Валерий Гуров
Барин-Шабарин

Глава 1

– А что, дороги-то нельзя было отремонтировать? Это не военная колдобина, это, мля, распил бюджетных денег! – раздраженно сказал я, когда мой УАЗик в очередной раз тряхнуло.

– Алексей Михайлович, я же говорил, что лучше было бы на моей Тойоте поехать, – надменно сказал мой сопровождающий, временный глава чего-то там, Константин Ухватов.

Этого ухаря приставили ко мне, когда я неожиданно решил объехать тот район, от которого и буду баллотироваться в республиканское самоуправление. Скажем так, самый «таинственный» район из тех, где проживает мой электорат. Такой эпитет район получил от меня не потому, что здесь происходят какие-то магические, мистические дела. А из-за того, что в этом регионе, уже давно освобожденном и глубоко тыловом, таинственно пропадают деньги.

Только вот тайна эта – так себе, и основана лишь на том, что все молчат: одни боятся хоть что-то сказать, другие сами на потоках сидят, третьи «хатаскрайники», которые закрывают глаза и трясутся, чтобы не потерять свое место. Все, как везде, но всё-таки здесь, в местах, где еще недавно громыхали прилеты, должно быть иначе. Для чего тогда все это, если не менять страну и не меняться самим?

Бюджет, если судить по бумагам, должен был устроить в этом регионе прямо-таки потоп из денег. Якобы потрачены уже миллионы рублей. Считается, если только листать бухгалтерию и никуда не смотреть, что деньги пошли на дороги, на расчистку и восстановление городов и деревень. И что-то и вправду сделано, по крайней мере, в отчетах красочно и эффектно представлено сугубо целевое освоение средств, какие-то фото приложены, по принципу «до и после». Первые километров десять я тоже думал, что настала справедливость в Богоспасаемом Отечестве. Такие дороги у областного центра положили, что и в Москве-то далеко не везде так. Ну красота!

А потом… Я смотрел на детализацию проектно-сметной документации – и где-то на десятой странице у меня прорвался смех. Как же нагло воруют! Достать такой документ вообще получилось только потому, что такой вот, как и я, с незамутненным сознанием и не повязанный в коррупции, пришел в республиканскую администрацию. Он там теперь воюет, в кабинетах, и не понять, где легче: в бою есть враг, он осязаемый, его видно, а здесь, вроде бы, и свой… Как у Владимира Семеновича: «И не друг, и не враг, а так…» Или все же выходит, что именно враги, а не так?

Но не все плохо, вот и программа «Время героев» заработала. И это можно было бы назвать той самой магией, ведь, окунувшись в болото государственного управления, я понял, что в России могут буксовать любые программы, что направлены на уменьшение мест для водопоя у реки с национальными доходами. А мест там теперь поубавится, если хотя бы двадцать процентов честных людей придет. Тех, кому за державу обидно – и поэтому мзду не берут.

И вот когда понимаешь, что есть еще кто-то, кто ранее сражался на поле боя, а теперь готов биться за будущее страны, становишься еще более требовательным к самому себе и к своим поступкам. Начинаешь верить, что не один, что можно очищать от скверны страну. Так что, как только я был включен в списки ведущей партии России, посчитал своим долгом знать, от какого региона страны я буду избираться в республиканский парламент.

Воевал я несколько западнее, хотя и в эти края заезжал. Так что в другом регионе на пузе прополз, может, и больше ста километров, там знаю каждое дерево, сарай или гараж, что были укрытиями, а теперь здесь хочу так же изучить новый театр действий.

– Костя? А вот здесь написан функционирующий магазин. В него поставки какие-то были продуктов социальной корзины? Где магазин? – спросил я у сопровождающего.

– Вражеский дрон недавно разнес. Мы строим, а они разрушают, – отвечал явно раздраженный Ухватов.

– И бьют только по отстроенным зданиям? Ну да, там же склады боеприпасов и пункты управления. Верю! Но тогда почему в ворохе документации нет оценки повреждений и сметы от головного застройщика по восстановлению? Это же объект первостепенной важности, – продолжал я наседать на бывалого чинушу.

– Магазин есть рядом, здесь, в квартале. Людей-то всего вернулось в дома – примерно две тысячи, это раньше проживало более пятнадцати, – отвечал Ухватов.

В принципе, можно было уже особо ничего и не спрашивать. От того, чтобы не оказаться на больничной койке со сломанной челюстью или еще какой-нибудь частью тела, этого хлыща отделял разве что курс психологии, который мне пришлось выучить во время учебы в проекте «Время героев».

Там уж больно сильно напирали на важность психологии и этику деловых отношений, хотели, видимо, научить воинов сдерживаться, не силой дела решать. Ну, ладно. Но то, что я подам запрос в Следственный Комитет на проведение аудита – к гадалке не ходи. Это теперь часть моей работы, и, если есть возможность не кулаками или автоматом решать вопрос, а в правовом поле, то это нужно делать. Государство – это система, но не хаос! Это нам так же успели внушить.

– Гуманитарка хоть по списку или тоже спиз… – все-таки не всегда помогает выученный курс психологии и этики деловых отношений, ну прет назвать вещи своими именами, особенно, когда эти имена сплошь матерные.

– Не извольте беспокоиться, пакеты с гуманитарной помощью строго по списку, – ерничал сопровождающий.

У меня не было времени на то, чтобы перепроверять каждый пакет с продуктовым набором, средствами гигиены и лекарствами. Это ведь были даже не пакеты, а ящики. Деньги на эту помощь были выделены моей партией, которая проплатила и некоторым организациям за то, что гуманитарка дойдет до адресата. И как мне ехать в «буханке», не забив ее полезным грузом? Я бы и Ухватова выкинул, как бесполезного, но… этика деловых отношений.

– Едем в магазин, – решительно сказал я.

– Алексей Михайлович… – мой сопровождающий замялся. – Здесь до сих пор могут летать дроны. Мы же с вами даже без бронежилетов.

Я посмотрел на Ухватова, чуть прищурившись. Если бы кто-то из моих близких увидел этот прищур, то мог бы уже кинуться уговаривать меня успокоиться и не пороть горячки. Такая вот у меня привычка – чуть прикрыть левый глаз, будто целюсь. В это время я был готов бить или даже убивать.

– Ты, Федя, лучше рот уже свой прикрой, – нарочито спокойно, даже медленно сказал я. – Целее окажешься.

– Я не Федя, – инстинктивно вжимаясь в кресло, сказал Ухватов.

– Скажу, так будешь Федей, – настаивал я, сжимая пальцы в кулаки.

– Э-э, все, хватит, я понял. Ты же не думаешь, что на тебя управы не найдется? – говорил Ухватов, выставляя руки вперед. – Поехали обратно. С тобой поговорят люди, и ты все поймешь.

– Я уже все понял, – считая в уме, как советовал психолог, сказал я.

Не нужно было даже учиться у опытных менеджеров, участвовать в семинарах и конференциях, чтобы понять, что здесь творится. Пилят бюджет, списывая потери под боевые действия. А еще, я в этом полностью уверен, гуманитарка, которая идет и по бюджету, и со стороны многих организаций, рассчитана на более чем две тысячи человек, а волонтерская так и вовсе может дербаниться сразу по выезду в регион. А я не заметил ни одного новоиспеченного гражданина РФ. Тут и двух-то тысяч человек не проживает.

На одного человека по бумагам приходится в день порядка полутора тысяч рублей. Не так уж сложно подсчитать, что если гуманитарку не раздать, или отвезти не государственную, а волонтерскую, в день только на этом выходит чистоганом сумма около трех миллионов. Пусть из этих денег миллион уходит на действительную помощь, что вряд ли, но даже так за месяц некоторые личности могут наварить миллионов шестьдесят рублей. Учитывая воровство из целевых средств, направленных на восстановление города и деревень, дорог, для социальных выплат людям, которых здесь и нет… Воруются очень, очень большие деньги. Кто там со мной поговорит? Нужно приезжать сюда сразу с бойцами и просто брать всех и крутить.

– Покажи мне хоть одного человека, – потребовал я. – Где кто-нибудь из тех двух тысяч?

– Значит, ты из тех, кто наивно думает, что мир изменчив к лучшему, что красота его спасет, или сила в правде? – задумчиво и даже несколько сочувственно сказал Ухватов. – Поехали, покажу таких же упертых. Вернее, одну упертую – бабку с детьми.

В глазах моего сопровождающего впервые я увидел человеческую эмоцию, из тех, что из скотины превращает существо в человека. Наверняка и он когда-то хотел быть честным, желал изменить мир, сделать что-то нужное и полезное. Но вот появились такие «ухватовы», которые дали денег, подсадили на власть, как на наркотик. Где-то припугнули, где-то подставили, извечный «кнут и пряник» сработал, и сам Ухватов сдался, стал частью гнойника. Ведь порой достаточно одного проступка, ошибки, чтобы полностью подмять свою совесть и честь под систему.

Только я смотрел смерти в глаза и уже видел, как старуха замахивается косой. Меня уже пугали, меня уже ломали, и я выстоял. Сложно представить, что такое они могут выкатить, чтобы я все-таки из Энакина Скайуокера превратился в Дарта Вейдера.

Болевые точки у меня, конечно, тоже есть, правда, далеко отсюда, на Алтае. Там мама, сестра, ее непутевый муж и подрастающий сорванец-племянник. Но туда даже длинные руки здешних воров вряд ли дотянутся. А дотянутся – так их обрубят и не подумают даже извиниться. Соседи у меня суровые, да и сестра стреляет неплохо, и не только из охотничьего оружия. Было дело, даже рвалась со мной на контракт, несмотря на то, что сыну три года. Так что любого чужака там встретят, а после жаркой встречи – высушат.

Мы продвинулись еще на километров десять, заехав в какой-то дачный поселок, прежде чем Ухватов попросил меня сбавить скорость. Сопровождающий начал отсчитывать дома и морщить лоб, видимо, чтобы вспомнить нужный номер. Такие телодвижения говорили о том, что он здесь нечастый гость.

– А вот, за этим зеленым сараем у них дом! – обрадованно, словно нашел клад, выкрикнул Ухватов.

Проезжая мимо тех строений, которые вдруг появились следом за коттеджами и новомодными дачными домиками из фанеры, я был удивлен архитектуре. Здесь располагались дома в два, а то и три этажа, деревянные, такие, что показывают в фильмах про девятнадцатый век или как минимум начало двадцатого. Конечно же, многое было разрушено или покосилось. Однако складывалось впечатление, что серьезных боев именно в этом дачном поселке, наверняка бывшем ранее частью местечка или большой деревни, не случилось. Иначе приставка «полу» в слове «разрушено» была бы неуместна. Такие застройки, если в них засел противник, разносятся в щепки. Между тем, война тут, кажется, своя была.

– Только тут уж ты сам. Там бабка неадекватная, – сказал Ухватов. – Тем более, что мне нужно сделать кое-какие звонки.

Я достал свой сотовый телефон, посмотрел на отсутствующие показатели сети, удивленно поднял глаза на Ухватова.

– У меня спутниковый. Спецсвязь, – злорадно ухмыльнувшись, мой сопровождающий достал аппарат и стал вертеть его в руках. – А что, такую игрушку не выдали? Не положено?

Я не стал обращать внимания на ужимки Ухватова. Хотя вопросы к некоторым людям, которые утверждали, что здесь и связь мобильная уже налажена, и рация сработает, были. Не добивает, словно глушилки работают. Но РЭБ далеко отсюда, фронт – почти за триста километров, складов и каких-либо важных объектов тут нет.

Взяв ящик с гуманитарной помощью, я направился к двухэтажному дому.

– А ну, стой! – не дойдя до двери метров пять, я услышал требовательный голос.

Женский, но явно принадлежавший старушке. Прямо представился образ такой бывшей сотрудницы НКВД, которой сам Судоплатов руку жал, или не руку, а что иное. Хотя зря я так о таких людях со своим казарменным юмором. Это кремень, а не люди. Может быть, только этого я всегда и боялся – быть недостойным таких вот стальных людей, их подвигам той войны, на которые мы равняемся и сейчас. И не без основания.

– Я пришел с помощью. Впусти, мать! – сказал я, ставя ящики на землю и поднимая руки.

Прямо-таки знал, что на меня направлен ствол. Чуйка, развитая на войне, никуда не делась.

– Слышь, сыночек! – отозвалась бабуля. – Всех тех, кого рожала, знаю поименно и в лицо, как это ни странно. А вот тебя не рожала. Или пьяная была, что не помню. Дак не пью ведь, как в пятнадцать годков бросила пить, так и не пью. Какая я тебе мать?

А бабка-то с юморком!

– Так в дом-то пустишь? – спросил я, улыбнувшись.

– Тебя впущу. А того хлыща, что сейчас по телефону названивает, пристрелю, если к двери подойдет. Я, знаешь ли, милок, за свою долгую жизнь научилась дерьмо не только по запаху отличать, но даже по походке. Выложи все из коробки, я видеть должна, с чем в дом ко мне заходят! – говорила женщина, и ей даже хотелось подчиняться.

Причем дело не только в некоторой комичности ситуации и в том, что я под дулом огнестрела. Есть такие командиры, которые своей энергетикой сразу же дают понять, что люди они стоящие и за ними можно идти. Похожее чувство возникло у меня по отношению к хозяйке дома. Даже и не рассмотрев эту престарелую валькирию, я проникся к ней уважением. Ухватов, вон, откровенно боится старушки. Он сволочной, а такие должны бояться.

– Бабуля… – попытался я сказать, но был вновь перебит женщиной, которой явно не хватает общения.

– Не знаю, был ли у моих сынов такой отпрыск. Какая я тебе бабуля? – вновь одернула меня женщина.

В этот раз я уже рассмеялся.

– Так скажите, как к вам обращаться? – попросил я.

– Зови Марией Всеволодовной, – ответила «бабуля».

– Язык сломать можно… Всеволодовна, – сказал я, начиная выкладывать содержимое ящика.

– А это тебе еще тест на трезвость. Я женщина строгих правил, пьяному дверь не открою, будь ты хоть гусар Сумского полка, – продолжала балагурить старушка.

Когда все пакетики, пачки с крупами, хлеб, масло, шоколад и колбасы были выложены, дверь отворилась. Я понимал, что дверь открывает не сама бабка Мария, которая занимала позицию у окна второго этажа, но, когда увидел того мальчугана, что с грозным видом смотрел на меня, несколько опешил. Не может у ребенка лет семи быть такой серьезный изучающий глубокий взгляд.

– Проходите, – серьезным тоном сказал мальчуган, уступая мне дорогу.

Девчонка лет тринадцати в это самое время держала меня на прицеле охотничьего ружья.

– Позвольте дать вам совет, – сказала девчонка. – Даже не начинайте разговор о том, чтобы мы уехали. Не вы первый, не вы последний. Но мы от бабушки никуда не уедем. Никаких детдомов и распределителей!

Последние слова прозвучали, как лозунг на митинге.

– Да я, собственно, не за тем. Хотя в упор не понимаю, почему вы здесь живете, – сказал я.

– А чем плохо-то, милок? Еду привозят, можно жить. Жить, знаешь, мил человек, можно всегда. Я в одну войну жила да немца била, выживем и нынче. Нынче оно ж сытнее, вон какую колбасу принес! А икорки с фуаграми чего не захватил? И это… дальневосточного краба с ебстерами? – говорила бабка, спускаясь по лестнице, но не опуская автомат, легендарный АК-74.

Несмотря на то, что женщина была действительно стара и выглядела даже старше восьмидесяти лет, Мария Всеволодовна крепкая старушка. По ней сразу видно, что в молодости была такой красоткой, что мужики штабелями ложились. Учитывая язвительность и юмор – женщина-огонь, хвосты мужикам подпаливала не раз. И только одно диссонировало во внешности и манере разговора – от этой женщины тянуло интеллигентностью, воспитанностью. Она уж точно знает, «ебстер» – это «лобстер», а еще, наверняка, может часами декламировать хоть Фета с Блоком и Есениным, а хоть бы и Шиллера со Шекспиром.

– Как живется вам здесь? Неужели гуманитарная помощь перекрывает все нужды? – спросил я, когда мне дулом автомата «предложили» присесть.

– Ты шутить изволишь, парень? Живется скверно. Это еще хорошо, что печку так и не разложили, все оставляли на «черные времена». Вот и отапливаем нынче дом. Я прочистила трубы, так что теперь мы по старинке. Дров просила, так и не привезли, все еду пихают да лекарства. У меня аспирина с активированным углем – на десять жизней уже. Понятно, зачем уголь активированный дают, это как приложение к вредной еде, а аспирин куда девать? А деткам бы витаминов каких попить. Собираем ветки вокруг да по домам соседским дерево выискиваем, чтобы топить печь. Мы ж не одни, поделили, так сказать, зоны ответственности, – рассказывала женщина.

Дети подошли к бабке и, не стесняясь, стали прижиматься к ней, словно ища защиты, искренне обнимая. И было понятно, что эта женщина защитит. А еще редко встретишь такие отношения, когда родственники не стесняются обняться, положить голову на плечо. Это хорошие, правильные отношения. За ними стоит огромная работа и любовь.

– Почему не хотите уехать? – задал я в очередной раз тот самый вопрос, который вертелся на языке и который всё равно никуда было не деть.

Просто этого я так и не могу понять. Детей заберут? Такая живая бабуля явно не допустила бы этого, она хоть с автоматом, хоть через кабинеты, но добилась бы своего. Здесь что-то еще.

– Мне, парень, девяносто четыре года, – говорила бабуля, а я ловил себя на мысли, что и не помню, когда так удивлялся.

Девяносто четыре года! Это какой стержень у этой женщины внутри, какой характер и закалка!

– Ну все, парень, хватит очи свои выпучивать, – продолжала Мария Всеволодовна после небольшой паузы. – Я прапрабабка этим сорванцам. Так уж вышло, что Господь не прибирает никак. И лучше бы забрал меня, чем внуков, детей. Кто так помер, а внук и правнуки, их у меня трое было, те там… так и остались, – она махнула рукою вдаль, явно имея в виду, что они погибли недавно, на СВО. Детки вот теперь со мной. Прожила долго, да только от рода нашего и остались двое деток. И что, их в детский распределитель, а меня куда – в дом престарелых? Нет, лучше так.

– А образование как же? – привел я аргумент, но так, механически, на самом деле я не собирался убеждать бабулю уехать, как говорили, в цивилизацию.

Я собирался сделать так, чтобы цивилизация приехала к бабуле.

– Образование? – усмехнулась Мария Всеволодовна.

Женщина кивнула своим детям, и те произнесли что-то на французском, и явно не простые фразы из учебника —, я его в школе изучал, но здорово подзабыл. Потом они стали говорить на английском и перешли на немецкий.

– Все, хватит! А то как услышу немецкий язык да посмотрю в окно, словно наваждение какое, так и хочется отстреливаться от фашистов, – бабка улыбнулась. – Не только языки мы учим, по физике Настюшка уже прошла материал до десятого класса, так и по всем иным предметам. Так что образование… Я когда-то директором школы работала. А помощь… ты бы солдатикам чего передал. Фронт отодвинулся сильно, уже и не слышно выстрелов, но где-то ж воюют еще.

Я слушал эту женщину и ловил себя на мысли, что она мне настолько импонирует, столько в ней скрытых тайн и силы, что тут нужен фильм – не меньше. Таких сильных людей в пример необходимо ставить. Телевизионщики и журналисты роют землю, чтобы найти, как это нынче называется, контент. А здесь такой типаж, такая женщина, которая и Великую Отечественную войну прошла, и теперь держится. Пусть была девчонкой тогда, но уверен, что партизанила, это как минимум.

Одну войну перетерпеть, чтобы снова оказаться под ударом и потерять родных? Но не клянчить помощи, жить, насколько это можно, полноценной жизнью, учить правнуков так, что они в любой гимназии звездами станут. Мощно.

Чай был вкусный, вообще в некоторых продуктовых наборах можно встретить такие продукты питания, что хочется посмотреть в глаза тем, кто формирует эти пакеты и ящики. Ну, зачем тут консервированный дальневосточный краб? Зачем черная икра? Что это? Купить людей дорогой едой хотят? Так лучшее, что нужно сделать – это принести сюда жизнь. Магазин загрузить товарами, социальные пособия начислить, привезти медиков, а надо, так и актеров, чтобы люди полностью осознали – они нужны.

– Варенье-то откуда? – удивился я. – На гуманитарном сахарке?

– А ты не зубоскаль! Вареньице еще довоенное! – сказала Мария Всеволодовна, видимо, ожидая моей реакции, что лакомство просроченное.

Не дождалась и ухмыльнулась, протягивая свою ложку к изящной вазочке с вареньем.

– Расскажите о себе, пожалуйста! – попросил я и приготовился слушать увлекательный рассказ.

Партизанка, как я и предполагал, в Конторе поработала, потом поняла, что мало уделяла внимания семье, и стала склеивать семейную фотографию, примиряя детей, собирая их вместе. А после – развал страны и всё вот это…

– Ты бы не верил этой сорвиморде, – сказала бабуля, когда кратко (уверен, что многое скрывая и недоговаривая), она рассказала о своей жизни. – Этот был у меня, так я чуть не пристрелила его и тех, кого он привез. Все бумажки просил подмахнуть какие-то да паспортные данные туда переписать, спрашивал о соседях. Я старая, но в маразм не впала, Бог миловал. Там, по бумагам этим, и дом мне отстроили, и дорогу тут провели, и генераторы, чуть ли не в золоте с бриллиантами, выделили – десять штук! Иные сельчане-то и подписывают. Тут такие деньги воруют!..

– Знаю, Мария Всеволодовна, уже знаю. Я исправлю это, – как мог твёрдо сказал я.

– Исправишь? Ой ли. Ну, да Бог тебе в помощь, парень. Тут без Божьей помощи не совладать, – заметила хозяйка дома.

– А это кто? – я заметил большую фотографию на стене.

Красивая, просто глаз не оторвать, женщина, одетая в платье явно дореволюционного покроя. И пусть Мария Всеволодовна – уже заметно пожилая дама, но явно не она запечатлена на снимке.

– То бабка моя. Вот где красавица была! Тоже прожила долго, все Бог не мог прибрать, – сказала бабуля. – Судьба у нее… Не легче моей была. Во все времена есть, парень, белое и черное, и много-много серого.

– Алексей Михайлович! Алексей Михайлович! – орал-надрывался на улице Ухватов, перебивая Всеволодовну.

– Иди, ответь ему! – сказала бабуля. – На порог своего дома я этого прохвоста вороватого не пущу, если только чтобы кастрировать. Подступает голод к гландам… Только будто бы на пире, ходит взяточников банда, кошельки порастопыря.

Она еще и Маяковского цитирует.

Я вышел во двор и улыбнулся. Прячась за деревом, мой сопровождающий буквально трясся от страха. Небось, бабуля уже стреляла в этого ухаря, вот он и помнит.

– За мной машина приедет. Нормальная машина. Тот, с позволения сказать, автомобиль, на котором мы прибыли оставляю. Вы возвращаетесь? – говорил Ухватов, и тон его мне показался странным.

Он словно просил прощения у меня. Что? Совесть проснулась, что бабулю использовать хотел для собственного обогащения? Я и сам был не прочь как-то избавиться от сопровождения, а то этот все канючит: туда не ехать, сюда не ходить. Хочу сам окунуться в атмосферу происходящего, понять, что людям нужно в первую очередь, чтобы уже завтра-послезавтра вернуться и дать это им. Условно, конечно, завтра. Я не такой уж идеалист, чтобы верить в скатерть-самобранку или в волшебную палочку. Даже если засучить рукава, так сразу всё не появится.

Ухватов уехал, за этим деятелем приехал прямо-таки гелендваген. Ну, и черт с ним! Главное, что оставил мне телефон спутниковый, так что на связи буду.

– Еще чаю? – впервые улыбнувшись, спросила Мария Всеволодовна. – Тут у меня примус есть, а еще чего-чего, а печенья навозили нам столько, что и растолстеть можно.

За непринужденной беседой я чуть не пропустил приезд машины, даже двух автомобилей. Выглянув в окно, я испытал очередной диссонанс. Дорогущий двухсотый “крузак” с новейшей, которой и у военных единицы, антидроновой защитой. Ну, а рядом побитая, причем, не войной, а жизнью и плохим уходом, “Газель”.

– Дети, в подпол! – скомандовала бабуля, снимая автомат с предохранителя. – Опять этот упырь.

– Кто это? – спросил я, внутренне готовясь к неприятностям.

– Э, старая! Гуманитарка подоспела! – кричал тем временем “упырь”.

Глава 2

– Я разберусь! – тут же ответил я и вышел из дома.

Осмотрелся – никого. Приехавшие отогнали машины чуть в сторону, будто опасались попасть в сектор обстрела. Это же надо, какая боевая женщина Мария Всеволодовна, так выдрессировала местные сомнительные элиты с гуманитарной помощью!

Я прошел чуть в сторону, мимо ветхого деревянного забора, туда, где стояли машины.

– Ты кто такой? – спросила меня типичная бандитская морда.

При этом сложилось впечатление, что мужик явно ожидал меня здесь увидеть. Ни грамма удивления в его глазах не было. Может, это именно те люди, которых мне обещал Ухватов – которые со мной, мол, поговорят? Ну, тогда говорить здесь не с кем.

Бритая голова, хоть сам большой, но явно не атлет. Отсутствие системных тренировок или воздержания от чрезмерного жора у него заметно по изрядно выпирающему животу и в комплекте с еще более заметным, чем пузо, вторым подбородком. Типичный персонаж для фильма про пресловутые девяностые. Бывший спортсмен, ставший на скользкую дорожку. Не хватало только малинового пиджака и двухкилограммовой мобилы на поясе.

– Я намерен просить вас уехать отсюда, – до скрежета сжимая зубы, нарочито вежливо произнёс я.

Все-таки психология и этика деловых отношений…

Мужик посмотрел в сторону, словно искал чьего-то согласия или мнения. Но никого не было видно. «Газель» и «крузак» были с тонированными стеклами, так что можно предполагать, что приехал бандит всё-таки не один. Ну, и кто-то же должен быть за рулем второго автомобиля, хотя сейчас место водителя пустовало.

– Да, да, конечно, – сказал «браток», выставил левую руку вперед, делая два шага назад и показывая вытянутый палец.

Я напрягся, огляделся в поисках какой-нибудь оглобли или, на удачу, топора. Узнал я этот блеск в глазах, именно такой часто возникает у человека, когда он перестает быть homo sapiens и превращается в животное, примата, нацеленного на убийство.

– Не дури, мужик, – сказал я, уже отринув сомнения в том, что сейчас произойдет.

Дверь тонированного внедорожника открылась, оттуда ловко вылезло еще одно действующее лицо. А этот мужик был уже больше похож на того, кто следит за своей формой. Жилистый, спортивный, он представлялся более сильным потенциальным противником, чем первый бугай. А еще у того, кто вылез из джипа, были непропорционально выглядящие, словно от болезни, выделяющиеся змеями вены на руках. Даже издали я мог подметить этот факт. Набухшие вены очень цепляли глаз.

И вновь складывалось впечатление, что я попал в какие-то девяностые годы. На втором мужике был спортивный костюм с закатанными рукавами, он словно хвастался особыми венами. Этот мужик имел короткую стрижку, которая, вроде бы, называлась «бокс». Несмотря на незначительные, в сравнении с первым бугаем, стати, именно он опасен, он боец.

И даже не в атлетике дело, не бить тут меня собирались. А в том, что мужик достал пистолет и выверенным движением направил ствол на меня.

– Что рассматриваешь меня, словно бабу? Или ты из этих? – усмехаясь, спросил мужик с венами и с пистолетом в руках.

Тело тренированное, а вот мозг… этому органу мужик уделял мало внимания. А зря…

– Из каких это «этих»? Из ваших, что ли? – сказал я и начал действовать, понимая, что шансов решить всё миром нет.

Меня пришли убивать, и я с почти стостопроцентной уверенностью мог бы сказать, что это Ухватов навел на меня «серьезных» парней, которые и промышляют в районе. Конечно, они работают на кого-то, так как самим ума не хватит даже относительно грамотно ограбить людей.

Мысли пролетают в одно мгновенье, оставляя в сознании лишь еле заметный отпечаток. Потом я смогу о всех обстоятельствах появления бандитов подумать, сейчас же нужно действовать.

Рваными шагами я устремляюсь к «братку», тому бугаю, который уже забыл, что такое зал. Пробиваю ему в солнечное сплетение, вкладывая в этот удар всю свою пролетарскую злость. Я ушел от войны, от боя, от оружия, но все это нашло меня. Впрочем, рожденный воином балет в лосинах не станцует!

Прикрываясь телом первого, что задыхается и смотрит на меня выпученными, полными страха глазами, я слежу за вторым бандитом, одновременно обшаривая карманы мужика в поисках оружия. Бандит тут, в месте, где еще кровоточат раны от боёв и бомбёжек, конечно же, – это преступник в самой подлой ипостаси. Тот, кто прикидывается своим, но лишь грабит и наживается на боли. А еще меня сейчас пытаются ничтоже сумняшеся убить, и лишь только за то, что я решил дать огласку творящемуся в регионе.

– Просто уходите! – кричу я, продолжая прятаться за толстым громилой.

Мне ничего не отвечают. Именно это и заставляет подумать, что второй бандит не сомневается, он собирается идти до конца, иначе искал бы возможность что-то обсудить, договориться. И лишь то, что он может задеть своего подельника, заставляет его пока не выжимать спусковой крючок. Мелькает мысль, что вот теперь автоматная очередь от бабули не помешала бы. Но окна сюда не выходят. Эти ухари знали, где останавливаться и кто здесь хозяйка дома.

– Бах! – прогремел выстрел.

Все-таки решился, гаденыш, но стрелял чуть в сторону, наверняка, думал хорошенько испугать меня. Замечая, что громила зашевелился, приходя в себя, я влепил ему в нос с желанием продлить дезориентацию противника. Переусердствовал. Кто ж знал, что на вид мощный мужик от не самого сильного удара уйдет в нокаут. Громила упал, и казалось, что земля вздрогнула. Я перекатом ушёл в сторону, стараясь приблизиться к забору, что метрах в шести-семи от меня. Деревянный, хлипкий заборчик можно проломить, заваливая секцию. Конечно, необтесанная доска не сдержит пулю, но я хотя бы буду невидим для стрелка.

– Бах! Бах! – два выстрела гремят, сливаясь в единый звук.

– Ух, – вырывается у меня.

Пуля попадает мне в грудь и отбрасывает к тому самому забору.

«Держит китайская хрень пулю», – думаю я.

Пусть я был и без бронежилета, но под одеждой у меня бронированный костюм из многослойной ткани. Вряд ли такой даже автоматную очередь сдержит, но, видимо, у бандюганов пистолет был маломощный. Небось, польстились на какую-нибудь иностранную недорогую пукалку.

Надо лежать, не показывая признаков жизни. Если сейчас начать активно двигаться, то будет еще один выстрел, а потом и в голову – для контроля. А так можно усыпить бдительность бандитов. Ну и попасть в меня, лежащего на поваленных, сбитых досках, да еще частью и за металлической трубой того самого забора – нетривиальная задача, если не подойти ближе. А еще, наверняка, им жалко патронов. Может, стрелок еще подумает и о том, что тут и так уже хорошо нагрохотало. Мало ли, кто рядом окажется.

– Бугай, ты как? – услышал я вопрос. – Хоть теперь в зал пойдешь? А то вообще в грушу превратился. С двух ударов ложишься, как девка.

– Иди на хрен! – сказал тот самый Бугай. – Ты понимаешь, что теперь нужно и бабку зачищать? Ты убил этого праведника. Звони Ухвату, чтобы поднимал птичку. Нужно…

– Понимаю. Это было понятно сразу. Ухват уже должен действовать. Этот вояка принципиальный выискался, идеалист, – отвечал безымянный стрелок.

Сделав два неглубоких вдоха-выдоха, я определил, что ребра точно повреждены. Резкая боль в груди, справа внизу, дала о себе знать. Однако просто лежать тоже было нельзя. Нужно что-то делать. Если собрались бандюганы каким-то образом зачищать бабку, то это так оставить нельзя – там же дети! Ухват?! Чтоб его. Все-таки этика деловых отношений – неправильный предмет. Нужно было бить эту сволочь сразу на въезде в район, как только машина поймала первую колдобину.

– Э, воин, ты что, живой? – задал дурацкий вопрос Бугай.

Заслышав шаги подходящего ближе стрелка, я, затаив дыхание, старался не отсвечивать, но готовиться к действиям. Понятно, что сейчас у меня последний шанс избежать смерти и убить врага. К черту все условности! Я на войне!

Поняв, что стрелок уже близко, я крутанулся в сторону, вновь перевернулся, оказываясь у забора.

Ахнули ещё два выстрела.

Может, это даже пистолет Стечкина, эта машинка умеет стрелять очередями.

– Стой! – закричал стрелок.

А я уж было подумал, что в этой паре есть хоть один неглупый человек. Вот на что он надеялся, когда кричал? Что я остановлюсь? Облегчу задачу и смажу лоб зеленкой?

Сжав зубы и превозмогая боль, виляя, я забежал за дом. Стрелок и, судя по грохоту ломаемых досок и кряхтению, Бугай бежали следом. Спрятавшись за угол, я изготовился драться за свою жизнь, но больше за жизнь тех детей, которые, возможно, стали свидетелями всей этой разборки.

Преследователи приближались. Это хорошо, что первым бежал стрелок. А еще удача была в том, что они не были профессионалами, если только не в подлом ремесле грабителей и мародёров. Сначала показалась рука стрелка, а потом уже он сам.

Перехватив руку, я завёл её на болевой прием – надо только задрать её вверх, и конечность ломается с приятным для меня хрустом. Тут же я подхватил и выпавший у стрелка пистолет. Сколько в нем патронов и остались ли они? Проверить бы, но времени на это нет.

– Э, ты чего? – запыхавшийся Бугай остановился и, не моргая, смотрел на меня. – Мужик, все, забыли, проехали. Ты ж стрелять не будешь?

Не теряя визуального контакта со вторым бандитом, я направил оружие в Бугая. Боковым зрением видно, что стрелок что-то задумал, смотрит на меня, не отвлекаясь на боль. Надо угомонить. Бью его пыром со всей своей пролетарской злостью. Готов. Не убит, но отключился на продолжительное время.

– Бах! – я на войне, а потому без сомнения стреляю на поражение.

С аккуратной дыркой в голове и всё такими же полными ужаса глазами бандит с погонялом Бугай заваливается на спину. Обшарив его тело, я только ещё раз удостоверился, какой все же дебил этот громила. У него был ствол, который бандит засунул за спину, за ремень. Но… Пистолет скользнул в штаны, возможно, при беге или же когда я в первый раз ударил Бугая. В поисках оружия задницу придурка я не ощупывал – и не жалею об этом. Всякой грязи повидал, но даже после этого смотреть на задницу Бугая, пусть там и затерялось между ягодиц и трусов оружие, не хотелось. Это непрофессионально, пистолет нужно было забирать, но… Нет, после, когда сюда прибудут правоохранители, пусть они и изымают ствол.

Несмотря на боль в ребрах и некоторый откат адреналина, я тут же полез в карман за телефоном и набрал номер своего знакомого из администрации республики. Короткие гудки, занято.

Я осознавал, что могут быть проблемы с правоохранителями из-за того, что Бугай лежит теперь с дыркой в голове. Вот только с моей стороны это – явная самооборона. Кроме того, убийство одного из бандитов не должно позволить кому-то замять тему. Я готов к разбирательствам.

Подхожу к стрелку и начинаю приводить его в чувство.

– Лови, солдатик! – вдруг раздается голос бабули сверху.

Она направила ствол автомата на стрелка, но второй рукой держала еще один АК-74, предлагая оружие мне.

– Чего не стреляли, Мария Всеволодовна? – спросил я, ловя автомат.

– Старая я уже, бегать от одного окна к другому. Вы ж на месте не стояли, решили порезвиться, в догонялки поиграть. Вот заняла позицию, а тут и ты, мил человек, уже справился, – несколько оправдывалась старушка.

Я кивнул. Но, думаю, не все именно так было. Кто я ей? Так, человек прохожий, обтянутый кожей. Уверен, что бабуля взяла под прицел дверь и выстрелила бы, кто бы ни начал ее открывать. Волчица, которая за своих волчат готова убивать любого, впрочем, как и пожертвовать чужим. И осуждать тут нельзя.

Тем временем, мыча и кряхтя, словно в стрелка вселился дух Бугая, который через десять метров бега задыхался, стал приходить в себя пленник.

– Кто такие? – спросил я у стонущего от боли мужика. – Я задал вопрос!

Бабуля уже вышла из дома и, стоя у двери, наблюдала за мной и за пленником.

Бью рукоятью пистолета бандиту в переносицу. Кровь заливает ему лицо, а тело окончательно заваливается на землю. Надо повторить вопрос и ещё подумать, как лучше провести экспресс-допрос, но так, чтобы не сильно шокировать жестокостью бабулю и не вызвать лишние вопросы у полиции, но тут…

Шум подлетающего дрона, такой знакомый, такой ненавистный, я не спутаю ни с чем.

– Бах! – прозвучавший выстрел вывел меня из ступора.

Бабуля стреляла куда-то в воздух. Из-за кроны деревьев, и особенно большой груши, я не вижу приближающегося дрона, но отчетливо слышу звуки, издаваемые его лопастями.

– Детей уводи из дома, мать, быстрее! – закричал я, понимая, что дрон уже совсем близко.

Дракон… Так называют дроны с термитной смесью. Именно такой и завис над домом, сбрасывая смесь на здание. Я начал стрелять, но дрон отлетел чуть в сторону, прячась от меня за крышей дома, и это перемещение особо не повлияло на действия беспилотника. Он продолжал поливать своей смертельной вязкой субстанцией деревянное строение.

Я рванул к двери, не обращая внимания на бабулю с автоматом, которая стояла и крутила головой, выискивая цель, и собираясь поразить из своего оружия беспилотник. Женщина все поняла, бросила затею подбить «дракона», да и поздно уже. Мария Всеволодовна побежала следом, но не успевала за мной. Благо дверь была открыта, и без капли сомнения я рванул во внутрь.

– Оставайся снаружи! – прокричал я женщине, сомневаясь, что меня послушают.

Дети должны быть в подполе, опасность для них с приходом бандитов была, и бабуля наверняка их запихнула в погреб. Где он находится, я заприметил, когда гостил в доме. Если бы это могло быть укрытием от сбрасываемой дроном зажигательной смеси, то можно было бы и подумать, рисковать ли, вытаскивая их, или пусть лучше дети остаются на месте. Но сейчас тут будет такая адская жара, что выжить невозможно даже и за десяток метров от дома. У термитной смеси температура горения такая, что плавится броня.

Уже пылал второй этаж, смесь капала на пол, моментально воспламеняя все вокруг. Я отшвырнул в сторону стол и ковер, под которым было кольцо, потянув за него, открыл люк в подпол.

– Руки мне, быстро! – кричал я.

Насколько все же сообразительные дети! Они протянули мне руки, и я, на каких-то внутренних, волевых усилиях, моментально выдернул детей на поверхность. В это же время пламя все больше приближалось, становилось невыносимо жарко, я чувствовал, что уже плавится и горит на мне одежда, может, только чуть-чуть замедлила процесс китайская устойчивая ткань. Не все вещи китайцы плохо делают, вот и пулю сдержал рашгард, и огонь придержал.

Нагнувшись над детьми, закрыв их своим телом от капающей смеси, я ударил кулаком по оконной раме, вышибая ее. Как же хорошо, что у бабули еще до войны не было денег, чтобы поменять окна, и рама разлетелась в разные стороны от первого прикосновения.

– Бросай мне детей! – кричала внизу, снаружи, бабуля.

Вот женщина! Как же понимает ситуацию! Поколение сильных людей!

Продолжая нависать над детьми, я беру мальчишку и кидаю его из окна. Ловлю взгляд девчонки, такой благодарный, такой сочувственный. Сильная девчонка растет. Эх, бедные парни, такой характер не укротить, а еще расцветет с годами девчонка… Хотя нет – пусть растут такие мужики, чтобы под стать сильным женщинам были.

– Живи! – хриплю я и, следом за мальчишкой, выкидываю девчушку.

Я уже не могу разогнуться, боль, казалось, проникла во все клетки моего тела. Можно было бы кричать, и я пробовал это делать, но вырывались какие-то хрипы.

Шаг. Невыносимо больно, но нельзя сдаваться. Никогда нельзя сдаваться! Шаг… Сжав зубы до скрипа, я силюсь поднять ногу, но не получается. Тогда я опираюсь на подоконник, наваливаюсь, стараясь оттолкнуться и упасть наружу, протягиваю руку, хватаюсь за небольшой карниз, подтягиваю свое уже горящее тело. Треск рушащегося перекрытия заглушает крики хозяйки дома, призывающей меня быстрее прыгать.

– Живите! – не говорю, скорее, только думаю, ведь не слова звучат, а хрипы.

Наверное, я прожил правильную жизнь. Если спас чужую, значит, не зря. Жаль только, что такие, как Ухватов, живут, но слава Богу, есть такие, как бабуля, как мои сослуживцы. В мире все равно больше хороших и правильных людей, они просто плохо организованы.

Потолок рушится, прижимая меня к полу, ломаются кости, те, что еще не успели сгореть. Умирать не страшно, страшнее жить никчёмно…

Глава 3

«Как?» – вдруг пришла в голову мысль, что нет боли, в груди не колет. Нет огня! Не верю! Так не может быть! Или это то самое безвременье, пустота, что описана Булгаковым? Мастер с Маргаритой где? К черту Мастера, Маргариту давайте!

Шустрые мысли, не всегда логичные, проникали в мою голову и с еще большей скоростью покидали ее. Казалось, что ответы рядом, но ухватить самую суть, как и понять происходящее сейчас со мной, не получалось. Вот я горю, терплю адскую боль, но спасаю детские жизни. Мгновение, а может, и его не было, и вот… Я лежу на снегу, в холоде. Сказал бы, что в обжигающем холоде, и было бы действительно жарко, так это же смотря с чем сравнивать. Мне уже есть с чем. После пережитой боли – я не знаю, что меня еще удивит. А слово «обжигать» – оно становится каким-то особым, зловещим.

Стоп! Зима? На дворе май месяц, тепло, почти что и жарко… Должно быть. Но, открыв глаза и увидев ясное, такое притягательное небо, я зачерпнул рукой снег, поднес его ко рту и… совершенно точно услышал скрип, сжимая его в ладони, и улыбнулся, жуя на удивление чистый снег. Как в детстве! За что ругали меня родители, за что я не ругал своих детей, потому как их не было у меня. Нужно этот пробел срочно восполнять, а рука, между тем, сама потянулась к снегу. Как же все-таки здорово жить!

Сейчас разберусь с преступниками, пройдут выборы, и найду себе женщину. Тут ведь не про любовь, тут про тыл и достойную жену. И жить! Правильно, честно.

– Вот он! Сюда, люди! Здеся барин! – услышал я визгливый голос бабы.

Вот же, и хочется сказать «женщина», но баба – она же и есть баба. Голос неприятный, звонкий, моментально раздражает.

Холод. Зима. Я выжил. Голос незнакомой бабы. Что-то слишком много несуразностей. Так что за лучшее я счёл притвориться мертвым, хотя и притворяться было несложно. Потому что, попробовав пошевелиться, я понял, что не выходит. Лишь руками и получалось двигать.

Ко мне, хрустя снегом, с причитаниями, приближался еще и какой-то мужик. А баба продолжала стрекотать, что это она нашла меня… почему-то барина. Где-то вдали кричали иные люди.

Что такое переохлаждение, я знал. И теперь более отчетливо осознавал, что если бы меня не нашли эти непонятные люди, так и умер бы. Вот же… Как такое возможно?

Я умел отключать переживания, те, которые бесполезные. Как там у самураев про непреодолимую силу? Покориться ей? Но нет, покорятся я никому и ничему не собирался. Ну а так… Многое неясно, но я живой, понять бы только, где нахожусь… Отключаем эмоции, но примечаем, слушаем, пробуем делать выводы, когда появится информация.

Лежу с закрытыми глазами, причем, оказывается, у меня еще и слёзы потекли, мгновенно замерзая – теперь я никак не мог глаза снова открыть. Конъюнктивит, значит, ко всему прочему. Между тем, чья-то рука взяла меня за запястье, я уже подумал, что будут прощупывать пульс, но, нет – мою конечность небрежно отбросили, словно грязную тряпку.

– Помер барин-то, кажись. Пусть земля ему будет пухом! Царствия Небесного. И все такое. Был охламоном, помер, как… – бабий голос неприятно врезался в голову.

– А ну-ть, дура-баба! Ты что ж такое брешешь? Плетью отходить? – отчитывал мужской голос её за бабий треп.

– И на кого ты нас покинул? Касатик наш, опора, заступник! – быстро баба переменила модель поведения.

В уши врезался этот визг стенаний. Не слышал бы я только что, что и с каким выражением она говорила до того, так можно было бы подумать, что этот «плач Ярославны» – честный, искренний.

Вот это дар! Баба «переобувалась» в полете, не хуже политиков в будущем. Так быстро превратить меня из бестолочи в опору и заступника! Нет, не каждый политик такое умеет, я не умел, а уже почти что и политик. Может, взять такую к себе в команду, когда всё же начну приводить в порядок вверенную мне территорию? Ну нет, как раз от таких я и хочу избавиться. Театралы, твою налево! Пусть в любительском театре комедии играет!

А баба расстаралась и уже причитала так, что я ни о чем не мог думать, только бы она рот свой закрыла. Никогда не бил женщин, не буду и начинать это дурное дело, но красное словцо в ее адрес загнул бы. Мучительница. Уже и рад был я что-нибудь сказать, да только пошевелить челюстями не мог. А только что снег ел! Глаза как закрыл, как они и слиплись на морозе, тоже не открыть. Руками махать не хотелось. Это уже было бы очень странно: ходить не могу, говорить тоже, а руками с закрытыми глазами махал бы.

Была такая профессия в прошлом, плакальщицы. Женщины голосили на похоронах, и без того всегда гнетущую обстановку превращая в ад кромешный, когда присутствующим, наверное, самим хотелось с собой что-то сделать. Вот такая баба, наверняка, на каждых похоронах спектакль показывает.

– Я тебе дам, пухом, Марфа, я тебе дам – помер, совсем охренела, дура? Если он помрёт, то нам что – только с голоду сдохнуть, зима вон какая лютая! – отчитывал стенавшую женщину всё тот же мужик, при этом явно оттаскивая меня куда-то. – Покамест имение через банк на кредиторов пройдет, да новый барин сыщется, так некому будет и о дровах подумать. И как же у такого дельного барина этакий отпрыск вырос?

– Вот ить, сам жа на его худое говоришь. А на меня, етить ты, Емельян Данилыч, так и лаешься, – в голосе бабы послышались нотки обиды. – А то, что охламон, так то все барыня виновная. То пылинки сдувала с сынка, хфранцуза с его делала, то опосля смерти благодетеля нашего, Петра Никифоровича, в столицы подалась. Говорят, что… Прости Господи…

– А ну, цыц, сказал! – жестким тоном осадил мужик бабу.

– А я-то что? То все люди говорят, не я же. Я и молчу, а люди… – оправдывалась та, которую назвали Марфой. – А вона, мужики идут, ты гаркни, Данилыч, тебя всякий послушает!

– Эй, люди! – закричал мужик. – Сюда!

Уже скоро я почувствовал, как на мне расстегивают одежду, может, это и рубаха, и что-то теплое прикасается к груди. А! Ухо. Догадался, что мужик прислонился и слушает мое сердцебиение. Хочется пошутить, дернуться, напугать, но, увы. Лучше присмотреться к ситуации и хоть что-то понять. Пока не получается.

– Живой наш барин, – то ли разочарованно, то ли всего-то констатируя факт, сказал мужик.

– Так што-сь, Емельян Данилыч, живой, да? Так ташшить нужно, у тепло, – «стональщица» говорила уже вполне нормальным голосом.

– Эй, мужики! Телегу подгоните, да быстро! – раздавал распоряжения тот, кого я по голосу определил, как Емельяна Даниловича. – Митроха, до дохтору быстро лети, дозволяю барского жеребца взять.

Я не могу, конечно, возразить, но внутри зрел протест. Да кто этого Данилыча наделил полномочиями пользовать мое имущество, моего Эклипса? На чем я буду в Ростов ездить? На телеге? Бричке некрашенной? Остолоп старый!

ЧЕГО?

Что это такое? Откуда я знаю о каком-то жеребце по кличке Эклипс? Откуда я знаю, что так же звали коня Александра I, на котором царь-победитель въезжал в Париж? А, нет, это я как раз-таки знал сам. Но остальное?

В голове был сумбур, я не мог поймать ни одну из мыслей, а если какую-нибудь и получалось схватить за хвост, то она так ошарашивала, что я сам ее отпускал. В мозгу творилось… Вот, точно, словно рыба пошла на нерест, ее много, очень много, я хватаю одну, но она скользкая, хвостом мне по носу бьет, вырывается – и стремится к своим товаркам, чтобы быстрее метнуть икру, как-то завещает природа. Так и мысли бились, убегая от меня, но щелкали не по носу – будто бы саднило где-то во лбу.

«Да нежнее, дуболомы!» – подумал я, когда тело подхватили и бросили в телегу, как мешок с картошкой.

А еще в телеге этой до того перевозили явно не французские духи, а их антипод, если можно считать навоз противоположностью ароматной туалетной воды. Странно, но я уже давно не напрягался от разных специфических ароматов, на поле боя или в окопах, в штурмах всяких запахов нанюхаешься, и очень редко они приятные. Но тут… меня накрыла такая волна брезгливости, что хотелось взвыть. Странное для меня состояние. Что-то подкралось к мозгу, вроде бы уже схватил я ту рыбу крепко, чтобы подобраться к главному выводу о том, что тут к чему, но нет… Меня накрыли столь же вонючим тулупом, после еще одним, отчего стало покалывать тело, и я отрубился.

– Что скажете, господин дохтур? – вновь придя в себя, я услышал девичий голос.

Девичий… Да простят меня все девушки, знакомые и неизвестные, но бывают такие девчонки, что басовитый голос мужика покажется более приятным, чем такой вот, с хрипотцой, грубый… Я уже осознал, что могу открыть глаза, но не делал этого. Не знаю, что именно меня останавливало: опасение увидеть обладательницу столь оригинального, если для девушки, голоса, или понять, наконец, что произошло что-то необъяснимое.

Ну а мысли стали чуть медленнее путешествовать по мозгу, и я нашел тот подсак, чтобы вылавливать нужную рыбину из глубин сознания. Я попал! Перенесся, но пока еще не понять, куда. Или же перед смертью мозг человека вот так вот выворачивает любого умирающего, переносит сознание куда-то? И все происходящее временно. Сейчас я умираю от полученных ожогов, сгораю дотла, и это только минуты, но мозг замедлил восприятие времени и оберегает меня, послав в выдуманный мной мир…

Нет. Что-то в этой версии не так…

– Прошу простить меня. Безусловно, я не имею права вмешиваться в обстоятельства, но не поймите превратно, Настасья Матвеевна. А ваш батюшка знает, где вы сейчас? Не хотелось бы, знаете ли, попасть под гнев батюшки вашего, – говорил, видимо, тот самый «дохтур».

– Вы правы, это не ваше дело. Я благодарна вам, но если это всё, то прошу, господин Сапожков, – грубый женский голос был категоричен. – Вас отвезут, я знаю слуг Алексея Петровича, они меня слушают.

– Вас невозможно не слушать, – чуть слышно пробубнил доктор, а из-за того, что он был ближе ко мне, наверняка, деваха не услышала, что именно он там бурчал.

Да кто она такая, что тут распоряжается, да еще над моим телом корпит?

– Честь имею, мадмуазель Картамонова, – уже громче, с обидой в голосе сказал доктор, и я услышал удаляющиеся шаги.

– Саломея, курва бесполезная, ходь сюда! – «девица» так заорала, что я аж вздрогнул.

О! Вздрогнул! Новость – я начинаю чувствовать тело!

– Соколик, милый, любый мой, очнулся? – с голосом девушки произошла удивительная трансформация, и он стал менее противным, однако появились другие ощущения.

Я понял, что почему-то опасался этой дамы. Конечно же, иррациональный страх я сразу же в себе подавил, но это были не мои эмоции, оттого обстановка становилась еще более странной. Я не помню, чтобы когда-нибудь хотел убежать, спрятаться где угодно, хоть под кроватью, но только чтобы не оказаться в объятьях девушки. Любой. Всегда предпочитал прямой разговор, даже если это несколько обидит женщину. Но если не нравится, значит, терпеть нельзя.

– Ну же, открой очи свои ясные, соколик мой! – продолжала взывать ко мне дамочка.

И я открыл…

– Очнулся соколик! Дохтура верните! Емельян, слыхал, что повелела? – опять послышался ор мадмуазели.

О женщинах, наверное, нужно говорить, пусть сравнение и некорректное, как и о покойниках: или хорошо, или никак, заменяя слово «некрасивая» на выражение «на любителя». Так вот… Я человек, который свое отбоялся, но если вот это, что меня сейчас пожирало глазами, найдет того самого «любителя», и у них родится ребенок, то мир познает монстра, не ведомого доселе.

Все мысли, всё сознание захватила эта дама. Подобные слова обычно говорят о той, в которую влюбился с первого взгляда. У меня были чувства и отношения, недолго и давно, но были, насколько в этом понимаю, да вот только любви я не встретил, если сказки про любовь вообще правдивы. Хотя… Была девушка аккурат до того, как я отправился в горячую точку. И вот тогда все мои мысли были о прекрасной женщине. Сейчас же все мысли только об этой мадам, и они совсем другие…

Было и нечто, что заставляло меня думать о девушке плохо, брезгливо. Я противился этому, но… Не совсем получалось.

Десять пудов живого тела, почему-то именно в пудах захотелось мерять. Судя по всему, она и росту была под метр восемьдесят пять, не меньше. При этом лицо не безобразное, а бюст… декольте у мадмуазели было такое, что я только надеялся на крепость корсажа. Шестой? Восьмой размер груди? Руки… Вот, точно – сумо. Может, девчонка занимается этим спортом?

А впрочем… Нет, ей бы заняться собой, так вышла бы и ничего такая мадмуазель. На лицо и не ужасная вовсе… А в большинстве случаем тело можно и выстроить.

– Чего не так? Что ты так смотришь? А? – Настасья Матвеевна, как ее называл доктор, встала с кровати, на которой я лежал, и меня сразу чуть подкинуло.

Когда она вновь сядет, меня вовсе подбросит под потолок.

Манера поведения? Я судорожно думал, как мне вести себя. Для того, чтобы иметь четкое представление, как себя подавать, нужно понимать, где я и кто передо мной. При этом всё то, что со мной происходит – неправильно. Была зима, да и сейчас, когда доктор открывал на время окно, морозный воздух моментально проник в комнату, значит, зима никуда не делась, в отличие от поздней весны, в которой я был не так давно. Я же помню, что спасал детей из горящего дома почти летом. Этот говор… На Донбассе так же могут говорить, с «х» вместо «г», но все равно неестественно тут всё звучало.

А теперь вот это огромное лицо в… чепчике. Вот же насмешка над девчонкой… чепчик. У нее голова четвертого размера противогаза, это когда свыше 710 мм. А она чепчик на макушку… Как в старину носили.

Нет! Нет! Нет! Мысли прочь… Да куда там! Сумоистка выглядела точно будто из позапрошлого, девятнадцатого века. Причем не на конец столетия. Это несложно определить, даже если ориентироваться только по фильмам, а я не только, да и не столько фильмы смотрел, я еще и книги читал. На передовой, если минутка затишья, чаще читаешь, чем смотришь кино, если только не на ротации.

– Какой сейчас год? – неожиданно и для себя, и тем более для дамочки, но вполне четко спросил я.

– А… Что? Год? Соколик мой? А ты не знаешь? – испуганно спрашивала Настасья, пятясь. – А меня ты узнаешь?

– Нет! – сознательно я сказал правду, почувствовав, что так она скорее уйдёт и оставит меня одного.

А мне бы мысли в кучу собрать, а не думать о том, как я выгляжу, что говорю, что со мной может случиться. Нужно остаться наедине со своими мыслями.

– Настасья Матвеевна, я уже чарку подорожную принял. Что случилось? – в комнату вновь зашел доктор.

– А вот оно как, доктор, не признает меня, стало быть, Алешенька! Как же так-то? – пусть и громоподобным, но дрожащим голосом говорила Настасья.

Сейчас расплачется. Мне даже стало жалко девчонку. Ведь у нее, наверняка, немало комплексов из-за выдающейся комплекции, но чувствуется, что душа соразмерна телу. Вот начала плакать, так сразу и показала себя, как человек. И отношение к ней стало иным. Мне стыдно стало за всё то, что я думал только что. А только ли я думал? Не всегда выводы были моими.

– Будет вам, Настасья Матвеевна. Вы бы проехали к батюшке, а то неровен час прискачет с ружьем, – сказал доктор, и на удивление покорно девушка вдруг кивнула и пошла, озираясь на меня с испугом.

Я чуть приподнял с подушки голову, посмотрел ей вслед. Обидел в мыслях своих девочку… Будто бы и не я это был. Мне-то что до ее красоты? Если не жениться, так нужно видеть в любом человеке именно человека. Да и если жениться, так не с сантиметровой же лентой выбирать, а по душе. Кстати, это пожелание от всех мужиков ко всем девушкам. Впрочем, подобного опыта – выбора жены – я не имел.

– Доктор, какой год? – сухо спросил я, присаживаясь.

– Э, нет, голубчик, Алексей Петрович, лежать вам еще, два дня непозволительно вставать, – не грубо, но настойчиво доктор подталкивал меня снова лечь. – А год? Сами прознать должны. Сие забытие сугубо временное. Подсказок быть не должно. Узнаете, так и все остальное вспомните. Так бывает, когда опосля травмы али болезни, сперва и забытие. Голову напрячь нужно.

Чехов… Вот ей-богу он! Очень похож. Бородка, пенсне. Хотя нет, одет иначе, в какой-то мундир темного цвета, не вызывающий ассоциации с армией. А мне на память приходят фото Антона Павловича Чехова в гражданской одежде.

– Так-с… Но вы что, ничего вовсе не помните? – спросил доктор, с прищуром смотря на меня, как будто я обязательно лгу. – Имя должны помнить. Имя – это главное!

– Нет, доктор. Будто мир познаю заново, не заставляйте меня снова повторять вопрос, – с некоторым нажимом сказал я.

Сапожков, как его называла Настасья, медлил с ответом. Я уже был готов был использовать тон потребовательнее, если не грубее, но доктор, что-то для себя решив, соизволил ответить.

– Так Крещение только позавчера-с было, стало быть, нынче восьмое января, – доктор замолчал, изучая мою реакцию.

И она последовала.

– Год скажи! – раздраженно бросил я и закашлялся.

– А вот грубить, Алексей Петрович, не следует. Или вам припомнить неоплату последнего моего визита? Вы уже мне четыре рубля как должны. А я вновь тут вас лечу. Если хотите знать… – осмелел доктор

Гляди-ка, а при Настасье-то рот на амбарном замке держал.

Может, зря ушла? Нет… Не зря.

– Год!!! – не кричал, я прошептал так, что и сам мог бы испугаться своего тона и голоса.

– Чур меня! Изыди! – простонал доктор, крестясь. – Так известно же, что это вы знать должны. «Символ веры» прочтите, будьте любезны!

В окопах нет атеистов, немного, но молитвы я знал, потому без проблем начал декламировать слова одной из основных молитв христианства. Может, потому, что стал читать молитву, я немного успокоился и всё-таки решил не грубить Сапожникову, или как там его фамилия. И вообще, что это – доктор, который молитвой лечит? И еще за это нужно платить, пусть и четыре рубля? А сколько это?

– Знаете «Символ веры», это хорошо. А теперь «Отче наш», – удовлетворенно сказал доктор.

– Слушайте, человек от науки, – добавив в голос иронии, проговорил я. – Может, молитвенник весь прочитаем? Так это я с батюшкой сделаю, а с вами… если более лечить вы меня не можете, то попрошу вас навестить меня на днях, для проверки.

– Нахальничать изволите? – доктор посмотрел в сторону стены, от которой меня ограждал балдахин. – У вас такие картины висят на стене, комната богато украшена, а четыре рубля отдать не можете. Говорю вам, Алексей Петрович, если вы решили прикинуться непомнящим, то кредиторы помнят все. И в округе, до Таганрога и Ростова, а то и далее, все знают, что вам в долг давать нельзя.

– Вы не задержались ли, доктор? – подбавив металла в голос, спросил я.

– Пожалуй, что и так, – сказал Сапожков и встал со стула у кровати. – На сём откланяюсь, Алексей Петрович. Я навещу вас, Настасья Матвеевна-то оплатила мои услуги вперед, так что не извольте о том беспокоиться. Хотя… Когда вы беспокоились о долгах?

Сказав это, доктор спешно пошел прочь, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Верилось ли в то, что я очутился в середине девятнадцатого века? А ведь, судя по всему, именно так и есть. Нет, не верилось. Но еще меньше мне верилось в то, что я мог выжить после атаки дрона и пожара. Выжить, да еще быть таким целёхоньким – без ожогов, несмотря на то, что я явственно ощущал, как лопается кожа на лице, на спине – да не было живого места на мне.

Как относиться к ситуации? Как к выверту сознания, последней шутке умирающего мозга. Вот усну, и… И все, пустота, ничто. Или же я уже умер, но тогда куда попал? В ад или рай? А Настасья тогда – ангел? Хорошо же кормят работников рая, избыточно! Прости, Господи, меня грешного! Но без юмора нельзя о сложившейся ситуации даже помыслить.

Я посмотрел на свои руки. Нет, не свои, явно. Мой-то лихой и протестный подростковый возраст оставил отпечаток в виде нескольких татуировок на предплечьях и даже кистях, а на этих руках их не было. Или вот ещё – у меня была повышенная волосатость, а эти руки чуть ли не бритые, настолько на них мало волос, а какие есть – тоненькие, светлые.

Я догадывался, что тело не мое. У каждого человека есть некие особенности организма, и если мужчина воевал или же занимался физическими нагрузками, он знает свои, что называется, трещинки хорошо. Там стреляет в плечах, тут шрам. К примеру, у меня на правой руке и до пожара оставались следы ожогов от пороха, а тут их нет. Постоянно «стреляло» левое плечо, а сейчас вот уже сколько минут такого нет.

Я рассматривал свои руки, попробовал присесть – и это получилось, но с большими усилиями. Посмотрел на ноги. Стыдно. Вот тело не мое, я, может быть, и вовсе скоро перестану существовать, но стыдно. Это же как нужно было запустить себя, чтобы быть абсолютным рохлей?

А что можно сказать о том, как обставлена комната? Тут испанский стыд накрыл еще больше. Какая безвкусица и бесхозяйственность! Картина? Да за ней трещина в стене, потолочные балки явно подгнили… И эти примеры бесхозяйственности – только, что видно из положения лежа на кровати. Но это пока вторично, важнее иное – эта комната, по моим понятиям, соответствовала времени, о котором я догадывался, хоть упрямый доктор так и не назвал цифры. Наверное, я сильно и не хотел услышать и принять то, что сейчас девятнадцатый век.

Самочувствие все ещё было паршивое, и активность привела лишь к тому, что перед глазами снова всё будто подёрнулось плёнкой.

«Ничего», – думал я, погружаясь в дрему.

Очухаюсь, в себя приду, а там будем разбираться! Или же вовсе выйдет так – проснусь где-нибудь в больничке с ожогами по всему телу.

Или не проснусь вовсе.

А сквозь сон я слышал причитания бабы, слова девочки, бурчание мужика. Они говорили, что ко мне едут какие-то бандиты, что у меня долги долги, что… Нет, спать.

Глава 4

– Гля, у него тут баба! Цыцки какие! – сквозь сон услышал я хриплый мужской голос.

Часть сна? Кстати, а какого? Ничего не помню. Не важно. Я точно не выспался, может, и мерещится.

– Дурень, то перо самого Кипренского, или Тропинина, может, Мартынов нарисовал картину! – слышал я чьи-то слова, пробивающие пелену моего сна.

Этот некто просто так перебирает имена русских художников? И я представил, о какой картине идет речь. О той мазне, что над кроватью. Там же безвкусица с голой бабой!

– Эй, барчук, твое, в маковку, благородие! – не унимался кто-то, не давая мне возможности еще чуточку поспать. – Сам приглашал, а нынче седалищем отвернулся и сопишь. Вот, значит и мы, проездом из Екатеринослава в Ростов, аккурат через твои земли и едим.

Да что же это делается? Что ни голос, то противный! И с этими мыслями я подвернул одеяло между ног, по старой своей привычке. Ерунда, а достаточно, чтобы отметить – движения получались без болезненных ощущений. Между тем, спать хотелось неимоверно, а сознание не было готово воспринимать действительность критично. Переохлаждение тому виной или еще что-то, непонятно.

Лишь через еще десяток-другой секунд я сообразил, что жив, и действительно в реальности девятнадцатого века. Ибо только тут в моей жизни может присутствовать «картина бабы с цыцками». Интересно, все же, что я только по картине и ориентируюсь в реальности.

– Барин, просыпайтесь! Барин, опасность! – прокричала какая-то девица.

– Мартын, угомони девку! И проследи, чтобы из прислуги никто не кинулся мужиков собирать по деревне, – приказал тот голос, что будил меня.

Мужики? Деревня? Барчук? Выверты сознания продолжаются. Но я принимаю это как должное, без особых эмоциональных качелей.

– Вставай давай, вижу, что не спишь! А коли и спал бы, – меня начали сильно тормошить за плечо.

Я повернулся и увидел перед собой мужика. Лысый, но шрам на шее бросался в глаза даже больше, чем блестящая, бритая голова и закрученные аккуратные усы. Этот атрибут мужской повышенной волосатости показался бы мне смешным из-за своих перекрученных кончиков. Но, почему-то смеяться расхотелось.

– Хух! – на выдохе мужик попытался съездить мне в челюсть.

Я несколько опешил, даже не знаю, почему именно. То ли не проснулся толком, то ли от того, что персонаж из сериала про Эркюля Пуаро бьет меня в лицо. Пытается это сделать. Да, эта скотина была похожа на экранный образ французского сыщика.

Как бы то ни было, руку я успел вскинуть и удар блокировал. Болезненные ощущения не заставили себя ждать. Не мое тело, не моя реакция, мясо на руках не мое, чтобы держать достойно удар. Но вида, что мне больно, не подал, напротив, усмехнулся.

– Мужик, тебе живется плохо, спешишь закончить земные мучения? Руки при себе держи… – прошипел я, чувствуя отголоски еще и былой боли висках.

Пришлось сдержаться, чтобы не переломить руку в локте этому персонажу. Да и силенок пока особо нет, а этот утырок хоть и не обученный, но здоровый.

– Что? Я – мужик? Ты, барчук, забылся? Мне тебе напомнить? – лысый попробовал вновь меня ударить, уже второй рукой.

Я резко отклонил голову, и удар пришелся в пустоту, лысый по инерции завалился вперед, а я взял его на удушение, чтобы не дергался. Напоминать он мне будет! Понимая, что силенок этого тела может и не хватить, чтобы захват был обезоруживающим, чуть больше надавил на сонную артерию и кадык.

«Что, скотина, ума хватает только спящего бить?» – подумал я, но пока не спешил раскидываться обидными словами.

Нет, не только бить – из-под рубахи лысого усача недружелюбно выглянула рукоять пистолета. Понятно, «сурьезные» хлопчики подвалили. Хотя ствол казался мне бутафорским, театральным, будто из оперы «Евгений Онегин». Но раз здесь есть бабы в чепчиках и лекари с молитвами – и этот ствол может выстрелить вовсе не холостым.

Мужик попытался высвободиться, но я придушил еще посильнее, напрягаясь, казалось, до своего нынешнего предела. Рыпания лысого привели к тому, что я душил его со всей силы, до хрипа, и явно не моего.

– Тише, рябчик, тише! Я не понимаю, что происходит, потерял память. Поэтому будь так любезен мне все объяснить. Понял? – прошипел я, а увидев, как один из подельников лысого дернулся в нашу сторону, перехватил усача левой рукой, а правой выхватил у него пистолет и навел на его корешей. – Стоять!

– Погодьте! Мы токмо… поговорить, – прохрипел лысый.

В словах бандита, а скорее всего, мужик пришел не с благими намерениями и не чтобы пожелать мне доброго утра, я почувствовал фальшь, лукавство. Но не убивать же мне лысого? Я теперь живу только по закону, а тут явно припишут превышение самообороны. Мне еще как-то отвечать за тех бандитов, что возле дома были, перед пожаром. Хотя, может, здесь можно не думать про тот пожар? Вот бы знать.

Пистолет? Что это такое вообще я держу в руках? Я прищурился, рассматривая его – это было кремневое оружие. Насколько я понимал в истории огнестрела, у меня сейчас одна из последних моделей пистолей перед началом эры револьверов. Дульнозарядный пистолет, малоэффективный, с массивным замком и округлой рукоятью.

Признаться, я думал, что двое из присутствующих бандитов, которые еще оставались на ногах и волками смотрели на меня, рискнут действовать, все же я несколько отвлекся, определяя модель пистолета.

Между тем, ситуация напряженная. Я могу, в лучшем случае, срезать разве что одного противника, на второго просто не будет пули, хоть кидай сам пистолет в голову бандиту, увесистая вещица. Так что они вполне могли бы вытащить свои пистолеты, которые я уже приметил. Но нет, бандитам их жизнь и здоровье оказались более важны, чем проявление смелости и решительности.

– Я тебя отпускаю, ты обрисовываешь суть проблемы, мы думаем, как ее решить ко всеобщему удовольствию. Руки не распускаем, слова плохие не говорим. Ты понял? – обратился я к лысому.

– Чего же… кхем… тут не понять. Понятно все, – прохрипел бандит, когда я ослабил хватку.

Я медленно стал разжимать захват, будучи готовым сразу же, если только лысый дёрнется, снова его обездвижить. И вот он уже сидит, потирает шею и широко раскрывает рот.

Пистолет я не опускал, держал на мушке подельников лысого. У одного из них была в руках увесистая трость с набалдашником, и прихватил он этот предмет явно не для того, чтобы опираться. Наверное и не для сексуальных игр.

– Палку поставь – вон туда, в уголок, – я кивнул в угол комнаты. – И пистолеты на стол.

После потребовал, нет, язвительно-любезно попросил лысого повторить мои приказы. Он явно тут, так сказать, центровой. Дождался, пока его подельники выполнят распоряжение.

– А теперь чётко, внятно и с расстановкой поясните, какого хрена вам от меня надо? – приказал я, считая, что такая манера общения с теми, кто испугался действовать, оправдана.

– Господин Шабарин, нам говорить с вами надобно, – сказал лысый и достал платок

Я ожидал, что он сейчас начнет натирать свою вспотевшую лысину, словно тарелку в лучших ресторанах, но платком усач тер шею. И мне даже захотелось подойти, плюнуть на лысую макушку, да натереть его голову, чтобы посмотреть и увидеть там свое отражение. Интересно, все же, как я выгляжу.

– Вы, знаете ли, господин Шабарин, денег должны, и немалых. Нет у вас путей, чтобы не выплатить положенное. Это, смею напомнить, долг карточный, долг чести, – сказал вожак.

Шабарин? Ну ладно, не это же выяснять? Начать разговор с того, что я – не я, не правильно. Бандиты уверены, что я – некий Шабарин, не стану их разочаровывать. Странностей и без того хватает. И еще эта одежда…

Лысый был во фраке фиолетового, режущего глаз цвета, у него был бархатный воротник и такой же жилет с серебряными цветочками. Одежда вызывала ассоциации с помешательством ума у того, кто в подобное рискнет облачиться. Или же наряд выглядел настолько нелепо, что я скорее представил бы лысого на сцене театра, играющим роль авантюриста Хлестакова в Гоголевском «Ревизоре», чем здесь относился бы к нему серьезно. Было нелегко не улыбаться. Но эти ребята всё-таки пришли с оружием, надо выслушать с вниманием.

– Господин Шабарин, вы действительно ничего не помните? – приторно-вежливым тоном обратился ко мне лысый.

– Понтер, какой он господин после всего? – загундел в нос тот, которого лысый называл Мартыном.

– Ты рот свой прикрой! – прошипел лысый Понтер.

Странная кличка. Авторитетный вор, а я все больше в убеждаюсь, что ко мне пожаловал уголовный элемент, так не станет зваться, хотя я не то чтобы сильно разбираюсь в этой уголовной иерархии. Хотя… это же термин из карточных игр. Понтер – это тот, кто делает ставку против банка.

И только по этому погонялу, если поразмыслить, можно прояснить некоторые моменты. Передо мной группа катал, скорее всего. И деньги, которые они требуют, это проигранные средства. Кем? Мной? Тем, кто был в это тщедушном теле до меня?

– Да, Мартын, ты бы помолчал! И девчонку больше не обижай. Я запомнил, как ты ее грубо выкидывал из дома, – сказал я.

– Понтер, я же не стерплю… – Мартын опять на меня дернулся.

Он думал, возможно, что я внимание притупил, а вот нет. Я резко, насколько только мог это сделать, встал, направился в сторону, где лежали еще два пистолета, по ходу движения не отводя ствол с Мартына. При этом третье действующее лицо молчало, кутя головой соответственно моим перемещениям.

Выстрел грохнул, когда и Мартын решил испытать судьбу и приблизиться к столику с оружием. Пуля угодила в пол ровнехонько между ног Мартына, пролетев через арку из нижних конечностей бандита.

Спусковой крючок оказался крайне тугим, и вообще ощущение от выстрела было не совсем приятное. Мало того, что из пистолета повалил дым, в нос ударило гарью, так я и попал не совсем туда, куда хотел. Еще немного – и правая нога Мартына пополнилась бы инородным предметом. Очень близко, с сантиметре, задевая штаны, пролетела пуля. А я хотел выстрелить в метре от бандита. Понятно. Тут либо упреждение серьезное нужно брать, либо аккуратно пользоваться незнакомым оружием.

– Угомони свои таланты! – отрезал я, беря новый пистолет и вновь направляя оружие на Мартына, переводя его на лысого.

Третий бандит молчал и только следил за событиями, будто сторонний наблюдатель. Его взгляды, скорее, говорили, что персонаж не обременен грузом интеллекта. Пустой сторонний взгляд, нелепо и глуповато приоткрыт рот. У таких голова на плечах, чтобы в нее есть. Но он был здоровым, раза в полтора габаритами больше, чем двое других.

После выстрела и замечания Понтера установилась тишина, а легкий дымок, рассеивающийся по комнате после выстрела, придавал ситуации какой-то особый флер. В какой-то момент я почувствовал себя ковбоем в дешевом вестерне. Дешевом? Да потому что декорации были никакие, а люди… Вот, вроде бы, живые, а все равно карикатурные.

Но пауза затягивалась.

– Теперь я уверен, что разговор состоится. Итак, господа, в чем же причина вашего визита? – копируя манеру говорить тех людей, с кем мне пришлось общаться за последний день, спросил я.

– Знаете ли, господин Шабарин, нас в столь морозные и снежные дни мало чего может сподвигнуть ехать за десятки верст. Большие долги ваши перед уважаемыми господами и привели нас сюда, – ухмыляясь, отвечал тот, которого называли Понтером.

Бандит протер-таки платком лысину, и без того отражающую свет, как светодиодный накопитель. А после вновь стал потирать шею. Это у него фетиш такой, наверное, или все еще ощущал последствия моего захвата. Так я же немножечко, чуть-чуть, придушил его, как кота нашкодившего. Между тем, Понтер поменялся в лице, его мимика демонстрировала серьезность намерений.

– Заканчивай, баря, голову мою туманить. Сказали, что ты хворый, так лечись, живи и здравствуй, деньги только проигранные отдай, – сказал бандит, показывая, что-то ли испуг прошел, то ли он и не испугался, а лишь глумился и ерничал.

– Сколько? – спросил я.

– Тысяча триста шестнадцать рублей с полтиной, – ответили мне.

«Реально? Глупости какие! Я не богач, но такая сумма смешна и для меня» – подумал я и даже не стал скрывать свою ухмылку.

– Не, баря, ты, видать, свихнулся, – заметил Понтер. – Твое имение со всеми людишками, заложенное в банке, всего-то втрое больше стоит. А ты смотрю, веселишься. Точно с ума сошел.

– Пять тысяч на карту тебе кину, – вырвалось у меня.

Наверное, нервное.

Но фраза, очевидно не имевшая здесь никакого смысла, внезапно возымела положительный эффект. Бандиты чуть попятились, решив, что я окончательно сошел с ума и упоминаю какую-то карту с тысячами. Это дало мне время так же осознать, что деньги тут совсем иные. Какой период Российской империи ни возьми, там рубль стоит больше, чем когда-либо после революции. И тысяча триста с лишним рублей – это… Дохрена!

– Ты голову не дури, Шабарин, знаем мы твои уловки прохвоста. Деньги когда отдашь? Брешешь же, барин, что нет денег. Вон какая картинка у тебя висит, – сказал лысый и указал на намалеванную бабу.

– Понтер, так она же заложена, как и все остальное. Нам же пристав документы показывал, – это третий бандит высказался.

– Заткнись! – прошипел лысый, как будто его подельник только что рассказал ужасную тайну.

Лучше бы третий молчал – для моих недругов, то есть, это было бы лучше. А для меня прозвучала новая информация. Оказывается, есть некий пристав, который выдал бандитам всю подноготную по мне. Коррупция, чтоб её, ни в каком веке неискоренима!

А ещё можно понять, что картина заинтересовала бандитов. И это хорошо. Психология подобных конфликтов, когда одна сторона, ранее бывшая агрессивной, вынуждена подчиняться другой, требует компромисса. Это так называемое «сохранение лица». Ну не может просто так свалить Понтер и трое его подельников. Это урон авторитету. Так что нужно дать им возможность уйти с неким хабаром, иначе эти переговоры не только затянутся, но могут стать уж вовсе непредсказуемыми.

– Да это же перо самого маэстро… Этого… – я вспоминал, кто из русских живописцев мог бы написать такое убожество.

Но никого из елизаветинского и екатерининского барокко не вспомнил. Да и картина не того времени. Из тех же художников, кого называл, показывая свою якобы ученость, Понтер, не было художников, что взялись бы за такую пошлость, поэтому…

– Маэстро Дональда Блокчейна! Сейчас на выставках такие полотнища стоят ого-го как много, – веселился я, при этом сохраняя серьезное выражение лица.

Мужики недоуменно посмотрели на Понтера. Видимо, вожак был у них еще и за искусствоведа.

– Ты хотел сказать, что это работа Кипренского? – подбоченившись, всматриваясь в композицию из голой бабы и ангелочка, сказал лысый.

Сейчас он выглядел, как человек, который смотрит на вывеску «туалет» и не может понять, это ультрасовременное искусство – или можно все же сходить по нужде. Правда при таких сомнениях главную роль играет желание. Если оно поистине велико, то уже не столь важно: экспонат это, или все же туалет.

– Он самый, это перо Кипренского. Я не могу спорить со знающим человеком, – сказал я, решив польстить Понтеру.

Если хвалёная психология не врет, а меня на обучении по программе «Время героев» убеждали, что это наука точная, то сейчас лысый может даже оказаться мне благодарным за лесть. Вместе с тем должна прозвучать и сумма за это весьма спорное творение неизвестного горе-художника. Сколько? Нельзя перебивать сумму долга, но и продешевить – также не с руки.

– Больше пятисот рублей стоит, – сказал я наугад цену.

– Брешет, Понтер, он же брешет! – взорвался негодованием Мартын. – Не может картинка так стоить.

Лысый еще раз посмотрел на «шедевр» и выдал свое «экспертное» заключение.

– Столько, может, и не стоит, но около того – выдал Понтер. – Учтем ее за беспокойство.

– Нет, ну так не пойдет! – решил я чуть поторговаться.

На самом деле я готов картину отдать и бесплатно, чтобы только оставили меня в покое. Но просто так отдать творение самого Дональда Блокчейна, или кого там еще? Нетушки! Потому начался торг. Сошлись на том, что двести рублей мне прощается. И то хлеб.

– Художником может быть и кто из известных французов. Небось это твой дед, баря, с Парижу привез в наполеоновскую. Славные у тебя были дед да батька. В кого ты такой, выродок? – пожурил меня вожак бандитов.

– Выражения выбирай! – сказал я и вновь направил пистолет в сторону лысого.

Бандос – ещё и патриот? Вот это номер. Промелькнуло даже уважение, правда, быстро испарилось. Но информация, полученная вот так неожиданно, полезна и важна. Значит, дед Наполеона гнал? А где он, дед? Помер? Так какой же нынче год? Середина – вторая половина девятнадцатого века?

– Беру картину, а ты через три седмицы чтоб с деньгами был в Ростове. Аль снова прятаться станешь? – сказал Понтер, снимания картину и обнажая трещину на стене.

Все же какая тут бесхозяйственность!

– Не стану прятаться, – сказал как отрезал я.

«А кто кому должен, мы ещё разберёмся!» – промелькнули мысли, но я не стал их озвучивать и обострять обстановку.

Нужно вначале понять, что мне делать со всем этим… Со своим странным воскрешением, со своим новым телом, с хозяйством. Оно же у меня есть? Если я барин, значит, поместье имеется? Привести следует мысли в порядок да освоиться.

Я вновь поднял пистолет.

– А теперь, господа, я вас более не задерживаю. Но знайте, что оружие я, считай, купил у вас за картину, – сказал я, показывая пистолетом на выход.

Бандиты переглянулись, не решаясь уходить. Я что-то должен еще сделать, сказать? В дверях я увидел силуэт мужика. Было видно, что он уже не первый раз делает шаг, чтобы войти в комнату, но сразу же отступает. Ну так не каждый зайдет в помещение, где только что звучал выстрел.

– Эй, кто там у дверей? Зайди! – выкрикнул я.

Нерешительно, переминаясь с ноги на ногу, с опущенными глазами и чуть сгорбленно, вошел мужик, как по мне, так прилично одетый. По крайней мере, это был костюм в одном тоне, а не с цветочками и в разных цветах.

– Господа, я испросить пришел. Вам же оно как обычно? Банька уже истоплена, стол накрыт, не обессудьте, господа, но нынче не богаты на дорогие кушания. Что Бог послал, – подрагивающим голосом говорил вошедший. – Штоф хлебного вина, как полагается, поставил.

– На том и порешили. Вот баньку примем, согреемся как следует, твоих сералек пожмем, да и в путь, – сказал Понтер и уже обратился с своим подельникам: – Все, расход, в баню!

– Стоять всем! – хриплый голос нового действующего лица заставил вздрогнуть.

Я резко направил пистолет на решительно входившего в комнату мужика в черной шубе с большим воротником. Не дом, а проходной двор. Новое действующее лицо было в годах, явно за пятьдесят, и… Вот есть люди, от которых исходит сила и власть, право приказывать. Все бандиты замерли и даже чуть потупили глаза. Если с Понтером пререкался даже тот же Мартын, то теперь было видно, что вошедшему никто из коллекторов возразить ничего не мог. И понятно, что мужик был заодно бандитами.

– Барчук, ты стрелял? Никого не задело? – спросил вошедший.

– Нет, Иван, я картину у него забираю в счет роста долга, – резко поменявшись, став кротким, говорил Понтер.

– Аркаша, это твое дело, как и о чем ты условился. Не будет денег у меня на столе, не будешь подо мной ходить, сладко спать и вкусно есть, – сказал тот, кого называли Иваном, и вышел прочь.

Повисла пауза. Понтер и его группа прикрытия приходили в себя. Этот Иван, он кто-то по типу вора в законе? Сявок своих на мне натаскивает? Интересно, а получилось бы такого прижать да напугать, как Понтера? Или для авторитетного Ивана смерть менее ценна, чем статус?

Бандиты, выдохнув после ухода Ивана, все же поспешили на выход, оставляя меня в некотором недоумении. Кого они там мять собрались? Кто такие серальки? Или это предмет какой?

Бандиты выходили из комнаты, словно победители и хозяева. Это было неприятно, но стоило смолчать, и так по тоненькому прошел, а еще есть и неучтенный ранее фактор – Иван.

Мужик же, что остался со мной, после ухода бандитов распрямился, коленки выровнял и вообще стал вести себя где-то даже нагло. Я просто не знал, что ему там полагается кто он вообще такой, потому замечаний не делал.

И тут вопрос: а как мне-то себя вести? Пробовать играть роль барина, не зная даже, что за человек передо мной? Похоже, что он отсюда, из поместья или деревни, о которой упоминали бандиты. Не пристав какой-нибудь, не полицейский и не бандит, а местный. Я же главный тут? Значит, мне и требовать от мужика.

– Что молчишь? Говори! – потребовал я.

– А что говорить-то, барин? Ты скажи, о чем рассказать, так я и расскажу. Коли о том, как изготовлена баня для… друзей, стало быть, ваших, так всё, как могли. Закрома ваши уже пусты, хранцузского уже ничего и не осталось, вино только крымское. Да и хлебного вина только пять штофов, – начал заговаривать мне зубы мужик.

Не знаю, жизненный опыт ли это, дар или проклятие, но я зачастую вижу, когда мне врут. Не во всем, конечно, иначе с ума сойти можно, но когда дело касается вороватых людей, которые пытаются доказать, что они кристально честные – чаще всего. И сейчас, с каждым словом мужика, имени которого я пока не знал, всё больше было понятно, что он тут что-то вроде управляющего – и не покидала навязчивая мысль, что мне снова лапшу на уши навешивают. И голос… он казался знакомым.

– Все, хватит! Сейчас это неинтересно, – прервал я словесный поток. – Будет еще время, когда расскажешь обо всем.

Наступила пауза. Я не решался признаться в том, что ничего не помню, думал над другими вариантами, как и сведения получить, и при этом выкрутиться, не упоминать про беспамятство. Так сказать, и рыбку съесть, и… красиво выглядеть при этом. Вот только ничего иного, как казаться потерявшим память, на ум не приходило.

– Кто ты такой? – решившись, ошарашил я мужика вопросом.

По всему было видно, что я обязан знать его.

– Как же так, барин? Что же это деется, Алексей Петрович, родной вы наш? Позабыли, что ль, меня? Да я же… – управляющий чуть ли не ударился в рыдание.

– Хватит причитать. Кто ты? – решительно проговорил я.

Глава 5

Меня здорово раздражало уже не только поведение приказчика, но и голоса, раздающиеся за окном. Бандиты ржали, как кони, а может, люди лысого делали это даже громче – я пока с настоящими копытными близко не знаком.

– Кто ты есть? – спросил я повторно, не дождавшись ответа.

– Кто есть? Я есть, – пробурчал мужик.

«Я есть Грут» – так в одном фильме на все вопросы отвечало ходячее дерево.

– Ты Емельян Данилыч? – вспомнил я голос.

Это он меня нашел, он же и притащил в дом.

– Не признал, барин, сперва? Так и есть, стало быть, Емельян я. Да как же такое может быть, забыться? – удивился мужик.

Нет, не мужик. Более всего Емельян был похож на купчину, или это во мне укоренился образ бородатых толстых купцов, заключавших миллионные сделки без подписания документов – на честном слове. Жилетка, серебряные часы в кармашке, белая шелковая рубаха, картуз. Не совсем только понятно, почему меня тут пробуют прессовать коллекторы, а этот деятель, который явно мне подчиняется, с серебряными карманными часами ходит? Но об этом позже.

– Память меня покинула. Но ты, Емельян, о том никому не рассказывай, а то это… выпорю, что ли, – сказал я, не будучи уверенным, что имею право пороть этого человека.

– Барин, я привыкший молчать, но вы выпорите меня, вот как я есть, так и порите. Служил я еще при батюшке вашем, порите, хоть и до смерти, но повинен сказать, что такого непотребства не было при Петре Никифоровиче. Кабы тати какие… – у Емельяна проступила слеза.

– Петр Никифорович – это мой отец? – догадался я. – А ты мой управляющий?

– Я за лекарем пошлю, барин, пужаете вы меня, – перекрестившись, выговорил Емельян.

– Никакого лекаря! Денег и так нет, я ему еще четыре рубля должен. Да и лекарь тут… Кхе… Не лечит, а калечит. А ты кратко расскажи, что это за люди и почему они здесь! – сказал я.

Надо же понимать, с кем я имею дело. Бандиты? Это понятно. Я даже догадываюсь о причинах долга, и что, скорее-то всего, это развод на лоха. Я же дитя девяностых, кое-чего помню, умею, знаю, сам грешил. Время такое было, что нельзя не уметь и не знать. Но подтвердить догадки необходимо. Всегда есть вероятность ошибки.

– Так знамо, зачем они пришли. Вы же, барин, до карт охочи, да все только проигрываете. А еще у вас вызов в суд на первую седмицу февраля, то по кредиту. Именьице заложено, правда, только раз, но, видать, есть те, кто супротив вас действует, – сказал Емельян. – Видано ли, что лишь раз заложенное имение отобрать норовят!

– Итак, Емеля, вопрос сиюминутный, – сказал я, всматриваясь в маленькие оконца.

– Простите, барин, сею… чего? – спрашивал растерянным голосом управляющий. – Я-то понял про минуты, но причем сеять-то? Вечно вы слова мудреные строите.

– Что ты сеять будешь, о том говорить станем после, – отпрянув от окна, я направился к пистолетам, желая чуть подробнее рассмотреть их конструкцию и подумать, не пригодятся ли они мне сегодня. – Что сейчас происходит? Я правильно понимаю, что эти бандиты сейчас пошли в баню с женщинами, за которых я в ответе?

– Не, барин, женщин там нету. Серальки там, – недоуменно отвечал Емельян.

Нужно было сразу же Емельке указать на то, что я отчетливо слышу – и менее отчетливо, сквозь стелящийся снег, вижу, что возле бани в кучку сбились те самые бандиты и женщины, возможно, даже девчонки. Но слово «серальки» слишком урезало уши.

– И кто такие серальки? – спросил я.

– Дак, знамо же… – Емельян пристально посмотрел на меня, будто рассматривая фигурную родинку на лице. – Барин, а вы – это вы? Али… простите, бес какой вселился?

Меня на обучении по програме «Время героев» убеждали, что начальствующая особа не может бить своего подчиненного. Правда, когда слушатели курсов накинули психологу несколько особо пикантных ситуаций, то сам преподаватель предмета «Этика деловых отношений» не смог ответить однозначно в рамках ранее прозвучавшего от него же утверждения. И прямо сейчас мне казалось, что без применения силы в виде хотя бы подзатыльника диалог с управляющим не склеится.

Положив пистолеты на небольшой столик, я решительно подошел к Емельяну и взял его за шкирку, словно шкодливого кота, только что нагадившего на ковер.

– Я спрашиваю, ты отвечаешь. Еще раз усомнишься во мне, с одного удара всех бесов из тебя вытрясу. Ты понял? – сказал я, пару раз встряхнув управляющего.

– Пути господни неисповедимы! – воскликнул Емельян. – Как с батюшкой вашим разговариваю. Спрашивайте, барин, нынче же все обскажу, что надо.

– Вот, вот. Батюшка… – я хотел сказать: «светлая ему память», но до конца не был уверен, что некий папа этого паренька, чьё место я пока что занимал, умер, так что промолчал насчет папаши и перешел к делу.

– Серальки? Кто они? – повторил я вопрос.

– Сералька… Что это? Так гарем ваш, барин. Три девки, девочки еще, а вы их для утех… Не, не гневайтеся, то многие так делают, что же взять, коли девки крепостные блудом и себе зарабатывают, и семьи кормят. Только вы бы платили, как остальные баре благородные, девкам, а то пользуете, а после… – проговорил приказчик и перевёл дух, подбирая слова: – Покормить добре не сподобитеся.

И нужно было вновь одернуть приказчика, даже в морду дать, но… Мне было совестно, как будто я и есть та самая скотина, что девчонок подкладывает под уродов за кусок сала с хлебом. А еще коробило от мысли, что девочек не только гости, но и я того… Нет, не я, он, я бы подобного не допустил.

Стало противно. До скрежета зубов противно, что я никак не воспрепятствовал бандитам – и сейчас они будут, как выразился Емельян, «пользовать» девок.

А еще мне было крайне неприятно то, что какое-то хулиганье ведет себя в моем, да, именно что в моем доме, как хозяева. Я тут главный, на меня люди смотрят, путь и крестьяне крепостные. Какой я, к хренам, барин и дворянин, если позволяю такое? Я же дворянин? Должен быть им, как же иначе.

– Да не кручиньтесь, барин! – сказал Емельян.

Для него мои переживания были непонятными.

– Вы же сералькам, почитай, месяц ничего не платили, а им семьи кормить, братишек да сестренок. Хоть бы и заработают что. Тати эти, коли подпоить их, деньги добрые дают, – говорил, будто успокаивал меня, Емельян.

Но от такого мне стало только хуже. Жесть! Сколько слышал я про распущенность молодого поколения, и что встарь все были якобы высокоморальными и богобоязненными! Не чета нынешнему племени. А что выходит на деле? А получается, что та молодежь, что, как видно, оставлена мною в двадцать первом веке, несмотря на всю порноиндустрию, еще вполне себе нравственна. Держать гаремы из девочек! Как исключение, как преступление – я допускаю, что такое где-то есть и в будущем, но как норма… Вот этого не понимаю – как такое могло быть не осуждаемым в обществе.

– И батюшка мой… также сералек держал? – спросил я.

Выяснить, кроме как про девчонок, нужно было ещё предостаточно всего, но почему-то они не выходили из головы. Может, потому, что до сих пор раздавались писки и крики на улице? А меня мучила совесть?

– Не, батюшка ваш был супротив всего этого. Говорил, что доброму казаку бабу принуждать позорно, ему и так любовь подарят. А серальки… Он более по вдовым бабам ходок был, – сказал приказчик, вызывая у меня еще большее уважение к тому человеку, чьим сыном я сейчас считаюсь.

Со вдовыми женщинами да по обоюдному согласию – нормально, я считаю, это не слом жизни, когда и замуж не возьмут. Тут вполне можно «побаловаться». Вопрос, конечно, что женатому мужику вовсе негоже бегать по женщинам. Но кто его знает, что там, в мире женатых, я же так и не проплатил визу на посещение этого мира женатиков.

Тут бы задать вопрос еще и о матери. Она же должна быть у этого… у меня? Но все же насущными сейчас были проблемы с бандитами.

– Следующий вопрос: почему они себя здесь ведут, как дома? Хотя нет. Даже дома так не гадят, – спросил я, поморщившись.

– Так, как вы дозволили им, так они и ведут себя. А приезжала еще госпожа Анфиса, дак та вовсе имуществом распоряжалась, вы ей даже саблю своего деда отдали, – с сожалением и даже с вполне отчётливым порицанием сказал управляющий.

И одернуть, опять же, не за что. Какой же паразит жил в этом теле! Дедову саблю? Это как отдать скупщику орден деда, который тот заработал подвигом в Великую Отечественную. Скотство и расчеловечивание!

Я вновь подошел к окну и посмотрел, что происходит во дворе. Криков уже не слышалось, значит, бандиты вошли в баню. Я еще раз подумал о том, что хочу сделать. Одно ясно – простить себе не смогу, если буду сидеть, ничего не предпринимая.

– Если побить бандитов, что они смогут сделать? – спросил я, задумчиво почёсывая подбородок.

Мягкий такой подбородок, будто и с бритвой не знаком. Нет, конечно, барчук брился, но не слишком давно начал.

– Эти? Так только что и пакостничать станут. А скажете, барин, так и побьём татей. Мужиков соберу и… Вот только как тут быть, вы завсегда боялись их, да и есть у вас дама сердца ихняя, от бандитов, Анфиса. Это она и пристрастила вас к картам, – говорил осмелевший Емельян. – А что, взаправду не помните ничего?

– За сколько времени сможешь собрать мужиков, и пойдут ли они за меня? – решительно спросил я.

– То быстро. Хватит и тех, что служат при усадьбе и живут в мастерской батюшки вашего. Мужики-то у нас боевитые. Бывало, батюшка ваш, как выпьет лишка, так и давай строить мужиков да казацкие ухватки показывать. А кто сабельку в руках держать умел, так тому ажно рубль приплачивал кожен месяц. Ох, и буйный же был батюшка ваш во хмелю! – управляющий махнул рукой, будто держал сейчас шашку.

Было видно, что если не остановить Емельяна, то он еще много чего интересного расскажет. И мне действительно это интересно. Видимо, бывший хозяин этих земель был харизматичным человеком. Но баня… девки… бандиты… Этим надо заняться, а потом уж у печи сидеть и басни о прошедшем слушать.

– Об этом после расскажешь. Кто такой Иван? Он у них главный? – спросил я.

– Так то не имя, это главный у разбойников зовется. Может, при жизни он и Федор али Михаил, али… Фрол… али… – вновь увлекся словоохотливый Емельян.

– Ты по делу говорить умеешь, али Эраст… пид… али Акакий? Иван что, тоже в бане? – спросил я.

– Да не, барин, – нисколько не обидевшись, ответил Емельян. – Иван отдельно завсегда. Ему в гостином доме стол накрытый да хлебное вино поставлено. Он с иными девок не мнет, важничает.

А вот это действительно сейчас важно.

– Всё! Бежишь собирать мужиков, как с десяток соберешь, к бане подходишь. Хватит у вас духу бандитов прогнать? – построже переспросил я.

Емельян заверил меня, что духу у него хватит, как и у мужиков. Да и чего бояться-то? Что с них взять, коли крепостные, и за них отвечает барин, то есть я? Это как винить солдата в исполнении приказа. Получается, бояться нужно мне. А стоит?

Ситуация такая, что мне не до страха, я черти знает где и непонятно насколько тут завис. Но, где бы ни был, человеком нужно оставаться, хотя бы иметь базовые настройки.

– А дозвольте вопрос, барин! – сказал Емеля и, не дожидаясь моего ответа, спросил: – А как вы так картину ту продали? Сами же говорили, что ей в базарный день рубль цена? Я думал, что она только для для того, чтобы щель в стене скрывать.

– Тс-с! Не ляпни это при бандитах!

– Ляпни? Не говорить, стало быть? – недоуменно спрашивал Емеля.

– А ну, пошел мужиков собирать! – прикрикнул я, а когда он уже рванул к двери, все же придержал приказчика.

Проинструктировав Емелю, чтобы он всех собирал незаметно, и они показались не раньше, чем через десять минут, я проводил приказчика, одновременно проведя разведку.

Снег хлопьями ложился на землю, при этом светила яркая луна, которую словно обходили кучевые облака. Красиво, на самом деле. Сейчас бы с чашкой какао, укутавшись в теплое одеяло, посидеть, подумать о бытие. Или нет, лучше с рюмочкой водки, с селедочкой и грибами маринованными…

Но не время для релакса. Осмотрев двор и не найдя чужаков в поле зрения, я вернулся в дом. Походя отметил для себя, что входная дверь на ладан дышит, обита кожей, а сама треснута, перекошена, снизу расбухла и закрывается с трудом. И вот так всё в доме – на вид вычурно, но за красивым фасадом прячется чудовищная бесхозяйственность.

Вернувшись в комнату, я стал шарить в шкафу. Как дотронулся до дверцы, она тут же отвалилась. При этом шкаф был резной, на красивых ножках – но не на всех. Одной ножки не было, вместо неё, чтобы шкаф не завалился, лежала… книга.

Ладно, потом осмотрю мебель, пусть все эти поломки и не могли сейчас не бросаться в глаза. Я искал подходящие для моего дела ткани, или одежду.

Замотав голову темными тряпками и надев найденную среди вещей темную пижаму, я стал походить на ниндзя, как их изображали в кино. Все приготовления заняли не более пяти минут, в течение которых мое воображение уже рисовало сцены надругательств, что, скорее всего, уже происходили в бане. Саднило сердце. Я чувствовал себя тварью и был готов даже убивать, пусть и понимал, что это крайние меры, и что ничего хорошего за убийство, да ещё со свидетелями преступления, не будет. Но из-за меня девчонок растлевать никто не станет. Эти гаремы распускать нужно к чертям.

И это не идеализм. Я повидал разной грязи. Но одно могу сказать, что сам старался ничтожных поступков не совершать, несмотря на то, что и повоевать, и жизнь прожить случилось. И были бы женщины сейчас с бандитами, которые и не против такого, так и на здоровье. Но девочки… они же за еду…

Взяв ещё кусок плотной, темной ткани, я, выдохнув, пошел…

Баня была просторная, наверняка строилась с тем расчетом, чтобы там заниматься развратом, ну или гулять относительно большой компанией. Человек пятнадцать могла бы уместить, это точно, не считая предбанника со столом и лавками. Это можно было частью увидеть в распахнутые настежь двери, а частью в окно, которое я хотел завесить тканью, дверь закрыть, создать полную темноту внутри.

Я – в прошлом человек тренированный, всегда занимался спортом, воевал. И то, какой я ощущал дискомфорт в этом хилом изнеженном теле, не передать словами. Мне хотелось сразу же принять положение лежа и начинать отжиматься, а после качать пресс. И вот с таким телом чуть полноватым, но абсолютно рыхлым, я не мог планировать действовать через удары, захваты. Сейчас и непонятно, как я вообще смог захватить в доме лысого. Наверное, это получилось на адреналине и на рефлексах, да и лысый так себе боец-рукопашник. Рыхлее меня будет.

Изучив диспозицию, я прокрутил в голове несколько раз то, как буду действовать. Точно без упора на собственную силу. После, дождавшись, когда в предбаннике остались только двое бандитов, а вместе с ними девки, уминающие колбасу с салом и хлебом, начал действовать.

Накидываю на оконце полотно, решительно вхожу в предбанник, захлопываю за собой дверь, создавая кромешную тьму. Сразу же делаю два шага туда, где должен сидеть Мирон. Пусть я тренировал глаза, закрывал их, натягивал ткань на глаза, чтобы привыкало зрение к потемкам, все равно действовал, скорее, по звукам – ведь это помещение мне незнакомо. Бандитам замолчать бы, так нет, не поняв, что происходит, они начали возмущаться. Вот на звуки им в челюсть или в голову и прилетало.

Кулаком? Бить в кость человека неподготовленным, не проверив возможности тела? Нет, конечно. Я бил бандитов березовым поленцем.

Удар! Что-то хрустнуло, скорее всего, нижняя челюсть, Мирон замолк. Второй же бандит продолжал что-то бурчать, при этом он стал ломиться через вжавшихся в лавку визжавших девок к выходу. Приноровившись и поймав, откуда шел звук, я вломил и этому бандиту. С первого удара попал, скорее всего, бандиту в плечо, но вот второй удар пришелся уже в голову. Тело рухнуло, и, судя по выкрикам женским голосам, кому-то из сералек досталось. Только бы не вышло так, что убил кого. В этом теле было тяжело рассчитывать силу, надежда была на то, что и силы-то нет.

– Убегайте, дуры! – максимально изменив свой голос, добавив рыка и хрипотцы, выкрикнул я.

Открылись двери, и девчонки с визгами повылетали во двор, на белоснежный снег. Молодые, совсем девочки, тела еще даже не оформились, лет по шестнадцать, наверно, или того меньше. Что-то не так в этом мире, или даже многое не так, если этим девочкам приходится ложиться под здоровых и грубых мужиков за ломоть сала с куском хлеба.

– Мирон, что там? – из глубины бани послышался голос Понтера.

Естественно, ему никто не ответил. Вырубил я двоих бандитов знатно. А вот что делать с вожаком, я придумал уже исходя из ситуации. Понтер сейчас в парилке один, он, действительно, парился, я даже выкрики слышал, как мужик реагировал на удары веником. Сам себя хлестал, сам себя нахваливал. Вот бы еще сам себя и того… чтобы девочек не привлекать. Так и не пришлось бы мне встревать.

– Эй, Мирон, ты что делаешь-то? – вновь переспросил Понтер, уже с некоторой настороженностью.

И было от чего насторожиться. Я ведь уже подпер дверь в парилку, а дальше вообще стал баррикадировать, заставлять дверь всем, чем можно, начиная с сундука, после и стол пошел в ход, я его подтащил, благо тот не был большим. Так что придется ему попариться чуть больше времени. На удивление, хотя в доме была разруха, то в бане двери оказались добротными, дубовыми и мощными. Пусть пробует выбить. Даже мне, в прошлом теле, не факт, что быстро удалось бы выбраться.

Проверив тела других бандитов и убедившись, что они живы, но не должны быстро прийти в себя, я на скорую руку связал их полотенцами. Видел же в доме веревку, почему не додумался взять? Но, как говорила мама: «Хорошая мысля приходит опосля». Та мама, которая осталась в прошлой жизни и по которой, будто молния, быстро, но ярко, пришла и ушла тоска. Не время переживать.

Выбежав из бани, подперев и эту дверь, хотя последнее было так себе препятствие, потому что тут дверь хлипкая, я устремился в спальню, в дом. За минуту превратившись вновь в болезного, спрятав пижаму и переодевшись в старое, я стал смотреть в окно, приоткрыв его.

– Ну, где крестьяне? – волновался я.

Если бандиты очухаются, развяжутся от немудреных узлов, если подпорку сломают, разберут баррикаду, то… Придут меня убивать. Понятно, что при таком раскладе я не смогу всё спихнуть на какого-нибудь «Робин Гуда», который покрошил бандитов. А так – вполне. Например, могу сказать, что к одной из девок-сералек бегал молодой казак, да еще приставлю слово «пластун», и тогда многое станет на свои места. Казачок мстил. Я еще не знаю наверняка, какое время нынче, но думаю, что слово «пластун» может звучать, как в будущем «спецназ», мол, эти все умеют «одним махом семерых побивахом».

– Барин, фух, мы енто, фух, пришли. Мужики попрятались за домом. Кто с топором, а кто с оглоблей, – в комнату влетел Емельян.

– Если ты, – начал говорить я, подходя к приказчику. – Хоть словом, хоть полсловом, хоть кому, хоть бы и жене своей, скажешь, что я сделал в бане… Не просто выгоню. Ты же крепостной мой? Так будешь коровник убирать от навоза до конца жизни своей, или до смерти запорю.

– Был бы еще тот коровник… Всех коров уже зарезали, – пробурчал приказчик, но, увидев мою решимость в морду дать, быстро опомнился: – Понял я, чего же не понять. Вы, барин, лежали тута да изнемогали. Я же увидел уже, что банька подперта. Кто-то же это сделал? Да и серальки, завидев меня, уже пожаловались на… простите, черта, что побил татей. А еще… переживают, что не заплатят теперь им.

– Не лучшее сравнение, но пусть думают, что хотят. Не поняли, что это я, так и хорошо, – сказал я.

Было неприятно то, что девушки считают себя не спасенными, а обделенными деньгами. Нужно будет с ними провести серьезную работу.

– Давайте, окружайте баню да открывайте. Ивана зовите, но не бейте – пусть уезжают, – сказал я.

Не то чтобы я опасался воровского авторитета, но он хотя бы девок не собирался растлевать, пусть и не стал одергивать своих быков. Да и вообще, если тот скот, в теле которого я оказался, действительно должен денег, то долги нужно отдавать. Еще бы разобраться, сколько и кому задолжал этот самый барин-Шабарин.

Глава 6

Я слышал, что во дворе началась перепалка, но не выходил из комнаты, даже не показывался в окне. Зачем светиться? Я же больной, кхе, кхе, апчхи! И пусть я выглядел не так чтобы слишком болезненно, когда перехватил этих охламонов в доме и держал на мушке, но было дело и прихрамывал, и пошатывало меня. Нежеланные гости не могли этого не отметить.

К слову, мне сейчас действительно было нехорошо. Сердце отстукивает «лезгинку», голова кружит вальс, а ноги передвигаются, как у дальнего родственника на свадьбе, который уже набрался, но все еще полон желания показать нижний брейкданс.

Забег в баню и активность в ней оказались чрезмерной нагрузкой. Все же я сейчас не в здоровом теле. Но нет худа без добра, как раз мое состояние и послужит некоторым доказательством непричастности к событиям в бане, если что, если все же бандиты захотят меня увидеть, а Емельян со своей группой «поместного спецназа» не сможет противостоять требованиям побитой стороны узреть барина, то пусть смотрят.

– Барин, с тобой Иван хочет говорить. Ты же сказал, что обходиться нам с ним без баталий. Поговоришь, али все же бить и гнать? – растерявшийся Емельян вбежал в комнату и, запыхавшись, явно разгоряченный от споров, стал спрашивать. – Иных татей добивать? Очухались они, требуют также тебя, но мы… это… Там Петро приложился, а он казак лихой и громадный. Так что? Правильно?

Голова у меня только-только перестала кружиться, вернее, вихри вальса сменили темп на более медленный, а тут такое словоблудие. Я понимаю, вижу, что Емельян старается выслужиться, но столько слов…

– Пусть Иван войдет. Так кто там громадный? Петро? Вот он пускай рядом постоит для острастки, – сказал я, чувствуя, как каждое слово набатом отдавало в виски.

Мне нужно поесть и поспать, если сейчас ничего для восстановления не предпринять, можно здорово усугубить свое состояние.

Через минуты три на пороге комнаты показался тот самый Иван. Мужик пристально рассматривал меня, чуть хмуря брови, словно включал опцию рентгена.

– Что случилось? – тоном чуть ли не умирающего спросил я.

– Кто это сделал? Ты? – спросил Иван.

– Что сделал? Мне доложили, что побили вас мужики? – я недоуменно пожал плечами, что также далось болезненно. – Так что с них взять? Темнота дремучая, ля-мужик.

Притворяться не приходилось, ухудшающееся состояние меня даже пугало. А что если я больше не очнусь? Мне хотелось жить, как и каждой божьей твари – пусть в этой новой реальности, но жить. И, едва приобретя новую жизнь, терять ее за просто так я не стану.

– Я чую лжу, ты… стал иным, но то, что немощный нынче… – говорил Иван, всё ещё изучающе рассматривая меня. – Ладно. Нехай так. Я дело твое отдал Понтеру, но все равно скажу свое слово. Сарай, дом, мастерская, все это может случайно загореться – или кто-то нежданно умрет. Так бывает, ты это помни Ты же знаешь, барчук, что я мастер случайностей. А еще… Ты же любишь Анфису? Она будет с тобой, как ты и хотел. Ты продашь имение и уедешь с ней. Вот только долг отдать нужно еще до того, как пойдут твои земли с торгов в счет уплаты займа.

Мужик говорил уверенно, демонстрируя свою несгибаемую волю. Но так ли уж он несгибаем? Стоявший со спины Ивана грозный крупный мужик, наверное, тот самый Петро, явно сбивал спесь с бандита. Иван то и дело порывался посмотреть через плечо, и я замечал, как он каждый раз одергивал себя, дабы не показать нервозности. Так что Иван – не стойкий оловянный солдатик, а всего лишь обтянутые кожей кости да мясо с комком нервов и переживаний.

– Я услышал тебя, все сделаю. Ради Анфисы и сделаю, – сказал я, сложив брови домиком и отыгрывая роль испуганного простачка.

На жесты я сил уже не тратил.

– Вот и правильно. А за то, что кто-то из твоих людей напал на моих, после продажи земли с тебя еще двести рубликов, – усмехнулся Иван нарочито спокойно, будто хозяин положения.

А затем развернулся и пошел прочь.

Плевать он хотел на то, что Мартын с переломанной, скорее всего, челюстью, ибо хруст был отчетливый, что еще один молчаливый бандит всё ещё, вероятно, лежит с разбитой головой. Иван потенциально заработал двести рублей. А Понтер, как я думаю, получит разве что выволочку, что подставился. Может быть, я больше и не увижу лысого с загнутыми усами а-ля Эркюль Пуаро. Слез лить по этому поводу точно не стану.

Не дожидаясь, когда бандиты все же уедут, а мужики разойдутся, я закрыл глаза и, выдохнув, уснул. Но дадут ли мне в этой жизни поспать?

– Вот, барин, выгнали татей! – будто бы принес благую весть о победе над несметными полчищами врага, говорил Емельян.

Управляющий снова вошел ко мне в комнату, а за его спиной толпились мужики. Часть из них смущалась и чувствовала себя явно не в своей тарелке, но были и те, кто держал нос кверху. Не такие уж и забитые крепостные у меня. Что? Распустились? Или не все крестьяне-рабы знали, что они рабы и есть?

– Спасибо, мужики! Я поправлю положение и дам денег. Пока мне еще своя война за имение предстоит. Но таких гостей более не нужно. Встречать их велю на подступах да мне докладывать. А уже потом я буду решать, пускать ли. Как же так, что меня, больного, будят тати? Как мне за вас стоять и думать о ваших семьях, коли и вы о мне не попечетесь? – поблагодарив, я отчитывал крестьян.

Можно было более тонко с ними поступить, миндальничать, использовать словесные кружева. Но не до этого.

– Емельян! Каждому дай что-нибудь из моих запасов. Не водки, а поесть, семьям на стол, – приказал я.

– Барин, но как же? У вас же и так мало чего, – воспротивился приказчик.

– Ты чего-то не услышал, Емелька? Люди за меня встали, а я буду закрома свои сберегать? Дай им, что велено, да мне еды принеси, я сколько тут валяюсь, окромя бульону, каким Настасья кормила, и не ел ничего, – привстав и напрягшись, я буквально рычал, а не говорил.

– Батюшка наш, прямо Петр Никифорович, – зашептались мужики.

– Еды мне! И после – спать, меня не беспокоить. В комнату входить запрещаю, стучать – и после приглашения только заходить! – сказав это, я рухнул на подушку без сил.

Как же поспешил я активничать!

Ждать еды, к счастью, долго не пришлось. Стук в дверь раздался минут через десять после того, как мужики-победители скрылись. Я думал, что усну, но трели в животе не дали этого сделать.

– Войди! – сказал я, дверь распахнулась, и в проеме показалась…

Ебипецкая сила! Нет, я сейчас буду воспринимать мою новую жизнь, как нечто нереальное, как выверт сознания. Ну, не может же быть так… Передо мной стояла девушка, точная копия, точнее придумать сложно, той самой фотографии, что была на стене у бабули из будущего. А еще девчонка была сильно похожа и на саму храбрую Марию Всеволодовну.

– Что, барин, что-то не так? – спросила девушка. – Али не признали? Так я Саломея, дочка, стало быть, Козьмы, мастера вашего… вашего батюшки.

– Саломея? – растерянно спросил я.

– Так и есть, барин. Я тута принесла поснедать. Не гневайтеся, разносолов нет, а вот каша с салом да с солеными огурцами и хлебом имеется. Не побрезгуйте. Ну, а скажете чего иного измыслить и приготовить, так я мигом, минута, и все будет, только час нужно, кабы сготовить, – сказала девчонка, готовая уже куда-то бежать.

Я улыбнулся. Рассмешило это «мигом, минута, только нужен час». Но улыбка сразу сошла на нет. Если и Саломея, а она была миловидной девочкой, тоже сералька, то на моей совести повиснет еще одна гиря, а я другие толком не отцепил. И как об этом спросить?

– А с чего ты решила, что я тебя не знаю? – меня терзала догадка, что девчонка подслушала мой разговор с Емельяном или с доктором, и знает про потерю памяти.

– Не серчайте, барин, но только все уже словно сороки судачат о том, что забылися вы. Да и ведете вы себя… Вот и меня курвой по старой привычке не назвали, а еще руки-то ну как есть при себе держите. А батюшка-то мой уехал в Таганрог, повез ножи на торг, чтобы прокормить нас. С барского стола уже худой прокорм стал. Когда батюшка уезжает, вы завсегда, энто… безобразничаете, – девушка покраснела, поняла, видимо, что лишнее болтает. – Я, бывало, что и прячусь от вас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.