Последние цезари Византии
Луи-Фосьон Тодьер

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Луи-Фосьон Тодьер, 2025

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-7059-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Я предлагаю публике книгу, которая может вызвать некоторый интерес в связи с требованиями текущей ситуации и важным русско-турецким вопросом, занимающим в настоящее время все правительства Европы. Она содержит простое повествование о событиях, которые потрясали Византийскую империю со времени прихода к власти Палеологов до подчинения Греции османами. Я стремился показать, на фоне быстрого продвижения турок, упадок греков, вырождающихся и всё более привязывающихся к расколу, в то время как одна провинция за другой подчиняется, все города один за другим открывают свои ворота победителям, и части империи одна за другой отрываются от её ослабленного тела. Сердце ещё билось, когда взятие столицы, в стенах которой уже давно была заключена величие римского имени, нанесло ему смертельный удар. Но великодушная покорность Константина Драгашеса, последнего из Цезарей, обеспечила ему в падении честь, которую Константинополь редко заслуживал даже в самые славные и процветающие дни своей истории. Тогда с лица земли исчезла Римская империя, просуществовавшая столько веков!

Для рассмотрения столь обширной темы во всех её деталях мне пришлось обратиться к многочисленным документам и тщательно изучить все источники, способные дать необходимые разъяснения. Я не привёл ни одного факта, имеющего хоть какое-то значение, без указания авторитетов, на которые он опирается. Кроме того, я обязан правде указанием на труды, без которых я не смог бы осуществить свой замысел, и упоминанием историков, которые, можно сказать, были моими сотрудниками. Это: Иоанн Кантакузин, разделявший трон с Иоанном V Палеологом и бывший также искусным писателем, автором «Истории Восточной империи» с 1320 по 1357 год; Михаил Дука, происходивший из императорской семьи Дука и современник взятия Константинополя Мехмедом II, оставивший нам «Историю Восточной империи» от Иоанна Кантакузина до падения империи, чьё произведение, как и произведение его предшественника, отличается замечательной правдивостью и точностью в критике; Лаоник Халкокондил из Афин, переживший гибель своей родины и написавший «Историю турок и греческой империи» с 1297 по 1462 год в десяти книгах; его рассказ богат фактами, но к нему следует обращаться с осторожностью, так как его доверчивость вызывает сомнения в правдивости описываемых событий; наконец, Георгий Франдзи или Франдзис, правитель Мореи в 1446 году, затем великий логофет, которому мы обязаны «Хроникой Константинополя» с 1259 по 1477 год, произведением, полным любопытных деталей, но также и ненужных отступлений. В нём воплотилась вся ненависть греков к ложной религии Магомета и его последователей.

Излишне говорить, что я приложил величайшее старание и скрупулёзную точность в исследовании фактов, единственное достоинство, на которое может претендовать историк. Эта книга написана под глубоким чувством вечного и справедливого провидения, действие которого пронизывает события истории. Я надеюсь, что она будет встречена не менее благосклонно, чем предыдущие мои работы; это станет драгоценной наградой за усилия, вложенные в этот труд.

Глава I. Возвращение греков в Константинополь. – император Михаил Палеолог

Семья и характер Михаила Палеолога. – Немилость и смерть Музалона. – Михаил Палеолог назначен деспотом, затем императором. Посольство Балдуина к Палеологу. – Император терпит неудачу в попытке захватить Константинополь. – Кесарь Стратигопул движется к городу. – Взятие Константинополя. – Бегство латинян. Весть о взятии Константинополя доходит до Михаила Палеолога. – Вступление Михаила в город. – Венецианцы, пизанцы, генуэзцы, обосновавшиеся в Константинополе. – Почести, оказанные Стратигопулу. Михаил Палеолог ослепляет Иоанна Ласкариса. – Скорбь патриарха Арсения. – Он отлучает императора от церкви. – Восстание никейских горцев. – Смещение Арсения. – Его изгнание. Отречение его преемника. – Монах Иосиф избран патриархом. – Прощение императора. – Состояние восточных провинций. – Поход против герцога Патрского. – Андроник становится соправителем. Союз Палеолога с латинской церковью. – Гонения на греков. – Распад союза. – Лига против императора. – Смерть Михаила Палеолога. – Андроник II император. – Гонения на православных. – Рожер де Флор. – Подвиги каталонцев. – Мятеж Андроника Младшего.

С середины XI века знатный род Палеологов ярко заявляет о себе в истории Константинополя. Если отец Комнинов украсил свое чело короной цезарей, он был обязан этим Георгию Палеологу, чьи потомки не переставали командовать армиями, возглавлять государственные советы и оказывать большое влияние. Императорская семья искала союза с ними, и если бы порядок престолонаследия по женской линии соблюдался во всей строгости, жена Феодора Ласкариса уступила бы своей старшей сестре, матери Михаила Палеолога, который впоследствии возвысил свой род на престоле. [1] К знатнейшему происхождению Михаил Палеолог присоединял самые блистательные качества. Храбрый, умелый, щедрый, красноречивый, приветливый в манерах и беседе, он умел расположить к себе сердца. Но благосклонность народа и солдат лишила его расположения двора, и этот князь трижды избегал опасностей, которым подвергался из-за неосторожности тех, кто связывал с ним свою судьбу. Император Феодор Ласкарис, один из тех греков-беглецов, которые вновь водрузили и удерживали римское знамя на стенах Никеи в Вифинии, несмотря на усилия латинян, захвативших Константинополь, на смертном одре поручил своего шестилетнего сына Иоанна Палеологу, чьи таланты и власть он знал (1259). Одновременно он назначил его опекуном с абсолютной властью Георгия Музалона, великого доместика, своего фаворита, которому все вельможи были обязаны присягнуть, и связал его с патриархом Никеи Арсением.

Ненависть и зависть, которые греки питали к Музалону, сдерживаемые при жизни князя, вырвались наружу после его смерти. Слишком слабый, чтобы открыто бороться с врагами, великий доместик попытался обезоружить их мягкостью; он созвал во дворце высшую знать, магистратуру, самых выдающихся офицеров армии и предстал перед этим собранием, облаченный во все регалии своих различных титулов. В весьма искусной речи он с высоты трона оправдывал свое поведение и предлагал отказаться от регентства, если его отречение будет сочтено полезным для общественного блага. Гибель Музалона была предрешена, но его враги сочли, что момент еще не настал: его скромность была осыпана заверениями в уважении и верности, а самые непримиримые враги казались наиболее усердными в возобновлении клятвы повиновения. Среди них был и Михаил Палеолог, с юных лет возведенный в должность коннетабля или командующего наемными войсками, который настоятельно умолял хранителя и спасителя римлян не оставлять опеку над юным императором. Никогда греки не проявляли столько коварства; регент вскоре стал жертвой своей доверчивости и честолюбия. На девятый день после смерти Ласкариса, по обычаю, в соборе Магнезии, города в Азии, совершалась торжественная панихида. В разгар церемонии стража ворвалась в церковь с ужасными криками и перебила у алтаря Музалона, его братьев и всех их сторонников. В этом случае Михаил повел себя столь искусно, что извлек всю выгоду из резни, не разделяя ни вины, ни, по крайней мере, упреков. Не выставляя никаких претензий, он позволил говорить своим щедротам, ценность которых подчеркивало истощение его состояния. Вельможи и патриарх, собравшиеся для выбора регента, предоставили ему титул великого дуки, и Арсений оставил за ним всю исполнительную власть.

С этого момента честолюбивый Палеолог стал рассматривать свое достоинство лишь как ступень к более легкому достижению трона, к которому он стремился. Влияние его гения соблазнило или рассеяло фракции знати. Иоанн Дука Ватац, предшественник Феодора Ласкариса, заложил большие сокровища в крепости на берегах Гермуса под охраной верных варягов, войск норманнского происхождения. Коннетабль сохранил над ними все свое влияние; поэтому он захватил сокровища без сопротивления и использовал их для подкупа стражи. Смягчение налогов, предмет постоянных жалоб народа, запрет испытаний огнем и судебных поединков, обеспечение вдов и детей ветеранов – таковы были первые действия нового регента. Понимая влияние духовенства, он старался заручиться поддержкой этого могущественного сословия. Тайные щедроты соблазнили всех схизматических прелатов, и неподкупный патриарх сам поддался лести, которой льстили его тщеславию. Одновременно его эмиссары неустанно повторяли, что слабости императора должен быть противопоставлен человек, соединяющий в себе зрелость возраста, опыт и превосходство талантов. Со своей стороны Палеолог намекал, что общественный интерес требует, чтобы тот, на кого падает весь груз управления, не имел в руках шаткой власти.

Эти притязания привели в движение весь город Магнезию, куда переместился двор. Там свободно обсуждались преимущества выборной монархии, и великий князь поддерживал мнение своих сторонников обещаниями идеального управления и реформы всех злоупотреблений. По его словам, он с нетерпением ждал того счастливого момента, когда руки молодого императора станут достаточно крепкими, чтобы держать бразды правления государством, и он сможет с радостью вернуться к спокойной жизни в уединении. Его маневры снискали ему расположение всех; сначала ему был присвоен титул и прерогативы деспота. Таким образом, он пользовался почестями, связанными с пурпуром, и занимал второе место в империи. Затем было решено, что Иоанн Ласкарис и Михаил Палеолог будут провозглашены соправителями и возведены на щит. Духовенство, которое деньги деспота достаточно убедили в необходимости его избрания, посчитало, что сделало достаточно для юного сына Феодора, потребовав, чтобы его соправитель поклялся передать ему всю власть, как только он достигнет совершеннолетия. Прелаты заявили, что, далекий от клятвопреступления, принимая корону, Палеолог заслуживает бессмертной славы за то, что так щедро жертвует своим покоем ради счастья народа. Он получил императорский диадем в Никейском соборе из рук патриарха Арсения, который, однако, не без крайнего нежелания оставил интересы своего воспитанника. Благодарный Палеолог щедро раздавал гражданские и военные должности своим сторонникам, осыпал почестями членов своей семьи и присвоил титул кесаря старому Алексею Стратигопулу (1260).

Новый император стремился укрепить свою власть, делая ее любимой. Он часто появлялся на публике, обращался к народу с речами, и его красноречие подкреплялось денежными раздачами. Он отправился в Нимфей, обычное место пребывания императоров после потери Константинополя. В надежде вернуть путем переговоров некоторые провинции или города, император Балдуин отправил к нему послов, которые от имени своего господина потребовали уступки Фессалоник. Палеолог ответил им оскорбительными насмешками, что он не может с честью отказаться от города, где был похоронен его отец. «Уступите нам хотя бы город Серры», – сказали послы. «Это там, – ответил Палеолог, – где я впервые взял в руки оружие». Тогда они попросили Болиру, на границе Македонии; грек отказался, сославшись на то, что это прекрасное место для охоты. Настаивая, послы спросили: «Что же вы нам дадите?» – «Ничего; но если вы желаете мира, вы должны платить мне ежегодную дань в размере доходов от таможни Константинополя. Отказ вашего господина будет сигналом к войне. Мне не недостает военного опыта, и я полагаюсь на исход дела как на Бога, так и на свой меч».¹

Михаил Палеолог действительно замышлял великий проект – изгнание латинян из Византии. Случай казался ему благоприятным: бедственное положение этого города не могло быть больше. После личного осмотра всех крепостей Фракии и увеличения гарнизонов, он встал во главе армии, переправился через Геллеспонт, двинулся к столице, захватил почти все ее окрестности и свел Латинскую империю практически к стенам Константинополя. Он безуспешно атаковал предместье Галата: он рассчитывал на сговор с одним вероломным бароном, который не смог или не захотел открыть ему ворота. Все его атаки были отбиты, и потери заставили его вернуться в Азию.

Следующей весной кесарь Алексей Стратигопул, его любимый генерал, переправился через Геллеспонт с восемьюстами всадниками и некоторым количеством пехоты, чтобы наблюдать за действиями болгар. Его инструкции предписывали ему приблизиться к Константинополю, внимательно изучить состояние города, выжидать все возможные возможности, но не предпринимать никаких рискованных действий. Греки, рассеянные по окрестным деревням, стекались в лагерь кесаря, и его армия, усиленная вспомогательными отрядами команов, вскоре достигла двадцати пяти тысяч человек. Эти добровольцы знали о слабости латинян, за которой они постоянно наблюдали. Они уверяли старого генерала, что если он атакует столицу, она непременно окажется в его власти; что момент благоприятен, так как в городе остались только женщины и дети. Молодой и неосторожный губернатор венецианской колонии недавно отплыл с тридцатью галерами и лучшими латинскими рыцарями в экспедицию против города Дафнусия, расположенного на берегу Черного моря, примерно в ста шестидесяти километрах от Византии.

Несмотря на полученный запрет, цезарь после некоторого колебания решил рискнуть и предпринял все необходимые меры для успеха. Оставив основную часть своего войска на некотором расстоянии, чтобы при необходимости поддержать операции, он с отборным отрядом двинулся вперед под покровом темноты. Через подземный ход, указанный ему греческим перебежчиком, он ввел около пятидесяти решительных людей, чтобы изнутри взломать Золотые ворота, которые давно не открывались, в то время как другие бесшумно взобрались на самую низкую часть стены. Один из священников, находившийся среди нападавших, первым закричал: «Победа и долгая жизнь Михаилу и Иоанну, августейшим императорам римлян!» Это был условленный сигнал. Солдаты, ожидавшие у подножия стен, подхватили этот клич и устремились через открытые ворота. В это время Стратигопул отправил приказ остальным своим войскам присоединиться к нему.

Уже занималась заря, когда вспомогательные отряды куманов начали рассеиваться во все стороны. Но едва цезарь переступил порог Золотых ворот, как его охватил страх за свою дерзость; наученный долгим опытом опасностей, которые может понести даже победоносная армия при взятии большого города, он остановился и заколебался. Однако, ободренный толпой добровольцев, спешивших присоединиться к своим бывшим соотечественникам и убеждавших его, что отступление будет трудным и более опасным, чем наступление, он двинулся вперед, держа свои регулярные войска в боевом порядке. В этот момент зазвучал сигнал тревоги, начался грабеж, и все вооруженные были перебиты. Среди хаоса и угроз поджогов греки Константинополя, преданные своим прежним правителям, и генуэзские купцы, учитывая недавний союз своей республики с Михаилом Палеологом, приняли решительные меры. Все кварталы взялись за оружие, и вскоре по всему городу народ вместе с солдатами счастливого Алексея повторял: «Победа и долгая жизнь двум императорам Михаилу и Иоанну!»

Разбуженный криками, Балдуин II в беспорядке покинул дворец Влахерн; но опасность не заставила его обнажить меч, и он думал только о бегстве. Он побежал к берегу, по пути потеряв головной убор, меч и все императорские регалии. Несколько греческих солдат подобрали эти драгоценные трофеи и отнесли их своим командирам, которые, показывая их, подвешенные на конце копья как символ победы, воодушевляли свои войска и лишали латинян всякой надежды. К счастью, флот, возвращавшийся из неудачного похода на Дафнусию, вошел в Босфор. Константинополь был безвозвратно потерян; латинский император и знатные семьи сели на венецианские галеры под издевательские крики победителей. Балдуин, который из всего своего состояния уносил с собой лишь пустой титул императора, отплыл на остров Негропонт, а оттуда отправился в Италию, где папа встретил его с состраданием, подобающим столь великому несчастью. Так греки вернули Византию 25 июля 1261 года, спустя пятьдесят семь лет после изгнания.

Михаил Палеолог находился во дворце и садах Нимфея близ Смирны, когда неизвестный гонец, движимый надеждой на награду, принес ему радостную весть о взятии Константинополя. Поскольку гонец не предъявил никакого письма от победоносного генерала, император не поверил его рассказу. Он не мог поверить, что Стратигопул, отправившийся с восемью сотнями человек, смог так легко овладеть огромным городом, который годом ранее он сам не смог взять даже с целой армией. Поэтому он приказал задержать вестника, пообещав ему великие награды, если он говорит правду, и смерть, если он лжет. Спустя несколько часов, проведенных в колебаниях между страхом и надеждой, прибыли гонцы Алексея с трофеями победы – императорскими регалиями, которые Балдуин бросил в своей поспешной бегстве. Тогда император созвал собрание прелатов, знати и сенаторов и вместе с ними вознес торжественные благодарности верховному виновнику всех успехов. Это событие вызвало огромную радость при дворе и среди народа. В этот момент Феодор Торник, старик большого ума, прикованный к постели болезнью и близкий к смерти, узнав о причине всеобщего ликования, заплакал. «Что с вами? – сказали ему друзья. – Мы вернули нашу родину, а вы плачете?» – «Увы! – ответил старик, словно заглядывая в будущее. – Вы видите, что империя разграблена. Вот Михаил стал хозяином Константинополя: он поселится в этом роскошном городе; за ним последуют наши воины, столько лет сражавшиеся с турками, которых раздоры христианских князей допустили дойти сюда. Они будут жить при дворе и развратятся в праздности. Турки спустятся с гор, перейдут в Европу и захватят Константинополь и всю империю».²

Двадцать дней после изгнания латинян Михаил триумфально вошел в Константинополь, сопровождаемый своей женой, своим еще ребенком-сыном и всеми вельможами своего двора. При его приближении открыли Золотые ворота; император сошел с коня, и перед ним несли чудотворный образ Святой Девы, именуемой Путеводительницей, который бережно хранился в монастыре Пантократора, чтобы Дева, покровительница и защитница города, казалось, сама вела его к храму своего Сына, собору Святой Софии. Палеолог нашел свою столицу в ужасающем запустении. Его первой заботой стало восстановление разрушений; он призвал семьи прежних жителей, рассеянные по всей империи, вернуться на родину; он вернул знатных в дворцы их отцов; все, кто предъявил документы, вновь получили свои дома или землю, которую они занимали.

Три торговые нации – венецианцы, пизанцы и генуэзцы – имели свои фактории в Константинополе. Вместо того чтобы изгнать их, он принял их клятву верности, поощрял их промышленность, подтвердил их привилегии и позволил им сохранить своих магистратов. Чтобы предотвратить беспорядки, император переселил генуэзцев, которые были более многочисленны и заслуживали благодарности греков, в предместье Галата, разрушив его укрепления; венецианцы и пизанцы продолжали занимать свои отдельные кварталы в городе.

Михаил Палеолог в 1261 году вернул себе лишь небольшую часть обширных владений, называемых Восточной Римской империей, которые великий Феодосий передал своему сыну Аркадию. Действительно, Египет и Сирия принадлежали мамлюкам; Трапезундская империя, основанная Алексеем Комнином, внуком Андроника, на южном побережье Понта Эвксинского, оставалась независимой; туркоманский султанат или султанат Рума покрывал большую часть Малой Азии, и из всех своих прежних владений империя сохранила в Азии только Пафлагонию, Вифинию, Мизию, Великую Фригию, Карию и часть Киликии. На европейском континенте Дунай и ущелья Гема ограничивали с севера и юга новое царство болгар, называемое Валахо-Куманией, Блакией или Болгарией; его главными городами были София, Триновум, Варна. Сербия, основанная во времена Ираклия сербами и чей северо-восток носил название Рашка, занимала, как и болгары, часть правого берега Дуная, включала также все побережье Адриатики от территории Рагузы до Скутари и простиралась на юг до гор Македонии. Княжества, основанные Четвертым крестовым походом в центре и на юге Греции, все еще существовали; венецианцы владели островами вместе с Модоном и Короном в Морее; Фивы, Афины, Коринф, Патры и Пилос составляли независимое княжество Ахайя; Эпирское княжество состояло из Этолии, Акарнании, Эпира и части Фессалии. Новый император вернул себе только юго-восточное побережье Пелопоннеса.

Пока Михаил трудился над возвращением Константинополю его прежнего блеска, он также занимался возвращением в город патриарха Арсения, который, предвидя печальную судьбу законного князя, оставил заботу о своей пастве и удалился в уединение. Другой патриарх, Никифор, епископ Эфесский, был с большими почестями возведен на Никейский престол, и это новое избрание вызвало раскол в греческой церкви. Поскольку смерть Никифора освободила патриарший престол, император обратился к епископам, прибывшим со всех сторон, чтобы присутствовать при его вступлении, и после долгих размышлений решил вернуть Арсения. Тот, уставший от своего добровольного изгнания, не смог устоять перед желанием вновь увидеть родину и согласился вернуть себе прежнее достоинство. Он вернулся в Константинополь, и император, сопровождаемый синодом, главными чиновниками своего двора и большой толпой народа, провел патриарха в Святую Софию. Там, взяв прелата за руку, он сказал: «Вот ваш престол, владыка, от которого вы слишком долго отказывались; наслаждайтесь им для спасения народа, вверенного вашему попечению». В то же время он вернул ему все владения патриархата.

Занятый множеством забот, Михаил до сих пор откладывал награждение Стратегопула за его блистательную победу. Он не находил наград, равных услуге, оказанной ему генералом; он придумал новые и удостоил его почестей, некогда предоставляемых только государям. Стратегопул, облаченный в одеяния цезаря, проехал по всему городу на великолепной колеснице под аплодисменты и восторженные крики греков, опьяненных радостью. Его голова была украшена короной, усыпанной драгоценными камнями, подобной императорской, и он получил привилегию носить ее всю жизнь. В течение года его имя должно было упоминаться вместе с именем императора в официальных документах, приветствиях и общественных молитвах.

Затем возвращение в Константинополь было отпраздновано как начало новой империи, и Палеолог пожелал повторить церемонию своего коронования в соборе Святой Софии. Ослепленный блеском своего восстановления и почтительным отношением амбициозного коллеги Иоанна Ласкариса, патриарх позволил себя убедить, что это новое коронование никоим образом не нарушает права его законного государя, и вновь возложил диадему на голову императора. Замыслы Палеолога, осуществляемые с терпением и хитростью, приближались к своему завершению. Он постепенно уничтожил почести Ласкариса, стер его имя из государственных актов и, наконец, устранил все опоры, которые этот августейший ребенок мог найти в своей семье. Из пяти сестер, старших его по возрасту, две уже были выданы замуж за иностранных принцев. Для трех остальных он выбрал вельмож знатного происхождения, но слишком слабых, чтобы опасаться их мести. Лишив молодого принца всякого уважения и поддержки, чьи права все еще сохранялись в памяти народа, он решил обеспечить себе владение троном и приказал лишить его зрения. Вместо того чтобы мучительно вырвать глаза, исполнители этого варварского приказания разрушили зрительный нерв, подвергнув их воздействию яркого отражения раскаленного докрасна металлического сосуда. Иоанн Ласкарис был затем сослан под строгим надзором в замок Дакибиза, где он влачил жалкое существование в течение многих лет.

Запуганные жестокостью лицемерного узурпатора, его низкие придворные либо аплодировали, либо хранили молчание. Не таков был патриарх Арсений, всегда недоступный для искушений страха и надежды. Узнав о печальной участи своего воспитанника, он предался самому сильному отчаянию. Сострадание и гнев одновременно потрясли все силы его души; он бил себя в грудь, рыдал, взывая к небу и земле, призывал стихии к мести, рвал на себе волосы и бороду, бился коленями о камни, восклицая: «Солнце, содрогнись, земля, издай стенания; возненавидь это чудовищное преступление, эти козни, эту беспощадную жестокость!» Он решил прибегнуть к духовному оружию и на соборе епископов, вдохновленных его примером, отлучил императора и всех его сообщников от церкви (1262). Несмотря на свое горячее негодование, он произнес приговор с некоторым смягчением в формулировке, исключив слова, которые лишали виновного участия в общественных молитвах. Михаил понял опасность; он признал свою вину, притворился, что покорно склоняет голову под тяжестью анафемы, и умолял о милосердии своего судьи.

Пока император занимался восстановлением Константинополя, Михаил, деспот Эпира, враг спокойствия, опустошал сельские местности, захватывал города и смело нападал на границы империи. Палеолог послал против него Алексея Стратигопула. Но цезарь был разбит после нескольких успехов и попал в руки врага. Деспот подарил его своему зятю Манфреду, королю Сицилии, который требовал его, чтобы казнить вместе с его сестрой Анной, вдовой императора Ватаца, удерживаемой в Константинополе.

Жестокость, проявленная по отношению к юному Ласкарису, вызвала справедливое возмущение греков; но они ограничивались ропотом. Только горцы в окрестностях Никеи, простые и суровые люди, подняли знамя восстания и, встретив ребенка восьми или девяти лет, ослепшего от болезни, решили убедить себя, что это Ласкарис, принц, которого они поклялись защищать ценой своей жизни. Они перенесли его в свои горы, одели в императорские одежды, окружили охраной, оказывали ему все почести, положенные государю, и обещали отомстить за него, хотя этот ребенок, крайне изумленный, не понимал, о чем они говорили. Узнав об этом странном восстании, Палеолог послал войска против мятежников (1263). Их не смогли выбить из гор, но подкупили подарками, и после бегства ложного Ласкариса к туркам восстание угасло само собой.

По возвращении из похода против султана Икония Палеолог серьезно занялся вопросом снятия отлучения, наложенного на него Арсением. Он пытался всеми способами смягчить гнев патриарха. Он просил лишь назначить ему покаяние, которое он обещал исполнить, каким бы тяжким оно ни было. Император лично бросился к ногам святителя, но, несмотря на свои горячие мольбы, услышал лишь такие слова: «Сделайте то, что может искупить преступление, которое вы совершили». Непреклонный Арсений отказался указать способ искупления и лишь снизошел до того, чтобы произнести, что за великие преступления искупление должно быть суровым. «Неужели же, – сказал Палеолог, – я должен отречься от престола?» С этими словами он вынул свой меч и предложил или, казалось, предложил передать его патриарху. Патриарх протянул руку, чтобы взять этот символ власти, но император, не намеревавшийся платить так дорого за свое прощение, вложил меч обратно в ножны и продолжил свои мольбы. Тогда Арсений с негодованием удалился во внутренние покои, оставив у дверей умоляющего монарха (1263).

После этих унизительных попыток Михаил, отчаявшись смягчить непоколебимую твердость патриарха, громко жаловался на его суровость. Он созвал епископов и искусно дал им понять, что, если они не найдут канонического способа отпущения его грехов, он может найти более снисходительного судью в Риме. Епископы, испуганные этим, отправили послов к Арсению, чтобы смягчить его, но послы были плохо приняты, и им было поставлено в вину их потворство преступному князю. Собор низложил Арсения, и отряд солдат доставил его на маленький остров Проконнес, где никто не мог его видеть (1266). Герман, епископ Адрианопольский, человек образованный в гуманитарных науках, легкий и приятный в общении, с правильными нравами и добродетелями, лишенными суровости, занял византийский престол. Однако миролюбивые настроения нового патриарха не понравились большинству греков и увеличили число сторонников Арсения; Герман сам по себе не обладал достаточным авторитетом, чтобы простить императора. Он отрекся от своего нового сана в тот же год, когда был избран (1267), и удалился в небольшое жилище на берегу моря, решив провести там остаток своих дней в мире. Его преемником стал монах Иосиф, исповедник Палеолога. Осыпанный милостями государя, Иосиф снял анафему и позволил кающемуся вернуться в лоно церкви (1268). Первым условием, наложенным на узурпатора, было облегчение участи жертвы его амбиций. Он назначил несчастному Ласкарису богатое содержание, чтобы тот жил в роскоши в замке Дакибиза; и после примирения с Церковью он выражал князю самыми искренними словами и поступками свое глубокое сожаление и бесполезную нежность. Однако дух Арсения продолжал жить в многочисленных сторонниках, которых он имел среди монахов и духовенства, и Иосиф считался узурпатором.

Новая императорская резиденция уже стала губительной для восточных провинций; Палеолог, отрезанный от Азии, не часто обращал свой взор на провинции за Босфором. Жадные правители угнетали их, и, опустошив, бросали на произвол туркам. Эти провинции были бы потеряны, если бы он не отправил туда своего брата Иоанна, князя, удостоенного титула деспота, человека проверенной храбрости и большого мастерства в военном деле. Иоанн изгнал эту хищную орду и восстановил прежний порядок; его мужество и энергия сдержали все возрастающую дерзость турок, чьи грабежи, казалось, оправдывали мнение старого сенатора Торникия, и заставили их просить мира. Сохранение Востока требовало присутствия деспота или императора; но первый был почти всегда занят борьбой с варварами на западной границе, а Палеолог был вынужден оставаться в Константинополе из-за мятежных движений арсенитов, которые уже образовали в государстве мощную партию, одновременно религиозную и политическую.

После смерти деспота Эпира Михаил разделил свои владения между двумя сыновьями; Никифор, старший, получил старый Эпир; так как он рассчитывал на храбрость Иоанна, он назначил ему земли, которые предстояло отвоевать у империи, то есть всю Фессалию от горы Олимп до Парнаса. Этот беспокойный князь принял титул герцога Патрского и вскоре захватил часть того, что его отец оставил ему для завоевания. Палеолог выступил против него с многочисленной армией, командование которой он поручил деспоту Иоанну. Этот бесстрашный генерал сначала захватил почти все укрепленные места в Фессалии. Неспособный противостоять войскам своего врага и покинутый своими, герцог заперся в своей столице, Неопатрасе; он был сразу же осажден. Но его гибель была неизбежна в месте, где вскоре должен был закончиться провиант. Тогда он руководствовался только своей отвагой и необходимостью. Он бежал из города в одну из самых темных ночей, переодевшись, и отправился к Иоанну де ла Рошу, великому герцогу Фив и Афин. Он получил от него пятьсот афинских всадников, храбрых и закаленных в боях, с которыми он внезапно напал на армию деспота и обратил ее в бегство. Побежденный князь не мог простить себе этого поражения; он снял с себя знаки своего достоинства и этим добровольным унижением снизошел до уровня простого гражданина (1271).

Примерно в это время Андроник, старший сын императора, достигнув пятнадцати лет, женился на дочери Стефана V, короля Венгрии. Этот брак был благословлен патриархом Иосифом в церкви Святой Софии и отпразднован в Константинополе с великолепием, которое Палеолог выказал с редкой пышностью. Стремясь обеспечить преемственность своей семьи, он на следующий год решил разделить пурпурные почести с Андроником. Этот князь, впоследствии прозванный Старшим, был торжественно коронован и провозглашен императором римлян. Он носил этот величественный титул в течение долгого и не слишком славного правления, девять лет как соправитель своего отца и пятьдесят лет как его преемник.³

Внешние враги Михаила постоянно тревожили его и были не менее грозными, чем внутренние. Его завоевание и пребывание в Константинополе казались дерзким вызовом всем тем латинянам, которые свергли греческую империю и разделили её остатки под верховенством Иннокентия III. Особенно венецианцы не могли добровольно отказаться от своих многочисленных владений. Чтобы противопоставить им полезных для себя соперников, генуэзцев, император разжег войну между двумя морскими державами, которая могла помешать венецианцам взяться за оружие против греков. Своими настойчивыми требованиями относительно этого союза и отлучением генуэзцев Урбан IV предупредил Палеолога об угрожающей ему опасности и о способе избавления от неё. Воссоединение греческой церкви с римской, которое он планировал с момента завоевания Константинополя, могло бы удовлетворить Запад и, возможно, заинтересовать его в трудном положении империи. Кроме того, брат Людовика IX, Карл Анжуйский, который стал королем Сицилии в то время, в 1267 году по договору с низложенным императором Балдуином II приобрел права на византийский трон для своей дочери Беатрисы, с возможностью перехода этих прав на него самого. Папа, чьим вассалом был король Сицилии, мог, благодаря своему авторитету, вооружить или удержать христианского князя. Поэтому для императора было крайне важно заручиться его благосклонностью.

Михаил созвал собрание духовенства в своем дворце и, несмотря на сопротивление епископов, предложил воссоединение с папой Григорием X. Он не скрывал, что ищет в этом гарантию своего существования. Раздраженный сопротивлением, он издал указ, в котором заявил, что, отвоевав Константинополь силой, он стал владельцем всех домов в городе; что он готов простить арендную плату тем, кто подчинится ему, но что упрямцы будут обязаны её платить (1273). Некоторые согласились из-за невозможности платить; другие ушли в изгнание; третьи были наказаны имперской властью и подверглись самым позорным оскорблениям; основная масса народа осталась непоколебимой в своем сопротивлении. Иосиф, навязанный патриарх, опубликовал пастырское послание, в котором поклялся, что никогда не согласится на воссоединение; Арсений, низложенный патриарх, из глубины своего изгнания наложил новое отлучение на императора, предал его Сатане и умер с теми же чувствами.

Эти бессильные громы не остановили императора; посольство, состоящее из доверенных министров и прелатов, отправилось в Италию (1274), везя дары для церкви Святого Петра, драгоценные украшения, золотые иконы, благовония, ковер для главного алтаря Святой Софии, розового цвета, сотканный из золота и усыпанный жемчугом. Две галеры, на которых плыли послы и их многочисленная свита, попали в бурю; одна из них разбилась о берег, и море поглотило богатые дары, которые император отправлял папе. Григорий X принял послов Михаила Палеолога на Вселенском соборе в Лионе, во главе пятисот епископов. Почтенный понтифик пролил слезы радости над своими долго заблуждавшимися, но наконец раскаявшимися детьми и дал им поцелуй мира. Греческие прелаты, во главе которых стоял Герман, последний патриарх Константинополя, пропели Символ веры и трижды повторили на своем языке, что Святой Дух исходит от Отца и Сына. Великий логофет, отрекаясь от схизмы от имени двух императоров, принял три условия: «Папа будет упоминаться в молитвах; апелляции в римский суд будут разрешены; первенство папы будет повсеместно признано.» После собора послы вернулись, довольные оказанными им почестями и знаками дружбы, которые им оказал папа. Согласно обычаю латинской церкви, он украсил прелатов кольцом и митрой. Они прибыли в Константинополь в конце осени того же года.

Но едва имя папы было произнесено на мессе с титулом вселенского епископа, как патриарх Иосиф, прелаты и монахи, семьи и собравшийся народ восстали против унии и снова начались волнения. Иосиф, по соглашению с императором, отказался от своего места и удалился в монастырь. Его заменил Векк, церковник, полный света и умеренности, от которого Палеолог ожидал умиротворения умов (1275). Но все усилия монарха смогли привлечь к повиновению только его придворных и нескольких искренних священников.

Несколько лет спустя папа Николай III, подозревавший греков в неверности, отправил в Константинополь легатов, которым поручил потребовать от всех церковнослужителей империи исповедание веры с клятвой никогда не отступать от нее. Император оказался в затруднительном положении: он боялся, что недовольный святой отец уступит настойчивым просьбам Карла Анжуйского и позволит ему напасть на Константинополь, а сам он не мог добиться от своего духовенства регулярного исповедания веры. Палеолог, чья лицемерная политика руководствовалась лишь мотивами выгоды, старался обмануть папских легатов. Он поклялся перед Богом греческим прелатам, что не допустит никаких изменений в их обычаях и ни малейшего добавления к символу веры их отцов, и посоветовал им действовать осторожно с легатами и отделываться красивыми словами. Таким образом, он добился акта, в котором двусмысленные фразы, смешанные с цитатами из Священного Писания, казалось, напоминали католический символ веры. Палеолог изложил легатам в длинной речи все, что он сделал и претерпел ради воссоединения с Западной Церковью. Чтобы они не сомневались в наказаниях, наложенных по его приказу на сектантов обоих полов и всех рангов, он приказал Исааку, епископу Эфесскому, провести латинских прелатов по тюрьмам. Тот показал им четырех князей императорской крови: Андроника Палеолога, первого конюшего, Рауля Мануила, виночерпия, его брата Исаака и Иоанна Палеолога, племянника Андроника, заключенных за сопротивление в квадратную тюрьму, прикованных к четырем углам и в приступе ярости потрясавших своими цепями. Император даже отправил папе двух самых упрямых схизматиков, предоставив их его мести. Николай III отослал их обратно, рекомендуя монарху снисхождение, но сохранил свои подозрения.

В то время как в Константинополе возмущались жестокостями того, кто во время поездки в Анатолию выколол глаза двум князьям-пленникам, в то время как его любимые генералы, его сестра Евлогия, его племянницы и другие члены его семьи покидали его дело, считая его святотатственным, в Риме жаловались на его медлительность и с полным основанием сомневались в его искренности. Наконец, папа Мартин IV, преемник Николая III (1281), не сдерживаясь более, обращался с греческими послами с презрением и публично отлучил в Орвието, на площади перед большой церковью, Михаила Палеолога и его сторонников как обманщиков и варваров, которые, чтобы лучше притворяться, безжалостно обращались с несчастными. В ответ император ограничился тем, что в праздничный день запретил упоминать имя папы в общественных молитвах.

Для свержения Палеолога образовалась лига между Филиппом, латинским императором, наследником Балдуина II, венецианцами и Карлом Анжуйским, королем Обеих Сицилий, чью доблесть и меч на некоторое время сдержал голос Григория X. Брат святого Людовика поручил командование своими войсками Соломону Росси, провансальскому дворянину. Они захватили Албанию и попытались взять крепость Белград. Палеолог поспешил на помощь этому месту; Росси был побежден и взят в плен в одной из стычек. Воспользовавшись смятением, которое этот первый неуспех вызвал у врагов, греки дали генеральное сражение, в котором победа увенчала их усилия. Но император, слишком просвещенный, чтобы не отчаиваться в своих силах, доверил свою безопасность успеху заговора, который готовил Иоанн де Прочида и который должен был отобрать Сицилию у самого опасного из его противников.

Избавившись от тревог, которые ему причинял Карл Анжуйский, Палеолог занялся усмирением своих соседей, на которых он имел жалобы, в частности, князя Лазов, продолжавшего носить титул императора Трапезунда. Затем он отправился воевать с князем Фессалии, нарушившим перемирие с ним. Прибыв близ Пакона, селения во Фракии, он внезапно умер в возрасте пятидесяти восьми лет (1282), мало оплакиваемый своей столицей; монахи, которыми город был наводнен, яростно поносили его память. За несколько дней до смерти он с радостью узнал о восстании Сицилии против Карла Анжуйского и о победе Петра Арагонского, событии, которое обеспечивало независимость Сицилии и безопасность трона Палеологов. Его сын Андроник, которого он назначил своим преемником, был провозглашен императором Востока.

Андроник II Старший окончательно разорвал временное соглашение между двумя церквями. Он разослал повсюду императорские указы, чтобы вернуть из изгнания защитников схизмы, сместил патриарха Векка и вернул Иосифа, который к тому времени был уже обременён годами. Храмы были очищены, кающиеся примирены, а новый император отказал останкам своего предшественника в погребении, подобающем отцу и даже христианину. Иосиф умер спустя некоторое время после возвращения на патриарший престол, и его сменил Григорий, который принял догматические взгляды латинян, но тем не менее выступил против объединения церквей. Этот прелат вскоре был вынужден отречься от престола, и его преемником стал монах Афанасий. В ходе этих различных выборов все, кто общался с Михаилом Палеологом и патриархом Векком, были с позором изгнаны со своих мест. Если верить Франдзе, Андроник действовал так из соображений разума и предвидения будущего. Это было, признаем, странное предвидение, которое отказывалось видеть в схизме вечную причину неприязни западных народов или, возможно, уже предпочитало турок латинянам. После резни Сицилийской вечерни страх перед Карлом Анжуйским исчез. Константин, брат императора, обвинённый и уличенный в заговоре, был заточён в железную клетку, и Андроник считал, что этим суровым поступком укрепил свой трон.

Однако государство не могло самостоятельно поддерживать себя и нуждалось в мощной помощи против растущей мощи мусульман, которая, казалось, предвещала скорое порабощение Андроника. Он был вынужден нанять итальянца Рожера де Флора и его каталонских альмогаваров (1303). Это были наёмные авантюристы, сицилийцы, каталонцы, арагонцы, которые сражались на суше и на море за дом Арагона или Анжу и оставались без дела в мирное время. Они носили железную сетку на голове и были вооружены небольшим щитом, мечом и несколькими дротиками. За двадцать лет войн они не знали другой родины, кроме лагерей или кораблей. Перед тем как вступить в бой с врагом, они ударяли мечом о землю, крича: «Железо, пробудись». Рожер де Флор отплыл из Мессины в Константинополь, сопровождаемый четырьмя крупными судами и восемнадцатью галерами, на которых находились восемь тысяч его бесстрашных воинов. Во время их пребывания в этом городе они убили нескольких генуэзцев, чьи лица и одежда стали поводом для насмешек. Император поселил отважного Рожера во дворце, выдал за него замуж свою племянницу и даровал ему титул великого герцога или адмирала Романии. После некоторого отдыха они переправились в Азию, где успех их первой кампании превзошёл ожидания Андроника, и две блистательные победы над турками, одна близ Кизика, другая у горы Тавр, заслужили их предводителю имя освободителя Востока. Прибытие другого авантюриста, Беренгера д’Энтенса (1306), и хорошие отношения, установившиеся между ним и Рожером де Флором, несомненно, избавили бы империю от многих бед, если бы греки смогли отказаться от своих привычек к вероломству.

Победив турок, Рожер внушал страх своим малодушным союзникам: он потребовал награды; но поскольку у императора больше не было тех сокровищ и доходов, с помощью которых Комнины могли покупать помощь русских и норманнов, его войскам заплатили фальшивой монетой. После отказа распустить своих товарищей он был приглашён на пир в дворец Андрианополя, где тогда находился двор, и заколот по приказу Михаила, которого его отец Андроник сделал соправителем. Узнав об этом преступлении, авантюристы, предавшись ярости, поклялись уничтожить греков и вырезали жителей Галлиполи. Беренгер д’Энтенса затем укрепился там, чтобы выдержать осаду, и после опустошения берегов Пропонтиды попытался поджечь в гавани Константинополя корабли своих вероломных союзников. К несчастью, он потерпел поражение и попал в руки генуэзцев, которые увезли его в цепях. Каталонцы тогда избрали своим предводителем Рокафора, зятя Рожера, и вскоре их отряды, украшенные титулом армии франков, господствуя во Фракии и Македонии, уничтожили имперские войска, выступившие против них. Они доминировали по обе стороны Геллеспонта и оставались хозяевами всей Фракии. Ещё пять лет (1307—1312) они держали Константинополь в напряжении, пока, ослабленные раздорами своих вождей и нехваткой провизии, не были вынуждены бежать из окрестностей столицы. Андроник считал себя счастливым, что смог направить разрушительные действия этого грозного ополчения к Афинскому герцогству, отделённому от империи, которым они овладели. Каталонцы, повсюду побеждавшие, разделили между собой Аттику и Беотию, четырнадцать лет наводили ужас на всю Грецию и несколько раз распоряжались своей добычей. Затем они исчезли из истории; но память об их опустошениях и греческая поговорка: «Да преследует тебя месть каталонцев!» – ещё долго сохранялись в памяти восточных народов.

Избавившись от этих затруднений, Андроник Старший, чьё долгое правление запомнилось лишь спорами в греческой церкви, вторжением каталонцев и усилением османской мощи, вынужден был защищать свой трон от нетерпения своего внука Андроника Младшего. Преждевременная смерть второго императора греков, Михаила, его отца (1320), однако, гарантировала этому князю скорое восшествие на престол; но его беспорядочная жизнь сдерживалась авторитетом и бережливостью его деда, и, опасаясь, что тот перенесёт свои надежды и привязанность на другого внука, он поднял знамя восстания. Иоанн Кантакузин, начальник священной палаты, стал советником и генералом молодого распутника, чьё дело он привёл к победе после пятилетней гражданской войны (1328). Лишённый всей власти, старый император сменил пурпур на монашескую рясу и умер в монастыре.

Глава II. Гражданские раздоры. – успехи османов

Слабость Восточной империи. – Начало могущества османских турок. – Правление Османа. – Завоевание Прусы. – Орхан. – Его успехи. – Раздоры среди греков. – Орхан женится на дочери Кантакузина. – Последний вступает в Константинополь. – Его умеренность. – Иоанн Палеолог женится на принцессе Елене. – Орхан посещает своего тестя в Скутари. – Гражданская война между двумя императорами. – Утверждение османов в Европе. – Палеолог как единственный император. – Завоевания Сулеймана. – Его смерть. – Горе и смерть Орхана. – Мурад I. – Успехи османов. – Заботы Мурада в мирное время. – Организация янычар. – Поражение короля Венгрии. – Иоанн Палеолог на Западе. – Заговор Андроника и Саонджи, раскрытый и наказанный. – Мурад захватывает Салоники. – Андроник провозглашает себя императором. – Он возвращается к повиновению. – Битва при Косово. – Смерть Мурада I. – Баязид I, его преемник. – Унижение греческого императора. – Его смерть.

После того как Константинополь избежал угрозы со стороны Хосрова и других не менее грозных врагов, город под властью некоторых своих императоров обрел видимую силу, скрывавшую его истинную слабость. Отчужденный от военного дела и погруженный в заблуждения раскола, его народ似乎 забыл о неумолимых врагах, которые угрожали ему и ждали лишь удобного момента, чтобы разрушить империю, чьи основы были глубоко подорваны моральным разложением и революциями. Удивительно, но среди бесконечных распрей и удовольствий, которые ежедневно усыпляли их бездействие, выродившиеся цезари холодно наблюдали за страшной драмой, которая разыгрывалась; они не видели, что потеря их короны должна стать ее развязкой. Если иногда они пробуждались от своей летаргии, чтобы прислушаться к далекому гулу бури, они успокаивали себя, рассчитывая расстояние, и снова погружались в сон. Таким образом, с момента отречения Кантакузина исторический интерес сосредоточился исключительно на османах, которые, повинуясь голосу умелых и смелых вождей, вскоре должны были нанести последний удар дряхлеющей Константинопольской империи. Давайте же посмотрим, что это был за новый народ, предназначенный Провидением заменить выродившийся греческий народ в Азии и Европе.

Господство сельджуков в Малой Азии прекратилось; после смерти храброго Аладина, их последнего султана, их империя, уже подчиненная монголами, была разделена эмирами на десять небольших независимых государств. Самыми могущественными из этих эмиров были Караман, получивший южные побережья Малой Азии, которым он дал имя Карамании, и Осман, сын Эртогрула, который навязал свое имя турецкой орде, которой он командовал. Одаренный всеми добродетелями солдата, Осман умело воспользовался обстоятельствами и повел свою орду на равнины Вифинии и Пафлагонии. Если верить турецким преданиям, сон предсказал ему великое будущее его потомства. Однажды ночью, когда он отдыхал у шейха Эдебали, видение поразило его во сне. Он видел себя лежащим рядом со своим хозяином, также спящим. Из груди шейха поднялась звезда Магомета – луна, которая, увеличиваясь на глазах и достигнув полного серпа, спустилась на него и погрузилась в его грудь. Затем он увидел, как из его чресл поднялось дерево с крепкими корнями, мощными ветвями и редкой красоты, которое протянулось, словно чтобы покрыть земли и моря. Это дерево отбрасывало свою тень до самого горизонта трех частей света. Под его сенью возвышались высокие горы – Кавказ, Атлас, Тавр и Хемус, напоминавшие четыре столпа вечного шатра. Из корней дерева вытекали Тигр, Евфрат, Нил и Дунай, покрытые кораблями, как море. Поля были украшены урожаями, а горы увенчаны густыми лесами, из которых били обильные источники, орошающие изумрудные луга, рощи роз и кипарисов этого Эдема. В долинах простирались далеко города, украшенные куполами, пирамидами, одалисками, величественными колоннами, гордыми башнями, на вершинах которых сиял полумесяц; затем галереи, откуда раздавались призывы к молитве, чей звук смешивался с пением бесчисленных соловьев и болтовней разноцветных попугаев. Вся разнообразная толпа обитателей воздуха пела и щебетала под прохладной тенью переплетенных ветвей и густых листьев, бесчисленных, вырезанных в форме сабель. Затем поднялся сильный ветер, который повернул кончики этих листьев к разным городам мира, и в особенности к городу Константина, который, расположенный на стыке двух морей и двух континентов, напоминал алмаз, вставленный между двумя сапфирами и двумя изумрудами, и казалось, образовывал самую яркую драгоценность в кольце обширного господства, охватывающего весь мир. Осман уже собирался надеть кольцо на палец, когда проснулся.⁴

Это дерево было образом сына Эртогрула, истинного основателя народа и господства османов или оттоманов.

Новый завоеватель пересек Геллеспонт, и его присутствие распространило ужас в Херсонесе, жители которого бежали, оставив земли невозделанными на десять месяцев. После захвата Икония у монголов Осман атаковал храбрых рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского на острове Родос, где они только что обосновались; но был отбит французом Фульком де Вилларе, великим магистром ордена (1315). Вскоре он оправился от этой неудачи благодаря внутренним волнениям в греческой империи. Наконец, в течение двадцати семи лет своего правления он постоянно совершал успешные набеги и подчинил большую часть владений сельджукских турок. Захват Прусы, одного из важнейших городов Малой Азии, его сыном Орханом, увенчал успех его оружия. Гордый завоеванием столицы и достойной его гробницы, Осман умер в том же году (1326), пресыщенный годами и славой, и почитаемый османами, которые с удовольствием признают в нем, наряду с предприимчивым гением и неукротимым мужеством, все качества, обычно присущие основателям империй. В момент последнего вздоха он обратился к старшему из своих сыновей, Орхану, который должен был стать его преемником, с выражением своей воли, рекомендовал ему не искать поддержки в тирании, считать справедливость самой прочной опорой государства, защищать своих подданных и править справедливо и мягко. Четыре месяца назад его в могилу опередил шейх Эдебали, ставший его тестем, а через месяц после него – его супруга, по имени Малхатун (женщина-сокровище), и он успел отдать им последние почести.

Завоевание Прусы может служить настоящей датой основания Османской империи. Взойдя на престол между гробом отца и колыбелью сына, украшенный лаврами недавней победы, Орхан превратил этот город в мусульманскую столицу. Он основал там мечеть, больницу и колледж, где самые искусные преподаватели привлекали персидских и арабских студентов из древних школ Востока. Одной из его первых забот было предложить своему брату Алаэддину раздел отцовского имущества, но тот отказался даже принять половину стад лошадей, быков и овец, попросив лишь для своего проживания деревню, расположенную на равнине Прусы, на западном берегу Нилюфера. «Что ж! – сказал Орхан, – раз ты не хочешь владеть лошадьми, коровами и овцами, будь тогда для меня пастырем народа, то есть визирем». Алаэддин, подчинившись желанию своего государя, стал первым визирем империи и разделил с князем заботы и тревоги управления. Не имея отношения к военному делу, Алаэддин занимался только администрацией и укреплял империю мудрыми установлениями, в то время как его брат расширял её новыми завоеваниями. Орхан отличил солдат от граждан одеждой и приказал, чтобы они носили исключительно белые тюрбаны. Затем он начал чеканить монету со своим именем и отверг, как последнее напоминание о прежней зависимости, монету с изображением сельджукидов Икония.

Войска Османа состояли лишь из непокорных отрядов туркменской кавалерии, которые служили без жалования и сражались без дисциплины. Он подал пример набора своей армии из пленных и добровольцев. Его сын решил усовершенствовать эту систему и создать милицию, которая, отрекаясь от своей родины, семьи и религии, отныне имела бы только волю своего вождя и пассивное повиновение. Он воспитывал в исламе молодых христианских детей, взятых на войне до возраста разума, и из этих несчастных сирот, которые не знали другого ремесла, кроме оружия, создал грозный корпус, которому османы обязаны большей частью своих успехов. Орхан сначала довёл численность этой милиции до двадцати пяти тысяч человек. Благодаря его заботам и уму искусные мастера построили машины, необходимые для осады и штурма городов.

Продолжая свои успехи в Малой Азии, Орхан захватил Никомедию в 1328 году, Никею пять лет спустя и подчинил всю Вифинию до берегов Босфора и Геллеспонта. В это время константинопольский трон занимал Андроник III, который наконец наслаждался плодами своего честолюбия. Этот князь был искусен в военном деле и обладал величайшей активностью. Его фаворит Кантакузин постоянно воодушевлял его своими советами и удерживал от уныния. Армия, которую сын Османа отправил против греков, была разбита и взята в плен при Траянополе (1330). Позже Андроник и Кантакузин обратили в бегство тридцать шесть турецких кораблей, приближавшихся к Константинополю. Но страсть императора к теологическим спорам и его приверженность схизме лишили его помощи Запада. Монахи с невиданным ожесточением отстаивали безумные фантазии, осуждённые собором, собравшимся в Святой Софии. Андроник III не преминул вмешаться в спор и умер от усталости после бурного обсуждения (1341). Он оставил своим преемником девятилетнего сына, Иоанна V Палеолога, опеку над которым получил Кантакузин.

Фаворит, который постоянно поддерживал слабость своего господина советами и примером, отказался от короны, которую больной и обескураженный император умолял его принять; но после смерти Андроника он дал волю своим честолюбивым замыслам. Сначала он отказался от управления под предлогом, что патриарх Иоанн Априйский завидует ему. Чтобы вернуть его, он уступил лишь настойчивым просьбам императрицы-матери и её клятве не верить клевете его врагов. Во всех своих действиях он старался скрыть своё желание достичь трона. Когда благодаря большим приготовлениям он заставил латинян Пелопоннеса подчиниться и платить дань, регент вернулся в Константинополь, чтобы разоблачить могущественную фракцию своих противников, во главе которой стояли патриарх и камергер Апокавк. Выйдя во второй раз из города, чтобы наблюдать за приготовлениями к экспедиции против латинян юга и против сербского князя, опустошавшего Македонию, Кантакузин был извещён, что императрица, уступив уговорам Апокавка, перешла в ряды его врагов, что его мать и семья не могут выйти из своего дома, где они находятся под наблюдением, и что он сам объявлен врагом государства. Подталкиваемый к войне своими солдатами, он предлагал отдаться в руки и на решение императрицы; но командиры армии воспротивились этому и убедили его принять титул императора. Кантакузин облачился в пурпур и был коронован в Дидимотике. Большая часть Фракии и Македонии объявили себя в его пользу.

Новый цезарь должен был подумать об организации своей армии и выборе генералов, преданных его интересам. Как только он увидел, что от его партии отпадает город Адрианополь, на который он сильно рассчитывал, он предложил мир своим врагам. Но его послы были плохо приняты в Константинополе, и императрица, которая, казалось, всё ещё склонялась к примирению, была вынуждена начать войну по настоянию Апокавка. Он отправил афонских монахов просить мира во второй раз; патриарх отверг их предложения. В то же время двор проявил величайшую активность: Апокавк короновал юного императора, который даровал ему титул великого герцога. Некоторые из родственников Кантакузина были затем казнены, а его мать, брошенная в тюрьму, умерла там от жестокого обращения. В своём решении продолжать войну с величайшей энергией узурпатор искал все средства для обеспечения своей мести, призывал могущественную помощь и заключил союз с сербским князем и каном Лидии, Урнур-Бегом, которого рыцари Родоса, истинные защитники христианского имени, отозвали, угрожая Смирне, его столице (1343).

Еще один турецкий союзник, более могущественный, чем верный Урнур-Бей, настойчиво попросил руки дочери Кантакузина. Это был Орхан, чьей помощи искала мать-императрица Анна Савойская, и который обязался выполнять по отношению к регенту, если тот согласится принять его в качестве зятя, все обязанности подданного и сына. Честолюбивый Кантакузин отдал свою дочь Феодору в жены князю османов. Тот отправил на тридцати кораблях главных лиц своего двора, сопровождаемых многочисленной кавалерией, чтобы привезти свою императорскую невесту. Они прибыли к лагерю у Селимврии, куда продвинулся отец Феодоры, окруженный своими высокопоставленными сановниками и семьей. На равнине перед этим городом был установлен великолепный шатер, под которым императрица Ирина провела ночь со своими тремя дочерьми. Утром молодая невеста, следуя древнему церемониалу византийского двора, заняла место на помосте, украшенном богатейшими драпировками. Войска стояли под оружием, император был на коне, и все окружали его в ожидании. По данному сигналу со всех сторон одновременно упали занавеси из шелка, вышитые золотом, окружавшие трон, и невеста появилась в окружении множества слуг, несущих свадебные факелы. Тотчас воздух наполнился звуками труб, флейт и других инструментов; затем гармоничные хоры воспели в своих песнях счастье и добродетели дочери цезарей. В течение нескольких дней продолжались пышные пиры, на которых присутствовали турки и греки, смешавшись вместе (1346).

Примерно в то же время судьба избавила Кантакузина от самого упорного из его врагов. Апокавк приказал бросить в тюрьму всех, кто вызывал у него подозрения. Однажды, когда он отправился их навестить, несколько заключенных, разорвав свои цепи, убили его и освободили своих несчастных товарищей.

Обнаружив несколько заговоров против своей жизни, Кантакузин понял, что необходимо нанести решительный удар и завершить узурпацию, захватив столицу. Он договорился со своими многочисленными сторонниками в городе о дне, когда они откроют ему Золотые ворота. Он подошел к ним во главе своих войск и вошел без сопротивления (1347). Он отправил предложение о соглашении императрице, которая призывала на помощь генуэзцев из Пера. Сначала она отказалась что-либо слушать, но, будучи вынужденной в своем дворце и уступив уговорам своего пятнадцатилетнего сына, согласилась на предложения победителя. Было решено, что с обеих сторон будет объявлена всеобщая амнистия; что два императора будут править вместе, причем младший в течение десяти лет будет следовать советам старшего. Умеренность Кантакузина казалась всем невероятной, настолько она была восхитительна: он сам спешил похвастаться ею. «Кто мог подумать, – говорил он, – что после стольких страданий от своих врагов он не воспользуется своей победой, чтобы уничтожить их, и пригласит побежденных к переговорам на равных, когда мог бы уничтожить их в одно мгновение? Такой образ действий превосходил человеческую природу».⁵

Кантакузин продолжал оставаться самым умеренным из узурпаторов. Несмотря на свою почтительную внешность, его вид пугал императрицу; поэтому он использовал все средства, чтобы успокоить ее. Он даже предложил брак своей дочери Елены с молодым императором; предложение было принято, и примирение казалось искренним. Кантакузин потребовал, чтобы все, кто следовал за тем или иным знаменем, принесли присягу верности обоим императорам; монах с Афона Исидор заменил константинопольского патриарха, который был смещен.

Однако успехи сербского князя и разорение Македонии встревожили Кантакузина; он созвал собрание всех сословий государства, чтобы получить финансовую помощь. В то же время его старший сын Матфей, поддавшись пагубным советам, захватил Дидимотику и Адрианополь, чтобы создать собственное княжество. К счастью, его мать заставила его отказаться от этого отвратительного плана. Радость, вызванная этим актом послушания, вскоре была омрачена болезнью, которая опустошила почти весь известный мир и унесла жизнь его младшего сына (1348).

В том же году Орхан в сопровождении всей своей семьи и двора посетил своего тестя в Скутари, и в течение нескольких дней два князя с видимой сердечностью делили удовольствия охоты и радости пиров.

Кантакузин и Орхан сидели за одним столом; четыре сына главы османов разместились за другим, неподалеку; а вокруг главные турки и греки сидели на коврах, расстеленных на земле. Орхан оставался в лагере и у флота, пока Кантакузин отправился в Константинополь со своей дочерью Феодорой, которая провела три дня в обществе своей матери и сестер. Зять императора вернулся в Вифинию с семьей, нагруженной подарками. Но Орхан, чья дружба была подчинена интересам его политики и религии, не колебался в войне с генуэзцами присоединиться к врагам своего тестя.

Позже, с помощью паши Сулеймана, старшего сына Орхана, Кантакузин отвоевал у сербского деспота Салоники (1351), Беррею и большую часть Македонии. Молодой император хотел заключить союз с побежденным князем, надеясь остаться единственным властелином трона; узурпатор воспротивился этому и на время сдержал это честолюбие с помощью вдовы Андроника III. Но когда сербские и болгарские князья, а также республика Венеция поддержали интересы Иоанна Палеолога, он решил снова обратиться к османам, которым эти времена смут и гражданской войны наконец позволили прочно утвердиться в Европе.

Вернувшись в Азию, Сулейман однажды вечером сидел на восточном берегу Пропонтиды; свет луны протянул перед ним на море руины древнего Кизика, колонии милетцев, знаменитой в истории греков и римлян, которая после долгих превратностей в борьбе великих держав мира снова стала столицей провинции Геллеспонт. Пока он, устремив взгляд на волны, в которых отражались мраморные портики и аллеи колонн, величественные остатки храмов Кибелы, Прозерпины и Юпитера, и в которых играли облака неба, размышлял о величии смерти; ему показалось, что из бездны поднимаются дворцы и храмы, а под водой плывут флоты. Среди шума моря он услышал таинственные голоса и увидел луну, стоящую позади него на востоке, соединяющую Европу и Азию серебряной лентой, парящей над бездной. Это было то же светило, которое когда-то вышло из груди Эдебалы и погрузилось в грудь Османа. Этот сон предсказал его предку власть над миром; это воспоминание воспламенило его мужество, и с тех пор он решил объединить Европу и Азию завоеваниями.

После консультаций с опытными советниками, поседевшими на службе его семьи, и долгих размышлений о том, как пересечь пролив незамеченным, он рискнул переправиться с другом на лодке и провел разведку в районе Цымпа, в шести километрах выше Галлиполи. Там он захватил грека, которого увез в Мизию, чтобы сделать своим проводником. Узнав от этого предателя-грека о состоянии заброшенности замка, Сулейман задумал захватить его врасплох. На следующую ночь он поднялся на грубые лодки с пятьюдесятью девятью решительными солдатами и захватил форт Цымпа тем легче, что жители из-за жатвы разошлись по окрестностям. В течение нескольких дней там были размещены три тысячи человек, которые следовали за ним (1356).

Пока Цимпа переходила под власть османов, Кантакузин умолял своего зятя о помощи против Иоанна Палеолога. Орхан, уступив его мольбам, отправил к нему Сулеймана во главе десяти тысяч турецких всадников, которых греческие корабли высадили в устье Марицы (Гебра). Мусульманские войска, чью ярость невозможно было сдержать, учинили большие беспорядки; Сулейман разгромил болгар и сербских союзников Иоанна Палеолога и вернулся в Азию, нагруженный ценными трофеями. Тогда Кантакузин потребовал от Орхана возвращения крепости Цимпа за десять тысяч дукатов. Император уже отправил золото, и Сулейман приказал одному из своих офицеров передать замок, когда стены и укрепления большинства городов Фракии были разрушены ужасным землетрясением. Дома в Галлиполи рухнули, а проломы в стенах открыли легкий доступ солдатам Сулеймана, чьи планы грабежа и завоевания, казалось, были поддержаны землетрясением (1357). В то же время другие крепости, такие как Коноур, Булаир, Малгара, известная своим медом, Кипсала, в трех днях пути от Галлиполи, и Родосто, где в древности правил фракийский князь Рес, были переданы новым колониям турок. Хотя Кантакузин жаловался на нарушение договоров, он предложил сорок тысяч дукатов за выкуп своих крепостей, особенно Галлиполи, ключа к Геллеспонту, который он не хотел оставлять туркам. Орхан пообещал убедить своего сына вернуть эти города, но постоянно уклонялся от окончательного решения. В том же году отречение Кантакузена гарантировало османам владение их первой завоеванной территорией в Европе.

Иоанн Палеолог, к которому вскоре вернулась любовь его подданных, действительно сумел править единолично. Несмотря на все свои усилия, он не смог предотвратить провозглашение своего тестем императором его сына Матфея; с помощью генуэзского дворянина, которому он обещал выдать свою сестру замуж и который предоставил ему две галеры с двумя тысячами пятистами человек, он вошел в Константинополь. Прибытие молодого императора вызвало смятение среди жителей, разрывающихся между симпатией к нему и страхом перед Кантакузином, который имел в своем распоряжении регулярные войска и каталонцев. Однако, устав от гражданской войны, узурпатор предложил мир и хотел, чтобы его турки защищали столицу от алчности каталонцев, требовавших войны и добычи. Три дня спустя два императора заключили договор о примирении, который установил между ними равенство власти; едва он был подписан, как, к всеобщему удивлению, Кантакузин, отрекшись от короны, снял в самом дворце императорские регалии, постригся в монахи и удалился в монастырь Мангана, где принял имя Иосиф. Императрица Ирина без колебаний последовала примеру своего супруга, приняла постриг под именем Евгении и ушла в монастырь Марфы.

Различные слухи приписывали отход этого загадочного человека насилию со стороны Иоанна Палеолога; но из глубины своей кельи новый монах опроверг их и оправдал своего зятя: «Кантакузин, – сказал он, – оставил трон по своей воле, а не против нее; если бы он хотел сохранить его, никто не смог бы отнять его у него. Палеолог не оскорбил его нарушением клятвы; пусть все знают, что он ничего не сделал, ничего не замышлял, чтобы огорчить своего тестя… Кантакузин приобрел империю против своей воли; будучи сильно потрясен оружием своих сограждан, он пережил различные превратности судьбы; он сопротивлялся всеми силами с духом и сердцем, которых ничто не могло сломить. После победы над всеми своими противниками он был вынужден, по злобе своих же, снова столкнуться с необходимостью гражданской войны; тогда он отчаялся в римлянах, которые больше не обладают древней мудростью и не понимают, что для них хорошо, и отрекся от империи»⁶.

Из своего уединения, где его беспокойный гений искал покоя, Кантакузин старался поддерживать союз между своим сыном Матфеем и Палеологом, который обещал признать этого сына своим соправителем в империи. Их ненависть, с трудом сдерживаемая некоторое время, в конце концов привела их на поле битвы, на равнины Филиппополя, города во Фракии. Матфей, побеждённый и взятый в плен, был доставлен и заключён на острове Лесбос. Палеолог предложил ему свободу, если он согласится сложить пурпур и занять второстепенное положение. В этих обстоятельствах Кантакузин ненадолго покинул своё уединение, чтобы уговорить сына уступить желанию императора. Чтобы излечить его от страсти к власти, он ярко описал все опасности, окружающие трон, и грозную ответственность тех, кто правит. Несмотря на мольбы отца, Матфей с трудом согласился на формальное отречение.

Отречение Кантакузена, считавшегося единственным человеком, способным своими талантами и мудростью спасти остатки империи, стало несчастьем для государства. Этот искусный узурпатор умел сдерживать или подавлять врагов. Своими последними советами он убеждал соотечественников избегать неосмотрительной войны и сравнивал численность, дисциплину и энтузиазм турок со слабостью греков. Но упрямое тщеславие молодого императора пренебрегло этими мудрыми советами, и уже в первый год его отречения Сулейман переправился через пролив, покорил все города, которые атаковал, захватил Херсонес и вошёл во Фракию, не встретив сопротивления. В разгар своих успехов герой упал с лошади во время военных учений и погиб. Гробница основателя османской власти в Европе, воздвигнутая на берегу Геллеспонта, словно приглашала жителей Азии на завоевательный поход. Старый Орхан вскоре скончался от горя, вызванного внезапной потерей своего великого визиря и любимого сына (1360). Его тридцатипятилетнее правление не было запятнано ни варварством, ни убийствами. Политические институты этого справедливого князя, одновременно храброго воина, заставили историков считать его Нумой османов.

Греки не успели порадоваться смерти своих врагов; они нашли другого, ещё более грозного, в лице Мурада I, сына Орхана и брата Сулеймана. Взойдя на престол в возрасте сорока одного года, Мурад превосходил самых знаменитых королей или военачальников своей быстротой и неутомимой энергией в действиях. Покой был ему ненавистен, и когда врагов не было, он упражнял свою воинственность на охоте. Сразу после своего восшествия он обратил взор на Азию, где ему угрожали, и проявил свою храбрость, покорив Анкиру, мощный город, крупный торговый центр, который природа, казалось, щедро одарила. Установив спокойствие в этом регионе, он решил продолжить завоевания своего брата в Европе. Его искусные лейтенанты почти без сопротивления овладели Небетосом, Чарли, Кечаном и Дидимотикой. Андрианополь, известный своим удачным расположением на слиянии трёх рек, пал в следующем году (1361). Многочисленные преимущества, которыми он пользовался, впоследствии сделали его второй столицей Османской империи. Дориск, Берроя, Филиппополь и множество соседних крепостей, вскоре покорённых, открыли мусульманам путь через Фракию на север.

Непрерывные успехи врагов напугали греческого императора: он запросил мира и получил его. Мурад, следуя примеру своих предшественников, до сих пор избегал участия в общественных молитвах вместе с народом. Муфтий, одновременно священнослужитель и судья, осмелился наказать его, отказавшись от его свидетельства в гражданском деле. Удивлённый этим поступком, Мурад спросил его о причине. «Пусть моё поведение не кажется вам странным, господин, – сказал муфтий. – Как император, ваше слово священно; его нельзя подвергать сомнению: но здесь оно не имеет силы, и правосудие не допускает свидетельства человека, который ещё не объединился в общественных молитвах с телом мусульман». Мурад, глубоко тронутый, смиренно обратился к самому себе; он признал себя виновным и, чтобы искупить свою вину, приказал построить в Андрианополе величественный храм напротив императорского дворца. Это здание до сих пор носит имя своего основателя.⁷

Примерно в то же время Мурад придал регулярную организацию милиции, созданной его отцом, которая должна была стать ужасом для народов и иногда для самих султанов. Он попросил известного дервиша освятить её, дать ей знамя и имя (1362). Поставленный во главе рядов этой милиции, дервиш протянул рукав своей одежды над головой ближайшего солдата и торжественно произнёс: «Пусть их назовут янычарами (йени чери, или новые солдаты). Пусть их доблесть всегда будет сиять, их меч острым, а рука победоносной! Пусть их копьё всегда будет готово поразить врагов! И куда бы они ни пошли, пусть вернутся с лицом, сияющим здоровьем!»

Мир длился недолго; король Венгрии Людовик Великий и правители Сербии, Боснии и Валахии объединились, чтобы вместе атаковать завоевателей, пришедших из Азии и уже угрожавших их границам. Они продвинулись форсированными маршами до Марицы, в двух днях пути от Андрианополя. Победа османов была полной, и равнина до сих пор называется Сирф Виндруги, или поражение сербов (1363). Эта неудача воинственных племён Дуная вызвала сильнейшую тревогу у Иоанна Палеолога. Император, бледное отражение величия Константина Великого, покинул свою столицу и отправился на Запад; он просил у христианских князей помощи людьми и деньгами; он заявлял о своей покорности Римской церкви, отрёкся от схизмы в Витербо в руках папы Урбана V и обещал вернуть всех своих подданных в лоно латинской церкви. Но он не привёз ни одного солдата на Восток. Лишённый всякой поддержки после смерти почтенного понтифика, он отправился в Венецию, где оставался некоторое время: в момент отплытия купцы этого города, которые одолжили ему значительную сумму, задержали его и согласились освободить августейшего пленника только после того, как его сын Мануил продал всё, что у него было.⁸

Амурат шел от успеха к успеху; Урош, деспот Сербии, погиб в битве против своих дворян (1367), и Булко Лазарь провозгласил себя на его место, но смог удержать только северную Сербию; Вукасович, занявший южную часть, был застигнут врасплох турками ночью, и Амурат овладел Акарнанией и Сербской Македонией. Он наложил дань на греческого императора и отнял у него Гюстендил – ранее названный Ульпиана в честь Траяна, его основателя – город, важный своими банями, памятниками, золотом и серебром, которые находили в окрестностях (1371); с такой же активностью он подчинил болгарского царя Сишмана, на дочери которого женился, и Булко Лазаря, который признал себя данником.

Хозяин греков и уже внушавший страх на берегах Дуная, Амурат решил, что может отдохнуть после долгих трудов. Он провел зиму в своей новой резиденции, Адрианополе, центре своего европейского правления, который он предпочитал Прусе. В течение шести лет, не омраченных военными походами, он неустанно занимался внутренними делами и уделял особое внимание военной организации. Он разделил земли, данные спахиям, на мелкие феоды (тимары) и крупные феоды (зиаметы), и дал владельцам первых название тимарли. Он учредил войнаков, отряд, состоявший из его христианских подданных, который во время войны выполнял самые унизительные функции. Амурат затем вызвал к себе своего данника, Иоанна Палеолога, чтобы тот сопровождал его в войне против Малой Азии. Император мог видеть, как христианский царь Армении Левон Лузиньян лишился своих владений и был осужден на изгнание; сельджукский эмир Кермиана выдал свою дочь замуж за Баязида, старшего сына грозного предводителя османов, с самой красивой частью Фригии в качестве приданого; князь Писидии Хамид продал шесть своих городов, чтобы сохранить слабый остаток своих владений; наконец, эмир Карамании, разбитый под Иконией, подчинился и согласился платить дань.

В то время как император, совершая акты самого низкого подчинения, получал прощение от Амурата, Андроник, старший из его четырех сыновей, разгневанный тем, что отец лишил его управления делами империи, передав их Мануилу, искал способа отомстить. Он нашел в Савджи, сыне Амурата, который тогда временно командовал всеми османскими силами в Европе, схожесть чувств и характера, что быстро установило между ними тесную дружбу. Охваченные жгучим честолюбием и движимые одинаковой ненавистью к своим отцам, эти два князя замыслили лишить их трона и поклялись друг другу в нерушимой верности, когда осуществят свой замысел. Узнав об этом гнусном заговоре, Амурат вызвал к себе несчастного императора, чтобы тот отчитался о поведении Андроника. Иоанн Палеолог унизился и, чтобы отвести от себя подозрения, принял предложение своего союзника выступить против их мятежных сыновей, привести их к покорности и наказать за восстание, лишив их зрения. Амурат поспешил переправиться в Европу и настиг мятежных князей недалеко от Априцидиона. С наступлением ночи он верхом подъехал к их лагерю и призвал их вернуться к повиновению, если они хотят получить прощение. Услышав властный голос своего повелителя, солдаты, поддержавшие Савджи, массово дезертировали и умоляли Амурата о милосердии. Молодой князь, преданный и покинутый, укрылся в Дидимотике с небольшим числом спутников и сыновьями греческих дворян, верных его судьбе. Отец не потерял его след и сразу же осадил город. Голод быстро дал о себе знать, и гарнизон был вынужден сдаться. Амурат, возмущенный упорным мятежом Савджи, приказал выколоть ему глаза, а затем отрубить голову. Что касается греческих дворян, он приказал привести их к себе и сбросить с высоты крепостных стен этих несчастных пленников, связанных по двое или по трое, в воды Марицы. Сам он дошел до такой жестокости, что наблюдал за этим ужасным зрелищем из своего лагеря.

Едва Амурат удовлетворил свою жестокую строгость, как он отправил приказ Иоанну Палеологу поступить с его сыном так же, как с Савджи. Грек повиновался: Андроник, приговоренный к лишению зрения путем вливания кипящего уксуса, избежал полной строгости наказания лишь благодаря неловкости палача. Удовлетворенный покорностью императора в исполнении его приказов, Амурат мало беспокоился о том, что сообщник Савджи не был полностью лишен зрения. Иоанн Палеолог затем заточил честолюбивого князя в башне Анемас вместе с его женой и младенцем-сыном, а Мануила назначил своим преемником вместо брата.

Этот князь обосновался в Салониках, где он был правителем. Вскоре забыв о страшной катастрофе в Дидимотике и опасном положении своего отца, который удерживался на троне лишь благодаря крайней покорности, он задумал отобрать у османов важный город Феры. Узнав об этом вероломстве, Мурад отправил одного из своих лучших полководцев, Хайреддин-пашу, за Босфор с приказом захватить Салоники и доставить Мануила в цепях. Рвение, с которым османы, численно превосходившие греков в три раза, осаждали город, напугало жителей. Всегда склонные к мятежу, они восстали против Мануила и пригрозили открыть ворота врагу, если он не получит подкрепления из Константинополя. Князь поспешил сообщить отцу о своем бедственном положении: робкий император ответил, что не только не может оказать ему помощь, но даже не осмелится принять его при дворе, опасаясь вызвать гнев своего могущественного союзника. Лишенный всякой поддержки и окруженный угрозами, Мануил ночью бежал на галере и отправился просить убежища у генуэзского правителя Лесбоса, которого ему отказал отец в своем дворце. Но и там царил страх перед именем Мурада, и ему запретили вход в порт острова. Тогда он принял смелое решение отправиться в Прусу, чтобы умолять о милости своего победителя. Эта уверенность врага смягчила негодование Мурада. Он вышел ему навстречу, мягко упрекнул его за преступное поведение, великодушно даровал ему прощение, которого тот просил, и отправил его к отцу, приказав тому с добротой принять наследника своего трона. Салоники вскоре перешли под власть турок.

Греческая империя слабела с каждым днем; османы и их союзники окружали ее со всех сторон; они владели Херсонесом; часть Фессалии принадлежала им; оставалось лишь одно дуновение, чтобы разрушить трон Константина. В этот период упадка часто вспыхивали гражданские раздоры. Так, мятежник Андроник, освобожденный из тюрьмы генуэзцами, получил от своих новых союзников помощь для нападения на императора. Он заставил своего отца капитулировать и принять его в Константинополе, после того как тот торжественно поклялся отказаться от своих гнусных планов. Но вскоре, нарушив свои клятвы, он осмелился совершить еще более преступные деяния, чем прежде. Поддержанный своими старыми сторонниками, он провозгласил себя императором и заточил отца и братьев в тот самый дом, из которого его освободили. Они провели там два года; один из их друзей добыл им свободу и убежище в Скутари. Узнав об этом, Андроник принял решение, которое поразило греков: вместо того чтобы ввязываться в святотатственную войну, которая могла навлечь на империю величайшие бедствия, он попросил прощения у Иоанна Палеолога, заявив, что отказывается от своих узурпаторских планов, и, чтобы убедить его в этом, покинул Константинополь со всей своей семьей. Император, смягченный покорностью Андроника, обошелся с сыном доброжелательно и выделил ему небольшой удел, где тот жил спокойно.

Пока империя раздиралась междоусобицами, Мурад, который после четырехлетней борьбы подчинил Македонию и Албанию, столкнулся с новой угрозой со стороны Сербии и был вынужден, чтобы предотвратить ее, отказаться от отдыха. Действительно, сербский деспот Буйко Лазарь поднял восстание и объединил против османов в одну конфедерацию валахов, венгров, далматинцев и трибаллов. Эта грозная лига не испугала Мурада; он ускорил приготовления к новой экспедиции в Европу. Но прежде чем отправиться в поход, он послал Лазарю мешок проса, символизирующий бесчисленные войска, которые он вел против Сербии; деспот сразу же раздал подарок домашней птице в присутствии послов; затем, повернувшись к ним, сказал: «Вы видите, как быстро эти птицы склевали ваше просо; передайте своему господину, что его люди, какими бы многочисленными они ни были, будут так же быстро уничтожены сербами». Он сдержал слово: армия из двадцати тысяч османов, атакованная силами объединенных народов, была уничтожена. Мурад лично прибыл (1389); он лишил владений болгарского царя Шишмана, на дочери которого был женат, и настиг сербов на Косовом поле, на границе Боснии и Сербии.

Амурат провел часть ночи в совещании с самыми опытными своими генералами и двумя сыновьями, Баязидом и Якубом. Он поручил командование правым крылом своей армии первому, а левым – второму. На следующий день он подал сигнал к битве. Столкновение было ужасным: ярость, которая одушевляла обе армии, долгое время оставляла исход сражения неопределенным. Левое крыло османов начало отступать, когда Баязид поспешил на помощь, прокладывая себе путь своей грозной булавой. Несмотря на чудеса храбрости, христиане были разбиты; множество их предводителей осталось на поле боя; Лазарь, окруженный со всех сторон, попал в руки врага вместе с большинством знатных сербов. После этой победы, которая уничтожила союз и независимость славянских племен, Амурат отправился осмотреть место побоища и опознать погибших. «Странная вещь, – сказал он, обращаясь к своему великому визирю Али-паше, – среди всех этих мертвецов я вижу только юношей! – Это то, что дало нам победу, – ответил визирь; – эта безрассудная молодежь слушает только пыл, который ее одушевляет, и гибнет у наших ног; люди более зрелого возраста не стали бы противостоять непобедимому оружию османов. – Что кажется мне еще более удивительным, – добавил Амурат, – так это то, что события сложились таким образом после сна, который я видел прошлой ночью; я приятно обманут, ибо мне казалось, что меня пронзила вражеская рука». Едва он произнес эти слова, как солдат-трибалл, выскочив из груды мертвых тел, вонзил ему кинжал в живот, отомстив за поражение христиан убийством победителя.⁹

Стража немедленно бросилась на несчастного и растерзала его. Амурата перенесли в его шатер, где он испустил дух, произнеся смертный приговор Лазарю, своему врагу, и другим знатным сербам. Его останки были перевезены в Прусу и погребены в мечети, построенной по его приказу.

Этот правитель обладал многими достоинствами. Несмотря на жестокость, которую он проявил в казни Сауджи и под стенами Дидимотики, нельзя отрицать его выдающихся интеллектуальных способностей и редкой энергии. Его любовь к справедливости и простой образ жизни сделали его дорогим для своего народа.

Правление Баязида I, старшего сына и преемника Амурата, началось с братоубийства. Перед безжизненными останками своего отца, выставленными у входа в шатер, он приказал казнить несчастного Якуба, который своей храбростью завоевал любовь части войск и стал ему подозрителен. Этот правитель, которого турки прозвали Ильдерим (молния, гром), а греки – Аойао (ураган) за неистовство души и стремительность своих разрушительных походов, возможно, превзошел самого Амурата и, несомненно, внушил христианскому миру больше страха. Он продолжил войну, начатую его отцом против Сербии, заставил Стефана, сына Лазаря, присягнуть ему на верность и заключил с ним мирный договор, по которому тот обязался предоставлять контингент во всех войнах османов, отдать свою сестру в жены и выплачивать ежегодную дань. Затем он занялся унижением греков. Решив захватить Филадельфию, единственный город, который они сохранили в Азии, он потребовал помощи от своих новых союзников – сербского князя и императора Константинополя. Комендант города отказался сдать его варвару и принять турецкого губернатора и судью, после чего Иоанн Палеолог и Мануил первыми бросились на штурм собственного города, чтобы отдать его Баязиду.¹⁰ Этот правитель построил там мечети, школу и бани.

После подчинения эмиров Айдина, Сарухана, Кермиана и Карамании (1390) и организации управления в завоеванных землях османский султан переправился через Босфор, чтобы направить все свои силы против европейских правителей. Сначала он укрепил важный город Галлиполи, где вырыл гавань для своих галер, а затем решил обратить свое оружие на Архипелаг. Чтобы греческий император стал свидетелем его новых триумфов, он первым среди своих вассалов потребовал от него привести контингент. Мануил поспешил прибыть в лагерь османов как смиренный вассал во главе сотни человек. Вскоре Баязид запретил экспорт зерна из Азии на острова Лесбос, Родос и Хиос. Флот из шестидесяти крупных судов, отправленный против последнего, обратил в пепел его города и деревни, опустошил другие острова Архипелага, Эвбею и часть Аттики.

Жан Палеолог, встревоженный явной дерзостью, с которой Баязид расширял свою тиранию и угрожал захватить всё, задумался, но слишком поздно, об укреплении своей столицы. Поскольку материалов не хватало, по его приказу были разрушены три самых красивых церкви Константинополя: церковь, основанная Львом Философом в честь всех Святых; церковь Сорока Мучеников, памятник благочестия императора Маркиана; и церковь Святого Мокия, возведённая при Константине Великом. Именно из огромных мраморных блоков, взятых из этих храмов, он приказал восстановить у Золотых ворот две большие башни, ранее разрушенные по его же приказу, где он надеялся найти надёжное убежище в случае крайней необходимости. Узнав об этих приготовлениях, Баязид написал императору и выразил свою волю следующими словами: «Ты немедленно разрушишь эти новые укрепления, или твой сын Мануил будет ослеплён и возвращён тебе слепым¹¹». Жан Палеолог, испуганный угрозами, нависшими над наследником его трона, ещё раз подчинился этому приказу, но горе, вызванное столь жестоким унижением, вместе с муками тяжёлой подагры, вскоре привело его к могиле (1391). Ему был шестьдесят один год; слабый, бездеятельный и всегда погружённый в праздность, этот князь не имел ни энергии для великих преступлений, которые создают тиранов, ни для великих добродетелей, которые создают хороших правителей.

Глава III. Баязет и Тамерлан

Мануил взошел на константинопольский престол. – Баязет переправляется в Европу. – Он опустошает империю и угрожает столице. – Никопольский крестовый поход. – Поражение христианской армии. – Вторжение османов в Грецию. – Мануил делит империю с племянником. – Экспедиция маршала Бусико. – Мануил отправляется умолять западных королей. – Его въезд в Париж. – Он направляется в Англию. – Его возвращение во Францию. – Бездействие Баязета. Появление Тамерлана спасает Константинополь. – Многочисленные походы этого завоевателя. – Посольство Тамерлана к Баязету. – Султан требует от племянника Мануила сдать столицу. – Осада и взятие Себастии монголами. – Баязет переправляется в Азию. – Разграбление Алеппо и Дамаска. Разрушение Багдада. – Битва при Ангоре. – Поражение и пленение Баязета. – Попытки его сына Магомета освободить его. – Смерть Баязета. – Возвращение Тамерлана в Самарканд. – Он умирает во время похода на Китай.

Слабый Иоанн Палеолог оставил престол своему сыну Мануилу, одному из самых искусных политиков своего времени; но этому князю не хватало воинских доблестей в тот момент, когда нужен был герой, чтобы поддержать шатающийся трон цезарей. Поэтому империя при его правлении быстро приближалась к гибели. Узнав о смерти отца, Мануил, находившийся в Прусе при дворе Баязета, не осмелился открыто заявить о своих правах на наследство; он бежал и вернулся в Константинополь. Там он был признан императором и приказал с обычной пышностью отпраздновать похороны своего предшественника. Узнав о бегстве греческого князя, гнев Баязета сначала обрушился на рабов, которым он поручил его охрану, и особенно на Мануила. Но, одумавшись, он оставил беглецу право жить, чтобы подчиняться, и отправил к нему одного из своих офицеров с посланием: «Отныне в Константинополе должен находиться мусульманский кади (судья); ибо не подобает, чтобы верующие, вызванные своими делами в этот город, были лишены своих истинных судей: такова моя воля; если ты не желаешь подчиняться и не соглашаешься на мою просьбу, оставайся в пределах своего города; все внешние земли принадлежат мне»¹².

Властный мусульманин, восприняв двусмысленный ответ Мануила как отказ, перешел из Вифинии во Фракию, опустошил все деревни от Панидоса до стен Константинополя и переселил всех жителей в Азию. Затем он захватил Салоники и все окрестные крепости. С этого момента началась фактически первая осада, или, точнее, первая блокада столицы греческой империи, которая должна была продлиться пять лет. Он оставил у стен города наблюдательный отряд, задачей которого было изнурять греков днем и ночью, а остальную часть своей армии разделил на две части: одна вошла в Пелопоннес, чтобы опустошить Ахайю и Лакедемон, а другая предала огню и мечу Романию.

Пелопоннес в то время управлялся Феодором Палеологом, братом нового императора. Этот князь, который за несколько лет до этого сменил Мануила и Матфея, сыновей Кантакузина, отличался всеми качествами, которые снискали ему любовь подданных. Восстановив спокойствие в своих владениях, он занялся исправлением последствий войны. Вскоре молва разнесла вести о его добродетелях и мягкости правления. Множество иностранцев покинули свою родину, чтобы поселиться на Пелопоннесе, где все обрело новый облик. Города, ранее заброшенные, наполнились жителями; некогда пустынные, а теперь возделанные поля приносили обильные урожаи; леса, служившие пристанищем разбойникам, были вырублены, и земля возвращена земледелию. Наконец, около десяти тысяч иллирийцев, изгнанных страхом перед турками из своей страны, нашли новую родину на Пелопоннесе вместе с женами, детьми и стадами и стали верными подданными Феодора. С их помощью он сначала отвоевал у турок несколько важных крепостей, затем полностью изгнал их из своих владений и одержал решительную победу над ахейским князем, своим врагом. В довершение счастья Феодор женился на одной из дочерей Ренье Аччайоли, герцога Афинского; она принесла ему в приданое город Коринф, приобретение которого сделало его обладателем одного из ключей к Пелопоннесу. Но эти славные дни длились недолго: они не смогли затмить возросшее влияние турок в этом регионе и во всех провинциях империи.

Вскоре за стенами Константинополя не осталось ни жнецов, ни мельников, чтобы молоть пшеницу. Гнев, голод и отчаяние терзали горожан; чтобы мучить город, тиран не разрушал его стен, не обрушивал на него свои мощные машины; но его солдаты, расположившиеся вокруг, осуществляли строжайший надзор, перекрывали все выходы, так что ничего не могло ни войти, ни выйти: так голод ежедневно усиливался из-за нехватки хлеба, вина и масла. Не хватало и дров для приготовления хлеба и других продуктов, необходимых для поддержания жизни; чтобы добыть их, люди разбирали дома. Неспособный противостоять такой могущественной силе, как османы, Мануил написал папе, императору Германии, королям Франции и Венгрии; он сообщал им о могуществе, амбициях, успехах Баязета, о крайнем положении, в котором оказался Константинополь, и об угрозе, нависшей над Европой, которой угрожал самый страшный из завоевателей. Он предупреждал их, что если они позволят тому, что осталось от греческой империи, пасть под ударами мусульман, то варвары, однажды преодолев барьер, хлынут в западные регионы и покроют их руинами и кровью.

Тем временем болгарский князь Шишман, у которого турки отняли его владения – часть до, а часть после битвы при Косово, – отчаявшись продолжить свою оборону в Никополе, где он укрылся, сдался вместе с сыном в лагере Али-паши. Оба явились с саванами на шее, умоляя о пощаде жизни. Шишман был отправлен пленником в Филиппополь, а затем казнен. Его сын избежал казни, приняв ислам, и в награду за свое отступничество получил управление Самсуном (Амисус), недавно покоренным городом в Азии. Встревоженный действиями Баязида, венгерский король Сигизмунд отправил к нему послов с требованием объяснений относительно его новых завоеваний вблизи своих провинций. Глава османов принял их в зале, украшенном оружием и болгарскими трофеями, и в качестве ответа просто показал на луки и стрелы, висевшие на стенах, как на свои права на владение Болгарией (1394). В том же году Баязид, возгордившись своими успехами, пренебрег титулом эмира и принял титул султана, который ему даровал египетский халиф, находившийся в подчинении у мамлюков.

Убежденный в том, что война с Баязидом стала неизбежной, венгерский король искал союзников повсюду и обратился за помощью к французскому королю Карлу VI. Подготовившись, он перешел Дунай и начал кампанию с осады малого Никополя, который отбил, несмотря на упорное сопротивление защитников. Однако дело Сигизмунда, сына и брата западных императоров, волновало Церковь и Европу. При первых слухах о его опасности множество авантюристов из Италии, храбрейшие французские и немецкие рыцари взялись за оружие, чтобы противостоять общему врагу христианского имени. В начале весны Карл VI смог отправить в этот новый крестовый поход около восьми тысяч наемников, которых он нанял, и отряд из тысячи рыцарей. Эти различные войска возглавлял граф Неверский, позже прозванный Жаном Бесстрашным, бесстрашный сын Филиппа Смелого, герцога Бургундского. Этот принц, которому было всего двадцать два года, не имея никакого опыта в войне, имел в качестве наставника графа д’Э, коннетабля Франции, который должен был командовать армией от имени молодого капитана. Самые знатные личности желали разделить славу священной войны. В этом элитном отряде выделялись графы Барский и де ла Марш, кузены короля, Филипп д’Артуа, адмирал Жан де Вьен, сеньор де Куси, маршал Бусико, один из лучших генералов того времени, Ги де ла Тремуй, сеньор де Сампи, сеньор де Руа и сеньор де Сен-Поль. К французским дворянам присоединились, по пути через Германию, Филибер де Найак, великий магистр ордена Святого Иоанна, Фридрих Гогенцоллерн, великий приор тевтонских рыцарей, граф де Сенк и баварец Шильтерберг, историк этой экспедиции. Валашские войска под командованием их князя Мирчи также присоединились к армии венгерского короля.

Французские союзники, пройдя через Баварию и Австрию, соединились с Сигизмундом в Буде. Увидев столько храбрецов, король, не сомневаясь в успехе, воскликнул: «Чего нам бояться турок? Даже если небо упадет, у нас достаточно копий, чтобы удержать его над нашими головами». Христианская армия, насчитывающая шестьдесят тысяч человек, перешла Дунай, вошла в Болгарию, захватила у неверных несколько городов, безжалостно вырезав всех их жителей, и осадила Никополь, важный пункт, защищаемый храбрым гарнизоном, которому Баязид не мог долго не помочь. После тщетных попыток взять город штурмом, осаждающие, у которых не было пушек, решили взять его измором. Полные уверенности в своем превосходстве, союзники предавались играм и удовольствиям без меры и говорили о султане с величайшим презрением. Они сомневались, что у него хватит смелости переправиться через Босфор, чтобы атаковать их. Но в тот момент, когда они предавались обманчивой безопасности, им пришлось признать очевидное: враг приближался.

Пока командир гарнизона Никополя сдерживал христианскую армию у стен города своей храброй обороной, Баязид завершил все приготовления. Быстрый и искусно скрытый от союзников марш привел его на расстояние двадцати четырех километров от их лагеря, где царили беспечность и беспорядок. Предупрежденные о его приближении мародерами, которых турки обратили в бегство, союзники поспешно сняли осаду и с безрассудной жестокостью вырезали в лагере пленных, которые были отданы им на слово. Как только первые разведчики врага, арабы, появились на равнине, пылкий граф Неверский потребовал для французской кавалерии почетное место в бою. Король Сигизмунд, который уже знал по опыту, как сражаться с турками, умолял крестоносцев оставить его венгров в авангарде, чтобы противопоставить легкие войска легким войскам, а элиту армии сохранить для борьбы с янычарами и спахиями. Но французские рыцари не желали ничего слушать, кричали, что никогда не уступят место венгерской пехоте, и все бросились в передовые ряды. Тогда две армии двинулись вперед, и битва началась (22 сентября 1396 года). Турецкая пехота была рассеяна первым натиском храбрых соратников графа Неверского. Даже янычары не смогли устоять перед этой группой воинов. Десять тысяч янычар уже лежали мертвыми на поле боя, а остальные искали убежища за спинами спахиев, когда французы, бросившись на вторую линию, прорвали ее и обратили в бегство. Увлеченные своей кипучей энергией и не слушая голоса благоразумия, они бросились преследовать бегущих, не соблюдая никакого порядка, и так добрались до вершины холма. Но каково же было их удивление, когда они увидели, что лучшие силы Баязида встречают их лесом из сорока тысяч копий! Удивление вскоре сменилось паническим ужасом; испуганные, они бросились в бегство в ужасном беспорядке. Только рыцари упорствовали и сражались с отчаянием. Окруженные со всех сторон кавалерией, воодушевленной присутствием султана, большинство из них нашло славную смерть среди вражеских копий. Граф Неверский и двадцать четыре его главных соратника попали в плен к туркам.

Однако венгры выстроились в боевой порядок всего в тысяче шагах от французов. Этьен Ларкович командовал левым флангом, а князь Мирч – правым, состоявшим из его влахов. Как только они увидели, что французы возвращаются в беспорядке после атаки на элиту османов, оба фланга позорно бежали, несмотря на усилия Сигизмунда вернуть их в бой. Только баварцы и штирийцы выдержали удар врага. Укрепившись за счет бежавших французов, они бросились на войска султана и восстановили бой. Они уже оттеснили янычар и посеяли страх в рядах спахиев, когда прибытие сербского князя, союзника Баязида, с подкреплением в пять тысяч человек решило исход битвы, которую их чудеса храбрости держали в suspense. Большинство погибло, защищая знамя Сигизмунда. Сам король, вырванный из схватки архиепископом Грана и Этьеном Канишским, его братом, лишь с неохотой покинул поле боя, усеянное телами штирийских и баварских рыцарей, и бросился в маленькую лодку, сопровождаемый несколькими храбрыми товарищами, чтобы добраться до объединенного флота Венеции и Родоса, стоявшего на якоре в устье Дуная.¹³

Он сначала отправился в Константинополь, а оттуда, долгим путем, в свои истощенные владения.

Баязид, победитель союзной армии, отправился лагерем под Никополь, и на следующий день пожелал осмотреть равнину, где храбрые солдаты так яростно оспаривали у него победу. При виде множества турецких трупов, покрывавших ее, и которых несколько историков насчитывают более шестидесяти тысяч, он пролил слезы ярости и решил отомстить христианам за мусульманских воинов, которых вражеский меч только что скосил. Он приказал, чтобы все пленные были приведены к нему на следующий день. Более десяти тысяч были приведены к нему с веревками на шее и связанными за спиной руками. Он согласился пощадить графа де Невера и двадцать четыре главных вельможи, среди которых были граф де ла Марш, коннетабль д'Э, маршал де Бусико, сеньоры де Куси и Ги де ла Тремуйль, от которых он ожидал богатого выкупа; но он потребовал, чтобы они стали свидетелями ужасного удовлетворения, которое он собирался воздать памяти своих верных османов. Свирепый султан тут же отдал приказ о всеобщей резне. Из всех этих несчастных пленных одни были отданы палачам и обезглавлены, другие забиты дубинами. Резня продолжалась без перерыва от восхода солнца до четырех часов дня. Она прекратилась только по просьбе вельмож империи, которые, потрясенные этим ужасным зрелищем, бросились на колени перед Баязидом и умоляли о милосердии. Жажда мести тирана на время утолилась кровью стольких христиан; он оставил остальных тем, кто взял их в плен; затем приказал, чтобы граф де Невер и его двадцать четыре товарища были закованы в цепи и заточены в башне Галлиполи.

Короли Франции и Кипра присоединились к Сигизмунду и послали султану богатые подарки, чтобы ускорить освобождение французских рыцарей. После некоторых задержек, вызванных расстоянием, Баязид принял двести тысяч дукатов за выкуп наследника Бургундии и оставшихся баронов. Когда выкуп, случайные расходы на который удвоили сумму, был выплачен, султан отпустил графа де Невера, сказав ему: «Я освобождаю тебя от твоей клятвы никогда не поднимать оружие против меня; если у тебя есть честь, я, напротив, умоляю тебя взять его как можно скорее и собрать все силы христианства, чтобы сразиться со мной. Ты не мог бы доставить мне большего удовольствия, чем предоставив новую возможность стяжать славу». Перед отъездом иностранных пленников Баязид допустил их к своему двору в Бурсе и устроил им представление соколиной охоты. Он поразил их великолепием своей свиты, состоявшей из семи тысяч сокольничих и шести тысяч псарей.

Поражение христиан под стенами Никополя сразу же повлекло за собой вторжение турок в земли между Савой и Дравой. Они опустошили поля древней Сирмии, где некогда возвышались крепости и города. Но, наученный трудностью своей последней победы не нападать на европейцев наугад, Баязид обратился против греков, на чьей территории его триумфы были легкими, и которых Бог, казалось, предал его ударам и презрению, как карающей и неизбежной напасти. Он потребовал, чтобы император предстал перед ним для выполнения своих вассальных обязанностей. Разъяренный отказом, которого он никак не ожидал, он приказал своему визирю возобновить осаду Константинополя, прерванную прибытием короля Венгрии и его союзников. Не довольствуясь атакой на метрополию восточных христиан, он поручил Тимур-Ташу расширить границы Османской империи на север и восток Азии. Пока этот умелый лейтенант нес свои победоносные знамена до берегов Евфрата, султан во главе пятидесяти шести тысяч мусульман обрушился, как гром, на Грецию, без труда подчинил главные города Фессалии, прошел через Фермопилы, захватил всю Фокиду и затем поручил двум своим генералам завоевание Пелопоннеса (1367).

Слишком послушные указаниям своего варварского повелителя, эти генералы не пощадили греков и опустошили окрестности Модона и Короны. Князь Спарты, Феодор Палеолог, движимый самыми благородными чувствами, хотел пожертвовать собой ради блага христианства и уступить свой город Филиберу де Найяку, великому магистру рыцарей Родоса. Жители, которые не избавились от своей ненависти к Западу, оказали самое яростное сопротивление замыслу Феодора, утверждая, что их хотят предать латинянам-назареям с целью погубить их, и заявили, что не потерпят этого. Когда рыцари пришли занять город, эти выродившиеся спартанцы вооружились камнями и дубинами, чтобы избить их, и не могли быть успокоены иначе, как увещеваниями своего епископа; они хотели остаться греками и предпочитали смерть под этим именем жизни под защитой латинян. Наконец, они поставили своего епископа во главе себя. Тем временем мусульмане заняли Аргос, грабя его сокровища, и увезли в Азию тридцать тысяч жителей, которых заменили колонией восточных людей.

Доведенный до крайности и зажатый в своей столице, император больше не имел сокровищ, чтобы оплатить армию, способную защитить его. Именно тогда великий князь Московский Василий, узнав о плачевном положении этого монарха, поспешил отправить ему через монаха Ослябя значительную сумму денег. Он даже призвал всех русских князей последовать его примеру. Эти дары были приняты в Константинополе с проявлениями самой живой благодарности. Император, патриарх и народ превознесли до небес щедрость русского князя и его подданных.

Андроник, старший брат Мануила, которого пылкий Амурат приговорил к лишению зрения и который, узурпировав корону, затем лишился её, умер, оставив сына по имени Иоанн Селимврия, находившегося на службе у турок. Чтобы создать новые трудности для Мануила, султан сделал вид, что считает молодого князя законным правителем Константинополя, и побудил его заявить о своих правах на империю. Он не сомневался в покорности своего протеже и, если верить рассказу историка Дуки, вырвал у него обещание передать Константинополь в обмен на Морею. Он даже отправил императору послание, составленное в следующих выражениях: «Уступите трон законному наследнику, у которого вы его узурпировали, и я немедленно сложу оружие и заключу мир с городом».

Оказавшись в тисках нищеты, опустошавшей его столицу, претензий Баязида и криков сторонников князя Иоанна, которые обвиняли его в том, что он своей амбициозностью губит империю и устанавливает свою власть на руинах общественной безопасности и спокойствия, Мануил принял благоразумное решение и согласился на раздел власти с племянником. Он принял его в своем дворце и пообещал султану, что будет служить Порте всякий раз, когда это потребуется (1399 год).

В это печальное время король Франции Карл VI, тщетно уговариваемый своим братом герцогом Орлеанским доверить ему командование новым крестовым походом, ограничился тем, что отправил храброго Бусико во главе шестисот рыцарей и восьмисот регулярных войск на берега Босфора.

Маленькому флоту, которым командовал маршал, пришлось преодолеть большие трудности, чтобы добраться до Константинополя. Когда он попытался пересечь Геллеспонт, его остановили семнадцать хорошо вооружённых мусульманских галер, которые ждали его у Галлиполи. Несмотря на превосходство сил противника, Бусико отразил их атаку, обратил в бегство и через несколько дней прибыл к Галате, освобождение которой стало спасением для Константинополя. Греки встретили его как ангела-хранителя, осыпали почестями и провозгласили великим коннетаблем греческой империи.

Прибытие маршала, чья отвага подогревалась воспоминаниями о пленении и желанием отомстить неверным, заставило Баязида снять осаду с Византии. Бусико захватил несколько крепостей в Европе и Азии, спас Галату, но не смог взять Никомедию. Османы, которые сначала отступили на почтительное расстояние, вскоре вернулись в ещё большем количестве. Продержавшись год, маршал решил покинуть страну, которую его скудное подкрепление не могло спасти от опасности и которая, к тому же, больше не могла прокормить его солдат. Он уговорил Мануила последовать за ним во Францию, где сам будет просить помощи людьми и деньгами, обещая, что его присутствие всколыхнёт Запад и пробудит крестоносный пыл. Император поверил ему, доверил управление империей племяннику и отправился на Пелопоннес. Его брат Феодор, деспот Лакедемона, резко осудил этот шаг и предрёк, что его поездка не будет более успешной, чем та, что была предпринята несколькими годами ранее с теми же намерениями. Он указал ему на неблагоразумие оставления империи в руках молодого князя без опыта, чьи интересы не совпадали с его собственными.

Мануил не внял мудрым увещеваниям брата. Он оставил свою супругу в Модоне с двумя маленькими детьми, Иоанном и Феодором, и отправился в Италию. Вместо того чтобы радоваться успеху своего вассала, оставшегося хозяином в Константинополе, султан поспешил напомнить ему о его обязанностях. Чтобы угодить своему господину, Иоанн Палеолог разрешил построить в городе мечеть, учредить суд и назначить рядом с имамом кади, который бы разбирал на их языке дела мусульман.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Георгий Акрополит, Глава 78.

Вернуться

2

Пахимер, кн. II, гл. 28, 29, 30. – Акрополит, гл. 86. – Григора, кн. VI, гл. 6.

Вернуться

3

Пахимер, кн. IV, гл. 29. – Григора, кн. IV, гл. 8. Гиббон, История упадка и разрушения Римской империи, т. XII.

Вернуться

4

Хаммер, История Османской империи, кн. II.

Вернуться

5

Кантакузин, кн. III, гл. 100.

Вернуться

6

Кантакузин, кн. IV, гл. 42.

Вернуться

7

Кантемир, стр. 34.

Вернуться

8

Халкокондил, кн. I.

Вернуться

9

Кантемир, История Османской империи; Халкокондил.

Вернуться

10

Халкокондил, книга I, стр. 20.

Вернуться

11

Дука, гл. 13.

Вернуться

12

Дука, гл. 13.

Вернуться

13

Hammer.

Вернуться