичей.

Все же два боя союзным войскам пришлось дать. Русскими ратниками командовал муромский князь Глеб Ростиславович, пришедший на помощь Братству с воинами, которые уже были закалёнными в боях, хорошо экипированными, он начал атаку и сразу же рассек все войско черемисов на две части.

В том первом бою дезорганизованные местные отряды не смогли ничего противопоставить мощи русского воинства. Стрелы чухонцев почти не причиняли вреда облаченным в броню воинам, свои доспехи имели и русские кони. Впереди всегда шли те ратники-русичи, которые казались максимально неуязвимыми.

Так что не помогли черемисами лучники, не особо помогали и метатели дротиков. А вот русская тактика с использованием пехоты показала себя в полной красе. Черемисам, почти не имевшим тяжелых всадников, просто не было что противопоставить русским. Тут нужно было собрать хотя бы тысяч десять воинов, чтобы числом продавливать. Но рода и отдельные черемисские племена не успевали договариваться, решать старые обиды, заключать союзы. Так что в первом сражении местные выставили против сильного русского воинства только четыре тысячи разношерстного войска, лишенного единоначалия.

Победа русичей была абсолютной. А после нее началась уже и дипломатия. Были племена и рода, которым было не принципиально кому именно платить выход, лишь бы эта дань была умеренной, а защита от иных родов реальной. И тут русичи затребовали аманатов, заложников-детей старейшин племен, а так же молодых мужчин в свое войско. Это было спорным и сложным решением для черемисов – пойти на такие условия были готовы уже немногие. Так что миролюбивых родов поубавилось.

Второе сражение было уже за городок Кокшаров, один из немногих укрепленных пунктов черемисов. Тут пришлось потрудиться. Одно дело, это воевать в конном строю, или даже пешими. Но совсем иное – это приступ крепости. Десять пороков, улучшенных метательных машин, только собирались в русском лагере. Еще два-три дня требовалось, что бы собрать имеющиеся узлы механизмов и подготовить недостающие детали, которые было решено не везти с собой, дабы не утяжелять обоз. Так что два штурма защитники выдержали. Это были кровавые столкновения. В городок вошло много беженцев, за городком, в лесах, беглецов было еще больше. Так что именно под Кокшаровым решалась судьба всей экспансии на этих землях.

На третий день, к черемисскому городку подошло большое войско чухонцев, собранное, наверное со всех окраин. Это было массовое скопление народа, числом до семи тысяч и еще более пестрое и неорганизованное, чем первое ополчение.

Обнаруженное войско получилось не пустить к городку, остановив черемисов в пяти верстах от крепости. Убытие части русских ратников побудило защитников крепости пойти на вылазку. Был кровавый бой, более ста человек убитыми оказались в русском войске, втрое больше у черемисов. Однако, среди убитых чухонцев были такие лица… такое вооружение и брони… что заставляло задуматься. После воинов Браства пожурили, что ни одного пленного не было. Ну так в такой сече с такими эмоциями, было не до «языка».

Первые столкновения с прибывшим войском, вновь вселили уверенность в головы и сердца русичей. Опять получалось бить черемисов без особого урона для себя. А крепость… Как будто ее защищали не представители этого народа, а кто-то еще. Нет, чухонцы не оказались трусливыми, они сражались, ходили в самоубийственные атаки. Но что могут плохо взаимодействующие между собой отряды легкой конницы или пехоты противопоставить натренированной тяжелой кавалерии?

Лишь когда были собраны метательные машины, и снаряды полетели и в стены, и за их пределы, не только разрушая сооружения и убивая без разбору людей, но неся ужас и пожар. Жутко было даже представить, что творилось внутри перенаселенной крепостицы, где были и дети и женщины. Наверняка не оставалось ни одного человека, кто бы не получил отправление, вдыхая угарный газ, или вовсе не сгорел. И это только лишь два залпа катапульт.

А после Глеб Ростиславович приказал перестать обстреливать городок. Богояр тогда считал иначе, будучи уверенным, что защитников почти дожали, а их подмога, уже разбитая, не стремится вновь собираться для удара. Но муромский князь был принципиален в своем решении.

И все же сработал подход Глеба Ростиславовича. Через час после того, как русичи показали свои возможности, а после приостановили бомбардировку, из города вышли парламентеры-черемисы. Город сдавался на милость победителям, которые обещали только никого не убивать.

И вот Богояр уже и на стене города, и думает, как назвать такой городок, где ему предстоит управлять и представлять интересы православного Братства.

– Боярин, тебя к себе зовет Глеб Ростиславович, – прервал мыли Богояра гонец.

– И когда он уже отправиться обратно? – пробурчал боярин-витязь, спускаясь со стены.

Всю рутину дипломатии, урегулирования послевоенных вопросов, как старший в войске, взял на себя муромский князь. Богояр не вмешивался в процессы, намереваясь все равно делать по-своему, когда князь отправится обратно к себе в Муром, а боярин останется управлять городком и собирать дань со всех земель черемисов, до Камня, а дальше уже сложнее. Лучшего места для контроля местных племен и сбора дани, сложно было найти, тем более, что крепость была очень даже приличной, удивительно, насколько крепкой. Не каждый русский детинец мог бы похвастаться такими стенами, валом и рвом. Не укладывалось в голове, что черемисы, почти что и не строившие укреплений, создалитакую цитадель. Если они умеют так строить, так почему же не возвели три-четыре подобных крепостей на границе в Русью и было бы очень сложно русским планировать экспансию? Но, нет, только тут, в сотнях верстах от Владимирского княжества, расположилась первая достойная крепость. – Князь! Я прибыл, – лишь чуть поклонившись, сказал Богояр, входя в дом, бывший самым большим в городе.

С немалым удивлением витязь-брат Богояр стал рассматривать девять связанных человек, сидящих или лежащих на полу. На всех мужчинах были отчетливые следы побоев: у кого заплыли глаза, иные с разбитыми губами, были и переломы, как у одного мужика, с костью в локте наружу. А он в сознании с такой травмой.

– Они не похожи на чухонцев, – сказал Богояр.

– То-то, боярин, так и есть – это те, кто строил эту крепость, кто руководил ее обороной, – сказал Глеб Ростиславович. – Поговорим с ними? Я не стал без тебя расспрашивать, ибо мне уходить скоро, тебе оставаться.

Богояр чуть поклонился. Такое решение муромского владетеля, Богояру, считай уже войту, понравилось. Сын войта-витязя, Владислав Богоярович, решил, что управляющие на фортпостах Братства будут именно так именоваться.

– Кто такие? – спросил Глеб Ростиславович, когда один из его воинов вынул кляп изо рта наиболее богато одетого пленника. – Акаемы! Это крепость Господина Великого Новгорода. Вы куда и зачем пришли? – стал кричать пленник.

Князь и войт недоуменно переглянулись. То, что западнее этих мест могут быть территории, с которых новгородцы берут дань, в Братстве догадывались, предполагали это и князья. Однако, политика, ставшего не так давно вечевым княжеством, Новгорода, была темной, никто не знал точно, до каких территорий распространяется влияние новгородцев. Оказывается, что очень далеко.

Но, если они не заявляли о свои владениях тут, значит и взятки-гладки.

– Вы успели послать вести в Новгород? – спросил Богояр у нервного мужика, продолжавшего оскорблять и сыпать проклятиями вперемежку с угрозами.

Пленник рассмеялся своим разбитым в кровь ртом.

– Срочно объявить всем пленным воинам черемисов, – обратился Богояр к присутствующим в комнате ратникам, не взирая на то, что его людей тут не было. – Если есть желающие получить прощение и быть освобожденными на год от уплаты дани, пусть посылают в погоню отряды до двух десятков воинов. Кто изловит новгородцев, тому и прощение.

Глеб Ростиславович задумался, а после кивнул своим людям, чтобы выполнили то, что сказал войт-витязь Богояр.

– Это их схватили сами черемисы? – как только два ратника поспешили выполнять поручение, спросил Богояр, указывая на пленников.

– Они обманулись и ошиблись, выбрав вашу сторону, акаемы! Это земля Новгорода! – продолжал дерзить пленник.

– Князь, ты гость у меня, это город по договоренностям принадлежит нынче Братству, мне и решать. Но я спрашиваю тебя, как старшего, не упротивишься ли ты тому, что… – Богояр замолчал, сместив взгляд на свой меч, недвусмысленно намекая, что именно хочет сделать.

– Ты прав, войт, – называя Богояра по должности, князь уже предоставлял ему право решать.

Мгновение… Меч в воздухе… Свист, рассекающего воздух, клинка… Голова бунтаря-пленника скатывается по деревянному полу.

Глеб Ростиславович с уважением посмотрел на войта. Срубить голову человеку, да еще без подготовки, – это признак высокого мастерства владения мечом, а еще большой силы мечника. Так что удивиться было чему. Молодой князь Глеб Муромский сомневался, что сам так сможет, но он решил для себя, что на чучелах обязательно потренируется выхватывать меч и сразу же бить им. А после попробует повторить трюк Богояра на живом человеке.

В свою же очередь войт-витязь демонстрировал свою удаль и решительность не только пленникам, но и муромскому князю.

– Ты! – Богояр указал пальцем на другого новгородца. – Высуньте кляп из его рта и дайте воды!

Войт определил, кто именно более остальных испугался не только факта казни, но и дрожал с самого начала допроса. И Богояр не ошибся.

Чурило в этой компании был не воином, он розмысл. Именно Чурило проектировал крепость, как и причал на Вятке, терем, в котором сейчас и велся допрос. Новгородец собирался уже с первой оказией уходить, как, впрочем и остальные земляки, но не успел. Был уже октябрь и по первому снегу славяне должны были везти выход от черемисов в Великий Новгород.

Получалось, что теперь перед Богояром стоял серьезнейший выбор: или он дает заднюю, все же с Новгородом войны нет, только нарастает напряжение; или же другой вариант развития событий: занимать город и оставлять больше ратников, чем планировалось, готовясь обороняться будь с кем.

– Что решаешь? – спросил Глеб Ростиславович.

Князь так же не был ни в чем уверен, иначе мог бы продавливать свое решение. Все-таки отношения с Новгородом – это не только дело Братства, Муром не готов пока к войне, которая, как уже многие считали, будет обязательно.

– Как думаешь, если запасов взять много, да сделать еще больше пороков, чтобы на стены их поставить, сколько можно в осаде просидеть? – спросил Богояр.

– Долго. Взять такую крепость? Это нужно в десять раз больше войск, чем у осажденных, – подумав, отвечал князь муромский. – Где тут таким взяться. А с пороками можно беспокоить врага почти постоянно.

– Так тому и быть! – решительно припечатал войт.

Через неделю, когда были сделаны заготовки на два острога, князь, половцы и многие воины Братства ушли. Было бы удобно пойти по реке Вятке, дальше в Каму, Волгу и домой, но булгары… Явно не будут рады, что с севера к ним наведались гости. То, что тут русская крепость, они, наверняка знали. Такие серьезные укрепления были построены, явно не для того, чтобы прятаться от черемисов. Новгородцы опасались более развитых в военном отношении булгар.

Если раньше еще были сомнения у войта, как именно поступить, то когда Богояр начал инспектировать склады городка, полностью забитые пушниной, солью и бочками с селеным мясом, жадность завладела им настолько, что в Воеводино отправилось только половина от всего найденного. А Богояр стал готовиться защищать свои сокровища.

Глава 2

Ну, что сказать про встречу русского посольства? Нас удивляли, нам показывали «цивилизацию». Мол, смотрите, варвары, какие игрушки у нас имеются. Безусловно, все, кроме меня, были шокированы и даже испуганы всякими испускающими дыма и рычащими механическими львами, склоняющими свои сверкающие, отполированным металлом, головы птицами и всем таким удивительным.

Был я как-то в прошлой жизни на выставке «Парк Юрского периода», так там всякие динозавры исполняли рык и двигались куда как интереснее, но и такое зрелище не было удивительным даже для детей. А тут «охи» и «ахи» так и сыпались от нашей делегации. Испанский стыд, вот честно. Ну, был же разговор про то, чтобы вести себя чуть надменно, показывая свое достоинство. Русь же представляем, по нам же судят, какие люди живут там, на севере от империи!

Так формируется отношение к русичам, как к варварам, это дает повод византийцам самоутверждаться за счет других. Нужно сдерживаться, даже если, действительно, удивился. Тем более, что это такая бутафория, пыль в глаза, что недостойно внимания. Что могло бы действительно шокировать или удивить меня, так это войско византийское в тысяч так сто воинов, да чтобы все бойцы были экипированы, с конницей и с механизмами. Но этого у империи нет. А игрушки? Мелко для великой империи.

– Держитесь с честью! – прошипел боярин Иван Гривень, глава, можно так сказать, дипломатического направления посольства.

Ведь русичи плыли в Константинополь с купцами, с невестой, воинами, а дипломатов почти что и не было.

Такие слова Ивана Гривеня меня удивили и заинтересовали, и я стал более тщательно следить за русским дипломатом. Неказистый, худощавый, несколько небрежно, пусть и дорого, одетый, с проплешиной на лбу, он выглядел не то, что не привлекательно, а отталкивающе. Может, поэтому я и не обращал внимания на этого человека. А еще в переходах в империю боярин не проявлял активности, был, как сказали бы в будущем «серой мышью».

Но правильно говорят в народе, что встречают по одежке, а провожают по уму. Правда, пока тут так говорю только я, являя неслыханную для людей философскую мысль, но все же… Гривень оказался очень умным и расчетливым человеком, он все примечал, рассматривал город, стену, словно собирался брать штурмом дворец василевса, не выпячивался, но, как я заметил, воевода Димитр слушает боярина, как отца родного, пусть Иван Гривень и скрывает свое влияние на великокняжеского вояку.

– Убогость, зачем Комнины сменили Константинов дворец на Влахернский? – пробурчал я.

Сил, на самом деле, уже не оставалось, смотреть и слушать, как все восхищаются тем, что на самом деле, не такое уж и произведение архитектурного гения. Ладно бы София, собор был величественным, ипподром еще окутан флером могущества империи, там много украденных шедевров выставлено, даже из Египта, а дворец… Подкачал домик василевса. Петергоф, Царское село, даже дворец в Ораниенбауме, Зимний, Кремль – вот это да, сила, помпезность, мощь. А это… Если только сравнивать с полуземлянками, в которых проживает большинство русичей, тогда можно говорить о богатстве. Мне же было с чем сравнить.

– А вот здесь Пресвятая Богородица спустилась с небес, – объявил сопровождающий нашу делегацию евнух.

Все, как один, русичи, плюхнулись на колени, как были, на мраморный пол. Лишь Евдокии, невесте василевса, подложили подушку под коленки. Начался стихийный молебен. Я несколько задержался с таким проявлением религиозного фанатизма, но, когда понял, что являюсь белой вороной, последовал за своими соплеменниками и стал читать «Символ веры», сразу же переходя на «Отче наш».

Дворец был достроен на месте церкви, где в 910 году якобы произошло явление Богоматери. Кстати, именно это событие является предтечей празднования на Руси праздника Покрова. Возможно, Комнины и правильно поступили, когда сделали святое место частью своей резиденции. Хитрый ход.

Но, вот то, что дворец находился в медвежьем углу Константинополя, не прибавляло значимости императорам. Они выходили некими затворниками. Именно здесь, если история пойдет по тому же сценарию, что и в иной реальности, османы прорвут оборону Константинополя. Так что мы были во дворце, который являлся почти частью крепостной стены Великого города.

– Вам дозволено не падать ниц перед ликом василевса, достаточно преклонить колено и склонить голову, не поднимая своего взора, если на то не будет разрешения повелителя, – инструктировал русскую делегацию все тот же евнух.

Наш сопровождающий отлично говорил на русском языке, да и выглядел, если убрать антураж, который складывался из одежды, стилизованной под тунику, выбритых зачем-то бровей, вполне славянином. Наш это был человек, на крайний случай, болгарин или серб.

Я где только мог изучал правило поведения при дворе. И кого не спрошу, все говорили о том, что Комнины продвинутые, прогрессивные, что-то вроде либералов, которые разрешают слугам и послам не валяться у своих ног, раскидывая конечности «звездочкой» в стороны, а всего лишь можно стоять на коленях, опустив голову. Вот такие здесь демократические веяния.

А в остальном – все правила поведения гостей определяет сам император. Захочет, подымет с колен, захочет, так и слово даст. Я по этому поводу переживал, думал, как выкрутиться из положения. Ну, никак не хотелось мне стоять на коленях перед каким-то мужиком, будь он хоть трижды василевсом. Ну взял когда-то его дед в ходе дворцового переворота власть в свои руки, так что, теперь ползать червем перед внуком удачливого авантюриста?

Однако, поиск решения, как поступить иначе, не увенчался успехом. Приходилось делать так, как и остальные. Вот только я узнал от «своего евнуха», что европейские графы или бароны, даже именитые рыцари, если они принимаются при дворе, то могут становиться только на одно колено, облокачиваясь руками на другое и держать голову опущенной до тех пор, пока не заговорит император. Не когда позволят поднять голову, а когда начнется разговор!

Так что, когда нас завели в приемный зал, где опять же зарычали механические львы… явный перебор с ними… я поступил, как мог сделать граф или знатный рыцарь. Встал только на одно колено, и уперся руками о другое, пряча голову в такой вот конструкции.

Выражение лица императора я не видел, оценить его отношение к такому моему поведению, не берусь, но достаточно долго василевс не начинал разговора. Я слышал, распознавал действия императора.

Вот он поднялся со своего трона. Уверенно, достаточно быстро, что говорило в пользу того, что он не тучный человек и не чурается физических нагрузок, василевс спустился с высокой лестницы. Ступеней двадцать было, не успел посчитать. После, в тишине, почти не нарушаемой даже дыханием людей, василевс подошел к Евдокии, которая была во втором ряду по центру нашей делегации. Император сделал два круга, обходя девушку и, наверняка, рассматривая ее.

– Встань, прекрасная дама! – сказал он на греческом языке, а после продублировал свои слова на латыни.

Я знал, что с Евдокией плотно работали и в направлении изучения языков, латинского, особенно, греческого. Она и до того была образованной девушкой, а тут все насели на княжну. Интенсивное обучение невесты императора не прекращалось даже в пути. Армянин Арсаки тот приложил свою руку к ликвидации безграмотности княжны, и поправлял знания Евдокии в области принятого в Византии этикета. Хорошо, что этикет в этом времени не настолько еще развит, как, к примеру, был в иной реальности во Франции, скажем, в восемнадцатом веке до революции. Но и того, что я знал, хватало, чтобы сделать вывод: у восточных ромеев немало условностей и требований, и за столом, и вне его. Всяко больше, чем у русичей.

С первыми словами василевса я поднял голову, что не прошло незамеченным. Император посмотрел на своих вельмож, среди которых был… Никофор, сука! Не император меня сейчас интересовал, а эта гадина, которая травила меня в Киеве.

Кровь закипала, адреналин стал обильно поступать в кровь. Я держался. Стиснул зубы и, не моргая, смотрел на византийского посла, который так опрометчиво для себя решил стать моим врагом. Наверное, у меня был столь отчетливый и недвусмысленный взгляд, что Никифор поежился, его будто током ударило.

Только сейчас я заметил, что недалеко, в числе восьми человек, стоящих по стороны от императорского трона, был и Геркул. Тот самый, мой бывший соратник или нынешний, если он как-то продвинул работу по обретению Братством новых покровителей и спонсоров. Но, вот что важно: он стоял недалеко от Никифора, и Геркула, этот факт не смущал!

– Можете встать, главы посольства и воевода Братства! – сказал евнух, который ранее нас инспектировал и проводил экскурсию по императорскому дворцу.

Поднялся я, Димитр и Иван Гривень. Остальные, в том числе и сопровождающие меня Стоян с Ефремом, остались стоять на коленях и не поднимали голов. Не сказал я им, чтобы меньше раболепствовали и делали тоже, что и я, лишь с задержкой, будто повторяя за своим господином. Ну да ладно, всех нюансов предусмотреть нельзя. Тут бы еще совладать с желанием убивать.

– Я рад случившемуся! – сказал император, несколько комично взбегая обратно на свой трон. – Позволяю преподнести дары!

Похоже, что все неплохо. Евнух Андроник говорил, что при негативном варианте развития событий на приеме, подарки все равно придется дарить, но сам василевс уйдет из зала и принимать дары будут его придворные. Значит, сейчас вариант позитивный.

– Подарки! – прошептал я, но ни Стоян, ни Ефрем не покачнулись. – Несите подарки, олухи!

Вот не оскорбишь, «волшебного пинка» не дашь, так и не начнут работать. Почему так всегда и во все времена?

У каждого были свои дары. Конечно же, от Братства должно было быть свое, да еще и какое, мне нужно запомниться.

Я дарил императору доспех, отполированный и частично выкрашенный в золотой цвет. Тут таких элементов еще не использовали. Так, мало того, что сам по себе панцирь – это уже надежная защита, доспех василевса был с отдельными наколенниками, шлемом с забралом, чего пока я ни у кого не встречал, не забыли и про гульфик, чтобы его императорское достояние не повредить, а то наследников еще делать. Даровалась и накидка с вышитым Андреевским флагом в пурпурном цвете. Ну, и пурпурные же с золотым отливом перья, которые были приторочены к седлу. В комплекте шла броня для коня.

А также я дарил шубу из горностаев. Этот зверек столь редкий, что стоит в Византии не дорого, а баснословно дорого. Горностай уже сейчас считался королевским мехом, им всего-то приторачивали шубы, но не делали полностью верхнюю одежду из этого пушистик. По мне, так соболь лучше. А еще я дарил императору стеклянную посуду: тарелки, вазу, кубки.

Я не особо всматривался, что прислал в дар василевсу великий князь Киевский. Тут и оружие было, много, очень много, мехов, знаю, что коней Изяслав Мстиславович дарит, что не удивительно, сколько многоих набрали в степи. Было в приданном и банальное серебро. Но, наверное, так нужно. Это дело Изяслава, как продавать свою дочь, приплачивая еще купцу. По мне, так это император Мануил должен был платить за красавицу и умницу Евдокию.

Подарки рассматривались вельможами и они открыто, вот хоть бы постеснялись, говорили, что хорошо, а что не достаточно великолепно. На моем доспехе зависли.

Понятно, что уж! Как можно оценить то, о чем имеешь только предположение. Вот насколько плетение и заклепки в панцире лучше, чем при изготовлении простой кольчуги? Это нужны эксперименты. Но то, что доспех блестел, был эстетически пригоден, точно. Я уверен, что такие брони достойны императора, а для реального боя, они излишне яркие и привлекают много внимания. Перед дамами покрасоваться – самое то, тем более, что гульфик такого размера, что почти любой мужик комплексовать станет, глядя на «достоинство» своего сюзерена.

– Я доволен дарами. Не думал, что Русь такое оружие может производить. Нужно опробовать, но выглядит достойно императора, – сказал Манулил, акцентируя внимание на моих дарах.

А я заслужил неодобрительный взгляд со стороны и Димитра, и армянского вельможи. Наверное, они не ожидали, что я могу так заинтересовать своими изделиями императора, что переплюну и великокняжеские дары. Но моих подарков мало, а вот княжеские… Да лучше бы он столько даровал Братству, так мы еще больше развернулись.

Тут средств было достаточных экипировать и обучить тысячи полторы конных. Не было бы войны с Ольговичем, да с половцами с богатой добычей, не смог бы Изяслав столько дарить.

– Василевс оповестит о своем решении! – провозгласил евнух сперва на греческом языке, продублировал тоже самое на латыни, а после снизошел сказать и по-русски.

Все! На этом закончилась аудиенция и нас всех попросили уйти.

Можно было возмущаться сколько угодно, и я слышал, как некоторые бурчали о том, что можно было бы поговорить, спросить о здоровье великого князя и все такое, но, нет. На самом деле, протокольные мероприятия не могут иметь формат общения. Увиделись, подарили подарки, – свободны. Вот, если бы после не случились встречи и того же Ивана Гривня не пригласили бы на беседу во дворец, вот тогда и стоило кричать «караул».

Выйдя из дворца, я, во главе конного отряда «ангелов» в три десятка воинов, отправился к себе в дом, который был предоставлен всему посольству, кроме невесты и ее ближайшей свиты. Это была своего рода коммунальная квартира, что уже неплохо, так как я был хозяином отдельной комнаты. Было бы хорошо, чтобы и туалет с ванной были хотя бы на этаже. Но таких гостиниц пока нигде в мире не предусмотрено.

Придя условно домой, я сразу же послал за Андроником. Он сам должен был меня встречать и рассказать, как именно прошла встреча вол дворце. Впитать все слухи, домыслы, и рассказать мне. Я понимал, что многое упускаю, недопонимаю. Может быть, все сложилось так, что император вовсе перехочет жениться. Это весьма возможно. По сути же, сегодня состоялись смотрины невесты. Как бы не описывали Мануилу дочь киевского князя, сам не посмотришь, не поймешь, хороша ли она.

А эта бестия была чудо, как прелестна. Наряд, который выбрала Евдокия был одновременно и скромен, но и явно очень дорогостоящий. Порча или что это за материал, были украшены чуть заметной, не вычурной, золотой вышивкой с серебряными обводами.

Фасон одеяний невесты, походил на женскую тунику, выгодно подчеркивал изгибы женского тела, при этом умудряясь соблюсти целомудрие и большую долю недосказанности. Уверен, что в этом мире или же в ином, крайне мало мужчин, которые не отметили бы красоту девушки. А волосы… В них был заплетен жемчуг. И это, оказывается, так красиво, что глаз не отвести.

Нельзя… Вот вообще мне нельзя думать об этом… Опасно и неправильно. Может посетить дом с доступными гречанками? И завтра на первой полосе «Константинопольских ведомостей» «Порочный воевода перепробовал всех девиц в бордели». И пусть газет еще не придумали, но слухи в городе разлетаются быстрее, чем сигнал по проводам.

– Говори! – потребовал я, когда евнух Андроник, прикрепленный ко мне сопровождающий, зашел в небольшую комнату, но хорошо, что только мою, со всеми удобствами и шикарным ночным горшком.

– Тебя интересует, как все прошло? – усмехнулся евнух, а я кивнул. – Усильте охрану к девице! В городе есть разные шпионы, мало ли. Могут и германцы действовать и сельджуки. Она императору сильно приглянулась, он распорядился готовить свадьбу в течение месяца. Не слыхано!

– Что может ей угрожать? – подобрался я.

– Все знают, что император строгий, справедливый и рассудительный только тогда, когда принимает решения не под влиянием сильных чувств. Здесь же всем разумным людям уже понятно, что молодая жена может уговорить василевса на что угодно. А это очень, очень серьезно, – сказал Андроник, а я покорил себя за то, что избегал Евдокию.

Понятно, что через постель может вершиться политика. Народная мудрость гласит, что ночная кукушка всегда дневную перекукует. Может, это и не совсем правильно, но через Евдокию можно было бы продвигать идею Православного Ордена. Она же могла стать и главным меценатом Братства, по крайней мере, в империи.

– Это понятно, а что по мне, по Братству? – спросил я.

– Твои доспехи будут испытываться. Одни говорят, что они тяжелы и неловки, иные, что это новый шаг на пути становления оружейного дела. Так что не все сразу. А вот шуба, тут… Много чего в ней, ненужное, чрезмерное богатство. Мануил любит роскошь, но умеренную, – объяснял мне евнух.

Я бы применил здесь такую идиому, как «масло масленое». Но цель была в том, чтобы показать: на Руси не лыком шиты, имеют кое-что дорогое, что и другим не по карману.

– По твоим встречам… – Андроник замялся.

– Что? Говори! – потребовал я.

– Нобилиссим Никифор с тобой хочет встретиться. Очень хочет, – быстро произнеся последние слова, Андроник отшатнулся, как будто я сейчас его ударю.

Нет, не ударю. Напротив, у меня немного прошел тот гнев, что бушевал на приеме у императора. Я все еще хотел убить Никифора, но не сгоряча это сделать, а расчетливо, да так, чтобы на меня никто не подумал. И как ни ломал голову по пути из императорского дворца, я пока не придумал, что можно это сделать. Все способы убийства моего отравителя либо прямо указывают на меня, а тот же армянин Арсак предостерегал не трогать Никифора, он все поймет, либо способы мести столь сложны в исполнении, что могу не осилить без месячной подготовки к акции.

А что насчет послушать Никифора? Я и не против, о чем сказал Андронику. Мне было бы приятно, если бы Никифор оправдывался, а еще лучше, чтобы вымаливал себе жизнь. При этом, чтобы я был непреклонен, но поступил по-византийски, а именно: взял бы деньги, пообещал прощение, использовал бы Никифора, но все равно убил бы. Как эти хитрованы поступили с нашим князем Святославом чуть больше ста пятидесяти лет назад. Вот и оправдание для моей лжи и коварства.

– Геркул? Я говорил ему о тебе. Что скажешь о нем, знают ли этого человека? – спросил я. – Я так и не понял, что сделано для Братства в Византии.

Вроде бы, как представитель Братства в империи, мой подчиненный, он так и не вышел на связь. Что это означает, я не знаю. С иной стороны уже понятно, что православное Братство в Константинополе не такая уже и безызвестная организация. Мало того, я сам, когда направлялся во дворец, видел пятерку воинов-всадников, которые были в накидках с Андреевским стягом. Подражатели? Пока незнакомые мне братья? Так без моего одобрения, по крайней мере, «списком», они не в Братстве, они – никто. А параллельную структуру я терпеть не стану. Наше имя – оно только наше! Могу в противном случае и на прямой конфликт пойти.

– Геркул примкнул к синим, там же и Никифор, их же поддерживает и знакомый тебе Арсак с многочисленной армянской диаспорой. Именно синие поставили одну из своих ставок на Русь, – выдал мне политические расклады Андроник.

– Геркул синий? Абы только не голубой, – усмехнулся я, но мой юмор не был понят.

Куда там евнуху вообще задумываться о бренности сексуального бытия!

Синие и зеленые – это партии. Исторически так сложилось, что ипподром – место политических интриг и противостояний. Раньше было больше партий, но остались две. Я бы сравнил синих и зеленых, как команды в Формуле 1: Феррари и Макларен, в определенный период существования гонки. Здесь тоже покупаются лучшие лошади, усовершенствуются колесницы, четверки состязаются на ипподроме, порой, со смертельным исходом.

Но, что важнее, вся элита разделилась и относит себя либо к одной партии, либо к другой. Беспартийных не так, чтобы и много. Такая получается «двухпартийная система». Все мои знакомые византийцы – это синие, они против засилья венецианцев, как и всех других европейцев. Вроде бы за возрождение империи, хотя я пока не понял, в чем это должно проявляться. Вот и выходит, что с помощью Руси, синие надеются как-то продвинуть свою повестку.

– И еще… – опять Андроник замялся.

– Я синий, я знаю, что ты можешь повлиять на будущую императрицу, а еще твое Братство хорошо вписывается в нашу борьбу за чистоту православия и против латинян. Каждая услуга оплачивается. Послушай Никифора, он вхож к императору. Чтобы не произошло ранее, сейчас ты ему нужен, а он нужен тебе, – сказал евнух, и я отстранился, рассматривая недомужика более пристальнее.

Я подумал, что купил его? А получается, что некая политическая группировка решила меня использовать в своих целях. И Андроник оказался рядом со мной не случайно. Можно было обойтись без подарков и его подкупа. Все равно, либо в доску расшибется, но сделает все нужное, это при условии моей лояльности к синим, либо же палец об палец не ударит, возьми я сторону зеленых. Ласковое теля двух маток сосет. Вот и вопрос у меня возникает: получится ли? А еще есть такая народная мудрость: нехрен бабе было чего делать, так взяла себе поросёнка. Нужно мне было сюда ехать, чтобы в таких играх участвовать?

Да, правы те, кто говорил о Византии, как о квинтэссенции интриг и лжи. Здесь такая политическая жизнь, что Руси до нее очень далеко. Что ж… может, и у меня найдется, чем удивить ромеев!

Глава 3

– Гой еси, гости дорогие? – театрально ухмыляясь, спросил я.

Ответа не последовало. То ли гости не желали отвечать мне о своем житии-бытии, то ли их смущал напиток, который я протягивал испить.

– Что же вы? Это русская традиция! Ну, не могу же я начинать разговор без того, чтобы угостить своих гостей сладким медом? – продолжал я спектакль.

А это приятно, когда играешь на эмоциях людей. Вон, стоят, переглядываются, а в глазах так и играет истинный неподдельный страх. Нет в мире ни одного адекватного существа, в котором не было бы заложено инстинкта самосохранения, формирующего страх. Может быть, такие создания появлялись когда-то, сложно сказать, потому как без животного страха перед смертью безрассудное существо погибало первым, прекращая существование не только собственное, но и всего своего бесстрашного вида. Люди в схватке за жизнь победили иных представителей животного мира, люди выжили, они боятся. И страх, не только свой, но и чужой, пьянит. Как бы не прорвался изнутри меня маньячина.

– Воевода-брат, давай сперва поговорим, а после пить станем! – скорее просил, может, и умолял Геркул.

– Сперва выпить! – жестко припечатал я. – Какой разговор может быть, если не соблюсти традиции гостеприимства? Так ведь, нобилиссим Никифор? Нужно чтить традиции того места, где ты гость?

Никифор старался выглядеть невозмутимым, но и его потряхивало. Вся ситуация говорила, что прямо сейчас я могу отравить прибывших гостей. Я играл роль сумасшедшего обиженного человека, целиком войдя в образ персонажа. Дайте Оскар! Нет, несите сразу два!

И без того я уверен, что слава обо мне, как о решительном и, порой, непредсказуемом человеке, имеет место быть. Так что угроза прибывшим на переговоры гостям вполне реальна. Я же не просто подаю напиток, я намекаю, что он отравлен. Вместе с тем, очевидно, что все присутствующие знают, какую пакость мне сотворил Никифор. Долг платежом красен, я еще отплачу, вот только чувствую, что дело, с которым пришли гости, очень серьезное, требующее отодвинуть по срокам месть Никифору.

– Все должны выпить из одного кубка? – спросил командир катафрактариев Арсак, знакомый мне армянин.

– Так уж повелось. Таковы обычаи, – картинно развел я руками, немного проливая напиток, которым был наполнен красивый, отдававший синевой стеклянный кубок.

– И ты понимаешь всю ответственность за свои действия? Что в случае отравления будешь казнен, а еще потерпит неудачу все русское посольство? Мы, смею заметить, далеко не последние люди в империи, – взывал к моему разуму Арсак.

– Ну, кто же говорит о том, что вас нужно травить?.. Всех… сразу… – продолжал куражиться я.

На самом деле, я жаждал хоть таким образом слегка отыграться и потешить свое самолюбие, напугать, обескуражить, заставить проявить слабость всех пришедших на переговоры людей. Ну, или почти всех. Армянина я травить не собирался, даже издеваться над ним не планировал, как и над еще одним персонажем, вновь евнухом, незнакомым мне. Но, коли они уже пришли до кучи, так ничего не поделать. Не отменять же представление?

– Я выпью! – набравшись решительности, подошел ко мне Никифор, выхватил кубок с медом и… замялся.

А неплохой я актер, если получилось качественно сыграть злорадную ухмылку не совсем адекватного человека.

Зачем все это? Кроме того, чтобы поиздеваться над своим врагом и над Геркулом, чья роль до конца не ясна, были некоторые более практические причины. Витязь Братства вновь рядом с моим убийцей, что может только говорить о недостаточном просчете той ситуации, когда была совершена попытка моего отравления. Таким вот спектаклем я выбивал землю из-под ног у своих, возможно, оппонентов. Всегда лучше вести переговоры, когда противоположная сторона нервничает и не способна сконцентрироваться. А то, что переговоры будут важными, я уже не сомневался, слишком представительная делегация прибыла ко мне.

Не совсем ко мне. Принимать будь-кого в коммунальной квартире я не собирался. Там, на самом деле, весьма комфортно только спать, а вот дела решать – не очень. Все на виду: кто во сколько пришел, как ушел. Мне же не хотелось, чтобы Иван Гривень или воевода Димитр вовсе не замечали мою активность. Поэтому я целиком снял, пока на две недели, целый трактир с тремя просторными комнатами, а еще и складами.

Там частью разместились мои десятники, а во дворе в шатрах – воины. Так что, пожелай меня здесь взять силой, будет много крови, и не только русской. Однако, гостиный двор был лишь рабочим местом, я планировал всегда возвращаться в тот дом, что был предоставлен русской делегации для проживания.

И все же Никифор выпил, чем не восхитил меня, нет, но я всегда уважал врагов, способных на поступки. Чем сильнее твои враги, тем сильнее ты сам, а будешь слабым, тебя просто прибьют, как комара.

– Ну? Вкусен ли мед, гость мой? – с издевкой в голосе, спросил я.

– Вкусен, воевода! – сказал Никифор с задумчивым видом.

Он прислушивался к своему организму, наверное, хотел понять, начались ли какие неотвратимые последствия приема яда.

– Ха! Ха! Ха! – рассмеялся Арсак, хлопая в ладоши.

Что ж состоялся спектакль, имеются и благодарные зрители, окунувшие меня, главного актера представления, в овации, так что пора и занавес подавать.

– Пейте! Или не пейте! Не важно, но мед не отравлен, конечно же. Я не столь безумен, чтобы убивать вас ЗДЕСЬ, – на последнем слове я сделал акцент и пристально посмотрел на Никифора.

Нобилиссим тяжело дышал, не от отравы, от пережитого. Видимо, переступил через себя, поверил, что ему подают яд и все равно выпил. Даже интересно стало, чего же от меня такого хотят эти люди, что готовы умереть за свои идеалы.

– В дом, – без особой любезности, включая тон делового человека, сказал я и указал рукой направление.

Внутри гостиного двора, собственно, в трактире, как я называл это питейное заведение, были только мои воины. Хозяев выпроводили. Важно, чтобы ничего из того, что здесь будет произнесено, не покинуло здания. Уверен, что интерес к моим встречам будет, если в империи не совсем все беспечно. Но, одно дело знать, что встреча состоялась, другое – услышать, о чем на ней говорилось.

Из разговора с Варисом-Андроником, моим сопровождающим и по совместительству представителем партии «синих», я приблизительно понял, о чем будет идти речь. Мало того, я даже составил некоторое свое отношение к происходящему и к тому, что может произойти с моим участием.

– Ешьте! Ничего не отравлено, я чту законы гостеприимства, – сказал я и сам присел во главе стола.

Я хозяин, ко мне пришли, а не я бегаю по встречам, а еще я могу считать себя равным своим гостям или даже выше их по статусу. Так что чуточку, но я возвышался над столом. И дело не столько в моих габаритах, ставших уже поистине громадными, а в том, что стул, на котором я восседал, был с чуть удлиненными ножками, специально искали.

Сперва аккуратно, а после уже не стесняясь, гости стали набивать себе животы. Этикет? Правила поведения за столом? Нет, не слышали.

На столе уже стояло сразу же шесть разных блюд, в том числе из Руси-матушки. Например, имелась квашенная капуста и штук двадцать соленых огурцов. Кроме солений, на самом деле, было что употребить и посерьезнее. Для меня сало, подкопченное, с травками и чесноком – произведение искусства. Еще икра была, и красная, и черная, копченая рыба, вполне сносные лепешки, хотя в Константинополе и лучше можно купить. Муку из дома я также вез. Ну, и гречневая каша, переперченная, в знак благосостояния и богатства.

Я не хотел так уж сильно удивлять гостей едой. Они даже не оценили по достоинству жареных кур, которые, между прочим, мариновались в сделанном мной майонезе. Было важно, чтобы меня воспринимали, как человека с понятиями, не варвара, а тем, кто все правильно сделает, привычно для «цивилизационного» человека. По крайней мере, если византийцы поймут, что я не наивный русский парень, мы быстрее перейдем к сути разговора, а не будем пляски с бубном отплясывать, окручивая друг друга витиеватыми фразами и намеками.

– Перейдем к делу? – спросил я, когда гости несколько пресытились, но явно не наелись.

Если собеседник распробует еду, но отложит ее поедание, оппонент также будет несколько теряться, думать, как бы еще кусочек урвать, а не о том, чтобы давить на меня своим авторитетом.

– Сразу скажу тебе, Никифор, что прощать твой поступок не намерен. Какие предложения по вире за отравление ты предложишь? – решил я несколько разъяснить вопрос своей вражды с нобилиссимом.

– Готов серебром откупиться. И скажу лишь одно, что действую и действовал только в угоду империи. Сейчас ты нам нужен, тогда я видел в тебе угрозу женитьбы василевса. Разве Евдокия в тебя не… – под пристальным взглядом евнуха и Арсака Никифор замолчал.

Может, и правильно, что не договорил. Оскорблений в отношении княжны и себя я больше терпеть не стал бы. Разговор на этом бы и закончился.

– Восемьсот марок серебром! – озвучил я сумму выкупа.

Хорошо, что больше никто не ел, так как после озвученной цены можно было и поперхнуться. По сути, марка представляла собой гривну серебром. Много, но для меня не критичная сумма. Я прибыл в Константинополь с двумя тысячами гривен, да еще с товарами, выгреб все деньги, что были. Но никогда не помешает еще заработать.

Интересным было видеть то, что, когда встал вопрос о деньгах, взгляды гостей обратились к евнуху Дионису. Он, видимо, тут главный денежный мешок. Это можно было предположить по одежде и перстням, что украшали все без исключения пальцы недомужика.

– Деньги привезут сюда завтра же в полдень. Встретить нужно. Сумма большая, – сказал Дионис, а я кивнул, более не комментируя вопрос виры.

Нет, я не простил Никифора, но то, что его проступок принес мне немалую прибыль, факт. Больше смогу подарить Софийскому собору свечей, бумаги и ладана, можно чуть меньше оставлять этого товара на продажу. А это узнаваемость, благосклонность патриарха, что только в плюс.

– Я слушаю сперва Геркула, прошу простить меня, но дела Братства на первом месте, – я пристально посмотрел на витязя и сказал, уже обращаясь только к нему. – Ты еще в Братстве? Почему в Константинополе ходят люди с символами Братства Андрея Первозванного?

Геркул не стушевался. Он несколько терялся в компании таких знатных византийцев, как Никифор, Дионис, Арсак, но в отношении меня не показывал ни страха, ни жеманности. Вел себя так, как ведут люди, точно зная, что не только ни в чем не виноваты, но и достойны похвалы.

Уверен, что Геркулу удалось проделать большой объем работы не без помощи партии «синих», к которой он примкнул. Например, база византийского филиала Братства сейчас расположена в тренировочном лагере катафрактариев Арсака. Там они тренируются, временно получив коней и все обмундирование. Армянин не прост, смолчал о таком факте, ни разу не обмолвился ранее, что он делает для моей организации.

– Набрано три сотни конных и четыре сотни пеших. Можно было бы больше, но… – докладывал Геркул, однако, его перебил Дионис.

– Но… деньги любят счет. И кормить, одевать, содержать такое количество воинов – это много серебра. Я готов и далее это делать, даже оплатить такой же набор воинов, но нужно согласие твое, воевода, участвовать в делах наших. Иначе, имею одни убытки, которые я хотел бы стребовать с тебя, – сказал евнух.

– Ты, Дионис, чьи интересы представляешь? Генуя, Пиза, византийские купцы? – немного уже понимая расклады, спрашивал я.

Тон евнуха мне не понравился. Стребовать он деньги хочет? Так договора мы не подписывали и по рукам не ударили, чтобы я принял на себя обязательства. А так… Спасибо, но дальше сами. Средства на дальнейшую подготовку бойцов есть. Вопрос только возникает, насколько я могу такими воинами распоряжаться. Мне нужно лишь безусловное подчинение, когда эти бойцы отправятся на Русь и составят конкуренцию иным воинам, например, бродникам. Только так, с ротацией и в здоровой соревновательной атмосфере, можно несколько снизить опасность бунтов и неповиновений. Всегда одна сила может покрыть другую. Но и работать над тем, чтобы все братья таковыми и являлись, пусть это и сложно.

– Тебе нужны люди и средства, чтобы их готовить. Мы уже дали часть из того, что может получить Братство, будет помощь нам тут, в Константинополе, будет еще больше денег и воинов, – уходя от ответа на предыдущий вопрос, обтекаемо говорил Арсак.

– Позиция василевса какая? – спросил я.

Это очень важно. Может быть так, что император против всех начинаний этих «синих», и тогда я могу стать тем, кого просто подставляют под удар. Понятно, что Братство считают разменной монетой в большой игре, ноне всегда нужно отказываться от такой роли. Ведь важен еще курс размена.

– Колеблется, – сказал Геркул, а Никифор с неудовлетворением на него посмотрел. – Он хочет избавиться, но связан договорами, обещаниями. А вот, если народ, жители Константинополя и других городов…

Пару очков в карму Геркулу, что все-таки сдает инсайдерскую информацию. Вероятно, он все же играет на моей стороне.

– И вы хотите создать общественное мнение? – догадался я. – Помочь сформировать свою позицию императору, чтобы он решился на поступок?

Переговорщики стали пересматриваться друг с другом.

– Я говорил, что он мудр и смотрит на многие вещи не как варвар, – с нотками торжества в голосе сказал армянин.

– Что я с этого имею и какие гарантии того, что мои люди не станут единственными, кто будет участвовать в погромах? – задал я очередной вопрос, повергая всех в состояние удивления и задумчивости.

Составлять общую картину из разрозненных данных, собранных во многих источниках, – это та способность, без которой офицером во всех смысловых понятиях этого слова не стать. Я, смею надеяться, был в иной жизни офицером. В любом случае, думать умею.

Евнух Андроник говорил о настроениях в Константинополе. Тут все очень сложно, но наметилась тенденция объединения общин против единого врага. Венецианцы перехватывают торговые пути, устанавливают цены в Великом городе, как и в других городах империи. Понятно, что цены высокие. Они стали кем-то, кем стали евреи для европейского общества в девятнадцатом и в начале двадцатого века. Их ненавидят, пусть ненависть зиждется на пустоте и домыслах. Если в акведуке нет воды, значит, выпили… венецианцы. Если в акведуке есть вода, значит… венецианец помочился туда. Вот, примерно, как относится толпа к этим купцам.

Европейцев в городе не просто много, их очень много. Более шестидесяти тысяч человек. Почти так же, как в самой Венеции. И это не только и не столько ремесленники, нет, это – военные, торговцы, ростовщики, чиновники венецианской республики. Уже вся торговля под Венецией, все порты под ними. Греки, армяне, еще сто лет назад богатевшие на торговых операциях, сейчас не имеют с этого ничего.

– Мне это интересно с нескольких позиций, – после продолжительного эмоционального рассказа гостей я стал медленно и вдумчиво говорить. – Первое, именно засилье европейцев делает невозможной торговлю с Русью. Мало того, что она на фоне торга с мусульманами и с крестоносными государствами Русь не интересна, так из Днепра не выпускают. Второе, они не хотят женитьбы императора на русской княжне, а это уже серьезная причина, чтобы и мне вмешаться.

Византия хиреет и чахнет не только под нажимом турок или по причине внутренних своих дрязг, она не торгует. Все на откупе Венеции, крошки с этого стола подбирают Генуя с Пизой. А Византии – ничего. Уже и политику государства начинают диктовать венецианцы, по крайней мере, в области экономики точно. Да вся экономическая система империи – это Венеция. И скинуть ее просто так нельзя.

– Все понятно, что вы хотите сделать: уничтожить монополию Венеции, захватить их ресурсы, – продолжал я свой монолог. – Теперь о последствиях…

Надвигался Крестовый поход, который уже скоро, может, и прямо сейчас идет через юг венгерских земель, на секундочку, пока что вассала Византии. Это проблема такого масштаба, что само существование империи под угрозой. Что будет, когда европейцы, накрученные религиозным фанатизмом, узнают, как убивали и брали в рабство их единоверцев? Тем более, что Венеция молчать не станет и любые деньги даст для того, чтобы покарать и вернуть все торговые привилегии. Пусть венецианцев будут ненавидеть и в Европе, но это же, как сказал классик из иной реальности: «Он сукин сын, но он НАШ сукин сын!»

Эти вопросы были мной озвучены, но ответа внятного я не получил.

– Не думаете же вы, что Братство сможет остановить крестоносцев, уберечь от начала разграбления болгарские и сербские земли, а после и греческие? – уже повышая голос, спрашивал я. – А что дальше? Венецианский флот начинает пиратствовать в Эгейском море, рассекая на две части Византию и давая возможность туркам активизироваться? Они не упустят момента.

– Ты против? – не выдержал накала моего спича Дионисий и с раздражением в голосе спросил.

– Нет, – ответил спокойно я, чем вновь поверг всех в шок.

Кричал, доказывал, что это невозможно, что все будет только плохо, что торговля станет, а после не отказался участвовать в авантюре. Но я действую не ради империи, она только инструмент, мне Русь поднимать нужно. А ссора Византии и Венеции, если только торговцы-остравитяне не решатся на штурм Константинополя, только на пользу. За неимением гербовой бумаги, пишем на простой. Так, не имея многих торговых партнеров, Византия посмотрит на Русь и будет покупать все, что мы предложим. И по хорошим ценам. Может быть, даже разрешит вывоз своего серебра.

– Тогда как? – видимо, запутавшись в моих словах, воскликнул Дионисий.

– Первое, нужно перегородить Дарданеллы. Там узко, достаточно будет поставить препятствия в виде цепей, по берегам катапульты с греческим огнем и камнями. Не пройдет венецианский флот, так и не возьмет Константинополь. Крестоносцам с земли взять город куда сложнее. Далее, это готовить склады с питанием и даже бордели на пути следования крестоносцев, готовить баржи, чтобы переправлять их через проливы. Причем, сразу без промедлений и целыми отрядами. Когда часть войска будет на другом берегу, они меньше будут думать о нападении. Дать им еще и денег. А где не понимают, так бить сильно и нещадно, – я вновь распылялся.

Да, много из меня лезло эмоций, но я понимал, что это исторический шанс для Руси, для Братства. В такой мутной водичке можно столько добра поиметь, что в последствии под копье поставить десятки тысяч рекрутов, иметь стабильную экономику, развивать города. Это импульс для Руси.

Меня слушали. Было понятно, что присутствующие до конца не понимают опасность от крестоносцев, впрочем, как и от Венеции. Я знал, то, что хотят сделать «синие» в Константинополе, в иной реальности случилось. Я читал, чем это все обернулось.

Да, Венецию выгнали, но застопорили торговлю почти полностью. А от крестоносцев была реальная угроза захвата Константинополя и Мануил, этот же, ныне правящий василевс, стягивал войска к столице, всерьез думая о том, что город будут брать. Может, и не брали только по той причине, что деятельному императору удалось стянуть серьезные силы, даже оголяя границу с турками. А еще он заплатил жалование варяжской страже и пятнадцать тысяч отличных воинов остались в Константинополе.

– Три таланта золота и полное обеспечение, доля в добычи, – прикидывал я стоимость своих услуг. – Братство выступит, как союзники, но и наемники.

Я вновь шокировал я гостей. Почти восемьдесят килограммов золота – это, если условными бюджетами мерить, больше половины от всех доходов Руси, всех княжеств. А тут еще и обеспечение, долю в награбленном. Очень много я запросил, следуя правилу просить всегда больше, чтобы дали то, на что ты рассчитываешь.

– А чем ты существенно помочь сможешь? – спросил Арсак. – За такие деньги нужна очень большая работа. Императору вся варяжская стража дешевле обходится.

– Я вызову своих братьев и послушников. Это три тысячи воинов, еще запрошу своего зятя хана Аепуприслать тысячу своих лучших воинов Степи. Учитывая то, что в империи уже восемьсот послушников Братства, а следует еще набрать до тысячи, то считайте, сколько воинов будет здесь, – сказал я, после строго окинул всех своим взглядом и продолжил. – Но империя должна объявить Русь своим стратегическим союзником, указать булгарам, например, чтобы в течение года никто не смел нападать на русские земли, связаться с великим князем и обязать его дать слово, что, если что, он защитит мои земли и моих людей.

– Шесть тысяч воинов, если набрать тысячу? – недоуменно сказал Дионисий, будто не услышав моих требований.

– Это конные? В доспехах? – уточнял Арсак.

– Часть пешцы в бронях. Но можете расспросить Геркула, как они дрались тогда на Холме, а нынче мы их усиливаем, – я встал, показывая, что встреча завершена. – Мы договорились. Когда будет выполнена часть условий, можно планировать атаку.

Все гости встали и пошли на выход, пребывая в недоумении. Но это именно они задумали великое дело, весьма прибыльное для меня. Не я предложил, я могу и в стороне постоять, посмотреть, как станут развиваться события. Как бы не подставляли Братство, если у меня будет два таланта золотом, да еще и пограблю знатно, то… Нельзя в этом времени заработать серьезный капитал без войны и грабежа, так что будем делать то, что нужно.

Талант – это двадцать шесть килограммов золота. А я сторговался на двух талантах. То, что Братство станет одномоментно богаче, чем все великое княжество Киевское, факт. Но я собираюсь дать Изяславу целевые средства. Скажем, на строительство новой засечной черты. Будем двигать степь дальше, на юг.

Опасно снимать много своих войск, но еще более опасным является то, когда воины не при деле, а только сидят по домам, да иногда тренируются. Уже должны были заработать две оружейные мастерские, производство панцирей возрастет до пяти штук в день. Должны были вскрыть и две селитряные ямы. Найдем, чем воевать. Эх, какие перспективы открываются!

Глава 4

Я наблюдал, как одна колесница, запряженная четверкой необычайно красивых и мощных коней, обходила другую свою товарку. Разница между двумя «болидами» была только в цвете, который доминировал в украшательстве колесниц. Сейчас зеленая обходила синюю.

В неистовстве бушевала толпа, собранная на лавках величественного ипподрома Великого города. Накал страстей был столь очевиден, что меня обуревали сомнения в возможностях охраны сдержать людей и не дать буйству эмоций перерасти в побоище между болельщиками и стражей.

Сидящие, скорее все же, стоящие, по разные стороны ипподрома, фанаты или синих, или зеленых, слали проклятия друг другу. Одиночные выкрики вряд ли могли услышать оппоненты, все же их разделяло большое пространство гоночной трассы, а так же убранства в виде статуй и обелисков посередине величественного развлекательно-спортивного комплекса, но все знали, что там, в шагах двухстах, враги. Правда, кричалки с проклятиями и обзывательствами, которые массово подхватывала толпа, сливались в единый хор, и были слышны даже далеко за пределами ипподрома.

Голые задницы, задранные одежды с демонстрацией своих детородных органов – все это было столь массовым, что не понятно, зачем именно люди пришли на ипподром: или поболеть за свою команду, или же продемонстрировать свои «хозяйства». Были и те, кто мочился прямо тут, на спортивном объекте. Тут же пили вино, ели, периодически дрались.

Что сказать? Нам, варварам не понять глубинную сущность происходящего в колыбели цивилизации. Может обнаженная ягодица – это некий тайный знак, система «свой-чужой», ну чтобы вдруг в компанию к цивилизованным людям не попали варвары, по-дикарскистеснявшиеся показывать свои интимные места прилюдно?

Не скажу, что русичи все такие интеллигенты воспитанные, нет, перед битвой показать свой член или задницу считают важным многие воины. Но в этом случае, хотя бы есть объяснение: воины и сами «жгут мосты», настраиваются на битву без мыслей о сдаче, ибо оскорбляют противника; а так же очень важно позлить врага для того, чтобы сделать из вражеской армии вооруженную неуправляемую толпу, стремящуюся быстрее покарать обидчиков.

В чем глубинный смысл сейчас показать свои задницы с передницами? Я, как человек намного больше понимающий во многих аспектах человеческого бытия, чем кто-либо из присутствующих, мог объяснить что есть такое ипподром для Константинополя. Это место психологической разгрузки. Тут люди расслабляются, превращаются в животных. Они свободны в проявлениях самых низменных своих качеств. Здесь письку покажут, так, может быть, но далеко не факт, не станут творить непотребство в иных местах.

Думаю, что императоры прекрасно понимали, когда вводили массовые представления в жизнь города, что не случись выплеска эмоций на ипподроме, эмоции захлестнут улицы города. Те правители в Риме, которые тратили огромные средства на строительство амфитеатров, как и главного – Колизея, понимали, зачем они это делают. Хлеба и зрелищ требует толпа. Они это получают.

Между тем, возница зеленой колесницы, когда увидел, что на шестом круге синий начинает вырываться, взял камень, который был приготовлен и находился в мешочке, притороченном к борту колесницы, ну и кинул вначале в своего оппонента, а, промахнувшись, другой камень запустил в коня соперника. Толпа в неистовстве взревела и даже нашлись те, кто рванул в сторону трассы, наверное, чтобы покарать нечестного возницу, но бунтари были сразу же взяты под руки стражниками и уведены прочь. Кстати, а неплохо тут стража работает.

– Как тебе, Иван, гонка? И твое мнение, воевода Владислав, мне так же интересно, – наконец-таки соизволил к нам с Гривнем обратиться василевс.

И я и глава русского посольства Иван, сидящий по правую руку от императора, выразили ту позицию, которую от нас ждут. Мы должны были восхититься? Конечно! Должны понять размах мероприятия и благодарить василевса за самые яркие впечатления в своей жизни? Это и было высказано.

– А какие забавы у вас на Руси? – поинтересовался император.

Говорить о языческих праздниках, которые являются главной составляющей всех развлечений русского человека, не приходится. Сжигать соломенных баб, прыгать через костер и мять после этого девок в лесу – не самое благочестивое занятие, хотя весьма увлекательное. И я думал, что ответить, пока Иван Гривень скучно рассказывал о том, что для истинного русского христианина главным развлечением является поход в церковь и молитва.

– Кулачный бой – вот одно из наших развлечений. А еще у нас есть что-то похожее на рыцарский турнир, – нашелся я что именно сказать.

Лучше пусть думает о русичах, как о воинственных людях. Как бы не кичилась империя, но память о варварах, которые надавали ей пинков, стала уже частью менталитета византийцев. Мануил прекрасно понимал, что есть такое христианство, но знал и о существовании другой сферы жизни, может на нынешнее время, более глубинной. Человек, сколько он не верь в Бога, часто ведомый жаждой наживы и стремлением к выживанию. И я сейчас сказал, что русский человек – это боец по своей философской доктрине.

Приглашение прибыть на внеочередные гонки, посвященные решению императора жениться, пришло еще неделю назад. Я же знал, что готовятся игры и раздача хлеба уже через три дня после того, как русская делегация была представлена императору. Это они пять дней обсуждали формат праздника и кто с кем рядом сидеть будет.

Ипподром – это не только психологический клапан разгрузки горожан Константинополя, это еще и место политических решений, разговоров, заключения союзов и объявления политическим оппонентам войны. Тут сердце Византии. Так что не только мой статус сработал на то, что я оказался по левую сторону от василевса, но и мои временные союзники из партии «синих» подсуетились.

Получалось, что почти два часа я и Иван Гривень будем сидеть рядом с Мануилом. Это время, когда можно задавать вопросы василевсу, просить, жаловаться, да что угодно. Император все услышит, но не на все отреагирует. То же удобно. Если проблема сложная и василевс не хочет участвовать в ее решении, так просто сделает вид, что увлекся зрелищем, в ином случае, соизволит обсудить.

Мануил был умен, это уже понятно. Но интересно было, какой он еще и внешне. Я не смог рассмотреть императора при первой встрече, так как он большую часть времени просидел на троне сильно выше прямого взгляда, а голову подымать нельзя. Зато вот такая демократическая форма общения на ипподроме позволяла более детально понять, какой «фрукт» достается Евдокии Изяславовоне.

Ясно, конечно, что будь Мануил трижды уродом, княжна выходила замуж, скорее за империю, чем за императора. Но мне все-таки было важно, чтобы Евдокия не получила сложную, многострадальную судьбу. Для женщины вся судьба – это ее замужество. И было у меня некоторое чувство ответственности за эту девчонку, которая, при иных обстоятельствах, могла стать моей женой.

Что ж… Евдокии повезло. Ее муж был красив, что даже я, для которого понятие «мужская красота» почти что и не существует, должен признать – он должен был привлекать своей внешностью женщин. Светловолосый негр. Именно так, и темная пигментация кожи единственное, что могло бы смутить женщину.

Мануил высокий, хорошо сложенный физически и весьма недурно образованный человек, он умел улыбаться, «играть лицом», меняя мимику. Император умел нравиться, быть привлекательным и располагал к себе при близком общении. Выращенная в условиях, когда одним из главных развлечений княжны было наблюдать за тренировками воинов, Евдокия должна была увлечься своим мужем, которому не чужды занятия с мечом и на коне. Конечно, статями я превосходил Мануила, может и внешне был привлекательнее, но брак Евдокии должен быть не самым тягостным для русской княжны.

– Я люблю рыцарские турниры. После свадьбы, обязательно устрою. Нужно будет разослать приглашения славным европейским рыцарям, – говорил василевс, будто отрешенно, а после он повернулся ко мне и серьезно, почти шепотом, сказал. – Не так давно ты спрашивал знакомых тебе людей, как я отношусь к некоторым событиям в Константинополе, что уже были и что будут… Я знаю все и обо всех, не сомневайся, воевода!

Это был не намек, это прямое доказательство тому, что Мануил знает о готовящемся погроме венецианцев. Хочет, наверняка, оставаться несколько в стороне, чтобы иметь возможность отыграть назад, если что-то пойдет не так, но именно император стоит на острие ножа, который должен поразить засилье Венеции в империи.

Что ж… я уже дал свое согласие, уже отправлены через Венгрию люди, которые должны в самые сжатые сроки доставить сведения моим людям. Через два месяца я рассчитываю, что войско Братства будет на подходе к границам империи. Если большой обоз не брать, а пехотусадить на телеги, что и предписано в бумагах, что я послал Никифору, можно вполне быстро добраться до империи.

– Скажи, Иван, – теперь Мануил развернулся уже к послу. – А ты послал к своему правителю просьбу, чтобы он прислал мне пять сотен воинов, как и лучших своих рыцарей для участия в турнире?

– Да, василевс. Корабли с грамотами уже ушли. Там лучшие гребцы, они быстро достигнут Киева, – отвечал Иван Гривень.

Я задумался, как это корабли прибудут к Киев, если еще месяца полтора, если не два, Днепр будет покрыт льдом. Но это вопросы уже посла, пусть думает. Я же рассчитываю на сухопутные пути через Галич на Венгрию.

– Я слышал, что ты даровал много даров патриарху Косме? – вновь обратился ко мне император.

Тон василевса звучал несколько угрожающе. И я понимал почему. Император крайне недоволен патриархом Космой II Аттиком. Дело в том, что глава православной церкви принимал у себя в доме еретика и бунтаря Нифона, сидел с ним за одним столом, а еще Косма сам же об этом факте рассказал общественности. Это был вызов. Нифон – еретик, был таковым признан официально. Так что патриарх, можно сказать, идет против самого императора, пусть прямо об этом и не заявляет.

– Василевс, я даровал не Косме, а храму нашей общей, христианской, святыни – Софийскому собору. А что до патриарха… Прости за дерзость, великий правитель, но я не вижу в патриархе той силы и святости, которые дарует Господь своим ставленникам на Земле. В тебе ее больше, – сказал я и состроил такую огорченную, смиренную мину на лице, что Мануил не мог не проникнуться.

Нужно же чуточку и польстить императору. Мне не сложно, если только для собственного блага.

– Ха! Ха! – рассмеялся император. – Ты хорошо стал ориентироваться в делах моей империи. Плут, но мне это нравится. Ты не ромей случаем? Может, я чего-то не знаю?

– Нет, василевс, я лишь дальний потомок правителя Польши, – отвечал я, все еще играя смиренного человека, ждущего гнева правителя.

– Вот как? Интересно. Ты, наверняка, дитя грехопадения. Не опасайся меня, я честность люблю. А мудрость, тем паче. Ты правильно оценил обстановку и принял мою сторону в споре с патриархом, – лицо Мануила резко стало серьезным, даже с оттенком злобы. – Мне доложили, что ты ранее стремился быть с моей будущей женой. Так ли это?

Вот я уже и в центре политических интриг. Меня предупреждали о том, что слухи о порочности невесты императора весьма полезны для зеленых, но еще больше нужны европейцам, которые планировали женить Мануила на ком-нибудь из Европы.

– Выбрали самого статного из русов, меня, молодого, и решили играть чувствами твоими, император, ну и моими тоже. Я обагрил бы свою саблю кровью сплетников. Где я? Как могу быть соперником великого василевса? Или где мой разум, чтобы даже думать об этом? – сказал я, причем нарочито громко, чтобы слышали те, кто толпился за троном императора в попытках расслышать наш разговор.

– Иван, а ты что скажешь? – задал вопрос русскому послу Мануил.

– Княжна не хотела ехать никуда из Руси, она не знала, насколько величественная империя и сколь прекрасен василевс. Вот и придумывала шальная девчонка причины, подставляя воеводу, без ведома его самого, вот только зашла с выдумками далеко, – отвечал Иван.

– Да, я заметил, что она умна и может интриговать. Передай, посол, моей будущей жене, что ее роль – поддерживать мои начинания, но никогда свои собственные, – сказал император, а Иван Гривень заверил его, что все передаст, но и сама княжна понимает место женщины рядом с таким сильным мужчиной, которым является василевс.

Далее разговор вновь прервался, так как зеленая колесница, наконец, пересекла черту последнего круга гонки, выйдя вперед. Сейчас готовилась вторая пара возниц, а распорядитель кричал в медную трубу о том, какие прекрасные колесницы начнут гонку и сколько у кого побед.

Я уже многое успел сделать в городе. В отличие от многих людей в этом времени, никуда не спешащих и могущих посвятить два-три дня отдыху по прибытию на место, внутри меня бурлила жажда деятельности. Если случалась минутка бездействия, то приходили разные мысли и тревоги за жену и свои поселения, не уместные сейчас. Нет телефона, чтобы позвонить и узнать, как дела, значит нечего себя накручивать.

Собору я подарил две сотни хороших, была возможность сравнить с тем, что были в Святой Софии, свечей. Думал дарить ли ладан. Уж где-где, но в главно соборе его должно было быть много. Нет, не много. Причем, тут либо не знали, как можно производить ладан из подручных смол, либо не наладили такое производство. Так что даровал и ладан. Понятно, что это не то вещество, что нужно, но как заменитель в другие храмы, сойдет.

А еще я подарил икону. Вот так! ИКОНУ! Дело в том, что я все держал в тайне того самого художника, который расписывал стены в доме убитого Степана Кучки. Он оказался гением, но владеющим очень спорным искусством. Опасным было вовсе начинать иконопись, на это нужно столько санкций заиметь, что сложно представить. Даже волей митрополита не прикрыться. Но монаху, если еще и адекватный митрополит на Руси, можно, особенно во время проблем с Церковью в Византии. Приняв постриг и став иноком Феофаном, первый русский иконописец «набил руку» копированием ликов с других, византийских, икон.

А после выдал… По канону, хотя Феофан умеет куда как лучше рисовать, писать, чем разрешает Церковь. Но лик Христа на его иконе был, словно говорящий с тем, кому посчастливиться лицезреть образ. Сложно было решиться на то, чтобы отдавать такой шедевр, но на кону стояло намного больше.

– Вы оба должны знать, что я не поддержу решение пока еще патриарха Космы даровать Томас Русской Православной церкви. Ваш митрополит не станет патриархом, – после продолжительной паузы, сказал василевс.

Он был решителен, даже сжал кулаки в знаке непреклонности в данном вопросе.

Что ж, я и сам предполагал, что легкой прогулки на пути становления Русской Патриархии не случится. Однако, Слово уже прозвучало. И это Слово – дарование русским собственной Церкви. Косма, понимая, что дни его патриаршества уже сочтены, будто мстил василевсу, накидывая проблем Мануилу в политической плосксти. Мол, хотят русичи своего патриарха? Так пусть так и будет! А после… И как тебе такое, Мануил Комнин? Станешь ссориться к родственниками своей жены?

– Крестоносцы будут на границе империи меньше чем через месяц. Может только немного их задержит распутица в полях. Ты, воевода, предсказывал проблемы для империи. Я склонен не верить, а знаю, что так оно и будет. Такую массу воинов сложно заставить вести себя благонадежно, – говорил император, быстро переключаясь от темы с патриаршеством. – Формирование складов, сопровождение, стягивание войск к столице – это здравые решения. Все это уже началось и ударит бременем для империи. Ускорься и ты.

А после император, под удивленные «ахи» вельмож, бывших на императорском балконе ипподрома, василевс максимально склонился ко мне и шепнул на ухо:

– Я рассчитываю на тебя, но держись подальше от Евдокии.

После этого разговора я больше не видел императора, хотя Иван Гривень хаживал к нему, как на работу. Впрочем, это и была его работа. Вопросы о свадебной церемонии были важными. Даже выбор имени священника, который будет венчать Евдокию и василевса, стал дискуссионным. Отчего-то Иван настаивал на том, чтобы это был пока еще действующий патриарх, но император оставался против.

Я же решал свои вопросы. Были встречи с генуэзцами. Уж коль скоро должны убивать венецианцев, приходилось искать иные рынки сбыта своей продукции.

Предложить Генуе было что. Та же моя бумага оказывалась куда как лучшего качества, чем жалкие попытки ее создать в Европе. Мы отбеливали листы, основывались на материале из льна или даже льняной ткани, делая лишь минимальные добавки крапивы.

Стекло генуэзцев так же заинтересовало. Мало того, я намекнул, что не против создать совместное производство зеркал, если мне предоставят лучших стекольных мастеров. Во Владово попытки создать зеркала были, даже более-менее удачные. Надували пузыри из стекла, разрезали их, покрывали одну сторону серебром. Но все равно не выходили изделия хорошего качества. Чего-то не хватало, может быть еще одного взгляда на технологию со стороны. Кстати, раскатывать стекло так же не получалось, но все это с приставкой «пока».

Конечно, производство должно было быть в моих землях без права мастеров покидать их в течении пятнадцати лет.

Знал бы император, что я такими договорами еще и способствую политике Византии, может, наградил бы чем. Ведь присутствие Генуи на русском рынке – это прямое стравливание ее с Венецией, по крайней мере, локально. Из Крыма нужно выбить венецианцев, и пока там может обосноваться Генуя, рядом с русскими факториями, конечно, ну и с Тьмутараканскимкняжеством, восстановлением которого нужно будет заняться сразу же по окончанию миссии в Константинополе.

В любом случае, есть уже купцы: и греки, и армяне, генуэзцы, которые готовы плыть на Русь и торговать, а это, на фоне войны в Степи и отвоевания Приднепровья, очень большое дело. Неужели все-таки проекту «Торговый путь „Из варяг в греки 2.0“» быть? Нужно ускорить производства разных товаров, чтобы не только за медом ездили торговцы, а то, как перезапустим торговый проект, так он и задохнет. Стыда не оберусь, столько сделать и получить пшик.

Глава 5
Интерлюдия

Боброк прибыл в Кокшаров, городок, что был захвачен союзным войском под началом Муромского князя Глеба Ростиславовича. Вот только основное войскоушло с частью добычи, оставляя в городке лишь войта-управляющего и необходимое для обороны число ратников. Ранее Боброк был в войске младшего воеводы Никифора, и они так же знатно пограбили черемисов, приводя их к покорности. Но это было южнее Кокшарова.

Причиной визита одного из приближенных к воеводе сотника, было то, что Никифор послал молодого витязя-брата организовать сообщение между двумя фортпостами Братства на чухонской земле. Но была иная, тайная миссия прибытия Боброка. Он должен был проинспектировать Богояра, ставшего войтом Кокшарова. Никифор узнал, что много из захваченного добра, Богояром не было отправлено в Воеводино.

Что это? Новая измена отца воеводы Братства? Сам Владислав Богоярович не особо доверял своему родителю, просил присмотреть за его поведением. Вот и присматривали.

И что увидел Боброк, когда прибыл в городок? А то, что тут, под флагом Андрея Первозванного творится сущий вертеп. Воины набрали по две, а то и три наложницы из местных родов, пользуют девок чуть ли нена улицах городка. Брага и мед настолько часто употреблялись, что запах напитков не успевал выветриваться из помещений и щипал глаза, входя в горницы.

В сам городок Боброка и полусотню, с которой он прибыл, пустили без особых проблем, хотя было видно, что радушного приема не будет. Витязь входил в город, будто к врагу в гости, а не к своим братьям. Богояр же не соизволил даже выйти из своего терема, когда прибыл более статусный человек в Братстве. Все же Боброк – витязь, а Богояра окрестили иноком-воином, пусть и войтом города Кокшаров.

– Чего явился? – спросил Богояр, с порога проявляя недружественную встречу.

Тон войта был настолько уничижительным, что витязь чуть было не выхватил свою саблю, которую, следуя примеру воеводы Владислава, стал предпочитать мечу.

– Как ты меня принимаешь, войт? – стараясь все же сдерживаться, спросил Боброк.

– А мне что, еще дорожку песочком посыпать тебе, отрок? Али в пояс кланяться? – усмехнулся Богояр.

Боброк растерялся от такой наглости и презрительности в свою сторону. Витязь судорожно продумывал варианты развития событий, вернее как именно уйти из города с наименьшими потерями. Было понятно, что его провоцируют на агрессивные действия. Возможно, Богояр рассчитывал после обвинить именно Боброка в неадекватном поведении.

Оглядевшись вокруг, обведя просторную горницу взглядом, витязь насчитал сразу восемь ратников, в то время, как за дверью витязя дожидались только трое бойцов его ближнего десятка. И даже такие цифры не испугали бы Боброка, случись нужда вступить в бой.

В последнее время витязь сильно поднаторел в воинском искусстве, а используемая, удивительно удобная, конструкция сабли, даже предполагала небольшое преимущество перед мечом, вот только Богояр… Войт был сильным бойцом, очень сильным, техничным и опытным. Не факт, что Боброк смог бы справиться с одним только войтом.

Хотя, какой он нынче войт? Все поведение Богояра говорило о том, что отец воеводы Влада предал Братство.

– Скажи, войт, а почему ты предал вновь? – напрямую спросил Боброк, пытаясь прощупать настроение присутствующих бойцов.

Нет, они не пошевелились, их не смутило то, что Богояр вероятный предатель, значит воины осознанно тут и не станут колебаться, если встанет вопрос о выборе стороны. Нет, не Братство они станут защищать, эти ратники прибыли когда-то с Богояром, ему лично преданы. Но смущало то, что стяг организации реет над теремом. Так что это? Флаг Братства на месте, но войт свою политику решил проводить?

– Что, витязь-брат? – Богояр усмехнулся. – Свои возможности оцениваешь? У волчат зубки режутся, на волков смотрят с вызовом?

– Просто отпусти меня и все, – решил Боброк попробовать договориться.

– А я и не держу тебя, – Богояр развел руками. – Иди!

Что-то тут было не так. Просто отпускать? Но Боброк по-любому расскажет все, не понимать этого войт не мог. Или же Богояр решил уничтожить всю полусотню на выходе, чтобы никто не знал в городе о случившемся? Значит, тут есть лояльные Братству люди. Потому и флаг не снят.

– Почему, Богояр? Владислав же твой сын? – чуть пятясь назад, спросил Боброк.

– Сын? – встав с лавки, будто разбуженный буйный медведь-шатун, кричал Богояр. – Думаешь, что я не знал своего сына? Сердце мое не знало сына? Он не мой сын! Он бесовской, али еще кто, но не Влад! Мой сын иначе ходил, иначе думал, поступал, Бога и меня боялся. Такое в одночасье не проходит. Он не мой сын!

Боброк аж пошатнулся, причем не понять от чего больше: от того, что и сам замечал во Владиславе Богояровиче много несоответствий в повелении, сравнительно обычного, или даже необычного, мужа, или от того, какой напор и энергетика шла от Богояра. Отец знает своего сына, может только чуть меньше, чем могла бы знать мать.

Разум витязя помутился. А не служит ли он Лукавому? Может так быть, что сам Нечестивый опутал разум Боброка и многих других людей? Все может быть.

Витязь потряс головой, приходя в себя. Нет, не может быть! Нечестивцу нет доступа в храм, а воевода постоянно там бывает, молитвы знает, осеняет себя крестом. Нет, Влад если и необычный, то прислан Богом. И не ему, Боброку, сомневаться в решениях Господа.

– Значит так, витязь-брат, – в этот раз чин Боброка прозвучал особенно уничижительно. – Он не мой сын, я не его отец. Я остаюсь здесь и пусть выстраивает свои отношения со мной, как с чужаком. Крепость не сдам ему. Бойни мне не нужно, тут есть те, кого ты заберешь с собой.

– Значит, все же отпустишь? – удивился Боброк.

– Да. И мехами стану торговать по совести. Оплатой будут брони, они у вас знатные, а еще оружием и зерном. Тот Влад, который нынче тобой повелевает, он оценит предложение. Присылать сюда войско не нужно, встречу сурово. Камнеметы, горящая вода, всего у меня хватает, а будет еще больше, – Богояр усмехнулся.

То, что этот Влад не похож на того, кого он знал, Богояр понял давно. Но отец искал черты характера, проявления особенного поведения сына в новом человеке. Нет, тщетно. Более всего злило, раздражало, унижало Богояра, что он, как отец, не только потерял свою власть над собственным сыном, но и был унижен, казалось бы, наследником.

Послать сюда, в эту глушь, показывать всем и самому Богояру, насколько сын не доверяет отцу? Разве есть на Руси такой человек, что станет позволять с собой подобным образом поступать? Богояр не мог позволить. Однако, будучи человеком не глупым, мужчина выжидал. Сперва он искренне надеялся на то, что Влад одумается, примет власть отца. Пусть это не была бы должность воеводы, даже витязя, все эти названия ничего не значат, но Богояр хотел быть рядом с сыном и шептать ему в ухо решения.

Он ушел бы из Братства, когда уже окончательно разуверился подняться в этой организации, вот только в Галиче, где у Богояра была и земля и солеварни, сменилась власть. Все стало принадлежать Ивану Ростиславовичу Берладнику. И за это еще злился Богояр, что его имущество стало разменной монетой между Владом и Иваном Ростиславовичем. Да, Богояр хотел оставить сыну все, но это было бы решение его, отца, а не сына.

И все равно, предавать в очередной раз было сложно. Богояр разбивал костяшки пальцев в кровь, ударяя в стену, он кричал, он заливался брагой до потери сознания, но не мог найти выход из положения. Унижение, при обостренном чувстве собственной значимости – это страшная сила, способная менять отношение даже к ранее важным делам. Может быть, и поэтому Богояр убедил себя, что не предает сына, что не сын это вовсе, а бес, вселившийся в тело умершего Влада.

– Ты заберешь тех мужей, что не захотели быть со мной, хотя я даровал им и женщин и мед и сытную жизнь. Бери их, такие в Братстве пригодятся. Но и с двумя сотнями я защищу город, ты это понимаешь. Мало того, уже скоро тут будет построены еще две крепостицы. Я отдам тебе розмысла, что выдумал такие укрепления, он строптивый, не захотел работать со мной, но крепости я и сам построю. Тысяча воинов станет тут находится, не нужно сюда приходить, – сказал Богояр.

Потом были слова о том, что торговля возможна, что он не враг Братству. Из всего сказанного, Боброк понял еще одно – Богояр не один, за ним стоит серьезная сила, иначе было бы никак не удержать город, и Братство уже через полгода взяло бы обратно крепость.

Боброк, покидая город не солоно хлебавши, сильно переживал и корил себя за нерешительность. На самом деле, из почти что четырех сотен воинов Братства, предателями оказались меньше половины, остальные были готовы уйти, ну или биться с отступниками, ядро которых составляли люди, лично преданные Богояру.

Можно было дать бой. И пусть это было бы кровавое побоище, но с большими шансами на успех. Успокаивало только то, что решение уйти было продиктовано в том числе важными обстоятельствами: после любого исхода усобицы, местные взбунтовались бы и крепость было бы просто некем защищать. Так что уход, все же, наиболее верное решение. А дальше… Боброк пообещал, что еще вернется и обагрит кровью Богояра свою саблю.

Сам же Богояр, ждал новгородцев, которые обещали прислать не менее трех сотен воинов в крепость. Мало того, там, в Великом Новгороде, решается вопрос о том, чтобы воспользоваться ситуацией и встать над всеми черемисами, выгоняя Братство с региона. Чухонцы разбиты, они уже не способны собрать большое войско, а водное сообщение черемисов с Булгарией прервано строящимися крепостями, так что самая сложная и грязная работа сделана, можно нагло воспользоваться ее плодами.

Те новгородцы, что были доставлены пред светлые очи войта на следующий день после взятия крепости, онии сделали очень заманчивые предложения. По сути, промысловики-купцы обещали Богояру стать удельным князем этих земель, отправляя лишь часть дани в Новгород.

А он, мнивший себя князем, решил пойти дальше. Богояр многое увидел в Братстве. Например, систему обучения, казалось вообще необучаемых людей. Так что можно создать свое войско, чтобы стать вовсе самостоятельным. Тут хорошо бы торговать с Братством и он сделает все возможное, чтобы торг шел за оружие и броню.

* * *

– Нельзя, Алексей, сам не понимаешь? Нам здесьнужны все силы, – усталым голосом объяснял младший воевода Никифор.

– Это предательство! – выкрикнул Алексей и встал с лавки, чуть было не опрокинув массивный дубовый стол.

Мебель зашаталась, встретившись с мощной фигурой родственника воеводы Братства. А вот стоявший на столе стеклянный кубок упал, покатился на пол и разбился. Никифор осуждающе покачал головой.

– Сядь! – отринув вид уставшего человека, жестко сказал младший воевода. – Ты понимаешь, что без воинов мы, и Владислав Богоярович с нами вместе, потеряем все, вообще все. Давай лучше обсудим, что делать дальше, выставлять ли воинов сейчас, на Выксу и Муром или занимать оборону.

Алексей взял себя в руки и обратно сел за стол. Воин демонстративно громко и резко пододвинул к себе горшок с гречкой с тушенным мясом, после стал молча есть.

Алексей понимал, что частью, может даже и большей, младший воевода Никифор прав. Но эмоции требовали исполнения даже безумных приказов Владислава Богоярович. Вокруг одно предательство. Коварство Богояра, сведения о котором пришли три дня назад, сильно выбило из себя Алексея. Ему даже стало жалко своего племянника, которого вновь предал отец. Алексей и сам чуть не поверил в то, что Богояр изменился. Но люди не меняются, меняются только обстоятельства.

Большое войско мордвы выдвинулось в направлении Рязани и Пронска уже как две недели назад. На помощь союзникам уже тогда были посланы пять сотен воинов Братства. И все бы хорошо, против шеститысячного войска мордвы, Рязань с Муромом смогли выставить сразу же две тысячи воинов, да еще и началась мобилизация. Некоторые воины были отпущены для устройства своих земель, вот их и возвращали.

Учитывая помощь от Братства, а еще и более качественную экипировку, опыт и выучку, православное воинство должно бить мордву. И вообще было непонятным, на что рассчитывали мордвины. Одно дело, если бы такой большой набег случился осенью, так хоть урожай можно было отобрать у крестьян. А так… Города же выстоят, а после Русь соберется и пойдет наказывать, жестоко наказывать.

Все стало понятным и ясным, когда сегодня утром пришла еще одна новость, ставившая все на свои места и доказывающая, что враг далеко не всегда глупец, а чаще, так и наоборот. Пятитысячное булгарское войско осадило Новгород на Волге. Волжским мусульманам не удалось сходу взять эту, уже в основном достроенную, русскую крепость, но в Новгороде защитников не более четырех сотен. А еще булгары увели в полон почти половину мастеров-строителей, которые не успели спрятаться за стены города.

Так что получалось, что на юго-восточную Русь шла комбинированная атака и можно ожидать чего угодно, хоть бы и восстания черемисов, или же приход обиженных половцев. Воины Братству нужны тут! Свои земли нужно же защищать прежде, чем захватывать иные.

– Убери чувства, Алексей, и согласись с тем, что только мы здесь и сейчас можем решить проблему, нельзя уходить. Если падет Муром, мордва придет к нам, в сердце Братства. А еще падет Выкса, – уже спокойным голосом объяснял Никифор.

– Ты послал вестовых в Курск? Именно там нынче войско великого князя, – спрашивал Алексей.

– Киевляне не могут взять Курс и Брянск, там отчаянно бьются последние бояре Ольговичей. Сильно Изяслав Мстиславович не поможет. Ему добивать нужно Давидовичей. Но я послал и к хану Аепе и князю Андрею Юрьевичу во Владимир, – отвечал Никифор.

– Андрей тоже не придет. У него замятня с Новгородом Великим. Владимирский князь уже в Торжке должен быть, ну или брать его силой, – несколько обреченно говорил Алексей.

– Ты сам на все вопросы отвечаешь. Когда мы разобьем булгар, убежит и мордва зализывать раны, вот тогда можно и немедля отправляться по повелению воеводы Владислава Богояровича, – сказал Никифор и так же, как Алексей ранее, придвинул к себе порцию еды.

– Как все вокруг навалилось. Мы что, Господа прогневили? – разведя руками, недоуменно спрашивал Алексей.

Никифор не стал комментировать такое высказывание, по мнению младшего воеводы, оно на грани богохульства. Опытный, уже поживший на этом свете, воин он прекрасно знал, что пути Его неисповедимы и порой вообще не понять, куда могут вывести проблемы и тяготы, может быть к новой ступеньке к силе, а, может, и наоборот случиться, и ступень будет вести не вверх, но вниз.

В горницу терема воеводы, где и общались два, на данный момент, главных лица Братства на Руси, влетела растревоженная Марта. Молодая женщина была ключницей у воеводы, а еще и личной помощницей жены воеводы, Марии, хозяйки терема. Теса-Мария, чей беременный живот уже немного просматривался, милостиво дала временный кров Алексею и его жене, Улите. Дочь убитого боярина Кучки приехала к своему мужу, наверное, чтобы отчитать того за недостаток внимания к семье.

– Там! Там! – задыхаясь от отдышки, пыталась сказать Марта, указывая в сторону женской половины терема.

– Ну же, что там? – спросил Никифор.

– Там служанка боярыни Тесы-Марии с пеною у рта корчится от боли в животе, – выпалила ключница.

– Что с Марией? – в унисон выкрикнули два мужчины.

– Рвет ее сильно! – сообщила Марта.

Никифор решительно встал из-за стола, подошел к распахнутой двери в горницу и во все горло закричал:

– Никого не выпускать, кто выходил сегодня за пределы города, изловить!

Никифор замолчал, задумался. А после решительно подошел к Алексею.

– Сдай свой меч, Алексей! – потребовал Никифор.

– Ты ополоумел? – выкрикнул воин, жестко посмотрев на младшего воеводу.

– Ты не подчиняешься моему приказу? – не менее решительно спросил Никифор.

– Да объясни, почему я? Ты думаешь, что Марию отравили, и это я? – удивленно, несколько сбавив тон, спросил Алексей.

– Не ты, но…уж прости, я подозреваю среди прочих жену твою, Улиту Степановну. И ты можешь из-за нее натворить глупостей, – сказал Никифор.

* * *

Вот мне интересно, а много ли таких людей, которые могут похвастаться, что провели собеседования с тысячей человек меньше чем за неделю? Думаю, что подобных кадровиков в далеком будущем не так много. И что говорить про нынешнее суровое средневековье? А я… ладно, пусть мы… это сделали.

Я принял решение, что буду лично, на худой конец, прибегая к помощи тех братьев, кому доверяю, разговаривать и тестировать кандидатов на вступление в Братство. Цели такого мероприятия разные. Так, мне не нужны откровенно криминальные элементы, которых можно заподозрить в связях с теневым миром большого города. Пусть отправляются к черту и те, кто посчитал главной целью вступления в Братство наживу. Нет, материальный вопрос, он всегда важен, но в такой организации, как мой православный Орден, кроме денег, должна быть идеологическая надстройка, основанная на религии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.