Юлия Волкодав
Фанаты. Счастье на бис

Пролог

В доме тихо. Только здесь, почти в лесу, начинаешь понимать, что такое настоящая тишина. В городе, даже если ты в квартире один, а окна плотно закрыты, доносятся посторонние звуки: у кого-то сработает в машине сигнализация, кто-то из соседей спустит воду в ванной комнате, у других соседей ребёнок вздумает попрыгать через скакалку, пусть и в половине двенадцатого ночи. Собственный дом, окружённый высокими соснами и буками, к тому же стоящий особняком, позволяет узнать истинную тишину и научит ею наслаждаться.

Сашка сидит на крыльце, прижавшись затылком к ещё тёплому, нагретому за день солнечными лучами дереву дверного косяка. В руке тлеет сигарета, дожидаясь следующей, редкой, но сильной затяжки. Её единственная за день сигарета. Уступка старой жизни, которая закончилась в тот день, когда он перешагнул порог её дома. Очень неуверенно перешагнул, на ногах он тогда держался не слишком хорошо. Сейчас лучше. Или тоже уступка, теперь со стороны костлявой. Тогда Сашка его вырвала, выцарапала. Не столько знанием, уж знаний у столичных эскулапов было поболее. Скорее характером. Упёртостью своей. Сжала зубы, прорычала «не отдам». И не отдала. На сколько раундов ещё её хватит?

Сашка прислушивается, не доносится ли из дома знакомый голос. Самый знакомый на свете. Всеволод Алексеевич утверждает, что с возрастом голос становится ниже. Как-то взялся на примерах ей доказывать, разбирать, в какой тесситуре пел в молодости, в какой под конец.

– Разница в половину октавы! – Он размашисто подчеркивал что-то в нотах, в которых Сашка всё равно ничего не понимала. – Видишь?

– Вижу, – кивала она.

Но не слышу. Молодой Туманов её вообще мало волновал. Для неё голос оставался тот же самый. Пусть поёт в любой тесситуре. Пусть ворчит на телевизор и изгаляющихся в нём политиков. Пусть доказывает, что ему хочется. Только бы не хрипел, сдавленный астматическим кашлем.

Двери, выходя на крыльцо, Сашка не закрыла. Ни в его комнату, ни во двор. Чтобы услышать, если понадобится. Она тщательно следит, чтобы телефон всегда был при нём, включённый, заряженный, с ярким экраном и быстрым набором её номера. Но он всё равно чаще зовёт, чем звонит. Ему так привычнее. А она привыкла слышать его из любой комнаты. Но двери всё равно старается не закрывать, если позволяет погода. Сегодня позволяет. Первый по-настоящему весенний день, хотя на календаре середина апреля. Если тепло продержится хотя бы неделю, зазеленеют деревья, покажется первая трава. И Всеволод Алексеевич, бродя по их огромному участку, будет восторженно звать её тем самым голосом:

– Саша, иди сюда. Посмотри, яблонька зацвела!

И ей придётся, бросив на плите кастрюлю, спешить на его зов, любоваться яблонькой. Сашке сад даром не нужен. Когда они переехали, выяснилось, что сад безбожно запущен, многие деревья давно одичали. А у него оказался дар – что ни посадит, что ни привьёт, всё приживается. И нравится ему в земле возиться. Сил только маловато, Сашка как увидит, что он ведро с удобрениями тащит или саженец очередной с неё ростом, так сердце кровью обливается. И не скажешь же ничего, не заберёшь. Обидеть его она боится не меньше, чем потерять.

– Только не преврати его в комнатную собачку, – сказала ей Тоня ещё тогда, в самом начале, когда сам Всеволод Алексеевич не расставался с кислородной маской и по этой причине был не слишком разговорчив. – Он тебе не простит.

– Думаю, что он мне и не позволит, – хмыкнула Сашка.

Это в первые месяцы он был практически беззащитен. Задыхающийся, слабый, с постоянно скачущим сахаром, зависимый от неё как ребёнок. Но чем лучше ему становилось, тем чаще просыпался тот самый, настоящий Туманов, перед которым грозная доктор Тамарина восхищённо замирала, как влюблённая четырнадцатилетняя дурочка из Мытищ. Они искали друг к другу подход долго. Благо спешить обоим было некуда. И роли до сих пор чётко не распределились. Рассеянного, часто хворающего дедушку сменял гордый и самолюбивый артист, привыкший быть центром всеобщего притяжения. А Сашка то становилась мамкой и нянькой, нежной, заботливой, умеющей успокоить среди ночного кошмара или приступа чёртовой астмы. То вот так, поддёрнув грубые армейские штаны, сидела на крыльце и курила, выпуская кольца дыма навстречу ярко-звёздному небу.

Если сегодня среди ночи проснётся, а он часто просыпается, надо обязательно рассказать ему, что в воздухе пахнет весной. Он очень ждёт весну, как все старики.

Сашка присыпает окурок землёй и возвращается в дом, осторожно ступая по скрипучим половицам. Дом у них маленький, но уютный. Впрочем, раньше она не оценивала жильё в этой категории. Раньше ей было всё равно. Дом и дом, крыша над головой. А теперь убирает, намывает чуть ли не каждый день. Просто водой, все моющие средства с запахами способны вызвать приступ, так что под строжайшим запретом. Пусть лучше в доме пахнет едой, свежим хлебом. Хлеб каждый день печёт хлебопечка. Сашка точно знает, что в нём не будет никакой дряни, которую ему нельзя. А он по утрам идёт на запах, улыбаясь до ушей. И счастлив, что его ждут за уже накрытым столом, с салфеточками, тарелочками, горячим завтраком. Именно его ждут, именно для него накрывали. И уже не так важно, что меню строго ограничено списком низкоуглеводных продуктов. Сашка очень старается из них сотворить что-то вкусное, каждый день разное. Но его диабет непредсказуем, и часто скачки сахара связаны не с тем, что он съел, а с тем, о чём думал. Можно сидеть на голой гречке и получить шокирующую цифру на глюкометре, потому что недосмотрела, недолюбила, не заговорила, не отвлекла и он загнал себя в водоворот воспоминаний. Поэтому Сашка неестественно много для себя улыбается. Для него улыбаться не сложно. И говорит с ним постоянно. И сейчас, прежде чем лечь спать, идёт к нему.

Спальни у них разные, через стенку. Но это чистая условность, у него она проводит времени гораздо больше, чем у себя. Если проснётся ночью и позовёт, до утра уже от себя не отпустит. В его спальне, помимо кровати, стоит диван, на котором Сашка часто досыпает остаток ночи. Давно пора бы переехать на него окончательно. Но они оба держатся за какие-то странные представления о достоинстве, которые неизвестно кто придумал. Согласно им в начале одиннадцатого, внимательно посмотрев программу «Время» в большой комнате, Всеволод Алексеевич желает ей спокойной ночи и отправляется к себе. Сашка заканчивает домашние дела, домывает посуду, заматывает в полотенце кастрюлю с гречкой – упариваться до утра – и идёт курить на крыльцо. Потом, через ванную комнату, почистив зубы и переодевшись в ночное, окончательно избавившись от запаха табака, идёт к нему. Если всё хорошо, он уже спит. У него спящего выражение лица такое благостное, чисто добрый волшебник из детской сказки. Когда-то, тысячу лет назад, он снимался для новогодней передачи, играл там звездочёта. Пел колыбельную в расшитом звёздами плаще и колпаке. И укладывался спать прямо на сцене. Она тогда впервые увидела его таким, безобидным, умиротворённым. Хотя он всего лишь играл заявленный образ добряка звездочёта. И только теперь стал на этот образ по-настоящему похож. Её добрый сказочник, персональный.

Он спит с ночником, чтобы не натыкаться в темноте на предметы, если придётся вставать. И чтобы Сашке не пришлось подсвечивать себе телефоном. Она подходит к нему, слушает. Слух теперь её главный инструмент диагностики, весьма удобный, надо сказать. По звуку его дыхания она может многое узнать и при этом ничем не побеспокоить Всеволода Алексеевича. Вроде бы всё нормально, ночь должна пройти без сюрпризов. Сашка наклоняется к нему и позволяет себе вторую роскошь за долгий и трудный день. Они оба неплохие артисты. Он делает вид, что всегда крепко спит в этот момент. А Сашка делает вид, что никакого прикосновения губ к седому виску не было.

Апрель

– Саша…

Ей достаточно, чтобы проснуться. Тоня говорит, что она и не спит вовсе, в лучшем случае дремлет. Твердит, что так нельзя. Раньше предлагала свою помощь. Но толку-то, если зовёт он именно её? И Сашка всё равно будет подскакивать при первых звуках из его спальни.

Секунда, и она уже у него. Он сидит, но дышит нормально. Не астма, однако привычка всех астматиков при первых тревожных признаках садиться у него работает чётко. Для Сашки самое главное – излучать спокойствие. В любой ситуации, а ночью особенно. Он её, может, для того и зовёт.

– Что случилось? – Неспешно (теперь уже неспешно, так нужно) подходит, садится на край постели. – Ну что такое?

– Пить…

На тумбочке у его кровати всегда стоит термокружка, в которой с вечера заготовлено тёплое питьё, обычно чай с молоком. Сашка на неё выразительно смотрит.

– Кончилось!

А вот это плохо. Кружка большая, на пол-литра. Сильная жажда – признак высокого сахара. Сашка тянется за глюкометром:

– Руку давайте.

Она к нему на «вы» почти всегда. И лучше бы тех ситуаций, когда прорывается «ты», совсем не существовало.

Глюкометром приходится пользоваться часто, но она следит, чтобы пальцы успевали заживать, постоянно меняет руки. Когда он попал к ней, на правую было страшно смотреть, потому что колол он всегда себя сам. Страшная тайна Всеволода Туманова – он переученный левша. Пишет правой, а микрофон всю жизнь держал левой.

– Всегда у тебя сначала гадости, потом радости, – ворчит он.

– Что поделать?

Сашка сцеживает капельку крови на полоску, напряжённо смотрит на экранчик. Многовато, но не критично. Видели и хуже.

– Ну что там?

– Жить будем. Чуть-чуть добавим инсулина.

Он горестно вздыхает, но Сашка хорошо знает, где его неизбывный артистизм, а где настоящие печали. Сейчас Туманов на сцене. Потому что никаких особых неудобств её назначение ему не доставит. Но он с лицом героя панфиловца, идущего с лопатой против танка, медленно расстёгивает пижамную куртку, чтобы дать Сашке доступ к маленькому приборчику, на котором достаточно нажать всего лишь одну кнопку. Всё, дополнительная доза инсулина введена. Мог бы и сам справиться, артист. И даже не почувствовал же ничего, но как не пострадать на публику?

– Всё, с гадостями закончили. – Она застёгивает на нём куртку, помогает удобно устроиться. – Сейчас будут вам радости.

– Наконец-то! Я уж и не надеялся! – язвит он.

Сашка идёт готовить свежий чай. Сна уже ни в одном глазу, причём у обоих. Она сова, и в три часа ночи ей как раз хорошо. Зато в восемь, когда он бодрый и весёлый заруливает на кухню, Сашке хочется сдохнуть и искупаться в тазу с кофе одновременно. Кто он в птичье-биоритмической классификации, Сашка не возьмётся определять. Он сам по себе. Почти пятьдесят лет гастрольной жизни способны сбить любые внутренние часы, даже если бы их изготавливали швейцарцы. Он может резво скакать с раннего утра, а может весь день провести в постели, если его оттуда не выгнать.

Ночью ей всегда его особенно жалко. Она знает, как он боится ночи. Хорошо помнит, как в первые месяцы категорически не хотел оставаться на ночь один, как долго ещё жил в нём страх задохнуться. Сейчас всё проще, он даже шутит, играет на публику. Но всем было бы лучше, если бы обходилось без ночных подъёмов. Не обходится.

Хочется его побаловать, и Сашка вместо обыкновенного чая заваривает тёртую облепиху. Он любит ягодные напитки. Возни больше, зато сколько радости на его лице, когда он замечает янтарно-жёлтый стакан в её руках. Медный подстаканник, ложечка. Всё как в лучших домах.

– Приятного. – Сашка снова садится к нему на постель.

– А ты?

Сашка морщится. Она облепиху терпеть не может.

– Вкусно, – довольно щурится он. – Так просто, а вкусно. Так всегда и бывает. В детстве мама нальёт стакан кипятка, растворит в нём кусок сахарина – вкуснотища! Сахарин растворяется плохо, на дне кристаллики оседают. И ты пьёшь горячую воду и ждёшь, когда же конец, чтобы самое вкусное ложкой соскрести.

– А почему кипяток? Почему не чай?

– Так не было заварки. Морковка иногда была, её заваривали. Противная. Лучше просто кипяток.

– Вы всегда сладкое любили?

Всеволод Алексеевич кивает:

– В сорок шестом, на первый послевоенный Новый год, мама мне такой «рожок» подарила. Из фольги свёрнутый кулёчек. А там немного грецких орехов, одна мандаринка и конфета «Мишка». Тоже одна. Столько счастья было. До сих пор вспоминаю с теплотой. Теперь не из-за конфеты, конечно.

Сашка кивает. Она поняла. Из-за мамы. Всеволод Алексеевич остался, считай, сиротой в пять лет. У отца служба, военный госпиталь, потом новая семья. Маленький Севушка болтался за ним хвостиком, передаваемый с рук на руки медсёстрам, адъютантам, мачехе.

Про его маму говорить сложно обоим. Никогда не видевшая её Сашка часто думает о женщине, которая прожила почти вдвое меньше, чем ей сейчас. Понимала ли она, сгорая от чахотки, что это конец? И что маленький мальчик, сын, остаётся один? Было ли у неё время подумать о его судьбе? Наверняка. Вряд ли она тогда могла думать о чём-то ещё. Сашка не особо верит в ангелов-хранителей и прочую околорелигиозную мифологию. Но сказочное везение Всеволода Алексеевича, которое помогало ему выигрывать конкурсы, получать самые лакомые песни, раз за разом вытягивать счастливые билеты прямо из-под носа коллег, порой куда более одарённых природой, иначе, чем ангелом-хранителем, объяснить трудно. И если таковой существовал, у него точно были глаза его мамы.

Допил облепиховый чай, Сашка забирает стакан. Поднимается, собираясь идти.

– Посиди ещё.

Спокойно говорит. Знает, что ему не откажут, и не нужно выдумывать причины. Она останется просто потому, что он так хочет, объяснять не обязательно.

Какое-то время сидят молча. Наконец Сашка вспоминает неписаное правило этикета: в любой неловкой паузе говорить о погоде. Хотя их пауза совсем не неловкая, вместе им и молчать хорошо.

– На улице настоящая весна, Всеволод Алексеевич. Тепло. Завтра прогуляемся?

Кивает:

– А какое число?

– Пятнадцатое.

– Уже? Скоро майские. В майские всегда было столько работы.

Сашка прикусывает губу. Она до сих пор не знает, как реагировать на разговоры о сцене. Сначала обрывала, хотя перебить его немыслимо. Но старалась отвлечь, перевести тему. Чтобы не грустил ещё больше, не вспоминал, не сравнивал себя сегодняшнего и того, экранного Туманова в костюме с бабочкой. Но он так часто и упорно возвращался к подобного рода воспоминаниям. И, что примечательно, именно они позволяли отвлечься, когда он скверно себя чувствовал. Он хотел говорить о сцене. И Сашка сдалась.

– А я никогда их не любила. Первые майские. День Победы – да, особенно в нулевые. А Первомай – ну что это за праздник?

– Славный праздник Первомай, я нас…у, а ты поймай, – ехидно комментирует Всеволод Алексеевич.

Сашка чуть стакан не роняет от неожиданности. Никак она не привыкнет к настоящему Туманову. Настоящий тот ещё лицедей. Это на сцене он всегда был правильным. Правильный костюм, правильные слова, правильный репертуар, и очень ограниченный набор жестов, эмоций, красок. У настоящего палитра куда богаче. Он и трогательный, цепляющийся за её руку в темноте, и нежный, заснувший с улыбкой, и невыносимый, изводящий стариковскими капризами, и ехидный, выдающий что-то совершенно мальчишеское. Порой его шутки в диванной плоскости или откровенно детские подколы, родом, как потом выяснялось, из артистической среды, вводят Сашку в ступор. Нет, она и сама не нежная ромашка, а детство в мытищинских дворах, да в девяностые, по её врождённой интеллигентности изрядно потопталось. Но именно от него она до сих пор подсознательно ждёт сценического пафоса, а никак не дворовых прибауток.

– Так чем тебе Первомай не угодил? – невозмутимо продолжает он.

– Я его не понимала. Что празднуем, почему? В моём детстве уже ведь не было демонстраций. И вообще какого-то обоснования сей даты. Просто четыре выходных подряд, когда все уезжают на «маёвки». То есть на дачи, бухать и жарить шашлыки. Чаще просто бухать. Одна радость, что на майские всегда какие-нибудь хорошие концерты повторяли. Помню, ваш юбилейный, пятидесятилетие, поставили на четвёртое мая. Повтор, конечно, но у меня не было записи. И я так надеялась, что запишу. А в моей идиотской школе вечно сокращали праздничные дни. Мы и в каникулы отдыхали меньше, чем все нормальные дети. И я боялась, что как раз четвёртое объявят учебным днём. Класснуха пришла, зачитывает выходные дни. И когда назвала четвёртое, я громче всех от радости орала. Она на меня даже покосилась. Решила, что я главный лодырь. В общем, я готовилась, заранее чистую кассету припасла, записывать. А четвёртого утром родители объявляют, что мы всей семьёй едем за город, в лес. Грибы собирать. На черта мне те грибы? Как я просила оставить меня дома! Но папа упёрся, мол, семейный выезд. Первый раз за год вспомнил, что с семьёй надо время проводить, поди ж ты. И концерт я пропустила. Так расстроилась. Мелкая же совсем была. Потом, через пару лет, мне уже никто указывать не мог.

Всеволод Алексеевич качает головой. Ему интересно слушать её рассказы, в которых он же главный персонаж. Но странно. Чаще всего он её не понимает. Но очень старается понять.

– А что, так важно было записать? Ты же уже видела тот концерт, когда его первый раз показывали.

– Конечно важно! Во-первых, для истории. Тогда ещё речь не шла ни об Интернете, ни о каких-то оцифровках. Но я уже понимала, что все ваши записи надо сохранять, что это будущий архив. Мне невероятно нравилось с ним возиться: подписывать кассеты, составлять каталоги. И то же самое со всеми публикациями о вас в газетах, журналах. Подшивала, подклеивала, в папки собирала.

– Маленький архивариус, – хмыкает Туманов. – Надо же… А мне всегда плевать было. Я ничего не собирал. Даже пластинки свои куда-то все подевал. А во-вторых?

– А во-вторых, я пересматривала записи. По много раз, особенно юбилейные концерты. И с большим удовольствием.

– Нашла, что пересматривать. Пятидесятилетие, говоришь? Чёрный костюм с белыми треугольными вставками, да? Люстры вместо декораций?

Сашка кивает. Странные у него ориентиры. Должен был бы программу вспомнить, репертуар. А ему запомнились пиджак и люстры. Оригинально.

– Саш, я же был пьян в хламину. Мы с утра праздновать начали. Эти, так называемые мои друзья ещё на генеральном прогоне заныли, мол, не идёт на сухую, что за праздник без коньяка и так далее. А коньяка у нас завались, главный спонсор концерта – коньячный завод. Тогда на рестораны ни у кого денег не было, столы накрывали прямо за кулисами. Ну и мы по маленькой, по маленькой. Им-то ничего, они закусывают. А я мало того, что на нервах, так ещё и наедаться не могу, мне же петь весь вечер. И к началу концерта уже на бровях. Неужели ты не заметила?

– Всеволод Алексеевич, мне было двенадцать лет. Хотя ладно, на пьяных мужиков я к тому времени насмотрелась достаточно. Но вы сильно от них отличались, поверьте. У меня тот концерт до сих пор один из любимых. Вы там такой… неформальный. Рубашка полурасстёгнута, грудь расхристана, глаза блестят. В общем, я сочла это всё за творческий кураж. Потом закрались подозрения, конечно. Спустя лет десять. Но спустя лет десять мне уже всё равно было, что и как вы на сцене делаете. Главное, что вы на неё выходите.

Смотрит на неё со странной смесью удивления и восхищения. Не одобряет, конечно. Он всю эту фанатскую историю в принципе не одобряет. Но ему интересно.

– Можно мне ещё чаю? Только заведение посещу.

Сашка поднимается, чтобы не мешать ему вылезать из кровати. Не помогает. Без лишней нужды никогда не помогает, если сам не скажет. Хотя порой очень хочется поддержать за локоть, довести, чтобы наверняка. Инстинкты. А ведь смешно же, он гораздо выше её, в два раза шире в плечах. И, если его не шатает от высокого сахара или ещё какой беды, то и сильнее её значительно. Даром, что вдвое старше.

Пока она возится с новой порцией чая, он возвращается в кровать. Сашка отдаёт ему стакан, заглядывая в глаза:

– Всё? Спать? Половина пятого уже.

– Я не хочу. Но ты иди, если хочешь, я телевизор посмотрю.

А сам сразу с лица спадает. Понятно, как ему тот телевизор нужен. И Сашка возвращается на своё прежнее место. Он грустно улыбается, прихлёбывает чай.

– Так ты только за тот несчастный концерт Первомай недолюбливаешь?

– Нет. За ваши маёвки.

– Вот как! – Пепельно-серые брови ползут вверх. – Странный вы народ, поклонники! Я думал, для вас стараюсь. Мне ведь тоже мало радости каждый год, да ещё в самое жаркое в плане концертов время, бесплатно работать. Но традиция, куда денешься? Благотворительность, опять же, дань памяти ветеранам. Мне казалось, вам нравилось!

– Кому «вам», Всеволод Алексеевич? Когда вы всю эту благотворительную историю начали, у меня не было возможности ездить в Москву, пусть даже и на бесплатный концерт. Телевидение ваши «маёвки» не снимало, если только в новостях полминуты покажут, как вы в спортивной куртке кашу из полевой кухни лопаете.

– Отличная была каша, – мечтательно замечает он. – Я, может, ради неё всё и затевал!

– Ну да, больше же Народному артисту пожрать негде, – подхватывает Сашка его ироничный тон. – Думаю, там не только каша была, но и фронтовые сто грамм, и прочие радости.

– А как же! Ветераны ведь собирались!

Сашка решает не уточнять, что если ветераны там и были, то точно не Великой Отечественной. Среди публики она чаще видела жителей окрестных дач, в трениках и шлёпанцах вылезших посмотреть халявный концерт и поесть халявной же каши. Но расстраивать его она не любит.

– Вот. И что мне делать на вашем празднике жизни? До Москвы мне не добраться, к ветеранам я не отношусь, водку тоже не пью. А московские девчонки каждый год туда ездят, для них это самое главное мероприятие, не считая вашего дня рождения, конечно. Но на концерте где-нибудь в Кремле с вами, с юбиляром, даже не сфотографируешься. А там, в подмосковной деревне, вы более доступны. И каждый год в Интернете череда снимков с вами в обнимку. Создавалось впечатление, будто вы там по полдня торчали, тусили с фан-клубом. Представьте, как мне было обидно? Да и чего уж там, банально завидно.

– Глупости какие! – возмущается он. – Я приезжал максимум на час, из которых полчаса торжественный митинг, когда все стоят, как дураки, возле крохотного памятника, пафосные речи толкают. Потом первым спел свои три песни, сфотографировался с самыми настырными и бегом в машину. Меня же в начале мая всегда разрывали, мероприятий в городе миллион. И, заметь, за живые деньги.

Сашка усмехается:

– Это я потом поняла. Когда время мобильных телефонов и социальных сетей наступило. Верите, я так ни разу лично и не приехала. Хотя уже жила в Москве. Принципиально именно на «маёвку» не ездила. Боялась, что разочаруюсь. Что вы вот так споёте три песни и прыгнете в машину. А я останусь в окружении людей, с которыми не хочу иметь ничего общего. С теми, кто вешался на вас и пил водку с вашим коллективом.

Морщится:

– Ты не представляешь, сколько артисту приходится обниматься с совершенно незнакомыми, а порой и неприятными ему людьми. Зрителям же кажется, что ты их давний друг. Они тебя с детства в телевизоре видели. А то, что ты их видишь в первый раз в жизни, не понимают. Раньше просто обнимали, когда дарили цветы. Потом, после перестройки, нравы вольнее стали, норовили в щёку поцеловать. Дамы. Парни хоть просто руку жали. А ты стоишь в гриме, под софитами. С тебя и так течёт пот вместе с краской. Ещё и помадой перемазанный. Мне однажды шикарный белый пиджак испортили. Абсолютно новый. Не знаю, как так получилось, но после концерта он оказался в следах помады и разводах от цветов. Девушка какая-то букет вручила, а потом полезла с объятиями, ну я и прижал букет к себе. Но хуже всего в последнее время было, когда появились соцсети ваши.

– Что сразу наши? Я их терпеть не могу.

Сашка огрызается, а сама ловит каждое его слово. Слушать его невероятно интересно, открывать для себя истинное положение вещей. Только бы он не расстраивался, погружаясь в омут воспоминаний. Чему она сейчас потворствует? Доктор называется. Ему бы спать в такое время, а не память ворошить.

– Так вот, с появлением соцсетей жизнь артистов стала невыносимой. Теперь каждому встречному-поперечному нужно сфотографироваться на телефон и куда-то там выложить. Поклонникам, не поклонникам, уже не так важно. А для меня сущее мучение. Тебя ловят на улице, по дороге к машине, в коридорах. Ты устал, спешишь, тебе жарко или холодно, ты хочешь быстрее сесть или просто избавиться от всеобщего внимания. Никого не волнует. Давай вставай, селфи будем делать. Потом начинается: «Ой, плохо получилось, давайте ещё раз». И всё это время тебя опять же обнимают совершенно посторонние люди.

Сашка сразу вспоминает их первые месяцы вместе. Вместе. Так звучит, как будто речь идёт о семейной паре. Но в их случае «вместе» означало «врач и пациент». И предполагало неизбежные тактильные контакты. Ему тогда было не до деталей, он так хреново себя чувствовал, что вовсе не обращал внимания, кто и что с ним делает. А она пыталась совместить невозможное: не отходить от него ни на шаг, лечить, выхаживать, и в то же время не дотрагиваться лишний раз. В конце концов он это заметил.

– Тётя доктор, вы боитесь, что я рассыплюсь от ваших прикосновений? Со мной всё настолько плохо? – не без сарказма поинтересовался он.

Сашка вспыхнула. В тот момент она пыталась послушать его бронхи, держась на максимальном, сколько позволяла длина фонендоскопа, расстоянии.

– Не хочу вторгаться в личное пространство, – процедила она.

– Вы бы знали, сколько людей это проделывают с завидной регулярностью, – вздохнул он. – Не стесняйтесь, тётя доктор. Делайте, что вам нужно и как вам нужно. Если обещаете втыкать в меня не слишком много иголок, я потерплю.

Тогда ему удалось разрядить обстановку. Но стеснялась она ещё очень долго.

Звякает подстаканник. Сашка поднимает взгляд, только заметив, что пауза затянулась. Всеволод Алексеевич спит. Рука разжалась, стакан оказался на постели. Хорошо хоть пустой. Этот товарищ ни капли врагам не оставит. После него даже посуду можно не мыть, сразу в шкаф убирать. Чемпион общества чистых тарелок.

Сашка осторожно забирает стакан, поправляет одеяло. Минуту раздумывает, идти к себе или остаться на диване. И, как всегда, выбирает последнее. Так спокойнее обоим. Спи, сокровище. Сладких тебе снов.

***

Самое сложное для Сашки – встать раньше, чем он. Проснуться без будильника, выскользнуть из комнаты, чтобы он не услышал, привести себя в порядок и заняться завтраком. Всегда разное, всегда свежее. Она никогда не умела и не любила готовить, а теперь пришлось научиться. В его случае правильное питание – это минус как минимум половина проблем хотя бы с диабетом. Ещё по работе в военном госпитале Сашка знала, чаще всего диабет обостряется из-за срывов. Любому человеку надоест изо дня в день жевать гречневую кашу и капустные котлеты, и он слопает какую-нибудь булку или кусок копчёной колбасы. Хорошо, если один. У Всеволода Алексеевича оказалась совсем другая реакция. В первый месяц, когда пришлось его жёстко ограничить практически во всём, он просто отказывался от еды. Сашка ставит перед ним тарелку с кашей, он её молча отодвигает. Раз за разом. И что с ним делать? Не насильно же впихивать.

И Сашка стала учиться. Подняла все книжки, какие нашла, перерыла Интернет. Собирала рецепты, высчитывала хлебные единицы и три раза в день бегала домой, к плите, чтобы принести ему в больницу домашнюю еду. А вскоре уже забрала домой его, и жизнь наладилась. Главное, что она поняла – у него очень эмоциональное отношение к еде. Еда для него источник положительных эмоций. И строгая диета становится в его случае особо изощрённым видом издевательства. Откуда это, догадаться труда не составило. Послевоенное детство, всё та же несчастная конфета как подарок на Новый год. Кусок белой булки с маслом как невиданная роскошь. За всю долгую, сытую артистическую жизнь с чуть ли не ежедневными банкетами он так и не наелся.

Так что теперь она очень старалась, чтобы он не чувствовал себя ни в чём ограниченным. И каждое утро на вопрос «Что сегодня на завтрак?» получал разные ответы.

Сегодня на завтрак сырники. Можно исхитриться и сделать их без муки. Полить не сметаной, а йогуртом. Добавить сверху черничного джема на фруктозе, который она тоже готовит сама. Мама, ты бы это видела. Твоя дочь, мисс «Руки-из-задницы», верхом кулинарного мастерства которой был «Дошик» с мелко нарезанным плавленым сырком и сосиской, умеет не только готовить, но и подавать как в хорошем ресторане. Главное – не талант, а мотивация.

Всеволод Алексеевич появляется ровно в восемь. Сегодня не очень бодрый, всё же половину ночи они не спали. Но чисто выбритый, причёсанный, в свежей рубашке и домашней курточке, похожей на пиджак, только более мягкой и удобной. Сашка тщательно следит, чтобы у него была чистая и красивая одежда, знает, как для него это важно. Выбирает он всегда сам, каждый сезон они обновляют ему гардероб. По Интернету покупать ему не нравится, и Сашка подозревает, что дело не только в путанице размеров. Ему не хватает событий, а поход по магазинам за новыми тряпками какое-никакое, а развлечение.

– Сырники? Чудесно!

Он радостно потирает руки и усаживается за стол. Нож справа, вилка слева, на колени салфетку. Всё как в лучших домах, как он привык.

– Ты бледная, – подмечает он с сожалением. – Ты совсем не спишь из-за меня.

Ага, лет с двенадцати, хочется добавить Сашке. Но она только пожимает плечами, мол, ерунда какая.

– Тебе сегодня не надо на работу?

Тон встревоженный. Он ненавидит её работу. Хотя виду не показывает, но у него всё на лице написано. Он боится оставаться один. И Сашка боится за него. Если у него повышается сахар, он становится рассеянным. Сашка боится, что случится приступ астмы, когда её нет дома. Что он где-нибудь запнётся и упадёт. Что… Лучше даже не продолжать. Она постаралась исключить все источники опасности: дом обогревается газовым котлом, камин имеется, но служит скорее красивой декорацией, нежели источником тепла, еду он себе разогревает в микроволновке, если требуется. Телефон с тревожной кнопкой быстрого набора всегда у него в кармане. И всё равно Сашке страшно.

На работу, в больницу, она ходит всего на пару часов и не каждый день. Прибегает проконсультировать тяжёлых, посмотреть сложных. Бросить отделение совсем не получается, не так много в их городке специалистов. Руководство смотрит сквозь пальцы на её свободный график. В курсе всех личных обстоятельств.

Всеволод Алексеевич несколько раз предлагал взять на себя все финансовые вопросы. Но Сашке достаточно и того, что большая часть продуктов и лекарств покупается на его деньги. Её зарплаты не хватило бы даже на инсулин. Импортный, разумеется, израильский. Она не хочет, чтобы у него были синяки по всему животу и не рассасывающиеся шишки от дозатора. Она могла бы зарабатывать больше, до его появления как-то крутилась, подрабатывала платными консультациями в областном центре. Но теперь уехать из дома на лишний час – проблема.

– Женщина не должна работать, – рассуждает он. – Женщина работает только из страха. Чтобы не бояться, что мужчина её бросит, и ей не на что будет жить. Так не надо жить с теми, с кем страшно.

Как у него всё просто. Сашка только усмехается, но не спорит. Сама же на его патриархальных постулатах выросла. А он их всегда пропагандировал. Он искренне так считает. Поэтому Зарина Туманова ни одного дня в жизни не работала. И сейчас, надо думать, живёт неплохо, оставил он много, одной недвижимости столько, что, сдавая хотя бы половину, можно ни в чём себе не отказывать. Фишка в том, что Зарина точно женщина. Красивая, ухоженная, с длинными волосами и ногтями. А вот на свой счёт Сашка совсем не уверена. Она женщина, только когда ревёт по ночам в подушку. Впрочем, сейчас уже не ревёт. Теперь вот сокровище рядом имеется. Она с ним скоро поседеет, конечно. Но рыдать уже не тянет.

– Нет, Всеволод Алексеевич, сегодня я дома. Погода хорошая. Хотите, погуляем?

Надо вытаскивать его из дома при первой возможности. Чтобы не сидел целыми днями у телевизора, не закисал. Ну сейчас ещё сад начнётся, он сам на полевые работы выйдет.

– Хочу. И в строительный магазин зайдём, мне гвозди нужны, краска. Давно пора лавочки обновить, за зиму совсем развалились.

– Какая краска, Всеволод Алексеевич, – вздыхает Сашка, но тут же, заметив перемену в его лице, добавляет: – Хорошо, всё купим. Только красить я буду. А вы сбивать доски.

Соглашается. Так и живём, на компромиссах.

***

Всю жизнь Сашка носилась как угорелая, часто слыша замечания, что девушке не пристало ходить широким, мужским шагом, что надо семенить или выступать павой, а не шагать, как матрос, сошедший на берег после года плавания. И только теперь, под руку с ним, она научилась сбавлять шаг. А заодно и обращать внимание на пейзажи по сторонам. И даже наслаждаться ими, равно как и его обществом.

А Всеволод Алексеевич даже по просёлочной дороге ходит, как по сцене. Несёт себя зрителям. У него движения плавные, спокойные, полные достоинства. Если, конечно, не беспокоит колено, но когда беспокоит, они и не гуляют. К счастью, его старая травма – самая меньшая из всех проблем, вполне поддаётся дрессировке, в отличие от непредсказуемой астмы.

– Ты посмотри, везде уже листочки. Ещё три дня назад ни одного не было, – восхищается он. – Вот это что цветёт? Вишня?

Он с интересом разглядывает дерево, высоко вымахавшее над соседским забором. Сашка пожимает плечами. Она ничего не смыслит в садоводстве. Может, и вишня. А может, черешня или яблоко. Или вообще слива.

– До моря дойдём? – спрашивает он. – Хочется морским воздухом подышать.

– Это к вам вопрос, Всеволод Алексеевич. Есть у вас желание? Тогда дойдём.

Он улыбается, рука, держащая её под локоть, слегка сжимается, а шаг убыстряется. Он очень любит море. Готов сидеть там часами, если погода позволяет. Уже в конце мая лезет купаться, и до самого октября. Сашка каждый раз пугается, что слишком рано, что вода холодная, только простуд им не хватает. Но молчит. «Не преврати его в комнатную собачку». Она старается изо всех сил.

В Прибрежный они перебрались, когда обоим стало понятно, что всё всерьёз и надолго. Сашка видела, как тесно ему в маленьком алтайском посёлке, куда она когда-то сбежала… от него. Так что теперь их совместное пребывание вдали от цивилизации не имело никакого смысла. Но о возвращении в Москву он речи не заводил. И Сашка всем сердцем не хотела в Первопрестольную. Да, там рядом хорошие, оборудованные клиники и лучшие врачи. Только эти лучшие врачи уже довели его до того состояния, из которого она его еле вытащила. Сейчас ему были нужны не столько технологии и столичные эскулапы, сколько ежедневная забота и железная уверенность, что его любят. Что ради него кто-то готов не спать ночами, вскакивать по первой просьбе, быть рядом и говорить обо всём, что его волнует. А главное, слушать.

К тому же в Москве их обоих ждало излишнее внимание журналистов и его знакомых, а ещё вечно хмурое небо и холодные семь-восемь месяцев. Ради чего? Он сам предложил: «Давай уедем к морю. Всегда мечтал жить там, где тепло, где растут пальмы и платаны». Астма и влажный воздух плохо сочетаются, сразу подумала Сашка. Впрочем, астма так же плохо сочетается с выбросами заводов и смогом от лесных пожаров над столицей. А побережье длинное, и субтропики не везде. И они решили попробовать. Дом подыскали не на первой линии – там слишком шумно в сезон и слишком влажно, – а чуть на горе. Минут пятнадцать пешком, если она одна, полчаса, если они вдвоём. Место не туристическое, спокойное, забор высокий. И рядом больница, где очень обрадовались опытному и ещё молодому доктору с кучей сертификатов. Всеволод Алексеевич, правда, не обрадовался. Опять завёл шарманку насчёт работающих женщин. Но Сашка для себя всё решила. Пока его здоровье позволяет, она будет работать. Хоть на полставки, набегами. Но жить за его счёт для неё невозможно.

За климат она зря опасалась, он им обоим подошёл. Приступы не стали чаще, а Сашке достаточно было один раз увидеть его счастливые глаза, когда они впервые спустились к морю, чтобы убедиться в правильности решения.

На пляже почти никого. Вдалеке, на самом краю волнореза, устроился мужик с удочкой и оптимистично большим ведёрком для улова. Женщина гуляет с овчаркой, спустив её с поводка. Овчарка пытается ловить волны и смешно прыгает на них, стараясь не замочить лапы. Даже не верится, что через несколько месяцев тут будет не протолкнуться.

На гальку они не спускаются, для водных процедур ещё слишком холодно, а лишний раз преодолевать крутую лестницу ему не хочется. К тому же на набережной есть скамейки, развёрнутые к морю. Они устраиваются на одной из них. Всеволод Алексеевич с удовольствием глубоко вдыхает, и Сашка физически чувствует, как ему хорошо.

– Я всё детство мечтал увидеть море. Просто увидеть! Но мог только читать о нём в книжках про дальние плавания. А когда пришла пора идти в армию, сказал в военкомате, что хочу стать моряком. На флот попросился, представляешь? Только чтобы море увидеть.

– А почему не взяли?

Всеволод Алексеевич удивлённо вскидывает брови, а потом усмехается. Он всё никак не привыкнет, что она знает о нём много больше, чем он успевает рассказать. Но ей часто не понятны мотивы тех или иных его поступков, какие-то детали. А порой она сильно заблуждается, но тут уже виноват он и его привычка выдавать журналистам подправленную биографию. И, столкнувшись с очередной кем-то, а может, и им самим выдуманной сказкой, он спешит объяснить, рассказать ей правду. Для него вдруг оказалось важным рассказать правду именно ей. И именно сейчас, когда правда не имеет никакого значения и никому, кроме Сашки, не интересна.

– Отец вмешался. Сообщил мне, что я идиот. Что на флоте служат на год больше. Тогда в общевойсковых служили три года, а на флоте – четыре. А мне ещё учиться надо, поступать. В общем, море я увидел только на первых гастролях, спустя пять лет. Это был богом забытый посёлок.

– Не наш с вами?

– А чёрт его знает, – снова усмехается. – Думаешь, я сейчас вспомню? И ты представь, как он мог измениться с тех пор. Жили мы в каком-то бараке, пели тоже в бараке. Местном Доме культуры. Целую неделю пели, каждый вечер концерт для трудового народа, отдыхающего после очередного всесоюзного подвига. Кажется, это были строители Днепрогэс, но не ручаюсь. А нам что, молодым? Мы полдня на море, потом быстро пожрали, окатились холодной водой из-под колонки, надели наши единственные костюмы и на сцену. Счастливые, здоровые как черти. После концерта сабантуй, местное вино литрами, шашлык-машлык, посиделки до рассвета. И всё по новой. И работали же на совесть. Живьём, честно, искренне. Я наслаждался каждой минутой на сцене, каждой песней. Как хорошо всё начиналось. И к чему всё пришло? Вот ты Народный, живая (еле живая) легенда. К твоему приезду готовится весь город, целая делегация встречающих. Ты летишь бизнес-классом, в широком кресле, чтобы твоей старой заднице было удобно, чтобы ты мог вытянуть (спасибо, что не протянуть) ноги. Тебе подают отдельную машину к трапу, привозят в лучшую гостиницу. В холле уже толпа из персонала, девчонки с хлебом-солью. Угощают, фотографируют. А ты только мечтаешь, чтобы быстрее всё закончилось, и ты закрыл за собой дверь в номер, снял тесные ботинки и рухнул на кровать. И тебе дали полежать в тишине хотя бы пару часов перед саунд-чеком. И не нужны тебе ни внимание, ни фотографии, ни хлеб их с солью. Получил ты славу, о которой так мечтал. И что, хорошо тебе? Ноги от перелёта отекают, на морду без слёз не взглянешь, а тебе на сцену выходить. От собственного репертуара тошнит, голоса практически нет. Да какой голос, если у меня дыхалка ещё десять лет назад стала сдавать?

Пятнадцать, думает Сашка. Но молчит, разумеется. Всё, о чём он говорит, она видела своими глазами. И понимала не хуже, чем он. И знала, что дело идёт к катастрофе без шансов на достойный финал. А вот счастливые годы, про которые он говорил в начале, не видела. Она тогда ещё не родилась. И даже записей осталось немного. Сашка опоздала на целую жизнь.

Всеволод Алексеевич молчит, и Сашка чувствует, что её очередь говорить. Утешать его не имеет смысла, да и не умеет она словами утешать. Умеет просто быть рядом и надеется, что это как-то ему помогает. Так что заговаривает о своём:

– А я на море попала лет в двенадцать. Тоже какая-то жопа мира. Не Сочи совсем. Деревянный домик без всяких удобств, даже без электричества. Заросший камышами пляж. До сих пор не понимаю, откуда на море взяться камышам? Но честное слово, они были. Грязное море и сомнительный контингент вокруг. Знаете, что мне больше всего запомнилось? Вы будете смеяться. – Собственно, она и хочет, чтобы он засмеялся, отвлёкся. Только комик из неё никудышный. – Мы идём по пляжу, родители впереди, я сзади плетусь. И у меня на дороге лежит какой-то мужик лет шестидесяти, загорает. В семейных трусах. Обычных, хлопковых трусах. Одну ногу в колене согнул, а другую на неё положил. И всё, о существовании чего я в свои двенадцать и не подозреваю, у меня перед глазами, так сказать, крупным планом…

Всеволод Алексеевич ухмыляется и качает головой:

– Сейчас ты скажешь, что с этого и началось твоё увлечение артистом Тумановым. Ты искала что-то похожее. Отвисшие причиндалы…

– Да ну вас, – смеётся Сашка.

И он смеётся. Чего она и добивалась.

– Нет, Всеволод Алексеевич, в тот чудесный край я уже ехала с вашей кассетой в плеере и подкассетником под подушкой.

– А подкассетник зачем?

– Ну там же вы были изображены. Красивый до слюнотечения. В чёрной рубашке с коротким рукавом, руки на груди скрещены. Взгляд такой…

– С прищуром, – подхватывает он. – Толик Веровой, фотограф, меня полдня мучил. А потом ещё и ретушировал.

– Тогда я этого не знала! И ваши отретушированные фотографии видела куда чаще, чем вас же «а-ля натурель». Собственно, поэтому близкая живая встреча оказалась шоком. Но тогда я таскала подкассетник в качестве то ли талисмана, то ли слегка видоизменённой куклы Барби.

– Что?!

– Ну, то есть «вы» со мной вместе спали, ходили в школу и на море вот тоже поехали. Не закатывайте глаза, мне было двенадцать лет! Вы что в двенадцать лет делали?

– В пристеночек играл и водку пил с пацанами на спор, – честно признаётся Всеволод Алексеевич.

– Вот именно. И знаете, без вас там, на море, я бы от тоски повесилась. А так наушники воткнул, и целый день ваш новый альбом крутится. Вроде как от реальности отгораживает. Море мне тогда не особо понравилось. Одно развлечение – вечером в клуб сходить. Там такой клуб был! Центр культурной жизни. Сарай вроде как из вашего рассказа. Да чем чёрт не шутит, может, это и правда один и тот же посёлок? Часов с семи в клубе начиналась дискотека. На ней мне, с моими музыкальными пристрастиями, делать было нечего. Но мама давала немножко денег, и я покупала себе коктейль. Безалкогольный, между прочим. Мороженое, молоко, чуть-чуть апельсинового сока и шоколадная стружка. Посижу немножко, коктейль выпью, на дёргающихся девчонок посмотрю и назад. А в какой-то день вдруг концерт объявили. Кубанский казачий хор. А для меня слово «концерт» уже как волшебное звучало. На ваш сольник я, понятно, и не надеялась. Но хоть чей-нибудь концерт! Причём я подозреваю, что приехал тогда не Кубанский казачий хор, а какая-то бледная копия или десятый состав. Но весь концерт я сидела в первом ряду и чувствовала, как приобщаюсь к искусству. Эх, грустные были времена.

– Ну почему же грустные? – удивляется. – Море, концерт, дискотеки.

– Потому что одинокие, Всеволод Алексеевич. Вся компания – это ваш подкассетник. С чёрной рубашкой и прищуром.

Он кладёт свою большую и тёплую руку на её, маленькую и холодную.

– А сейчас времена лучше? – спрашивает тихо.

– Никакого сравнения, – честно отвечает она.

– Странная ты девочка.

Сашка пожимает плечами, мол, какая есть.

– Ты замёрзла. Пойдём домой.

Они одеты примерно одинаково, в лёгкие куртки. Но Сашка давно заметила, что он мёрзнет гораздо меньше, чем она, и не смеет его кутать. Не вмешивается, когда он выбирает, что надеть, хотя порой очень хочется всучить ему какой-нибудь шарф, грудь прикрыть, ветер же, а у него астма. Но молчит. Он большой мальчик, он знает, что делает.

– Пойдёмте. Вы ещё в магазин хотели, за гвоздями и краской.

Кивает. Первым встаёт со скамейки и галантно подаёт ей руку. Сашка делает вид, что пользуется его помощью. Вот правда же, никакого сравнения.

***

По пути домой она понимает, что он устал. Шаг становится медленней, разговор ни о чём незаметно прерывается. Когда всё хорошо несколько дней, неделю подряд, обоим так легко забыть, почему он ушёл со сцены. И тогда он начинает жалеть, а Сашка начинает бояться. Ему трудно вот так, без всеобщего внимания, без аплодисментов, без расписанного по минутам графика на месяцы вперёд. Без музыки трудно, без пения. Хотя последние годы какое там было пение. Иллюзия то ли для зрителей, то ли для самого себя, чудеса современной звукорежиссуры. Он скучает по сцене, он постоянно хочет говорить о ней. И когда астма не напоминает о себе долго, а сахар как-то держится под контролем, ему кажется, что он поторопился. Что можно было ещё пару лет как-нибудь. Он никогда не озвучивает подобные мысли, но Сашка знает его слишком хорошо, чтобы читать по взгляду. А потом обязательно что-нибудь случается. Или просто проявляется в мелочах. В том, как опирается на её руку. В предложении постоять пять минут в тенёчке прежде, чем продолжить путь.

– Есть хочется, – вздыхает он, приваливаясь к пятнистому стволу платана. – Обедать уже пора?

Вполне безобидный вопрос, но Сашка сразу настораживается. Это он для среднестатистического человека безобидный. Вот откуда внезапная усталость. Глюкометра с собой, конечно, нет. Сашка, мысленно напомнив себе, что так надо, что она, в конце концов, доктор и имеет право, сжимает его ладонь – рука холодная и влажная. Она оглядывается по сторонам. Рядом, очень удачно, торгуют лимонадом на розлив из жёлтой бочки.

– Пора, Всеволод Алексеевич. Но обед только дома. Лимонад будете?

– А можно? – удивляется.

– Нужно.

Приносит ему стаканчик. Он старается не пить слишком быстро, хотя видно, как его потряхивает. Низкий сахар ощущается ещё противнее, чем высокий. При высоком может подташнивать, может кружиться голова, но в целом симптомы похожи на ту же гипертонию и в его возрасте знакомы и привычны почти каждому. А при низком трясёт и кажется, что, если срочно что-то не съесть, рухнешь в обморок прямо тут. Впрочем, не кажется. Весь спектр «чудесных» ощущений Сашка тоже испытывала, в юности, когда слишком много училась и слишком мало ела. Но то дела давно минувших лет. А для него – ежедневная реальность.

К концу стаканчика он оживает. На лице появляется улыбка.

– Вкусно. И что это было?

Сашка закатывает глаза. Ваш непредсказуемый диабет это был. Ночью подняли инсулин, но позавтракали, как обычно. Плюс физическая нагрузка. Плюс ещё миллион факторов, которые невозможно просчитать. Но объяснения ему и не особо нужны, он уже переключился на другую тему.

– Так, а про строительный магазин-то мы забыли. Чуть не проскочили!

Они как раз рядом. Сашка покорно тащится за ним в магазин. Где, чёрт подери, пахнет красками, лаками и ещё какой-нибудь дрянью, к которой ему на расстояние выстрела подходить нельзя. Но не скажешь же ничего. Ладно, будем надеяться, что пронесёт.

– Вот этих гвоздей. – Всеволод Алексеевич достал из кармана куртки очки, надел и увлечённо рассматривает образцы на витрине. – Да, этих, длинненьких. Что значит сколько? Двести граммов, молодой человек! Ну коробку дайте!

Сашка хмыкает и отходит в сторонку. Начался вынос мозга. Спасибо, что не её собственного. Мальчик за прилавком его ещё и не узнал. Что хорошо, потому что первое время хотелось застрелиться от бесконечного: «Ой, это вы? Можно с вами сфотографироваться?». Он сделал селфи со всеми продавщицами всех продуктовых магазинов. И всем дал обстоятельные интервью минимальной правдивости. Он большой мастер уходить от неудобных вопросов, оставаясь при этом милым и доброжелательным, любой политик обзавидуется.

– И мне нужна краска, – безапелляционным тоном.

– Какая?

– Качественная!

Сашка давится смехом и выходит на улицу. Ему явно похорошело, дальше справится сам. Всеволод Алексеевич появляется с банкой жёлтой краски и пакетом. Очевидно, с гвоздями. А может, ещё что-то дико нужное прихватил. Сашка даже не хочет уточнять. Равно как и спрашивать, почему краска жёлтая. С утра лавочка была зелёной. Но он художник, он так видит, пусть.

– А что у нас на обед? – возвращается он к продовольственной теме, пока они поднимаются к дому.

Ну да, что ему тот лимонад.

– Куриный суп. На второе можно курицу выловить и съесть её с салатиком, – меланхолично отзывается Сашка, думая о другом. – А что? Есть пожелания?

– Да. У нас кабачки оставались?

Сашка кивает. И уже заранее знает, что он скажет.

– Оладушки с кабачками?

– Иногда мне кажется, что ты читаешь мысли!

– Ну, во-первых, не так уж много приличных блюд можно приготовить из кабачков. Не компот же из них варить! Во-вторых, мне ваши кабачки ещё в детстве покоя не давали. Я же все ваши «фирменные рецепты» повторяла. Из всех передач и журналов, где вы делились кулинарным опытом.

– Серьёзно? И как? Получалось?

– Вот сейчас чувствуется, что вы удивлены. И недаром. Помните «Будь готов» на каком-то дециметровом канале? Коричневый пиджак и дёрганый белобрысый ведущий?

Всеволод Алексеевич притворно морщит лоб, а глаза смеются. Ещё бы он помнил всех ведущих и все свои пиджаки.

– Что-то такое припоминаю. Я там оладушки жарил, да?

– Да. И мне таки интересно, с какого дубля вы это сняли в итоге? И кто за вас те оладушки жарил между съёмками?

– Никто! – возмущается. – Я сам всё делал, без дублёров! Между прочим, ободрал палец о тёрку и обжёгся маслом.

Сашка думает, что ни капли не удивлена. Его кулинарные опыты вызывали у неё ужас. Даже после монтажа было видно, что человек крайне редко подходит к плите. Когда он что-то резал в кадре, Сашке казалось, что следом за тушкой кальмара он настругает собственные пальцы. Когда жарил, масло шипело и плевалось в камеру. В передаче на Первом канале ведущий, профессиональный повар, только успевал отбирать у него опасные предметы. А сидящая у телевизора Сашка хоть и переживала, но обязательно повторяла каждый рецепт. Потом недоумевала, что за гадость получилась?

– Всегда хотела спросить, а кто вам подбирал блюда? Редакторы передач предлагали или вы правда готовили своё любимое?

– По-разному, – пожимает плечами. – Я обычно предлагал оладушки. Но если формат программы требовал чего-то другого, подключалась Зарина.

Сашка молчит. Есть темы, которых она старается избегать, но поддерживает, если он начинает первым: это сцена и его здоровье. Но есть тема, на которую она не говорит никогда: его жена.

– Она со мной репетировала, потом я на съёмках повторял. Супы всякие готовил. Это же не сложно, порезал чего-нибудь, покидал в кастрюлю.

– В таком формате несложно, – хмыкает Сашка. – А кто придумал креветки в беконе запекать? Вот честно, извращение же! Абсолютно несочетаемые вкусы.

– Ты и это повторила?

– А то! Половину стипендии потратила! Гадость такая получилась, жирная. Но съели, конечно. В студенческой общаге и не такое сожрут.

– Фирменный рецепт Зарины для «девичников». Одно время было модно устраивать домашние праздники. Как-то они ещё странно назывались. «Вечеринка в ночнушках», что ли.

– В пижамах, – подсказывает Сашка.

– Вот точно. Вроде как неформальные посиделки, шампанское, «Бейлиз» и лёгкие закусочки. Девочки развлекались, пока их мальчики зарабатывали большие деньги. Ну вот для таких случаев креветки в беконе и готовились.

Сашка молчит. Ей лучше не говорить, что она думает и по поводу рублёвских девочек, и по поводу «лёгкой» закусочки с диким содержанием холестерина, и особенно, Зарины Тумановой. И думает, какой же она была дурой. Может быть, там, в апартаментах на Новом Арбате или скромном, в шестьсот квадратов, домике на Рублёво-Успенском шоссе, такого рода рецепты смотрелись и уместно. А на общажной кухне в окружении битого кафеля и разваливающихся шкафов? Но готовила, повторяла, пыталась приобщиться. Непонятно только к чему.

– Чего я вам не забуду, Всеволод Алексеевич, так это лимонного кекса, – чтобы перевести тему, говорит она. – Второй канал. Новогодняя передача. Год примерно девяносто девятый.

– А что с ним-то не так?

Он, конечно, не помнит ни год, ни передачу. Кекс вроде бы помнит.

– С ним всё так. А вот с глазурью, которой его следовало покрыть, проблемы. Вы что сказали в камеру? Берём пачку сахарной пудры и два литра воды. Разводим пудру в воде, получается глазурь.

Смотрит честными голубыми глазами. Которые уже почти не имеют цвета, но для Сашки всё равно голубые.

– Всеволод Алексеевич, если в двух литрах развести полкилограмма сахарной пудры, получится сладкая вода, а не глазурь. Я пробовала.

Моргает. Не понимает.

– Я потом, спустя пару лет, догадалась. В шпаргалке вам супруга, надо думать, написала «2 л. воды». Две ложки. А вы налили два литра. И я вслед за вами.

– Ну так свою голову надо на плечах иметь, – ворчит он.

– Безусловно! Только у вас почему-то глазурь получилась!

Он улыбается. Сашка тоже. Как всё-таки хорошо, что телевизионная магия осталась в прошлом. Реальность не такая симпатичная, без фрака и бабочки, без тонны грима, убавляющего с десяток лет. Зато она настоящая.

***

В Интернет она полезла, чтобы найти и показать ему ту самую запись с волшебным превращением сахарной воды в глазурь. Кекс не нашла, зато нашла кое-что другое. И теперь с планшетом в руках идёт искать его. Заглядывает в его спальню, но кровать с утра заправлена, телевизор выключен. Она была в полной уверенности, что после обеда он пойдёт отдыхать, уж больно насыщенным выдалось утро. На всякий случай стучит в дверь ванной комнаты.

– Всеволод Алексеевич?

Тишина. Сашка толкает дверь. По негласному договору они никогда ничего не запирают. Только входную дверь, и только если вместе уходят из дома. В самом начале Сашка хотела его на этот счёт предупредить, но не знала, как подступиться, чтобы не обидеть. А потом он сам сказал, что не будет запирать за собой двери даже в ванную, потому что чрезмерная влажность иногда вызывает приступы, и однажды он… Господи, если бы Сашка каждый раз опрокидывала по рюмке, когда ей хотелось убить Зарину после его рассказов, она бы давно спилась. Но такой роскоши она себе позволить не могла. Словом, двери у них не запираются.

В ванной идеальный порядок. Бритва стоит на зарядке. Сашку поначалу так удивляло, что он пользуется современным электрическим станком.

– А ты думала, я бреюсь топором, как деды? – не преминул сыронизировать он. – Или просто отрубаю бороду, когда слишком отрастает?

Ну, не так радикально. Но она ожидала увидеть обычную бритву и, возможно, помазок-кисточку. Однако Всеволод Алексеевич убедительно объяснил, что лишние порезы ему и до диабета удовольствия не доставляли, а потом ещё и цифровое телевидение началось, слишком крупные планы, от которых ничего не скроешь. Так что пришлось осваивать передовые технологии.

На полу резиновый коврик. Такой же в душевой кабинке. Когда выбирали дом, она стала камнем преткновения. На переделки и ремонты у них не было ни сил, ни времени. Искали то, что сразу будет отвечать всем их требованиям. Душевая кабинка относилась к требованиям критическим. Сашка хорошо понимала, что шагать через высокий борт ванны ему станет сложно уже скоро. С душевой кабинкой другая беда – при закрытых дверцах моментально создаётся парная. Так что их тоже не закрывают, ну а неизбежно залитый пол… что ж, не такая большая проблема, если нет соседей снизу.

Но сейчас пол сухой, полотенца висят по линеечке. Сашка выходит из ванной озадаченная. Куда он делся-то? Скорее машинально выглядывает в окно, и нецензурная фраза вылетает сама. Окно, к счастью, закрыто, и он вряд ли услышит. Да-да, при нём она культурная девочка. А он при ней интеллигентный артист. И она будто бы не слышала, как он тремя этажами директора крыл где-то там, в прошлой жизни.

Сашка выходит на улицу. Нарочито спокойно, но хочется бегом. Отобрать у него ведро с краской и высказать всё, что думает. Но нельзя. Опять нельзя. Эти бесконечные нельзя. Такое ощущение, что она работает в каком-нибудь реабилитационном центре для суицидников, где сплошные нежные ромашки, которым слова не скажи. Помнится, в своей земской больнице выкидывающих подобные фортеля дедушек-хроников врачи спокойно крыли матом. До них так лучше и быстрее доходило. И никто не обижался, все же любя, из лучших побуждений. А с ним так нельзя.

– Всеволод Алексеевич! Мы же договорились: вы скамейку чините, я крашу.

– Ну ты же занята. Я уже починил. Да тут красить нечего.

Сашка закатывает глаза. Чем она занята? В Интернете сидит? Он ведь даже не сказал, что пошёл во двор. Тихо слинял. Он просто хочет делать всё сам.

– Всеволод Алексеевич, вы издеваетесь? Ну краска же!

Она почти стонет. Масляная краска, самая обыкновенная. Воняет как… Как ей и положено вонять. Приступов не было где-то неделю. Он соскучился? Одна надежда, что они на улице, да ещё ветерок дует. Отбирать кисточку уже бесполезно, он почти докрасил. Скамеечка получилась красивая, спору нет. Но так как садиться на неё сейчас явно не стоит, Сашка устраивается на пеньке, который обычно служит им столом. В хорошую погоду она накрывает на нём полдник. Всеволоду Алексеевичу на улице любая еда в два раза вкуснее.

– А ты чего с волшебной говорилкой? – Он замечает планшет в её руках.

– Да вообще-то шла показать вам одну вещь. Точнее, дать послушать.

Сашка нажимает на экран «волшебной говорилки», с которой у Всеволода Алексеевича сложные отношения. Ему трудно попадать по мелким изображениям, да и в целом Интернет он недолюбливает, предпочитая старый добрый телевизор. Правда, со спутниковым вещанием и полным пакетом спортивных каналов. Сашка прибавляет громкость. Из динамика доносится до боли знакомый голос:

«Ты моя судьба, Катылхан. Ты мой край родной, Катылхан. Сердце моё всегда с тобой, Катылхан». Шедевр… И в плане музыки, и в плане, прости господи, поэзии.

– Это что? – Всеволод Алексеевич распрямляется, упирая руки в бока – краска с кисточки капает ему на ботинки.

– Это песня «Катылхан – моя судьба», – ехидно поясняет Сашка. – Сегодня в Интернете выложили.

– Откуда такое счастье откопали?

– Скорее к вам вопрос. Может, в том самом Катылхане и откопали. Это, кстати, где?

– Понятия не имею.

– Да ладно! А поёте так, как будто там половину жизни прожили. Лучшую половину, начиная с детства.

– Саша, ты с ума сошла? Я родился в Москве.

Совсем иронии не понимает, да? Сашка встаёт, пристраивает поющий про Катылхан планшет на пенёк, подходит к нему, осторожно забирает кисточку, кидает в ведро.

– Я в курсе, Всеволод Алексеевич. Поверьте, уж я точно в курсе. Мне просто всегда было интересно. У вас есть песня про Ростов-на-Дону, про Набережные Челны, про каждую деревню Подмосковья. Про Москву не говорю, это ваш город, там на целый альбом наберётся. Но остальное? Даже про Николаев есть. Теперь вот Катылхан нашёлся. А сколько ещё найдётся?

– Саша, это была моя работа. Я должен за неё оправдываться, что ли? Мне приносили, а чаще присылали ноты и слова, переводили гонорар, я записывал им песню и отсылал запись. Они потом ставили её на своих городских праздниках и радовались. Это всё ваши Интернеты, пропади они совсем! Сами раскапываете, что не надо, потом возмущаетесь.

Обиделся. Но Сашка не испытывает угрызений совести. Так его заводить можно. Отчитывать за скамейку и отбирать краску нельзя. А поспорить про творчество – святое дело.

– Я не возмущаюсь, Всеволод Алексеевич. Мне любопытно. Как у вас так получалось? Искренно, проникновенно! Вы правда в том Катылхане были?

– Никогда в жизни. Хотя… В советское время мы так колесили, что я мог и не запомнить.

– Однако запись сделана относительно недавно.

Она хорошо различает оттенки его голоса по годам. К его неудовольствию. Он предпочитает думать, что пел всю жизнь одинаково хорошо. Ага, и в одной тональности, и в двадцать, и в шестьдесят. Сказочник.

– Саш, ну какая разница, Катылхан, Самара или Мичуринск? Или Москва. Это всё песни о нашей Родине. Поёшь про Катылхан, а представляешь Марьину Рощу, в которой вырос. Родные дворы, в которых коленки об заборы обдирал, друзей, которых уже в живых нет никого. И поёшь. И все нужные оттенки в голосе сами появляются. В том и заключается суть профессии. А вовсе не в том, какую ноту ты вытягиваешь и насколько чисто. Молодые этого и не понимают, кстати. Копируют внешнее, нотки выпевают. А содержания ноль. Эмоционального содержания.

По молодому поколению проехался, понимает Сашка. Недавно по телевизору увидели, как какой-то хлыщ поёт его песню. Мальчик всё перенял: и репертуар, и манеру зачёсывать волосы назад, укладывая их гелем, и даже характерный жест рукой. Главного не понял – содержания того, о чём поёт. Сашка тогда возмутилась, мол, авторские права, как они могли передать кому-то песню Туманова. На что Всеволод Алексеевич резонно заметил, что не пропадать же хорошей песне, если сам Туманов больше не поёт. Ну передали, и что? Ну орёт её со сцены молодой и здоровый. Толку-то? Не видел этот мальчик салюта над Москвой девятого мая сорок пятого года. Не получал хлеб по карточкам. Не стоял над могилой матери в пять лет. Не выдаст он всех тех эмоций, которые через край хлестали у Туманова. Сколько бы октав ни вытягивал.

– Так что, Сашенька, и для заказных песен талант требуется, – сообщает Всеволод Алексеевич.

И, очевидно устав стоять, плюхается на скамейку. Свежевыкрашенную.

***

День не ладился с самого утра. С того момента, когда выяснилось, что он рабочий.

– Нужна ваша консультация, Александра Николаевна. Да, я знаю, что вы завтра выходите. Но поймите, племянница Сан Саныча. Как кто это? Глава нашего фонда ОМС.

Сашка молчит. Прижимает телефон плечом к уху, потому что руки заняты – она варит амарантовую кашу на завтрак. Всеволод Алексеевич явится на кухню с минуты на минуту, она уже слышала его шаги по комнате и плеск воды из ванной.

– Вы же понимаете, какой это человек? В его руках всё финансирование медицины в городе. А у его племянницы нехорошие анализы.

А ещё Сашка знает таких «племянниц» высокопоставленных дядечек. Можно биться об заклад, племяшке лет двадцать, она блондинка с осиной талией, пухлыми губками и оттопыренной попой. Пережрала каких-нибудь таблеток для похудения или просто ничего не жрёт пару месяцев. И пытающийся спастись любой ценой организм потихоньку перерабатывает запасы вколотой в смазливое личико гиалуронки. Ну и травит сам себя. Сашка таких случаев знает десятки, – распространённый в Москве недуг. Синдром маленького головного мозга называется.

– Я вас очень прошу, придите хотя бы на час.

– А завтра?

– А завтра по расписанию.

Сашка скрипит зубами. Нет, до больницы не так уж далеко, два квартала. Но ведь не уложится она в час, даже если племянница удовлетворится беглым осмотром и обычной консультацией, а не захочет рассказать всю историю жизни доктору и пройти полное обследование прямо сегодня. Вот только Сашка хорошо знает, стоит переступить порог отделения, и на тебя свалится ещё куча проблем, больных, недописанных карт и нерешённых вопросов. Заведующая спит и видит, как бы положить конец вольной жизни доктора Тамариной, ей специалистов не хватает, и нагружает врача-фрилансера по полной программе. Мол, дело твоё, приходи на полдня три раза в неделю. Но как ты будешь при этом выкручиваться – твои проблемы.

– Хорошо, я скоро буду.

– Где ты скоро будешь?

Сашка от неожиданности едва не роняет телефон прямо в кастрюльку. Опять он подкрался!

– На работу вызывают, Всеволод Алексеевич. Я ненадолго.

Мрачно на неё смотрит, но молчит. Сашка и так знает всё, что он хочет сказать. К этому разговору они возвращались уже миллион раз. Он не понимает, зачем ей работать. Он готов оплачивать все их расходы. Однажды он даже предложил платить ей зарплату. В конце концов, сказал он, она почти круглосуточно работает при нём врачом и сиделкой. Получил по морде. Натурально. Сашка как-то разом забыла и про разницу в возрасте, и что перед ней персональное божество, к которому в другой ситуации она боится лишний раз прикоснуться, и просто что старших бить нехорошо. Съездила ему по щеке со всей дури. Как он смеялся. Потом оба извинялись. Но проблема осталась.

Сашка ставит перед ним тарелку горячей каши. Сверху красиво нарезанная клубника. Первая в этом году. Сашка старается покупать как можно больше фруктов и ягод из тех, что ему можно, заменяя ими сладости, которых ему всегда не хватает.

– Кушайте.

– Не хочу.

Даже не смотрит на тарелку. Машинально прихлёбывает чай. И так каждый раз. Каждый чёртов день, когда ей надо идти на работу. Сашка прекрасно знает, что он манипулятор. Что это не очень здоровая история. Он хочет, чтобы она постоянно была рядом, и добивается этого эмоциональным насилием. Знает, что работа для неё – способ не потерять квалификацию и, что ещё важнее, независимость. Пусть иллюзорную. Но ещё она знает, что за его актёрством есть вполне реальный страх одиночества. И беспомощности. Когда она где-то поблизости, он живёт: копается в саду, смотрит телевизор, что-то бесконечно чинит или мастерит, спорит с ней о чём угодно. А когда она уходит, он просто ждёт её возвращения. Для него время останавливается. Время, которого и так не слишком много.

Сашка быстро собирается. Перед тем как уйти, ещё раз заглядывает на кухню. Он так и сидит перед полной тарелкой. Если он пропустит завтрак, сахар может резко упасть, а это опасно. Вдвойне опасно, если он остаётся один. Сашка открывает настенный шкаф и достаёт пачку печенья для диабетиков. Кладёт перед ним:

– Хотя бы чай попейте. Телефон при вас? Я буду звонить.

Кивает, глядя мимо. Засранец.

На работу она практически бежит. Не потому, что опаздывает. Напротив, стоило бы идти помедленнее. Пусть не думает «племяшка» большого дяди, что ради неё доктор летит, роняя тапочки. Хорошо бы её заставить подождать. Но Сашка просто не может находиться дома и выносить этот взгляд побитой собаки. Ну чёрт возьми, всё же было хорошо. Ночью нормально спали, каждый в своей комнате. Она надеялась на такой же хороший день. Как с ним иногда сложно, даже сейчас, когда он практически беззубый. Не в прямом смысле. В прямом он сияет вполне голливудской, полностью искусственной, но отлично сделанной улыбкой. Но если он так насилует душу и мозг, почти не имея рычагов воздействия, страшно представить, что он творил в расцвете сил. Иногда Сашке хочется Зарину пожалеть. А всех, кто был до и во время Зарины, особенно.

«Племяшка» уже ждёт её в кабинете. У доктора Тамариной райские условия: собственный кабинет. Заведующая неоднократно подчёркивала, как в их больнице любят и ценят квалифицированных московских специалистов. Ещё и относительно молодых. М-да уж, особенно её любит коллектив. Обожает просто. Дай волю, сожрали бы и не подавились. Сашка иллюзий не питает. Впрочем, и дружбу ни с кем не пытается заводить, не для того она здесь.

Заведующая тоже тут. Она кабинет и открыла. Чуть не за руку подводит «племяшку» к запыхавшейся Сашке.

– Знакомьтесь, пожалуйста. Это доктор Тамарина, чудесный специалист. А это Виктория Платонова. Вот её история. Ну дальше вы сами?

Сашка кивает, забирая тощую папку. Когда они уже на электронные карты перейдут? Каменный век, честное слово. Папка картонная, с завязочками. На хозяйку папки Сашка и не смотрит. Что на неё смотреть? Ну ошиблась немножко, не блондинка. Брюнетка. А всё остальное как и предполагалось. Тонкая талия, высокие каблуки, набитые брови, нарощенные ногти.

– На что жалуетесь?

Сашка задаёт традиционный вопрос, а сама поворачивается к кофемашине. Ещё одна неслыханная роскошь и объект всеобщей зависти. Причём кофемашина её собственная, из дома принесённая. Дешёвая, капсульная. Стоит чуть дороже обычного электрочайника. Если не считать стоимость капсул, конечно. Как чайник Сашка её и использует обычно, от кофе ей быстрее плохо становится, чем хорошо. Но в коллективе все решили, что для москвички невиданный агрегат поставили за казённые деньги. Тот факт, что Сашка охотно угощает кофе всех заглядывающих в кабинет коллег, дела не меняет.

Пока кофемашина, урча, готовит ей средней паршивости какао, Сашка слушает стандартный список жалоб. Вполглаза просматривает выписки и результаты анализов.

– И голова постоянно кружится. А перед «этими днями», которые теперь ещё и задерживаются на неделю, а то и две, просто невыносимо…

– Всё правильно…

Сашка делает глоток горячей жидкости, лезет в ящик стола, достаёт оттуда шоколадку, притащенную кем-то из пациентов, ломает на куски и подталкивает к «племяшке»:

– Угощайтесь. Хотите кофе?

– Что? Погодите! Вот так сразу? А вдруг мне нельзя? А вдруг у меня диабет? – возмущается она.

– С чего бы? – усмехается Сашка. – У меня в руках расшифровка свеженького анализа вашей крови. Кушайте шоколадку, вам даже полезно. А у вас, Виктория… э-э-э… Владимировна. Так вот, Виктория Владимировна, у вас тестостерон зашкаливает. Знаете, что это? Мужской гормон. У нас, девочек, он тоже присутствует, но в малой степени. Это в норме. А у вас он, простите, как у половозрелого мужика в период активной половой охоты. Так что ничего удивительного, что вам «не очень». И «эти дни» не спешат наступать, как им положено. Ваш организм в тихом шоке от такого диссонанса.

– Но как? Почему?! – Теперь шок у обладательницы неправильного организма. – Вы хотите сказать, что я мужик?! Я?! Вы с ума сошли?!

– Я хочу сказать, что вашему… кхм… сексуальному партнёру нужно сменить стимуляторы. Судя по всему, он пачками глотает препарат, стимулирующий выработку тестостерона у не очень молодых мужчин. И вы, в некотором смысле, тоже этот препарат глотаете… А вам он на пользу не идёт. Либо меняйте членоподнимающее лекарство, я могу дать рекомендации, либо меняйте постельный сценарий.

У девчонки краска заливает даже уши. Надо же. Спать с папиками за их деньги они не стесняются. А тут краснеют, как гимназистки. Сашка отпивает из кружки и пишет назначения, не особо обращая внимание на душевные терзания гостьи. Ну что? Ну не умеет она словесные кружева плести, ковриком тут стелиться тоже не станет. Весь её запас дипломатии и политкорректности уходит на одного товарища. Остальным достаётся суровая правда жизни и фирменный врачебный цинизм.

А до девчонки тем временем доходит, что именно ей сказали.

– Послушайте, как вы со мной разговариваете?!

– Как доктор с пациенткой, – флегматично отзывается Сашка, присаживаясь на край стола.

– Нет, подождите! Вы меня сейчас обвинили в том, что я – мужик!!! И в том, что я занимаюсь… Боже! Да как вы смеете!

– Вам не кажется, что это взаимоисключающие обвинения? – хмыкает Сашка. – И я ни в чём вас не обвиняю. Я предлагаю решение проблемы.

– Нет, вы заявили, что я не женщина! – с убийственной логикой настаивает «племяшка». – Вы на себя бы посмотрели! Если кто из нас и мужик, то это вы! Я хочу другого доктора! И вообще я буду жаловаться!

Сашка пожимает плечами, спрыгивает со стола и подходит к двери, распахивая её:

– Пожалуйста. Кабинет заведующей последний по коридору.

Мелькает мысль, что будет даже весело, если девчонка правда накатает жалобу. Да не заведующей, а сразу своему «дядюшке». И Сашку уволят. Все проблемы решатся одним махом. Как следует обдумать эту мысль Сашка не успевает, потому что мобильник голосом Шарля Азнавура начинает петь про вечную любовь. Да, на Сашкином телефоне в качестве звонка стоит что угодно, но только не Туманов. И звонок самого Туманова поёт голосом Азнавура. И в тайных смыслах, заложенных в выбор мелодий, сам чёрт сломает не только ногу, но и хвост. В трёх местах.

– Да, Всеволод Алексеевич.

– Сашенька, ты… скоро? Я… как-то неважно…

– Я сейчас буду.

Она всё понимает по голосу, по паузам между словами. И несётся домой, не разбирая дороги, не сняв халат, хотя выходить на улицу в белом халате, даже (тем более!) на перекур, строжайше запрещено. Кабинет остаётся открытым, равно как и рот заведующей, которую Сашка едва не сбивает с ног.

Она боялась этого с самого начала. Что когда-нибудь понадобится ему именно в те часы, когда будет на работе. Но днём он, как правило, чувствовал себя нормально, все неприятности происходили ночью, а ночные дежурства она никогда не брала.

Сашка оказывается дома через каких-то пять минут. И сразу видит, а точнее, слышит, что всё не так уж страшно, как она успела себе напридумывать. Он стоит на кухне, опираясь на спинку стула. Свистит, конечно. То есть дышит часто, мелко и со свистом. Но это только начало приступа, который ещё может и не развиться. Он вовремя почувствовал его приближение и вовремя позвонил. У человека богатый опыт самодиагностики, к сожалению.

Сашка как-то сразу успокаивается. Всё под контролем, с таким они справлялись десятки раз. Начинает привычно шнырять по кухне: чайник на плиту, его усадить, сказать что-то ободряющее, и вообще разговаривать, не молчать. Но и ответов, понятное дело, не требовать, он сейчас не слишком разговорчив. В специальном шкафчике на этот случай всегда лежит уже набранный шприц и пачка спиртовых салфеток.

– Дайте мне руку. Всё хорошо, Всеволод Алексеевич. Сейчас задышим нормально. Это вот ваша лавочка, будь она неладна. Просила же не дышать краской.

Мотает головой в знак протеста, но ответить не может, кашель его душит. Глазами сверкает, возмущён до глубины души. Ну да, она неправа. Лавочка была вчера. Так это не работает, спустя почти сутки.

Попасть ему в вену – тот ещё квест. Но зря она, что ли, столько лет в военном госпитале практиковалась? Труднее морально, смотреть, как доверчиво он закатывает рукав и протягивает ей руку. Знать, что он безоговорочно доверяет, что надеется на неё целиком и полностью. Иногда Сашке кажется, что он считает её каким-то всесильным волшебником. И это чертовски пугает, потому что всё, что в её распоряжении – стандартный алгоритм лечения и знание конкретно этого пациента. А, ну и огромная эмпатия, от которой вреда больше, чем пользы, ибо ещё чуть-чуть, и она начнёт задыхаться вместе с ним.

– На меня смотрите. – Сашка осторожно берёт его за подбородок, поворачивая лицо к свету. – Хорошо всё, Всеволод Алексеевич. Вовремя успели. Сейчас будет чай. С молоком?

Кивает. Главное, что губы не синие, чёрных кругов под глазами нет. До кислородного голодания дело не дошло. Дома есть всё, от сильных препаратов, за хранение которых можно и огрести неприятностей, до кислородного баллона и маски. Но до всей этой артиллерии лучше не доводить.

Сашка ставит перед ним кружку. Замечает на раковине утреннюю тарелку, полную. Вздыхает, но от комментариев воздерживается. Садится напротив. Смотрит, а скорее, слушает, как он пьёт.

– Всё? Легче?

– Да. Ты в халате. Настоящая тётя доктор.

– Вам нравится?

Качает головой.

– Нет? Почему?

– Никогда не любил ролевые игры.

И смотрит ехидно. Сашка улыбается. Да, теперь она видит, что ему легче. Ещё минут двадцать они проводят в тишине. Всеволод Алексеевич, не спеша, пьёт чай и приходит в себя, Сашка возится рядом: моет посуду, протирает стол, раскладывает по ячейкам в ящике вилки и ложки, сваленные на раковине кучкой со вчерашнего дня. Когда Всеволод Алексеевич, пусть и делая долгие паузы между фразами, начинает рассказ, Сашка вздыхает с облегчением.

– Однажды мы были на гастролях в Америке. Тогда ещё, в советское время. Считалось огромной удачей выехать на гастроли в капиталистическую страну, тем более в США. Нам, счастливчикам, все коллеги завидовали. Хотя условия предоставляли дикие. Мы сопровождали нашу олимпийскую сборную, выступали для своих же спортсменов, а жили, не поверишь, в здании тюрьмы. На время Олимпиады её освободили от заключённых и поселили советских артистов! Впрочем, их тюрьма оказалась получше иной нашей отечественной гостиницы, но речь не о том…

Сашка – само внимание. Она готова его слушать бесконечно. Несмотря на то, что ей надо бы вернуться на работу. Или хотя бы позвонить. Оставлять его снова одного точно нельзя.

– Никаких экскурсий нам не устраивали, посмотреть страну не давали. На автобусе привезли в так называемую гостиницу тире тюрьму, на автобусе увезли. Сопровождающие из одного всем известного ведомства тщательно следили, чтобы мы не ходили по их «загнивающим» магазинам и не покупали всякий хлам. Впрочем, у нас и денег-то не водилось – жалкие пара долларов суточных, сэкономленных на еде. Но на обратном пути по дороге в аэропорт автобус застрял в пробке. Аккурат возле редакции журнала «Плейбой», представляешь? Мы тогда о нём и не слышали, конечно. Но фишка в том, что на улице возле редакции именно в тот день стояли девчонки в их «фирменных» костюмах. То есть почти раздетые, но с заячьими хвостиками и ушками. И раздавали что-то прохожим. Наверное, новый выпуск журнала, а может, какие-то рекламные флаеры. Что мы тогда в этом понимали-то? Мы, осатаневшие от почти что тюремной жизни и двухнедельных гастролей, вполне ещё молодые ребята, увидели полураздетых девок-зайчиков! Из автобуса нас, конечно, никто не выпустил. Но увиденное ещё долго будоражило наше воображение. А когда границы открыли, железный занавес рухнул и «Плейбой» стал продаваться в любом киоске, всё это интересовало гораздо меньше. Что ты ухмыляешься?

– Да так, ничего. Вспомнила, как году так в девяносто восьмом вы сами для «Плейбоя» снялись!

– Я?!

Он, бедный, чуть чаем не давится.

– Вот и у меня была такая реакция, когда мне сообщили. Рванула в город искать журнал. Пока бегала, столько всякого в воображении нарисовала.

– Саша, что за глупости. Не снимался я для «Плейбоя»! И вообще, мне в девяносто восьмом уже было лет…

– Да я вам даже найду этот выпуск, если захотите! Вы дослушайте. Покупаю я журнал, открываю. Там вы на целый разворот. В костюме, даже с галстуком. И с новогодней мишурой на шее, дело-то было перед Новым годом. Поздравляете всех девушек страны с праздником.

– Ах, вот оно что! Представляю уровень твоего разочарования.

– Скорее облегчения!

Вопросительно поднимает бровь:

– Ты настолько не питала иллюзий по моему поводу? Возможно, в девяносто восьмом для «Плейбоя» я был и староват, но в целом вполне ещё…

– Я просто не хотела, чтобы вами любовалась вся страна вообще и целевая аудитория «Плейбоя» в частности, – хмыкает Сашка. – Ревновала, да. Мне хватило публикации в «Спид-инфо» топлес с какой-то девкой в обнимку.

– А вот это помню! Ты поверила? Серьёзно? Тебя не смутило, что я стою в одних брюках, а девушка в вечернем платье и при полном макияже? Несколько странное сочетание, тем более для позирования фотографу. Это был наглый фотомонтаж и откровенное враньё в статье.

– А мне было двенадцать лет, Всеволод Алексеевич. И я ещё верила тому, что пишут в газетах. Но вы правы, в фото я не особо поверила. Но не из-за странного сочетания. Просто тело на фотографии было не ваше. У вас всегда на одной цепочке крестик и кулон с Зодиаком висели. А на фото их не оказалось.

– Ну, их я мог и снять.

– Никогда не снимали и вдруг сняли?

Крестик и кулон он носит до сих пор, ему не мешает, он их даже не замечает. К большому удивлению Сашки, которой мешает любой аксессуар, начиная с колец и заканчивая серёжками. Серьги она не носит с окончания школы, уже и дырки в ушах заросли, наверное. Часы надевает в силу необходимости. И то затягивает ремешок до упора, чтобы сидели намертво, не болтались, лишний раз напоминая о себе.

– Тебе на сыщика надо было идти учиться. Такие мелочи замечаешь. А с газетой той мне следовало бы судиться. Но в то время это ещё не практиковалось.

– Надо было, – соглашается Сашка. – Хоть заставить опровержение опубликовать. Я неделю ревела.

Она поздно спохватывается, что сказала лишнее. Он уже услышал.

– Господи, почему ещё? Ну подумаешь, идиоты журналисты.

– Потому что вы – Туманов! Вы, с вашим репертуаром и послужным списком, не должны вот в таком вот виде на газетных страницах появляться.

Она выдаёт дежурную, только что пришедшую в голову версию. Ну не правду же ему говорить. Что ревела она из-за прилагавшегося к фотографии интервью той самой девушки. Которая рассказывала, как Всеволод Алексеевич называл её «доченькой», а она его «папой». После сумасшедшего секса за кулисами, в гостиницах и даже в машинах. Сашку от степени откровенности той статьи до сих пор передёргивает. Что уж говорить о ней в двенадцать лет.

– У тебя телефон сейчас разорвётся, – замечает Всеволод Алексеевич, скорее, чтобы сменить неловкую тему.

Телефон переведён в беззвучный режим, и на экране высвечивается, что Сашка пропустила уже пять вызовов.

– Это с работы. Боюсь, что ничего ободряющего они мне не скажут, а плохих новостей на сегодня и так достаточно, – вздыхает Сашка и встаёт, чтобы помыть его чашку. – Шли бы вы отдохнуть. А я придумаю что-нибудь особенное на обед, раз уж завтрак вы проигнорировали.

– Я тебя расстроил? – серьёзно спрашивает он.

– Не больше, чем в девяносто восьмом, – отшучивается Сашка. – Идите полежите, у вас уже взгляд плавает.

Нормальное действие лекарства, которое она ему вколола. Сашка дожидается, пока утихнут шаги, и берётся за телефон. С заведующей разговор будет не из приятных.

***

Ночь. Благословенное время суток, когда, если очень повезёт, никому ничего от неё не надо. Когда можно снять все маски, особенно самую непосильную, ту, что с улыбкой «у нас всё хорошо». Выкурить традиционную сигарету. Но сегодня сигарета не одна. В банке-пепельнице гора окурков, на крыльце рядом с Сашкой пустая смятая пачка. А Сашка сидит, уткнув голову в колени, и ревёт. Потому что просто больше не может.

Слишком много в один день. Каждую из этих ситуаций поодиночке она бы пережила спокойно. И не такое переживали. Идиотский вызов и очередная ботоксная дура. Мало таких ей в Москве встречалось, что ли? Здесь они ещё экзотика, а в столице каждая вторая с ботоксом, связями и амбициями. Сипящий Всеволод Алексеевич. Тоже не впервой. Хотя каждый раз страшно, да. Она молодец, не дала приступу развиться, успела вовремя, отделались лёгким испугом и одним уколом, ерунда. Она сволочь, её не было рядом, когда всё началось. И она не знает, с какими глазами завтра будет уходить на работу. И, наконец, выволочка заведующей. Тоже ничего нового, когда-то молодому ординатору Тамариной доставалось от грозного начальника чуть ли не каждый день. Вот только те времена в далёком прошлом, и за последние лет семь Сашка привыкла к совсем другому обращению. Выслушать сегодня пришлось много, и с какими-то претензиями даже можно было согласиться. Да, она не слишком вежливо обошлась с пациенткой. Да, она покинула рабочее место, никому ничего не объяснив. У заведующей были все основания выражать недовольство. Но то, в какой форме она предпочла это сделать…

– Вы, москвичи, приезжаете сюда на заработки и считаете, что вам всё можно, – кричала она в трубку. – Что вы такие великие специалисты, и мы, неучи колхозные, должны на вас молиться. Для вас и так создали все условия! Вы приходите, когда хотите, уходите, когда вам надо. Но это уже ни в какие ворота! Вы подставили меня перед самим Сан Санычем! Да что меня, всю больницу! Виктория Владимировна уже пишет жалобу в Минздрав!

– А что не сразу Президенту?

На момент их разговора Сашка только уложила Всеволода Алексеевича и больше всего мечтала о чашке чая и хотя бы пятнадцати минутах покоя.

– Вы ещё иронизируете? Знаете, Александра Николаевна, вы хороший специалист, но я согласна и с пациенткой, и с Сан Санычем, который уже был сегодня у меня в кабинете. Ваша манера общения и ваш внешний вид не соответствуют статусу врача! И я настоятельно прошу вас пересмотреть и то, и другое, если вы хотите дальше работать в нашей больнице.

– А если не хочу? – машинально вырвалось у Сашки. – Я сегодня же напишу заявление.

– Но извольте две недели отработать. И выглядеть так, как положено врачу!

– Отпущу косу и надену розовое платье с блёстками! – не выдержала Сашка, после чего бросила трубку.

Ещё какое-то время держалась. Машинально делала домашние дела, стараясь думать только о них: зарядила стиральную машинку, приготовила ужин, который Всеволод Алексеевич успешно проспал, даже затеяла влажную уборку. Раньше ненавидела мыть полы и протирать мебель, но в доме, где живёт астматик, пыль клубиться не должна, и она привыкла в любой непонятной ситуации хвататься за тряпку. Даже полюбила, хорошо от дурных мыслей отвлекает.

А с наступлением сумерек, когда пошла выкурить традиционную сигарету, накрыло. И теперь Сашка сидит на крыльце и ревёт, зная, что никто её не видит. Её первая школьная учительница, незабвенная Галина Сергеевна, говорила, что плакать можно только дома в туалете. И обязательно за собой смывать.

Сашка и сама не знает, что стало последней каплей. Наверное, слова про внешний вид. Господи, ей почти сорок лет. Она отличный специалист, к которому бегут в самых трудных случаях. Неужели так важно, какой длины у неё волосы и ногти? Красит ли она и то, и другое? Носит ли юбки и каблуки? Сколько ещё ей будут тыкать в нос этими идиотскими стандартами? Школа, одноклассники, мама. Потом короткая передышка на университет, там каблуки были не в чести, а на маникюр ни у кого не оставалось сил и времени. Дальше она помнит только бесконечную работу, смены, смены, ночные дежурства, ветеранов в военном госпитале. И среди них, раз в полгода, в год – его концерты. И возвращение отвратительного чувства собственной неполноценности, когда и в зале, и на сцене нарядные дивы в платьях. И ведь могла купить себе платье, не такая уж великая ценность. Но чувствовала в нём себя идиоткой. Вроде не кривая, не горбатая, не страшнее всех. Но что-то чужеродное было для неё в женских нарядах, и смотрелись они на ней как на корове седло. И, нарядившись однажды, ещё на пару лет бросала эту дурную затею, возвращаясь к привычным джинсам и футболкам. Тем обиднее оказались сегодняшние слова заведующей. Как будто перечеркнули все годы учёбы, практики, работы, весь накопленный опыт и профессионализм.

Сашка не слышит шагов. Он опять подплыл, а не подошёл. Он долго стоит у неё за спиной, оценивает ситуацию. А потом кладёт тёплую руку на её плечо:

– Кто тебя, девочка, обидел?

Сашка вздрагивает. Судорожно пытается привести лицо в порядок, но куда там.

– Я обидел?

Сашка мотает головой. Ещё не хватало. Он не убирает руку и явно ждёт ответа.

– Не обращайте внимания, Всеволод Алексеевич, – выдавливает Сашка. – Просто ПМС.

Спохватывается, что ему такой ответ не очень понятен.

– Ну, в некоторые дни женщин просто так накрывает и…

– Сашенька, я давно живу на свете. И большую часть жизни в окружении женщин. Я знаю, о чём ты говоришь. Только на тебя это не похоже. – Не без труда, держась за перила, он усаживается рядом с ней: – Рассказывай.

Ещё не хватало на него свои проблемы выливать. Но он вдруг, не спрашивая позволения, обнимает её за плечи, прижимая к себе. Сашка цепенеет, но сопротивляться не может. Столько лет прошло, а рядом с ним она всё та же змея во власти факира. Захоти он вдруг её придушить, она даже не пикнет.

– У тебя проблемы из-за меня?

В этой фразе весь Туманов. Господин Народный артист, центр Вселенной. Других вариантов у него и быть не может. Он феерический эгоист и в то же время феерический эмпат. Его невозможно обмануть, ему нельзя соврать, он почувствует. Но Сашка не знает ответа. Из-за него у неё проблемы или из-за себя самой?

– Я уволилась, Всеволод Алексеевич. Или меня уволили. Я даже не поняла.

– Тебя уволили? Такого прекрасного специалиста?

А это комплимент с его стороны. И Сашке приятно. Когда-то его признание было её главной целью. Что она только ни делала: таскала самые большие букеты на его выступления, вела его сайт, добывая для последнего самые редкие записи, и училась, училась, училась. И она его в итоге получила, впервые вытащив Туманова из астматического статуса. И каждый раз, когда он ночью хватается за её руку, твёрдо зная, что вот теперь, когда дозвался, когда она появилась, всё будет хорошо, Сашка хотя бы себя не ненавидит. Недолгое время, примерно до утра.

Конечно, она ему всё рассказывает. Без лишних эмоций и пересказа собственных мыслей, только факты выкладывает. Он слушает молча, не перебивая.

– Не знаю, как быть теперь с отработкой. Видеть их всех не хочу, – заканчивает она. – Завтра точно никуда не пойду. Пусть ставят прогул.

Он как-то странно вздыхает. То ли с горечью, то ли с облегчением. Пойди пойми, что у него в голове. Смотрит с сочувствием, но Сашка ведь понимает, для него лучше, чтобы она всегда была дома, при нём. Сколько раз они на эту тему говорили? Даже ссорились, хотя поссориться с ним для неё равнозначно ссоре с самим господом богом.

– Ты рассказала не всё, – вдруг заявляет он. – Ты не плакала бы из-за рабочего конфликта. Ты бы хлопнула дверью и устроилась в другое место.

Психолог доморощенный. Значит, не так уж он зациклен на себе, как ей кажется. Значит, наблюдает, делает выводы. В целом правильные. И Сашка досказывает конец их разговора.

– У меня эта пресловутая женственность уже в кишках сидит. Знаю, что вы сейчас не одобрите. Только я вам так скажу – не всем быть милыми и обаятельными красотками, нежными феями с длинными волосами и в коротких юбках.

Уже давно стемнело, но над крыльцом горит фонарь, и в его свете Сашка замечает, как у Всеволода Алексеевича ползут вверх брови и округляются глаза. Он чем-то искренне удивлён. Его рука вдруг тянется к её щеке.

– Глупая ты девочка. Ты чудесная. Ты считаешь, что красота в длине волос, что ли? И почему я должен не одобрить что-то? Что ты вообще знаешь о моих представлениях о красоте?

Сашка фыркает. Уж это она точно знает.

– Зарина…

– И где сейчас Зарина? А все те девочки модельной внешности, что были, помимо Зарины, где? И не думай, пожалуйста, что всегда их бросал я. Предпоследние две, прости за откровенность, исчезли, когда мои доходы перестали покрывать их ожидания. Очень большие ожидания. Каждая в первый же год отношений хочет, как минимум, квартиру в Москве и приличную машину. А мне уже здоровье не позволяло столько работать.

– А последняя? – против собственной воли, скорее машинально уточняет Сашка. – Вы сказали «предпоследние две».

– А последняя испугалась, когда вместо романтической ночи у меня случился неромантический приступ астмы и пришлось вызывать «скорую». Так что до обсуждения финансовых вопросов дело просто не дошло.

Сашка тянется к сигаретной пачке, даже забыв, кто с ней рядом сидит. Пачка давно пуста, но она крутит её в руках, чтобы делать хоть что-то. Как же дико обсуждать с ним такие вещи. И к чему он ведёт? Хочет сказать, что Сашка выгодно отличается от красивых эскортниц тем, что не пугается астматического кашля?

– Поверь, я очень хорошо разбираюсь в женской красоте. Можно сказать, ценитель и эксперт. И знаешь, что по-настоящему завораживает? Не каблуки и не длина ног, волос или ногтей. Завораживает верность. Только я думал, что она уже не встречается. – Он вдруг как-то резко встаёт, словно хочет перебить сам себя. И, что ещё неожиданней, поднимает за локоть её. —. Пошли в дом. Здесь становится холодно. И всем давно пора спать.

Сашка молча подчиняется. Она змея, он факир. Так правильно, её так всегда устраивало. Мелькает шальная мысль, что, если бы рядом с самого начала был вот такой он, сильный, решительный, безусловный для неё авторитет, и она бы была другой. Может, кто знает, ей даже захотелось бы заплетать косы и рядиться в платья? Да нет, бред. Он прав, всем давно пора спать.

Утром она просыпается от его шагов. Бросает взгляд на часы и с ужасом понимает, что проспала всё на свете: приготовление завтрака, сам завтрак и работу! А он стоит в дверях и улыбается:

– Вечером молодёжь, а утром не найдёшь. Не вскакивай. Я позавтракал каким-то йогуртом из холодильника, сахар не рухнет. А на работу тебе не нужно. По крайней мере, на эту работу. А в любое другое медицинское учреждение нашего славного города тебя возьмут с огромным удовольствием.

Сашка садится на постели, решительно ничего не понимая.

Всеволод Алексеевич демонстрирует ей смартфон, который держит в руках:

– У меня осталось много друзей, Сашенька. В том числе в Министерстве здравоохранения. И в других интересных структурах. Знаешь, сколько я для них пел? И далеко не только в Кремлёвском дворце на официальных праздниках. Многие из них рады сделать мне маленькое одолжение. Так-так, ну что это опять такое? Ты каждый день реветь собралась? Правда, что ли, ПМС?!

***

Два дня абсолютно благостных. Сашка так рада побыть дома, не думая о том, что надо куда-то идти, что надо оставлять его одного. И не нужно общаться с чужими людьми. С каждым годом общение для неё всё сложнее. Мир замкнулся на нём, и её это полностью устраивает. Если бы можно было лечить людей, не разговаривая с ними. И тем более не общаясь с коллегами…

Она хорошо знает, что за одним приступом часто следует второй, поэтому старается держать Туманова в поле зрения, ходит по пятам. И он знает, но не раздражается. Дни стоят невероятно тёплые, буквально за одну ночь зацвели яблони, вишня тоже в цвету. Всеволод Алексеевич решил облагородить клумбу. Просто тюльпаны и нарциссы кажутся ему скучными, он задумал какую-то альпийскую горку с миниатюрами. В качестве миниатюр выступают керамический домик-фонтанчик и полуразбитая амфора с претензией на Древнюю Грецию. И то и другое он присмотрел в небольшом магазинчике садового декора через три улицы. Так что дел у них с Сашкой невпроворот: сходить в магазинчик, приобрести всё необходимое, включая мешок удобренной земли (сам тащил домой, Сашке не позволил), луковицы и семена новых цветов. И ещё кучу фонариков на солнечных батареях, которые должны довершить композицию.

Потом наступает самая интересная, творческая часть. На корточках он сидеть не может, стоять на коленях тем более. Приспособили низкий пенёк, который перекатывают по участку по мере необходимости. И вот сидит он на пеньке, склонившись с совком над своим творением, красоту наводит. Сашка не вмешивается, она в декоре не понимает ровным счётом ничего. Её дело посматривать одним глазом, а скорее, прислушиваться, делая вид, что она полностью поглощена книгой. Книга и впрямь хороша, следом за автором Сашка путешествует по фэнтезийным мирам. Раньше хотелось историй про любовь, а теперь тянет на сказки, где есть волшебные исцеляющие зелья и вечная или хотя бы очень долгая жизнь.

Резкий кашель вырывает её из уютного мира магов и чародеев. Сашка вскакивает, роняя книгу. Туманов сипит, тщетно пытаясь сделать глубокий вдох, заходится кашлем, давится. Вторая волна, как по учебнику.

– Тихо, тихо, спокойно!

Сколько лет у него астма, и всё равно он пугается во время каждого приступа. Глаза огромные, растерянные, руки ледяные, пульс бешеный. И резкий скачок сахара тоже обеспечен. Все «радости» сразу. Тщетно она пытается приучить его к мысли, что всё под контролем, что он не задохнётся. Инстинкт. Организму не хватает кислорода, он в панике выбрасывает гормон стресса. И никакие её увещевания тут не помогут.

Всё повторяется по избитой схеме. Шприц с лекарством, только за ним приходится бежать в дом, оставляя Всеволода Алексеевича на несколько секунд одного, что им воспринимается как катастрофа, поиск вены, укол. Мелькает мысль, что в Москве никто бы не церемонился, давно всобачили ему постоянный катетер и не мучились. Он бы мучился. Сашка иногда пытается представить, что было бы, не реши он тогда бросить всё: сцену, работу, любимый город, друзей, жену, в конце концов, и не явись к ней. Где бы сейчас, спустя несколько лет, оказался? Расщедрилась бы Зарина на элитный дом престарелых… или как там они в Москве называются? Или просто дождалась бы, пока очередной приступ не добил бы его в собственной постели? В его случае это так просто.

Однако сегодня астма легко не сдаётся. Он уже дышит, но мелко и часто, с сильным присвистом. Лицо сразу осунулось, черты заострились, под глазами чёрные тени. Плохо, не пришлось бы капать. И сахар надо проверить.

– Пойдёмте в дом. Подниметесь?

Сашка протягивает ему руку, но он встаёт сам. С сожалением смотрит на клумбу:

– Не… доделал.

– Завтра доделаете, вот проблема. Пошли, пошли. Полежим, телевизор посмотрим. И, пожалуй, кислородом подышим. Да?

Молчит. Обиженный такой, сам на себя, расстроенный.

– Там… полить… надо. Семена.

– Хорошо, я полью.

Садовод-любитель. Сашка доводит его до спальни. Не ложится, садится. Сашка не спорит, пусть делает, как ему удобно. Подкладывает под спину подушки, измеряет уровень сахара. Он, даже не смотря на экранчик, расстёгивает куртку, поднимает майку, давая ей доступ к дозатору инсулина. Сашка очень не любит, когда он такой покорный, это для него ненормально. Нормально спорить, огрызаться, капризничать, изображать артиста. Впрочем, артист он и есть. Абсолютный артист, за десятки лет личина избалованного вниманием любимца публики въелась прочно. И Сашку больше пугает, когда она не на месте.

– Кислородом подышим?

Мотает головой. Это он терпеть не может, ему кажется, он в маске сильнее задыхается.

– Окошко… открой. Попить. И массаж. Заложено… всё. Пожалуйста.

Сашка скрипит зубами. И чувствует себя последней сволочью. Нельзя заставлять его просить. Сама должна была додуматься, предложить. Распахивает окно, включает телевизор, чтобы трындел, чтобы не оставлять его в пустой и тихой комнате. Даёт в руки телефон:

– Я на пять минут. Сделаю вам чай. Если что, набирайте.

В такие моменты ей очень не хватает Тонечки. Пусть Тоня не врач, но вторая пара рук точно не помешали бы. Посидеть, последить, подменить, чай сделать хотя бы.

Возвращается с чаем так быстро, насколько возможно. Ставит кружку на тумбочку, садится рядом. Теперь самое сложное. То, чего она старательно избегает до последнего, так что ему приходится просить. И она ненавидит себя за это. Массаж помогает порой лучше, чем уколы, а остаточные явления снимает просто прекрасно. Во время массажа он и успокаивается сразу, и расслабляется. Но чёртовы тараканы в башке его личного доктора мешают им обоим прибегать к такой простой и полезной процедуре часто.

Надо, Саша, надо. Ты же слышишь, как он свистит. Ты уже заставила его просить. Что, нравится чувствовать свою власть? И чем ты тогда лучше Зарины? Ну ты ещё брось его тут, закрой дверь в спальню и пойди займись своими делами. В салон косметологический сходи, например.

Сашка качает головой, словно пытаясь разогнать мрачные мысли, тянется к тумбочке за массажным кремом. Всеволод Алексеевич молча за ней наблюдает. Сашка снимает с него майку. Заставляет откинуться на подушки. По правилам сначала перкуссионный массаж, простукивания. Как он сам выражается, сначала гадости, потом радости. Радости – это всякие там поглаживания, разминания. Сашкины руки скользят по его груди. Сначала с осторожностью. Потом ей удаётся отключить голову, и руки делают всё сами и уже как положено, как делали сотни раз с другими пациентами. Он прикрывает глаза и вдруг спрашивает:

– Тебе неприятно, да?

Теперь со свистом втягивает воздух уже Сашка. Она боялась чего-то такого. Вопроса, на который не сможет дать ответ. Потому что он всё неправильно понял.

– Нет, – продолжает он, и Сашка машинально отмечает, что паузы между словами на вдох пропали. – Мне однажды попалась медсестричка, которая перед любой процедурой надевала перчатки и потом сразу бежала мыть руки. Ты так не делаешь.

– Вообще-то надевать перчатки положено, – отзывается Сашка. – Просто многие пренебрегают.

– И она по-другому прикасалась. Брезгливо. А ты… осторожно. Ты меня боишься?

«Я себя боюсь, Всеволод Алексеевич, – думает Сашка. – Желаний я своих боюсь. Диких в нашей с вами ситуации».

– Я ведь тебе уже говорил, я не рассыплюсь.

– Не рассыплетесь, конечно. Переворачивайтесь.

Он поворачивается спиной, и так вести разговор ей гораздо легче.

– Ты на меня сердишься? – продолжает допытываться он.

Да ёлки! Что его так на психологию сегодня тянет?

– Всеволод Алексеевич, ну что за глупости? Как я могу на вас сердиться? Это у меня и в былые времена не получалось, а сейчас так тем более.

Руки продолжают ритмично двигаться, разминая сведённые приступом мышцы. Под левой лопаткой слабо заметный белый шрам. В детстве ещё напоролся на гвоздь в заборе. Сашка так и не поняла, как можно напороться спиной на забор, а он уже толком не помнит. Помнит, что долго не заживало. Сашка порой бывает в шоке от подробностей его детства. То расскажет, как готовился стать пожарником и в качестве тренировки лазил по пожарной лестнице в школе. То выяснится, что в третьем классе они с пацанами собирали остатки из всех стаканов после застолья на коммунальной кухне, сливали в один и упивались в хлам. Про подобранные на улице бычки и самодельные папиросы, самокрутки даже думать не хочется, равно как о всей той заразе, которую можно было собрать таким методом «курения». А чего стоит выгнутое не в ту сторону ребро? На Сашкин вопрос он только плечами пожал, мол, тоже в детстве ещё, в драке сломали, срослось неправильно. С кем не бывает? Действительно, кому из нас в детстве рёбра не ломали! В драке-то! Словом, Сашкино непростое детство в Мытищах девяностых казалось просто раем в окружении розовых пони по сравнению с его воспоминаниями.

– А в былые-то на что ты сердилась? Ты меня даже не знала!

– Ну, всякое случалось. – Сашка с облегчением думает, что они сменили тему. – Злилась, когда вы долго не приезжали с концертом. А потом злилась, когда приезжали.

– Это как?

Он аж приподнимается на локте, чтобы взглянуть на неё.

– У поклонников своя логика, Всеволод Алексеевич. Вы долго не приезжаете, даёте концерты где угодно, кроме моего города, мне обидно. Зато спокойно. А потом вывешивают ваши афиши, и вроде бы желание исполнилось, радуйся. Но сколько сразу проблем! Купить билет на хорошее место, купить букет, выбрать наряд. Ждать встречи, нервничать. Потом ждать момента, чтобы отдать чёртов букет. Это я просто ненавидела. Полконцерта сидишь как на иголках.

– А без букета никак? – хмыкает. – Я бы не умер без цветочков.

– Никак! Потому что вдруг остальные так же подумают, сэкономят. И у вас будет мало цветов. И вы решите, что вас в этом городе не любят, и больше сюда не приедете.

– Убийственная логика.

Он снова садится, натягивает майку, Сашка подаёт ему мягкую домашнюю курточку, чтобы сохранить тепло после массажа. Выглядит он намного лучше, чем час назад. Теперь бы ему отдохнуть, но он явно настроен на разговор.

– Саш, я ваши цветы даже в номер гостиницы не забирал. Какие цветы? Астма же. А в букеты могут что угодно напихать. Если лилии, вообще караул, я от них сразу задыхаться начинал. А нагибаться каждый раз за ними? Не везде зрители могут на сцену подняться, не во всех залах лестницы для этого есть. Протягивают снизу, а ты или приседай, или скрючивайся в три погибели. Двадцать раз за вечер. Если ребёнок цветы несёт, просто катастрофа. Вот и представь, как я ваши веники любил.

– Но без них тоже грустно, согласитесь?

Пожимает плечами:

– Когда я поехал на первые в своей жизни гастроли по Дальнему Востоку, всё ждал цветов и аплодисментов. А не было ни того ни другого. Потому что местные жители не привыкли щедро выражать эмоции. Но на последнем концерте мне всё-таки вручили букетик какой-то почти что травы. Жухлые такие, серенькие цветочки. Ну какие у них там росли, такие и вручили. Но в тот момент я и им радовался. А под конец карьеры уже всё равно было. В Москве на юбилеи корзины выносили килограммов по двадцать. Зарина всегда порывалась их домой забрать, красивые, мол. А таскать кто будет, я?! Прости, я тебя перебил. Так почему ещё ты сердилась, когда я приезжал?

– Потому что вы лишали меня душевного равновесия. Два часа концерта – они же пройдут. Занавес закроется, вы сядете в машину и уедете. Даже не переночуете в нашей славной дыре. А я останусь. Знаете, как сложно возвращаться в обычную жизнь после той сказки, что была на концерте? Ты такая нарядная, с цветами, в ожидании чего-то волшебного. Два часа музыки, вашей сумасшедшей энергетики, каких-то мечтаний о большой любви, о которой вы поёте. А потом всё. Ты выходишь на тёмную грязную улицу, едешь домой в грязном дребезжащем трамвае, ешь на кухне холодные макароны, утром идёшь в школу или куда там тебе надо. Как будто ничего не было. На контрасте обычная жизнь кажется ещё более убогой.

– А хочется, чтобы престарелый принц на чёрном «мерседесе» увёз с собой? – усмехается он.

Сашка резко встаёт. Делает вид, что ей срочно нужно унести пустую чашку на кухню. Нет, она очень рада, что ему лучше настолько, что появилось желание иронизировать. Но он мог бы быть слегка покорректнее. Впрочем, сама виновата. Нечего откровенничать. Ты ему ещё всю историю жизни расскажи, всё своё несчастное детство, ага. Пусть поплачет.

На кухне идеальный порядок, а жаль. Мытьё посуды, плиты или раковины Сашку обычно успокаивает. Чтобы ополоснуть одну чашку требуется меньше минуты. Тогда она хватает чайник и решительно сыплет на губку комочки соды. Давно пора было его оттереть, все бока в жёлтых пятнах. Но кран прикручивает, чтобы за шумом воды не пропустить, если позовёт. Или позвонит. Чувствует она себя отвратительно. Ну что он за человек? Вот обязательно так, вслух? Ну да, да, мечтала, что увезёт. Кто в пятнадцать-шестнадцать лет не мечтает, какая девчонка? Принцы просто у всех разные. У неё вот такой. В вечном треугольнике «принц, принцесса и дракон» её тянуло к дракону. С большим пузом, дурным характером и богатым жизненным опытом.

– Ты зря обижаешься, девочка. Я не сказал ничего обидного.

Сашка резко оборачивается. Он стоит на пороге, привалившись к косяку. Небрежно так стоит, руки сложены на груди, глаза насмешливые. Выглядит в целом удовлетворительно, но Сашке всё равно совестно. Заставила его подняться.

Всеволод Алексеевич отлепляется от косяка и неторопливо идёт на своё место во главе стола, усаживается, задумчиво смотрит на вазочку с баранками и его печеньем, берёт одну баранку, разламывает:

– В итоге ведь так всё и получилось, Саш. Всё сбылось, о чём мечтала? И что хорошего?

Сашка молчит.

– Знаю, о чём ты думаешь. Что тогда, столько лет назад, всё казалось другим. Что принц ещё не хватался то за сердце, то за ингалятор, и был в общем даже ничего. Могу понять вашу психологию. Но и ты нашу пойми. Мы ведь знаем, что любят не нас. Любят тот образ, который мы создаём. Ту красивую жизнь, которой живём. Те возможности, которые у нас есть. Я не конкретно про тебя. Я пытаюсь тебе объяснить, почему адекватные артисты держат дистанцию.

Сашка пожимает плечами. Развивать тему ей не очень хочется. Равно как рассказывать, что каждый раз после его концерта впадала в жестокую депрессию, ещё даже не зная такого слова, не понимая, что с ней происходит. И в дальнейшем всё становилось только хуже, с каждым годом неоправданные ожидания и несбывшиеся надежды ударяли по психике всё больнее. Зачем ему эта информация? И Сашка вдруг говорит совсем не то, о чём думает:

– А знаете, когда я на вас сильнее всего обиделась? Когда вы группу в вКонтакте снесли.

Он аж замирает с недогрызенным бубликом в руке:

– Что я сделал?

Вот, она так и думала. Он не то что не помнит. Он, скорее всего, даже не знает. Или не понимает.

– Сеть такая есть социальная, в Интернете. У вас была группа, типа официальная. Кто-то из ваших помощников её сделал, когда все делали, на волне моды. А потом забросил. Вести же надо, каждый день что-то писать, ставить. А им лень, да и неинтересно, наверное.

Он хмурится:

– Ну помню что-то такое. Вроде…

– Ага, вы поиграли и забыли. Тогда девчонки, ваши поклонницы, подхватили эстафету. Начали сами группу обновлять. По всему Интернету рыскать, ваши песни ставить, записи выступлений, фотографии.

– Девчонки – это ты?

– Нет, у меня своя группа была. То есть ваша, но мной созданная. Это другая история. И та, первая, которая официальная, мне как бы конкурент. Мы соревновались, у кого материалы интереснее, у кого аудитория больше. Ну и кто быстрее поставит очередные фотографии или записи с телевидения, конечно. Пять лет соревновались! Те девчонки вообще безбашенные были, круглые сутки онлайн. Не знаю, когда они ели, пили, жили. У меня-то уже работа началась, дежурства, смены. Не очень-то в Интернете посидишь. Так что в оперативности я им проигрывала.

Всеволод Алексеевич очень внимательно слушает, интересно ему. Ишь ты. А тогда вот было совершенно неинтересно.

– И в один прекрасный день вы, ну то есть ваши помощники, всё сносите! Просто всё, до основания. Группе на тот момент лет восемь было, может, и больше. Восемь лет ежедневных публикаций о вас! Колоссальный архив. Просто одним щелчком мышки удаляется. Я дня два поверить не могла. Заходила, смотрела на пустую стену и уходила. Понимаете? Мимо меня фактически проплыл труп врага. Сам, без моего участия! Сколько раз я хотела что-нибудь с той группой сделать. Хакеров нанять, порнуху вам какую-нибудь подсунуть, чтобы вас администрация забанила. Но рука не поднималась, потому что бесили-то меня девчонки, но любой выпад получался как бы против вас. А я так не могу. И вдруг всё как бы само решается. А мне ни капельки не радостно. Мне вас убить хочется.

– Архив было жалко?

– Да чёрт с ним, с архивом. У меня уже свой был, не меньше. Девчонок! Они столько труда вложили. А вы вот так, одним кликом…

– Саш, я не знал…

Смотрит растерянно. Сашка подозревает, что он её даже не очень понял. Клики там какие-то. Он же динозавр. Его потолок – ткнуть пальцем в планшет, в один из трёх значков приложений, которые автоматически открывают то, что ему интересно. И то не всегда попадает. С «Алисой» может поговорить, они очень забавно друг друга по известному адресу посылают. Но в целом-то динозавр.

– Но команду же вы дали. Я просто хотела знать: почему? Мне долго этот вопрос покоя не давал.

Морщится, пытается вспомнить:

– Кажется, мне кто-то пожаловался. Из коллег. Мол, у тебя там свалка, старое, новое, всё в кучу. Или автор какой-то позвонил, что его песню без спроса опубликовали. Я правда не помню, Саш. Знаешь, сколько вопросов приходилось решать ежедневно? Встречи, поездки, записи. Мне этот ваш Интернет был кость в горле. Все вокруг такие продвинутые, чего-то там делают. А я ни черта не понимаю, у меня ни времени, ни желания разбираться. Ну я и сказал, чтоб почистили там. Чтобы мне на мозги никто не капал.

Сашка молча кивает. Так она примерно и думала.

А он тем временем приходит к совсем другим выводам:

– Вот так живёшь, работаешь, бегаешь по привычному кругу: дом, гастроли, концерты. Никого не трогаешь, делаешь, что должен, что привык. А потом вдруг оказывается, что для кого-то ты и причина, и вдохновение, и источник неприятностей. Кто-то, кого ты и не видел никогда, на тебя обиделся, кто-то в депрессию впал. Жуть какая.

М-да. Поразительно, что эта простая мысль его только теперь настигла. Сашка качает головой:

– Шли бы вы спать, Всеволод Алексеевич.

– А ты?

– И я тоже. День сегодня какой-то сумасшедший.

– Нет, я имел в виду… – Он запинается, вздыхает, потом всё-таки поднимает на неё глаза: – Я имел в виду, ты к себе?

Ясно с ним всё. Боится, что ночью будет ещё приступ. Не хочет ночевать один. И вроде как чувствует себя виноватым за этот разговор. Ключевая фраза «вроде как», потому что Сашка не особо в это верит. Актёр. Изображает смущение. Но куда ей деваться?

– У вас в спальне очень удобный диван, Всеволод Алексеевич, – улыбается она. – Просто не могу отказать себе в радости на нём поспать.

***

С ним гулять – отдельное удовольствие. Его всё интересует, он постоянно порывается что-то рассказать Сашке. А она и рада слушать. У него в запасе миллион историй. Проходя мимо цветущего куста олеандра, он вспоминает, как кто-то из их артистической бригады решил пожарить шашлыки, а вместо шампуров использовал длинные и прочные олеандровые ветви, и как перетравились все, хорошо хоть не насмерть. На набережной ему непременно нужно купить семечек у словоохотливой бабки, которая каждый раз его узнаёт и каждый раз говорит, что любит его песни с детства. Он ехидно ухмыляется и идёт кормить голубей. Голуби слетаются к нему моментально. Он сидит на лавочке в окружении птиц и, что особенно поражает Сашку, пытается погладить особо смелых. Такой фамильярности голуби, конечно, не позволяют. Но его это ничуть не смущает, и он не теряет надежды приручить своих питомцев.

Сашка мужественно молчит, воздерживается от лекции о болезнях, переносимых птицами, тем более голубями, не гнушающимися копаться в помойках. Ей достаточно, что он счастлив в такие минуты. Часто ли он бывает счастлив в последние годы? Сашка очень надеется, что да. Очень старается. Но что она может? Кое-как удерживать в узде его хронические болячки? Вкусно кормить и развлекать разговорами? Не слишком-то впечатляюще и для обычного старика. А для человека, в чьей жизни было всё? Вообще всё, больше, чем Сашка может себе представить. Путешествия по всему миру, доступность самых красивых женщин, всякие там устрицы и фуагра, прелести которых Сашка в принципе не понимает. Оно даже на вид так себе, ничего аппетитного. Он разбирается в вине, наручных часах и яхтах. И, самое главное, у него была сцена. Внимание публики, тысяч человек каждый вечер. А теперь одна Сашка. И вместо красивого пиджака с блестящими лацканами удобная домашняя курточка и вельветовые штаны, на ремне которых дозатор инсулина. И Сашка в сотый раз задаёт себе вопрос: правильно ли то, что произошло? Да, это было не её решение. Он всё сделал сам, это был только его выбор. Он мог остаться в Москве, хотя вряд ли мог остаться на сцене. Но сохранил бы привычное окружение: красивый дом, старых друзей, свой любимый Арбат. Или не сохранил бы? По крайней мере, друзей. Он ведь далеко не дурак и импульсивных решений не любит. Значит, понимал что-то, чего Сашка не понимает?

Но затевать с ним такой разговор она не хочет. И пытается найти ответ по кусочкам, по случайно брошенным фразам, по отдельным эпизодам.

Они гуляют вдоль моря, и путь лежит мимо концертного зала. Большого и слегка несуразного, напрочь лишённого изящества. Просто кусок бетона с прорубленными окнами. Сезон ещё не наступил, но фасад уже увешан рекламными растяжками и афишами. Всеволод Алексеевич, как всегда, пристально в них вглядывается. У него дальнозоркость, иногда даже удобно, Сашка так далеко буквы не видит.

– Ты посмотри, Сашенька, Соколовский приезжает! Я всё ждал!

– В смысле, ждали? – удивляется Сашка, пытаясь вспомнить, о ком речь.

Вроде был какой-то там певец Соколовский. Из «молодых», которым на самом деле уже хорошо за сорок, но они так и застряли в статусе юного поколения. Раньше Сашка его и не замечала. Заметила, когда уже после ухода Туманова со сцены он взял в репертуар несколько его песен. И вдруг начал так же зачёсывать назад волосы. И пиджак у него появился подозрительно похожий. Совсем смешно стало, когда Сашка увидела по телевизору его выступление: Соколовский даже микрофон держал в левой руке и за нижний край. Характерным движением Всеволода Алексеевича. Вот только Туманов был переученный левша. Он рассказывал Сашке, как в детстве ему привязывали левую руку к телу, заставляя всё делать правой. Он выучился и есть, и писать, как полагается. Но на сцене какой-то ограничитель слетал, и микрофон, хоть и брался правой, спустя секунду перекладывался в левую, там и оставался. А Соколовский просто собезьянничал. Непонятно зачем.

Впрочем, всё это Сашку мало трогало. Ну мало ли идиотов на сцене? Странно, что Всеволод Алексеевич так выразился.

– А ты не заметила? Он в прошлом году приезжал шесть раз! С июня по конец августа, каждые две недели концерт. Видимо, по всему побережью туда-сюда колесит. Курортная публика меняется, и он снова тут. Чёс это называется. А в этом году решил пораньше начать, чтобы ещё больше заработать.

Сашка задумчиво на него смотрит. Ну и? Хочет человек упахиваться, его проблемы. В его возрасте вполне нормально. Молодых Сашка не жалеет. Молодые должны пахать, с её точки зрения. Тем более так, как они сейчас «работают». Под фанеру за себя стоят, невелик труд. Не в забое уголь добывают.

Примерно так она вслух и высказывается. Всеволод Алексеевич смеётся:

– Сашенька, ты чудо. Если бы не знал, как ты ко мне относишься, обиделся бы. Зайдём, попьём кофе?

Они останавливаются возле уютной уличной кофейни, как раз между концертным залом и морем. Он всегда её сюда тянет. Сашка всегда соглашается. Ещё одно удовольствие в его копилку. Хоть в чём-то ему повезло, кофе он может пить без всяких последствий.

В кафе он заходит так, как, наверное, заходил в персональную гримёрку. Только что не ногой дверь открывает. Подбородок высоко задран, в каждом движении уверенность, что его здесь ждут. Но здесь его действительно ждут, весь персонал его знает и любит.

– Ваш столик свободен, Всеволод Алексеевич. Здравствуйте, Александра Николаевна!

Он величественно кивает и шествует к столику. Отодвигает стул для Сашки и не садится, пока не сядет она. К этому церемониалу она тоже привыкла. Даже дома то же самое. Поначалу он ещё и вставал, когда она в комнату входила. Уверял, что так полагается по этикету. Через пару недель Сашка взвыла, что вообще перестанет к нему заходить! Тогда только успокоился.

Официантка приносит меню, не переставая улыбаться абсолютно идиотской улыбкой. Магия Туманова! Сколько бы ему ни было лет, женщины в его присутствии стремительно теряют адекватность.

– Мне как обычно. Двойной и без сахара. Сашенька, тебе чай?

– А что ещё? – тоскливо отзывается она.

– А почему бы тебе не попробовать раф? Например, пряничный? – вдруг выдаёт он, и Сашка чуть не роняет свой экземпляр меню. – Что? Он готовится на основе сливок, и кофеина там самая малость. Ты попробуй! Ну сколько можно мочу молодого поросёнка хлебать?

Нет, никогда она не привыкнет к его фокусам. И к сочетанию несочетаемого. Только уверится, что он динозавр, шарахающийся от техники, как он выдаст что-нибудь такое гламурное. Раф! Он такие слова-то откуда знает? Про сравнения её напитка с хрестоматийной жидкостью она вообще молчит.

– Давайте раф, – соглашается она. – Если что, сами меня домой потащите. Буду нагло виснуть на вас всю дорогу.

– Без проблем, – серьёзно кивает он. – У меня богатый опыт. Правда, барышни по большей части напивались не рафом. А одна… Впрочем, ладно.

Он умолкает на полуслове, но по потеплевшему взгляду Сашка понимает, что воспоминания приятные. Значит, речь не о Зарине. Хотя кто знает. Были же у них когда-то и нормальные отношения.

– Ну рассказывайте уже, раз начали!

– А ты не будешь, как гимназистка, краснеть? – ехидно ухмыляется он. – Смотри мне. Её звали Бэлла. Я звал Белочкой. И она была очень маленькой. Мне по грудь. Мне всегда нравились маленькие женщины, но эта била все рекорды.

Сашка удивлённо вскидывает брови и не может удержаться от комментария:

– То-то в вашем коллективе одни лошади работали!

– А при чём тут работа?! Сашенька, это основы сценографии. Бэк не должен быть ниже меня, а я дядька не маленький. Так вот, Белочка была миниатюрной. И при совершенно детской внешности обладала стальным характером. Подобное сочетание меня с ума сводило. Но возникал один технический нюанс. Гулять вместе, если она не надевала каблуки, было совершенно невозможно. А на каблуках она ходить не умела и надевала их только из-за меня. В итоге натурально висела на моей руке во время всех прогулок. Смотрелось очень забавно и очень мило. До тех пор, пока однажды мы не встретили моего приятеля. И он не спросил, почему я не знакомлю его с дочкой.

Сашка качает головой. Сомнительные какие-то у него приколы. А у него нечитаемое выражение глаз. Вроде бы и грустно ему, и радостно от воспоминаний.

Всеволод Алексеевич задумчиво мешает ложкой в чашке, хотя мешать там нечего, у него же просто кофе без сахара, и испытующе смотрит на Сашку:

– Саша, а почему у тебя Соколовский вызывает такую агрессию?

– А у вас? – не остаётся она в долгу.

И тут же прикусывает язык. Вот что делать с её отвратительным характером? Она может с ним нормально общаться, только когда он болеет. В позиции доктора она человек. А без белого халата, пусть и условного, острая на язык стерва. Благо что Туманов на её выпады не особо реагирует. Сидит, усмехается.

– Ну со мной-то всё понятно. Банальная стариковская зависть. Не прочь бы я сейчас покататься взад-вперёд по побережью, да ещё с уверенностью, что везде соберу залы. Вот посмотри, ради интереса, в своей волшебной говорилке, в Сочи он в каком зале выступает?

Сашка достаёт телефон, воздерживаясь от комментария, что у Всеволода Алексеевича точно такая же «говорилка». Ей не сложно.

– В «Фестивальном».

– Вот! Я же и говорю, самоуверенный молодой человек. Знаешь, какой это страшный зал? В нём со всех мест открывается панорамный вид на море! И огромные балконы с барами, кафе, соединённые с залом. То есть люди могут пойти в бар прямо посреди твоего концерта и дослушивать твою гражданскую лирику уже оттуда, за чашкой кофе.

– Ну и что? Сейчас много таких залов специально строят, со столиками, с обслуживанием. Вы так возмущаетесь, как будто никогда корпоративы не работали.

– Есть разница! На корпоративе другой репертуар, да и гонорар гораздо выше. Туда ты идёшь, зная, что просто зарабатываешь деньги. А к афишному концерту ты готовишься, ты настроен на творчество. А они жуют. Или на море пялятся. К тому же собрать «Фестивальный» крайне сложно. Вот любой другой зал в Сочи – пожалуйста. А с ним беда какая-то. Заколдованный он, что ли?! Хуже только стадионы, но стадионы я не работал с советских времён. Но не уходи от ответа! Тебе-то что Соколовский сделал?

– Да ничего. – Сашка пожимает плечами. – Мне все они до одного места. Что вы так смотрите? Ну да, он раздражает больше остальных. Потому что он вас пародирует.

– Ну всё же не пародирует, а копирует. Разница большая. И что в этом плохого?

– Всё плохо. Надо быть собой. А у него ваши жесты, ваши костюмы, ваши песни! Вы могли бы устроить разбирательство, кстати. Это вообще законно?

– Вполне, песнями распоряжается автор, а не исполнитель. Но мне не жалко. Разве лучше было бы, чтобы их забыли, если я не могу петь? А ты, Сашенька, злишься, потому что на самом деле Соколовский тебе нравится. Не может не нравиться, он ведь несёт ту же эстетику, что и я. Эстетику, которая тебе по душе. Но он не я. И этого ты ему простить не можешь.

Сашка фыркает. Психолог нашёлся. Потрясающе! Только задушевных бесед с элементами психоанализа ей и не хватало.

– Добавь сюда свой консерватизм, – продолжает он как ни в чём не бывало. – Ты невероятно консервативна. Вот нравится тебе пряничный раф?

– Ну ничего, – соглашается Сашка, хотя напиток оказался очень вкусным.

– Но ты ведь не хотела его пробовать. Ты уступила моему авторитету. Спорить готов, будь на моём месте кто угодно, ты бы не послушала совета. И давилась бы зелёным чаем. Просто по какой-то неведомой причине я имею на тебя влияние.

– Ага. Главное, не советуйте мне шагнуть с крыши или что-то ещё в этом духе, – усмехается Сашка. – А то я не смогу отказать.

Всеволод Алексеевич качает головой: шутка ему явно не понравилась.

– И так во всём, Саша. Ты ставишь себе какие-то странные рамки. Одни и те же наряды, всегда подчёркнуто строгие. Одна и та же причёска. Ты же молодая женщина. А как будто специально показываешь «не подходите ко мне». Тебе не хочется экспериментировать?

– Нет. А зачем? И да, я не хочу, чтобы ко мне подходили, чтобы на меня обращали внимание.

– Ты не хочешь нравиться мужчинам?

Только одному, думает Сашка, но молчит, разумеется. Потому что это не имеет никакого значения, что она там хочет. Теперь уже точно не имеет.

Он как-то странно, оценивающе на неё смотрит. И Сашка делает вполне определённые выводы:

– Всеволод Алексеевич, ради бога, не вздумайте тащить меня в какой-нибудь магазин и одевать по своему вкусу. Это будет так банально. Как сценка из пошлого кинофильма.

– И в мыслях не имел. Мало того что банально, ещё и совершенно бесполезно. Ты сама должна захотеть перемен. А сделать из тебя куклу не получится, только не из тебя.

– Хорошо, что вы это понимаете.

– Огромный опыт!

И опять самодовольно усмехается. Вот ведь засранец.

Приносят счёт. Всеволод Алексеевич успевает его оплатить раньше, чем Сашка дёргается в сторону своего рюкзака. Как и всегда, делает это величественно-небрежным жестом. И Сашка в который раз думает, что, если бы не скручивающие его время от времени, делающие таким зависимым болячки, он бы ещё долго оставался тем самым Тумановым-не-подходите-близко. Господином Народным артистом, центром мироздания. И о существовании Сашки даже никогда бы не вспоминал. В платье она там или без, с косой до пояса или вообще лысая.

Первым встаёт, подаёт ей руку. Сашка укоризненно смотрит, мол, не настолько же всё плохо. Но он настойчиво протягивает ладонь, приходится сделать вид, что принимает помощь.

– Можешь повиснуть, я не рассыплюсь, – негромко сообщает он, когда они выходят из кафе.

Ещё не хватало. Сашка идёт рядом с ним, подставляя лицо солёному, пахнущему морем ветру, и вспоминает старую фан-клубную шутку. Когда они с девчонками находили очередное фото артиста с какой-нибудь журналисткой, артисткой, да просто поклонницей, слишком уж откровенно к нему на снимке льнувшей, то складывали их в папку с ироничным названием «Хочу повеситься на Туманове». И Сашка всё время думала, что в названии ошибка. В её случае правильнее было бы «из-за Туманова». Тем страннее было неспешно, подстраиваясь под его шаг, идти по набережной, ощущая в руке его локоть. Да, невероятно странно.

***

Торговый центр в их городке только один, зато большой. И с весьма приличным фуд-кортом, что для Сашки самое главное. Сидеть на диете Всеволода Алексеевича полезно для фигуры, но очень вредно для хорошего настроения, особенно если любишь сочные жирные бургеры. С какой-нибудь экзотической прослойкой, например вишнёвой. И куском сыра с плесенью. Страшный сон диетолога. А запить ядрёной газировкой из автомата. И мороженое с бисквитной крошкой и клубничным джемом. Ужас.

Всем этим безобразием она наслаждается, усевшись за самый дальний столик. Такие вылазки у неё случаются редко, раньше забегала после, а чаще во время работы. С того момента, как уволилась, она тут впервые. Всеволод Алексеевич дома один. По собственному желанию! Он практически силой её выпроводил. С утра завёл разговор о том, что ей надо сменить обстановку, прогуляться. Тут же, прежде чем Сашка успела рот открыть, заверил, что прекрасно себя чувствует, а по телевизору сегодня очень важный хоккейный матч, который он собирается посмотреть.

Сашка хотела возразить, предложить вместе прогуляться в тот же торговый центр. Но вовремя подумала, что положительную тенденцию не надо пресекать. Ну серьёзно, нет ничего здорового в том, что он цепляется за неё как за мамкину юбку. Не от хорошей жизни так происходит, и понятно, что рано или поздно она станет к нему привязана намертво. Впрочем, лучше подобрать какое-то другое определение. А сейчас стоит воспользоваться предложением. Не потому, что ей так уж хочется погулять, а чтобы он побыл один. Возможно, ему тоже хочется немного одиночества.

Условились, что телефон всегда будет при нём, что он позвонит в любой непонятной ситуации, и Сашка отправилась гулять. В торговом центре в первую очередь бросилась к бургерной. И даже сама немного стыдилась той жадности, с которой заглатывала «Двойного острого Джо». Взрослая же тётя, с медицинским образованием. Но организм требовал холестерина и сахара, и побольше. Она могла бы готовить себе отдельно. Всеволод Алексеевич вполне адекватен, чтобы не воровать конфеты из шкафчика, а в холодильник вообще не полезет. Зачем? Он знает, что ему разогреют, красиво сервируют и подадут в нужное время и в нужном количестве. Но Сашка просто не может так над ним издеваться, и дома «запрещёнки» нет в принципе.

Телефон лежит перед ней экраном вверх, и Сашка постоянно на него косится. Тоже психоз своего рода. Ну оставь ты человека в покое. Ещё вопрос, кто от кого зависит. Надо срочно устраиваться на работу, иначе она сойдёт с ума. Где бы только её найти, нормальную работу со свободным графиком? В частную клинику податься? Выписывать богатым дурочкам дорогущие таблетки от ПМС? Кончится всё опять скандалом.

Мороженое она ест уже спокойно, наслаждаясь. Попутно ловит себя на мысли, что без него скучно. Она привыкла, что Всеволод Алексеевич всегда что-нибудь рассказывает. Привыкла строить маршруты, планировать, куда они пойдут, где передохнут, где перекусят, привыкла подстраиваться под его темп и возможности. А одной скучно. В телефон пялиться, в социальные сети? Там нет для неё ничего интересного.

Сашка относит поднос на стойку и неторопливо выходит из фуд-корта. И куда теперь? Что ей тут ещё нужно? Не прошло и часа, как она ушла из дома. Всеволод Алексеевич не успел соскучиться, даже отдохнуть от неё не успел. Ну не в кино же идти? Кинотеатры Сашку пугают. Глупо, иррационально, и всё-таки. Темное закрытое пространство с узким коридором, толпа людей и громкие звуки из стен. Всё вместе ей очень не нравится, какой бы фильм ни шёл на экране. По магазинам ей не нужно: продукты недавно закупали. Разве что за желейными конфетами с имбирём в супермаркет зайти. Очень они Всеволоду Алексеевичу нравятся. Подобрать сладости на сорбите со вкусом, отличным от вкуса подслащённого дерьма, крайне сложно. И если ему что-то понравилось, надо брать три мешка, пока не надоест.

– Заходите к нам на маникюр! У нас акция! Скидка пятьдесят процентов!

Сашка по привычке шарахается, но улыбчивая девушка стоит прямо посреди дороги. С одной стороны какая-то мамочка замешкалась с коляской, с другой – раскорячился огромный Дарт Вейдер из кубиков «Лего», охраняющий вход в магазин космически дорогих конструкторов. И девушка успевает всучить Сашке флаер.

– Заходите, – просто говорит она. – У нас отличный мастер! Делает лучший френч в городе!

– Что она делает? Можно по-русски? – ворчит Сашка, а сама думает, что отличный мастер не устраивает акций и скидок, у него и так очередь на полгода.

– Натуральный маникюр. Розовые пластины, белые кончики, – терпеливо объясняет девушка.

И у Сашки перед глазами встают руки… Зарины. Ну а чьи же ещё. На какой-то фотографии в журнале их выхватил крупный план. Длинные острые ногти какого-то тёмного оттенка. Они вполне сочетались с восточной внешностью Зарины, с её зелёным, кажется, платьем и золотыми кольцами. Сашка из прошлого, если бы и решилась сделать маникюр, выбрала бы такой, как у Зарины. И плевать, что внешне они совершенно разные, да и золотых колец у Сашки нет. Но Сашка сегодняшняя оценивающе посмотрела на девушку и вдруг кивнула:

– А давайте ваш френч. Долго это?

Её заверяют, что не долго. Что каких-то два часа. И Сашка чуть не разворачивается на месте. Два часа! На ногти! Они с ума сошли! Дома она тратит две минуты, чтобы обкусать их удобными щипчиками. Но вовремя вспоминает, что ей надо убить время. А девушка щебечет что-то про вкусный травяной чай с бельгийским шоколадом, который они подают гостям, и свежие журналы. Журналы Сашку мало трогают, а чая с шоколадом вдруг захотелось. И она поддаётся.

В салоне довольно мило, по крайней мере, нет засилья розового цвета и так раздражающих ярких ламп. Для Сашки главная беда торговых центров – слишком агрессивное освещение, от которого уже через полчаса раскалывается голова. По этой причине в подобных местах она не снимает тёмные очки. Всеволод Алексеевич научил, между прочим. Он категорически не переносит яркий свет, дома Сашка давно отвыкла включать люстры – только настенные и настольные светильники с матовыми плафонами. Ну ещё бы, столько лет под софитами. И когда она первый раз слегла с мигренью после нескольких часов, проведённых в торговом центре, Всеволод Алексеевич прочитал лекцию, а в следующую вылазку сам отвёл её в магазин дорогущей оптики и купил ей очки, очень похожие на его собственные. Так они и ходят, как два замаскированных спецагента.

Женщине-мастеру на вид лет тридцать пять, и Сашке она нравится. Спокойная, не гламурная. Правда, на Сашкины руки смотрит с удивлением. Ну да, ни формы, ни следов какого-либо профессионального вмешательства. К счастью, не пытается завести разговор, просто предлагает Сашке расслабиться и выпить чаю, пока одна рука свободна.

Чай приносят неплохой, с мятой. И шоколад действительно бельгийский. Хотя Сашка не понимает всеобщей страсти. Чем плоха отечественная «Алёнка»? Она вспоминает, как недавно в супермаркете стала свидетельницей не слишком приятной сцены. Старик замешкался возле стенда с шоколадками, пытаясь разобраться в многообразии марок. А молодая девица громко его окрикнула: «Папа, зачем тебе это дерьмо? Я же из Швейцарии привезла тебе настоящий шоколад!» Смущённый старик что-то лепетал, мол, не нравится ему швейцарский. Дочь возмущалась, что швейцарский не нравиться не может, и волокла отца к кассе. А Сашка и Всеволод Алексеевич стояли и смотрели. Туманов как-то особенно горько вздохнул. Сашке показалось, она поняла всё, что он не захотел говорить. И мысленно поклялась себе, что между ними так никогда не будет. Она его слушает, слышит и уважает. Да, и думает только о нём. Сходила развеялась, называется. Отвлеклась. И спорить же можно, он сейчас наслаждается футболом. Или что у него там? Хоккей? И думает он исключительно о результатах нашей сборной.

В ту же секунду у Сашки звонит мобильник. Она хватает его так быстро, что едва не разливает чай и изрядно пугает маникюршу.

– Что, Всеволод Алексеевич?!

– Ничего. – Голос абсолютно спокойный, хотя и немного удивлённый. – А ты чего кричишь? Звоню узнать, как твои дела. Чем занимаешься?

– Маникюром, – честно признаётся слегка ошалевшая Сашка. – Всеволод Алексеевич, ну вы…

– Что?

– Ничего. Вы хоккей смотрите?

– Да. Наши выигрывают. Первый период закончился.

– У вас всё хорошо?

– Конечно. Говорю же, наши выигрывают. Ты не спеши, отдохни как следует. Так, второй период начинается. – И кладёт трубку.

Сашка переводит дыхание, залпом допивает чай. Сметливая девочка на ресепшен тут же бежит за новой чашкой. М-да… По крайней мере, с ним не скучно.

С маникюром управляются на удивление быстро. Сашка выходит из салона довольная результатом, хотя и не вполне довольная счётом. Ну да, пятьдесят процентов скидка. И всё же такие деньги за ногти? Которые через три недели надо снова поправлять? Да это сумасшествие! Нет, ну выглядят симпатично, не пошло. Естественно, вот! Но ощущаются как-то странно, как будто не её руки. Интересно, что скажет Всеволод Алексеевич? Тьфу! Опять! Глупости какие. Да она ему даже показывать не станет, ещё не хватало его в бабские дела впутывать. Очень ему это интересно, ага. Надо срочно искать работу, у неё уже крыша едет. Он ей не подружка, в конце концов. С Тонечкой можешь про ногти трепаться, по телефону. То-то Тонечка обалдеет.

Какое-то время Сашка бесцельно бродит по галереям торгового центра, не зная, куда податься. Ещё раз перекусить? Про запас? Или спуститься в супермаркет, взять ему конфеты, да уже выдвигаться домой? Будет ворчать, что рано вернулась. Сказал ведь, чтобы не спешила. Что он там делает, интересно? Если бы наслаждался одиночеством, не звонил бы, наверное? А Сашка уже скучает. По голосу, с детства знакомому, самому любимому на свете. Который теперь немного ниже, и от этого только лучше. Чёрт с ним, что не поёт. Сколько можно? У неё в ноутбуке шестьсот семнадцать его песен, обслушаешься. Главное, что разговаривает. С ней разговаривает. По шаркающим шагам скучает. По запаху, только ему присущему.

Хочется домой, к нему, в привычный и уютный мир. Но Сашка нарочито медленно выхаживает по галереям. Настолько медленно, что невольно рассматривает витрины. В одной на редкость удачный костюм: юбка и жакет. Юбка прямая, до колена. Классика, но не скучная. Перламутровый цвет. Не розовый, не банально-чёрный, не вызывающе-красный. А именно то, что надо. И жакет прямого покроя. С белой блузкой должно быть идеально. У Сашки мелькает мысль зайти и примерить. Ну почему нет? Просто примерить. В конце концов, тысячи женщин именно так и развлекаются в торговых центрах, бродят по магазинам и меряют шмотки. Иногда и в планах не имея ничего покупать. Почему ей не поступить так же? Ради эксперимента.

Сашка заходит в магазин. К ней тут же бежит консультант, но доктор Тамарина, при всей нелюдимости и необщительности, давно их не пугается. Да плевать. Да, ей нужен вот тот костюм. Сорок шестой размер. Да, она видела цену, не обязательно её озвучивать. Что за хамство? Сомневающийся взгляд продавца, мол, а можете ли вы себе такую вещь позволить, крайне раздражает. Хочется переспросить: «А вы, с вашей зарплатой?»

Сашка гордо удаляется в примерочную. Костюм сидит как влитой! Правда, не очень сочетается с её футболкой и кроссовками. Ну и колготки нужны! Выходя из дома в джинсах, она их не надевала. Ладно, будем честными, у неё вообще колготок не водится.

Ну вот, Всеволод Алексеевич, мысленно обращается она к нему. Достаточно смело для меня? Не подчёркнуто строго? Ладно, строго. Но не подчёркнуто! Цвет весёленький. Юбка, опять же, не штаны. Могу! Вам бы понравилось?

Нормальная женщина сделала бы селфи в зеркале. И отправила тому, чьё мнение для неё важно. Но Сашка даже представить себе не может, ни как делает селфи в зеркале, ни, тем более, как отправляет снимок Туманову. А он смотрит в телефоне и строчит ей ответ, да? Ну смешно! Правда, он умеет открывать сообщения в мессенджере. Не без труда, не быстро, но умеет. Отвечать не любит, перезванивает. Полумамонт.

Сашка ограничивается внутренним диалогом. Приходит к выводу, что Всеволоду Алексеевичу бы понравилось. Снимает костюм, аккуратно возвращает на вешалку, влезает в джинсы и выходит из примерочной. Консультант следит за ней взглядом. Сашка равнодушно пожимает плечами и возвращает ему вешалку:

– Не подошло.

– Поискать другой размер?

– Не требуется.

И уходит с самым невозмутимым видом. Да плевать. Она не сошла с ума, чтобы за две тряпочки отдавать зарплату главного врача в хорошей клинике. Да у неё столько и нет. Развлеклась в типично женском стиле и хватит.

Дальше всё по плану: супермаркет, конфеты для сокровища, а заодно и печеньки, какие-то новые завезли, с якобы шоколадом. Который, конечно, не шоколад, а просто какао-порошок, дающий цвет. Но всё разнообразие, очередной способ его порадовать. На улице уже стемнело, но Сашка идёт домой короткой дорогой, дворами. Курортный спокойный город, кому она нужна? Любители приключений будут приставать к отдыхающим и не раньше, чем начнётся сезон. К тому же она с юности привыкла, что не вызывает интереса у противоположного пола, и в ряде случаев это очень хорошо. По крайней мере, безопасно.

Сашка поворачивает в узкий проход между частными гостиницами, на проулок, ведущий к их дому, и едва не подскакивает от мягкого голоса:

– Добрейший вечерочек, барышня. Куда вы так торопитесь?

Всеволод Алексеевич поднимается со скамейки и уверенно забирает у неё пакет.

– Да он лёгкий, – вяло сопротивляется Сашка, но пакет отдаёт. – Вы что тут делаете?

– Тебя встречаю. Не дело женщине одной переулками ходить. А ты центральную дорогу не любишь.

А если бы я задержалась?! Ещё бы час там проторчала? Хоть бы позвонил! Прохладно уже на улице. Хотя вроде в куртке. Под курткой, кажется, толстовка. Ну хоть не раздетый. Но всё равно. Мало ли что! Кто кого оберегать должен?! Да кому она нужна-то? Джентльмен! Да скорее его кто-нибудь обидит в тёмном переулке, чем её.

Но Сашка благоразумно молчит. Уважать. Признавать в нём мужчину. Который несёт пакет и встречает вечером. Да и что скрывать, приятно же.

– Как хоккей?

– Продули, – вздыхает. – Никто играть не умеет. Они даже не стараются! Вот когда играл Харламов, Третьяк, вот тогда была команда! Красная машина! Я с ними со всеми дружил, знаешь? Такие ребята хорошие, настоящие. За честь страны играли, а не за деньги, как сейчас. Ой, даже начинать не хочу. А что ты купила? – Суёт нос в пакет.

– Там всё вам, Всеволод Алексеевич. Конфеты с имбирём и печенье какое-то. Сейчас будем чай пить.

Они уже дошли до дома, Всеволод Алексеевич открывает дверь, пропускает её вперёд.

– Спасибо. А себе?

– Что себе?

– Ты полдня гуляла по магазинам. Что ты купила себе?

– Ничего. У меня такой цели не было.

Он выглядит разочарованным, непонятно почему. И Сашка, заметив это, спешит добавить:

– Я костюм примеряла. Симпатичный такой попался, перламутровый. Юбка с жакетом.

– И где он?

– В магазине, Всеволод Алексеевич, – улыбается Сашка и водружает на плиту чайник. – Зачем он мне? Куда ходить-то? Вы во сколько ели последний раз? А, хорошо. Тогда чай. Мойте руки, раздевайтесь. Будем печенье пробовать, мне самой интересно.

Всеволод Алексеевич качает головой, но идёт, следуя указаниям. Когда возвращается, стол уже накрыт. Сашка разливает чай. Замечает, что он внимательно смотрит на её руки. Ничего не говорит, но взгляд заинтересованный. Берёт чашку, тянется за печеньем:

– Ну что ты молчишь? Я жду подробностей. Опыт подсказывает, что у женщины, вернувшейся из похода по магазинам, всегда масса новостей. И раньше у меня не находилось времени и желания их выслушивать. А теперь всё иначе, и я весь внимание.

– Да нечего рассказывать, Всеволод Алексеевич. Ерунда это всё. Вы лучше про Харламова расскажите! Про Третьяка! Вот что интересно!

Она усаживается напротив, тоже берёт несладкую печеньку. Ничего так, есть можно. И здесь, на тихой кухне, в его компании, чувствует себя гораздо лучше, чем за весь день.

***

Сашка просыпается от недовольного пыхтения. Открывает глаза, мысленно проклиная чёртов диван. Она так часто на нём ночует, что впору уже поменять на что-то более удобное. Почему накануне опять выбрала диван? Сама не знает. Он спросил: «Ты у меня?» А когда спрашивает, то это не вопрос, а просьба, только иначе озвученная. Значит, хочет, чтобы у него. А когда он чего-то хочет… В общем, всё как обычно. Так откуда пыхтение?

– Всеволод Алексеевич?

Сашка садится на диване, пытаясь разлепить глаза. А, ну всё понятно. Туманов и смартфон, вечная битва, раунд очередной. Сидит на краю своей кровати, уже полностью одетый, выбритый и причёсанный, жених. На носу очки, перед носом телефон. Что-то тыкает, ищет.

– Всеволод Алексеевич, не надо печатать. Спросите Алису, – напоминает Сашка, поднимаясь.

На подлокотнике дивана её халат, который она старается надеть раньше, чем вынырнет из-под одеяла. Хотя на ней вполне приличная, даже слишком приличная пижама. Но она всё равно смущается появляться перед ним так, без лифчика, непричёсанной, заспанной. Как совместить обязанности няньки и безупречный внешний вид в любое время дня и ночи, для неё загадка. Она успокаивает себя, что в моменты ночных побудок её облик волнует Туманова в самую последнюю очередь.

– Я уже спрашивал, – ворчит. – Глупая она, твоя Алиса, ничего не понимает.

– А что вы ищете?

– Да неважно!

Кому он заливает? Было бы неважно, подождал бы, пока она проснётся и всё ему найдёт.

Всеволод Алексеевич замечает её пристальный взгляд и машет рукой:

– Из газеты одной звонили. Просят прокомментировать итоги какого-то телевизионного конкурса. Детского. А что я им скажу, если не смотрел? Вот хотел в Интернете глянуть. Они перезвонить обещали.

Сашка приносит ему планшет, там экран побольше, смотреть удобнее. По дороге находит и включает нужную запись, даёт в руки.

– Снизу держите, не лапайте экран, а то переключите на что-нибудь.

– Да знаю! Как у вас, молодёжи, всё шустро получается!

А сам довольный-довольный. Сашка знает, как для него важны звонки из газет. Хотя её они бесят необыкновенно. Сначала журналисты звонили только с одной целью: выпытать подробности. Почему ушёл со сцены, где живёт, с кем живёт, как живёт, на что живёт. Иногда даже до Сашки дозванивались, хотя её номера ни у кого быть не могло. Сашка кидала трубку. Всеволод Алексеевич жёстко обрывал расспросы, предлагая либо говорить о творчестве, либо не говорить вообще. То есть на первый вопрос, почему ушёл со сцены, ещё давал сдержанный ответ, а дальше начинал рычать. Потом звонки прекратились, на полгода о нём словно забыли. Сашка вздохнула с облегчением, а вот Всеволод Алексеевич загрустил. Он привык к постоянному вниманию. Да, раздражало, да, часто бывало не к месту, но оно составляло часть его жизни десятки лет. И вдруг случилось очередное скандальное Евровидение, на которое отправилась его бывшая ученица. Ученица, по Сашкиным наблюдениям, пела совсем не то и не так, как мог учить Туманов, да и выглядела совсем иначе, чем во времена ученичества. Но победа настолько поразила общественность, что вспомнили всех, кто был как-то связан с дивой. В том числе и мэтра на пенсии. И Всеволод Алексеевич заливался соловьём, расхваливая «чудесную девочку с ангельским голосом», которая давно басила прокуренным меццо-сопрано и вид имела весьма потасканный.

И как-то всё закрутилось, Туманову стали звонить всё чаще с просьбой прокомментировать то результаты футбольного матча, то итоги выборов, то очередной скандал в шоу-бизнесе. Иногда вопросы бывали столь идиотскими и такими далёкими от сферы его интересов, что Сашка стала подозревать неладное. Ему же льстит внимание, он, даже если ни черта не понимает, наплетёт с три короба. В лучшем случае попросит перезвонить и полезет в «волшебную говорилку» разбираться. А Сашке казалось, что некоторые издания просто его троллят. Ну или используют. Особо напрягаться не нужно, набрал номер, задал вопрос, знаменитый старик сам тебе выдал сенсационный контент. И чем несуразнее его комментарии, тем выше рейтинг у публикации.

Но что она могла? Только помогать ему разбираться в ситуациях. Сегодня вот завтракали под детский певческий конкурс.

– Ну и чем они возмущаются? – недоумевает Всеволод Алексеевич. – Ну выиграла девочка. Хорошая девочка, голосок приятный, личико симпатичное. Лет через десять…

Сашка давится чаем. Сразу вспоминается Тонечка, детский конкурс и его пожелание ей прийти к нему вот так, лет через десять. И то, чем всё это закончилось.

– Наверное, людей возмущает то, что папа этой девочки владеет нефтяными вышками, – осторожно замечает Сашка, откашлявшись. – А так всё нормально…

– И что? Хорошо петь в нашей стране можно только детям трудящихся?

Сашка предпочитает промолчать. Не хватало ещё его завести. А потом самой же прыгать вокруг и лечить. Уж ей-то какое дело, кто там выиграл?

– Что-то не звонят они, – замечает Всеволод Алексеевич, озабоченно косясь на телефон.

– А вы ответ подготовили? Что им скажете?

– Скажу, что девочка талантливая, что это низко – травить ребёнка и обвинять уважаемое жюри в подкупе. К тому же там ещё народное голосование было. Его-то нельзя подделать.

Если бы чай не кончился, Сашка бы ещё раз подавилась. Это ей говорит человек, который судил фестиваль «Песни дружбы». На котором именно в тот год, когда Туманов возглавлял жюри, вдруг победила его бэк-вокалистка. Вот же сокровище. И глаза такие честные!

Телефон звонит, и счастливый Всеволод Алексеевич, схватив его, уходит к себе объясняться с журналистами. Сашка убирает со стола, озабоченно прислушиваясь, не начнёт ли кричать, доказывая свою позицию? Бывают журналисты-камикадзе, которые ради горячего материала пытаются с ним поспорить. Один раз до ненормативной лексики дошло. И это было так… смешно! Они сидели в его спальне, когда раздался звонок. И Всеволод Алексеевич, поняв, что нормальных слов ему не хватает, отстранил телефон и попросил Сашку выйти, закрыв за собой дверь. Она, ничего не понимая, с каменным лицом вышла, дверь закрыла. Но двери-то нынче делают чуть ли не из картона. И услышала, как он матерится. А потом открывает дверь как ни в чём не бывало и приглашает её войти. Хихикала потом весь вечер.

Возвращается спустя двадцать минут одетый, как на выход. Белый спортивный костюм с орлом во всю спину и гордой надписью «Russia». В белых кроссовках. Никогда в жизни не наденет чёрную обувь под белый наряд. В руках барсетка, на носу тёмные очки. Словом, человек явно не в огород собрался. На вопросительный взгляд Сашки отвечает как о чём-то давно решённом:

– Пойдём в торговый центр, в тот магазин, где ты вчера костюм примеряла.

– Зачем?!

– Я хочу посмотреть, что за костюм такой.

– Всеволод Алексеевич, я же говорила, ничего интересного.

Стоит, ждёт. И Сашке приходится срочно собираться. Возвращаться в тот магазин, особенно после обмена любезностями с продавцом, ей совершенно не хочется. И она уже подозревает, чем кончится дело. Сейчас Всеволод Алексеевич решит купить ей этот костюм. За сумасшедшие деньги. И они поссорятся. Ну и кому всё это надо?

Но в магазин они всё-таки идут. Не очень быстро, и Сашка дополнительно корит себя за длинный язык и вчерашнюю откровенность. Судя по шагу, сегодня Всеволод Алексеевич предпочёл бы побыть дома, если бы не она. Погода меняется, небо заволокло тучами, но дождь никак не пойдёт. Вечная проблема приморских городов, так крутить может несколько дней. И он в такие периоды не слишком бодрый. Да что он, Сашке самой хочется залезть в кровать, отвернуться к стенке и лежать, ни с кем не разговаривая. Кроме него, естественно.

Если бы в этом магазине была дверь, Всеволод Алексеевич открыл бы её ногой – именно с таким видом он вошёл внутрь. Консультант к ним бежит всё тот же, но Туманов окидывает его надменным взглядом, и парень шарахается назад. А дома обаятельнейший дедушка, между прочим. Он иногда пугает Сашку своим лицедейством.

– И где?

Сашка плетётся к нужным вешалкам. Мелькает мысль обмануть. Показать не тот костюм, который вчера примеряла. Ну да, только тут вся одежда примерно в одной ценовой категории. И она его не обманывает никогда, даже когда следовало бы. Честно предупреждает, если собирается сделать больно, как при замене инсулинового дозатора, например. Он первый раз аж обиделся. Мол, могла бы обмануть. Кстати, дозатор скоро менять. Как же Сашка это ненавидит.

Сашка вытаскивает нужную вешалку, стараясь не смотреть на консультанта. Как тот ликует, наверное. Папика привела. Сейчас папик откроет кошелёк и купит дорогую тряпочку. Но Всеволод Алексеевич морщится и качает головой. Подходит к вешалкам с таким видом, как будто они не в бутике, а в секонд-хенде. Перебирает их, изредка фыркая:

– Боюсь, Сашенька, что это, с позволения сказать, заведение, несколько неадекватно себя оценивает…

– У нас модели ведущих брендов, – обиженно встревает консультант.

– Да. Десятилетней давности. Основной поставщик – распродажи в Италии. На окраинах Милана есть целые ангары, куда свозится всякий невостребованный хлам, – невозмутимо продолжает Туманов. – Да и бог с ней, с модой. Ваш ассортимент удивляет. Неприятно. Личный вкус владелицы магазина?

Бедный парень не знает, как возразить на такую тираду. Сашка сохраняет невозмутимый вид, но про себя улыбается. Включился московский сноб. Ещё одна маска. Не самая приятная в обычной жизни, но сейчас весьма уместная.

– Ну, либо нам надо искать другой магазин, – резюмирует Всеволод Алексеевич, выуживая какую-то вешалку, – либо примерь вот это. Не совсем то, что хотелось бы, но на безрыбье…

Костюм. Брючный. И почему она решила, что он непременно навяжет ей платье? Строгий, тёмно-синий. С удлинённым пиджаком. Настроение костюму придаёт узкая полоска чёрного кружева на манжетах и лацканах.

– Белую блузку к нему найди, – бросает Всеволод Алексеевич, даже не глядя на консультанта.

И тот мчится искать блузку. Сашка как под гипнозом идёт в примерочную. Пока разбирается с брюками, консультант приносит блузку. Из-за двери слышится ворчание Всеволода Алексеевича. Блузка его тоже устроила не на сто процентов. Но, мол, как временный вариант… Сашка смотрит на ценники. Временный?! Она в год тратит меньше на гардероб.

Неуверенно выходит из примерочной. Ну, вроде ничего так. Всеволод Алексеевич удовлетворённо хмыкает.

– Срежь этикетки и рассчитай нас, – всё тем же небрежным тоном.

Сашкину одежду, оставленную в примерочной, тут же упаковывают в красивый пакет. Парень носится как угорелый. Всеволод Алексеевич нетерпеливо постукивает карточкой по кассе. Сашка туда даже не подходит. Вот оно и случилось. Он её одел. На свой вкус. На свой, надо признать, идеальный вкус. Полностью совпадающий с её собственным. В принципе, было бы странно, случись иначе. Кто её вкус воспитывал-то? Песнями, музыкой, общей эстетикой. Просто Сашка не рассматривала такого рода костюмы. Никогда не думала, что они ей подойдут. Как он это делает? И с размером угадал с первой попытки. Как?!

– Ещё в обувной зайдём, – говорит он, когда они выходят из магазина. – Сашка пытается возразить, но он прерывает её жестом. – В мужской отдел. Мне нужны мокасины. И кроссовки на размер больше.

Сашка не может спорить. Его обувь – отдельная проблема. С его диагнозом упаси господи что-то натереть, всех лишних травм, даже самых мелких, лучше избегать. А отекают у него ноги часто, так что ботинок, мокасин и прочей обуви дома по несколько пар, его реального размера и на один размер больше.

– Можно я с вами не пойду? Вы же без меня прекрасно справитесь? Мне надо в комнату для девочек.

– Пожалуйста, – кивает.

Никуда ей не надо, просто не хочет слоняться без дела между витринами, пока он будет персонал гонять. В обувном её помощь не нужна, там его консультанты и обуют, и разуют двадцать раз подряд, и все его претензии по поводу убогого ассортимента и отвратительного качества выслушают.

До дамской комнаты Сашка всё-таки прогуливается, только чтобы его не обманывать. Долго стоит у зеркала, рассматривая своё отражение. Ишь ты. Маникюр у неё, костюм. Ну осталось волосы до попы отрастить и губы накачать. Нет, последнее ему не понравится – он ярый противник пластики. Хотя Сашка подозревает, что, если бы не диабет и хреновая заживляемость, он бы первый бежал подтягивать, утягивать, натягивать. Когда работал, конечно. Но коль ему нельзя, то и у других осуждает. Сокровище ни разу не толерантное.

Назад идёт с мыслью, что можно успеть перехватить какой-нибудь бургер, пока он там десять пар перемеряет. Но Всеволод Алексеевич шагает ей навстречу. В руках два пакета. На удивление быстро.

– Всё удачно? – осведомляется она.

– Вполне. Возьми, пожалуйста.

Протягивает один пакет ей. Сашка машинально берёт. Машинально же заглядывает внутрь, достаёт коробку.

– К костюму, – невозмутимо сообщает он. – Прости, ты ушла, я взял на свой вкус.

«Прости», ага! А так бы он на её вкус взял! Впрочем, они уже выяснили, что разница тут небольшая, если только в цене. Туфли. Не лодочки, не на шпильке, на которой она бы всё равно не смогла ходить. А ровно такие, какие ей всегда нравились. Похожие на мужские, с длинным тупым носом, шнуровкой на подъёме и широким устойчивым каблуком.

– Всеволод Алексеевич, вы… Ну куда я во всём этом буду ходить?

– Куда угодно! Хоть бы и за хлебом. Но в целом согласен, культурного досуга нам с тобой не хватает. Пойдём на концерт Соколовского?

И оба начинают ржать как сумасшедшие.

Май

– С праздником, Всеволод Алексеевич. Вы главное будьте здоровы.

Сегодня вместо «доброго утра». Улыбается, довольный. К завтраку вышел в белой рубашке. А если соберутся гулять, то ещё и пиджак с орденами наденет. Есть у него такой, особый. К которому раз и навсегда ордена прикручены, чтобы каждый год не мучиться. Тяжеленный.

Как его песочили в Интернете за тот пиджак, когда он работал. Хотя надевал его Туманов раз в год, и не на главный праздничный концерт на Красной площади, а на тот, локальный, поселковый, который сам же устраивал и который так Сашку раздражал. Звенел наградами в узком кругу. И Сашка не знала, как к этому относиться. Ведь его награды. Да, не в Великую Отечественную полученные. Но полученные же, не на рынке купленные. Одну можно даже считать «боевой», за выступления в Афганистане. Да, не стрелял, пел. Но, думается, толку от него, как от певца, там было больше, чем возьми он автомат. И действительно рисковал, далеко не все артисты соглашались туда ехать. Остальные награды «гражданские» – ордена за заслуги перед государством и искусством. И тоже ведь заслужил. Другой вопрос, корректно ли надевать их в День Победы. Вроде как наравне с ветеранами. Которых почти не осталось. И большая часть публики на концертах для ветеранов состоит, в лучшем случае, из детей войны. К которым он тоже относится. И Сашка не случайно его поздравляет. Для него это не абстрактный праздник, а самые настоящие, живые воспоминания.

Сейчас всё гораздо проще. Теперь к нему не приковано внимание журналистов, и здесь, в тихом Прибрежном, никому не придёт в голову проверять, какого он там года рождения. Идёт красивый старик, звеня наградами, и идёт. Ему улыбаются. И он счастлив. А что ещё Сашке надо?

Сашка уже не спрашивая включает телевизор. Знает, что он будет смотреть парад. Все эти танчики, самолётики, солдаты в разной форме ему очень интересны.

– Всеволод Алексеевич, а вы помните девятое мая сорок пятого?

Неопределённо пожимает плечами.

– Смутно. Мне кажется, что помню. Но кто даст гарантию, что я себе это воспоминание не придумал? Так же как маму вроде бы помню. А может быть и нет. Описать тебе праздничную Москву, как потом показывали в кинохронике, не смогу. Все бытовые тяготы я на себе почувствовал скорее в послевоенное время, его уже память захватила крепко. Продукты по карточкам, очереди за ними. Несколько раз я карточки терял, разумеется. Как все дети. Дровяная печка и вязанки дров, за которыми я ходил во двор, где стоял специальный сарайчик. Самодельные леденцы. Мы растапливали в ложке сахар, он застывал и получался леденец. Парусиновые штаны до колен, на помочах. Но тогда всё это не казалось чем-то трагичным, все так жили. И даже то, что я рос без мамы, не было чем-то из ряда вон. В классе почти у половины ребят отцы с фронта не вернулись. Да и женщины тоже гибли – и на фронте, и в госпиталях, и в тылу. Сейчас жутко звучит, а в те годы таковой была реальность.

– То есть девятого мая вы вспоминаете не тот день?

Улыбается грустно, качает головой:

– Нет, конечно. Во-первых, я вспоминаю отца. Всё-таки он фронтовик, прошёл и Русско-финскую, и Великую Отечественную. И долгие годы в этот день я приезжал к нему – навестить, поздравить. Знаешь, у нас были не особо доверительные отношения. Врачи вообще люди закрытые, серьёзные. Да-да, ты тоже, не надо брови поднимать. От тебя все соседи шарахаются. Так вот, а военные врачи – просто особая категория. И моя профессия казалась ему чем-то слишком легковесным, несерьёзным. Он долго не мог принять и понять.

– Но тем не менее у него дома по всем стенам висели ваши афиши.

– Ты откуда знаешь?

Он так искренне удивляется, что Сашка прикусывает язык. Чёрт. Ну вот теперь придётся рассказывать. Не врать же, что в какой-нибудь передаче видела. Кажется, передач дома у Алексея Алексеевича не снимали.

– Только не ругайтесь, – вздыхает Сашка. – Мне было лет четырнадцать. Мозгов мало, энтузиазма много. Нам в школе поручили поздравить ветеранов своего района. Прямо списки дали, адреса. Каждому по три гвоздички и открытку в зубы. Бедные ветераны, шокированные нашим появлением, тут же усаживали за стол, опаивали чаем с печеньем. В общем, традиционное и милое мероприятие. И тут нам с подружкой, Аделей её звали, приходит в голову «светлая» мысль. Что девятое мая – отличный повод заявиться в квартиру любого ветерана. Не обязательно мытищинского. А ваш папа тоже ветеран. Дело за малым: насобирать денег на билеты в Москву, дополнительные гвоздички и открытку. И вуаля, мы у вас дома.

Сашка опасливо смотрит на Всеволода Алексеевича, понимая, как дико звучит то, что она сейчас рассказывает. Да сегодняшняя Сашка уши бы поотрывала себе тогдашней. Но он, кажется, уже ничему не удивляется. Сидит, подперев щёку ладонью, головой качает.

– Во-первых, не у меня дома. Отец всегда жил отдельно. Сначала с моей мачехой, потом с племянницей. Во-вторых, где вы взяли адрес? И кто есть Аделя? Ещё одна поклонница?

– Нет, просто сочувствующая. Говорю же, подруга. А у девочек так принято, втравливаться в авантюры друг друга. А адрес очень легко находится по базе, по вашей фамилии. Не делайте такие большие глаза. В те годы на Горбушкинском рынке продавали диски с базами данных чего угодно. Аделька покупала себе такой диск, тоже искала адрес какого-то певца. Попсового, из молодых. Ну и поделилась по дружбе.

– Девочки, вы обалдели. И что было дальше?

– Заняли у нескольких одноклассников денег, насобирали нужную сумму, купили гвоздики. И поехали. Дверь открыла женщина, я сразу поняла, что она вам какая-то родня.

– Конечно, – хмыкает Всеволод Алексеевич. – Фирменный семейный нос.

– Ага, и подбородок. Знаете, даже немного жутко – видеть женскую версию вас. Но она оказалась очень милой. Тут же пригласила нас войти и позвала Алексея Алексеевича.

– Я представляю…

Сашка усмехается^

– Ну да. Мы ожидали увидеть милого дедушку, которого растрогают наши гвоздички, чай с печеньем на кухне, разговоры про войну на три часа, а там, глядишь, и про вас. А к нам вышел офицер с каменным лицом и стальным взглядом.

– И прямой спиной. В свои семьдесят. Или тогда уже восемьдесят? Я со счёта сбился.

– Ага. Так и было. Нет, цветочки он принял, поблагодарил. И удалился. Вы, конечно, очень похожи на отца внешне. Но только внешне.

Всеволод Алексеевич кивнул:

– Отсюда и все конфликты. И что было дальше? Вы уехали домой, впечатлённые моим легендарным папой и афишами в коридоре?

– Да. И ещё пирожками. Ваша племянница вынесла нам из кухни по пирожку. В зелёных бумажных салфеточках. Эти салфеточки у меня всю жизнь хранятся. Потому что они из вашего дома. Ну, раньше хранились, я хотела сказать. Всеволод Алексеевич? Вам нехорошо? Приступ?

Он кашляет, но машет рукой, мол, отстань, пожалуйста. С трудом переводит дыхание.

– Просто подавился. Твои рассказы если и доведут до приступа, то только хохота. Ну-ка тащи!

– Кого?!

– Салфеточки. Мне интересно, до чего можно дойти.

– Я же сказала, они в той жизни остались, в прошлой.

– Саша! Тащи сюда салфетки!

С пылающими ушами Сашка уходит в свою комнату. Кого она пытается обмануть. Весь её огромный архив, от видеокассет и пластинок до обрывков афиш и салфеточек, в трёх чемоданах переезжал по всем её съёмным углам. Даже когда «оригинал» присутствовал на расстоянии вытянутой руки, не могла она выкинуть двадцать лет своей жизни на помойку.

Приносит альбомчик. На розовой обложке какие-то котята, позорище. Но в те годы выбирать не приходилось, подарили, и на том спасибо. Сашка быстро пролистывает фотографии, пытаясь найти страничку, в которую заложила салфетки, но Всеволод Алексеевич её останавливает, кладя свою руку на её. Сашка инстинктивно застывает. А он с невозмутимым видом забирает альбомчик, достаёт из нагрудного кармана очки:

– Мать моя, женщина… Где ты это брала?

В альбомчике его «закулисные» снимки с самыми разными личностями, абсолютно ему не знакомыми. И в большинстве своём снимки неудачные. Во-первых, сделанные во времена плёночных мыльниц и в условиях плохой освещённости. Во-вторых, ловили артиста всегда после концерта, уставшего, потного, с ещё накрашенным лицом, но уже переодетого в «гражданское», и диссонанс между мятой рубашкой и подведёнными глазами несколько шокировал.

Пришлось объяснять, что в те годы такие фотографии считались большой ценностью, коллекционировались и продавались другим, менее везучим поклонникам. По почте. Обычной.

– То есть ты платила деньги незнакомым людям, которые со мной сфотографировались? А я, получается, фотографировался с людьми, которые на этом просто зарабатывали? И сам я им был не нужен?

– Угу.

Бедный Всеволод Алексеевич. Может, хватит ему на сегодня шокирующей информации? Он, конечно, не нежная ромашка, сам прагматик, каких поискать. Но фанатские откровения надо всё же дозировать. Он уже и про парад давно забыл. Сидит, фотографии рассматривает:

– Какой я был молодой… Затраханный, правда, какой-то. Но всё равно молодой!

Сашка заглядывает ему через плечо:

– Здесь вам шестьдесят пять. Здесь шестьдесят восемь.

Мальчик, ага. Хотя всё познаётся в сравнении, а он и правда очень долго не старел.

– Что удивительно, снимки, сделанные на мыльницу, вслепую, когда результат будет понятен только спустя время, когда проявят плёнку, получались в разы лучше, чем те бесконечные селфи, которые я собирала спустя десять лет по всему Интернету. Вот вы мне скажите, меня давно вопрос мучил, вы специально в объектив не смотрели, когда вас телефоном фотографировали?

Укоризненный взгляд.

– Саш, у ваших телефонов во всех моделях камеры в разных местах. Маленькие чёрные кружочки. Ты думаешь, я настолько хорошо вижу? Ещё и в полутёмных кулисах, куда я вышел из яркого света сцены. Да первые минут пять ты ощущаешь себя просто кротом. Как правило, именно в эти пять минут с тобой пытаются сфотографироваться. Так где салфеточки?

– Да вот же!

Сашка выуживает из-под прозрачного пластика два бумажных квадратика. Обычные салфетки, зелёненькие. Всеволод Алексеевич берёт их в руки, внимательно разглядывает. О чём он думает, интересно? Об отце, которого давно нет в живых? Или о том, как далеко могут зайти фанаты и как непостижима их логика? Уточнять Сашке не хочется.

– Саша?

– Мм?

– Я надеюсь, ты сейчас подобные сувениры не собираешь? А то у меня всё время грязные носки теряются!

В такие моменты она его просто обожает. Впрочем, как и в любые другие.

***

Гулять они всё-таки идут. Не сидеть же дома у телевизора. Там ещё и концерты начнутся, он совсем раскиснет. Он и так не может говорить ни о чём другом. И до Сашки вскоре доходит, что воспоминания о Победе как историческом событии, свидетелем которого он был, пусть и в далёком детстве, у него давно вытеснились бесконечными концертами. Его, и так востребованного артиста, в майские праздники просто рвали на куски.

Они идут по набережной, в конце которой есть памятник погибшим кораблям. К нему обычно несут цветы местные жители, там же неподалёку площадка для городских праздников, где вечером ожидаются концерт и салют. Опять концерт. Сашку уже потряхивает от этого слова. И от выражения его лица хочется выть. Такая тоска в глазах. Каждый год одно и то же, каждые праздники. Он никак не может привыкнуть, что не нужен, что без него обошлись.

– Всеволод Алексеевич, у памятника полевая кухня будет. Поедим каши? – предлагает она.

Неопределённо пожимает плечами:

– Да я не голоден.

Он не голоден. Когда такое бывало? Практически никогда!

И снова идут в молчании. И Сашка не знает, как его отвлечь, поэтому говорит первое, что приходит в голову:

– Стыдно признаться, но у меня в семье нет ни одного героя. У всех есть, а у меня нет. Даже самого завалящего. В школе перед Днём Победы всегда сочинения писали, рассказывали о своих героических родственниках. У одной из моих одноклассниц дедушка до Берлина дошёл, на стене Рейхстага расписался, даже фото есть. А мне даже написать нечего. Когда подросла, стала допытываться: как так? А родители руками разводят, что-то невнятное рассказывают про прадеда-снабженца и про какую-то дальнюю родственницу, которая вроде бы воевала. Где, кем, без подробностей. Поэтому до вашего появления праздник я воспринимала абстрактно, как страницу учебника истории. А потом через вас. Через ваши эмоции, песни, горящие глаза и требование дать салют, разносящееся над Красной площадью.

– Ты видела тот концерт?

– А вы его тоже помните?

– Такое не забывается. Эти сволочи организаторы что-то там напутали с хронометражем, и получилось, что я закончил песню, отзвучал последний аккорд, а салюта нет. А передо мной многотысячная заведённая толпа. И что я должен делать? Анекдоты ей рассказывать, что ли? Или просто уйти со сцены, а они пусть расходятся? Трансляция в прямом эфире на всю страну! И тут оркестр начинает играть финальную песню по второму кругу. И я, как дурак, начинаю её петь, тоже по второму кругу. Голоса уже нет, срывается. Я целый день по всей Москве носился, и везде живым звуком. И вместо третьего куплета, уже чувствуя, что не вытягиваю, просто кричу в микрофон, мол, дайте салют!

– И дают салют, – подхватывает Сашка. – Это выглядело волшебно! Как будто вы минимум президент! Верховный главнокомандующий нашей эстрады и того концерта.

Он грустно усмехается:

– Ты всё романтизируешь. Тебе был нужен герой, и ты его себе придумала. Только я мало гожусь на эту роль.

– Вы прекрасно справлялись. И сейчас справляетесь. – А чтобы он поверил, что она говорит правду, Сашка добавляет совсем уж невпопад, но именно то, о чём думает. – Я невероятно за вас боялась в майские праздники. Не в тот год, когда вы орали про салют. Тогда ещё нет. Позже. Чем старше вы становились, тем более сумасшедшим был ваш график. Вопреки всякой логике. Я помню предпоследний, кажется, год перед тем, как вы ушли со сцены. Это же невероятно! В один день какой-то Сыктывкар, сольник для ветеранов в закрытом зале и три песни там же на открытой городской площадке. Потом перелёт в Москву и выступление на Красной площади. На следующее утро вылет в Беларусь, там три концерта в разных городах. Вы что творили? Вы вообще спали?

– Во-первых, в Беларусь мы ездили поездом. Очень удобный ночной рейс, вечером сел в вагон, попил чайку и можешь спокойно спать. Утром свеженький приезжаешь на место.

– Свеженький? Я сейчас поверила, что вам с вашим ростом удобно спать в поезде.

– Ну, удобнее, чем в кресле самолёта. Во-вторых, ты же понимаешь, что за такие вот «корпоративы» для ветеранов мне платили очень большие деньги. Регионы соперничали, чуть ли не аукцион устраивали, кто больше предложит, к кому я девятого мая приеду. Ну и от правительственных концертов отказываться нельзя, хотя за них и не платят.

– О чём я и говорю, – вздыхает Сашка. – Я примерно так и думала. И очень боялась, что с вами что-нибудь случится. Причём в дороге. Или в каком-нибудь Мухосранске, где никто не сможет квалифицированную помощь оказать.

– В итоге так и получилось. Но в Мухосранске оказалась ты, – усмехается. – А в-третьих, Сашенька, нагрузка не росла из года в год. Просто ваши социальные сети дурацкие появились. И вы стали больше узнавать. А я разницы даже не чувствовал, я привык. Мне всегда было хуже, когда я без дела сидел. Знаешь, когда жизнь тебя мотает: поезда, самолёты, гостиницы, – ты мечтаешь об отпуске. Чтобы уехать к морю и две недели просто лежать на пляже. Потом наступает отпуск. Первый день ты высыпаешься в номере. Второй лежишь на пляже. На третий Зарина тащит тебя на какую-нибудь экскурсию, на которой тебе совершенно неинтересно. Потому что ты объездил весь свет, и впечатлений тебе на работе хватает выше крыши. А на четвёртый день я обычно сбегал. Почти всегда кто-нибудь звонил из Москвы, куда-нибудь приглашал, и я радостно соскакивал. Ну не могу я без дела! И сейчас…

Он обрывает себя на полуслове, и Сашка понимает, почему. Она всё услышала в его голосе. И, наверное, впервые по собственной инициативе, а не по острой необходимости, Сашка осторожно сжимает его руку. Что ещё она может сделать? Глупо же его утешать. Взрослый человек, сам всё понимает. И то решение принимал сам, никто бы его не уговорил. Сашка может только показать, что рядом. И чувствует ответное пожатие тёплой ладони.

Всеволод Алексеевич покупает гвоздики и кладёт их к памятнику погибшим кораблям. Потом они вместе идут на раздачу каши. Сашка втискивается в очередь, его оставляет на скамеечке в теньке. Возвращается с двумя мисками и одной рюмкой.

– Это ещё что?

– Фронтовые сто грамм! Вам. Я водку не пью.

Косится. Ой, ну если бы она хотела прочитать ему лекцию, то не принесла бы рюмку. От того, что он себя накрутит, сахар сильнее поднимется, чем от ста граммов. Усмехается, опрокидывает рюмку залпом. Заедает кашей. Каша вкусная, но чертовски горячая. Ещё и из пластиковых тарелок, которые обжигают руки. Профанация. Хотя жестяные миски, как в войну, надо думать, тоже обжигали бы.

– Я тебя расстроил, девочка, – констатирует Всеволод Алексеевич. – Не бери в голову. Просто брюзжание старика. Вот уж не думал, что таким стану. Надеялся, раньше унесут. И лучше бы со сцены.

– Сейчас точно расстроите! Концерт останемся смотреть?

– Местной самодеятельности? Пожалей мой слух и свою нервную систему, я же начну комментировать. В особо язвительной форме!

– Отлично! Обожаю ваши язвительные комментарии.

– Да? Ну тогда остаёмся!

***

Сашка узнала конечно же быстрее, чем он, у неё Интернет всегда под рукой, рассылки в смартфоне приходят исправно. А ему позвонил кто-то из родственников композитора. Сашка услышала обрывки разговора.

– Да не может быть… Светлая память Николаю Павловичу… Столько песен… Нет, я не смогу, Оксаночка. Лерочка? Прости, милая. Нет, я сейчас не в Москве. И не буду. Но я передаю вам самые тёплые слова поддержки…

Сашка входит в комнату, которая служит им и гостиной, и библиотекой, и чем угодно. Мрачный донельзя Всеволод Алексеевич сидит у окна и что-то выстукивает пальцами о подоконник.

– Николай Добров умер. Мне только что позвонили. Композитор, написавший…

– Я знаю, Всеволод Алексеевич.

Написавший три десятка детских песен, на которых выросло и её поколение, и несколько предыдущих. И ещё много лирических взрослых песен, куда менее известных, но не менее гениальных. И о чём сейчас думает её сокровище, Сашка тоже знает. Поэтому садится в кресло напротив, оставив идею перегладить только что снятое с верёвки бельё. Успеется, сейчас есть задача поважнее.

– От воспаления лёгких, Саш. Вот ты мне скажи, как можно в двадцать первом веке от воспаления лёгких умереть? В Москве! Не последнему в стране человеку!

Сашка не знает, что сказать. Объяснять, что чудесному Николаю Павловичу было за девяносто, а в этом возрасте смертельно опасным может оказаться даже насморк, она совсем не хочет. Зачем Всеволоду Алексеевичу такие сведения? Он ведь на себя всё примерит. Уже примеряет. И почему у него в глазах звериная тоска, тоже понятно. Доброва жаль, но дело не в жалости. Страшно осознавать, что его поколение уходит. Уже проще пересчитать оставшихся, чем ушедших. И Сашке тоже страшно.

– Не всегда болезнь можно задавить антибиотиками, – начинает Сашка пространно. – Не каждый организм к ним восприимчив. Антибиотики стали считать панацеей, население думает, что надо всобачить дозу посильнее, и дело в шляпе. Ещё и сами лечатся, сами себе назначают препараты, сами пьют. Потом бросают, у организма вырабатывается иммунитет. В следующий раз требуется большая доза, чтобы подействовало. Мы имеем все шансы через несколько лет получить поколение, на которое вообще никакие антибиотики воздействовать не будут.

Сашка старается увести разговор подальше от композитора, рассказать о медицине будущего, но замечает, что Всеволод Алексеевич её не слушает.

– Саша, – перебивает он. – Воспаление лёгких – это же не причина смерти? Это диагноз. А причина должна быть более конкретной. Он задохнулся, да?

Сашке хочется взвыть. Главный страх Всеволода Алексеевича. Проблема, решения которой у Сашки нет. Объяснять бесполезно. Она до сих пор не знает, сколько раз его приступы доходили до серьёзного удушья в той, прежней жизни. В этой, новой – ни разу. Сашка всегда успевала. Но и одного раза достаточно, чтобы в человеке поселился страх. А ещё Сашка думает, как меняется с возрастом характер. Как судорожно цепляются за жизнь старики, в молодости рисковавшие ею легко и охотно. Цепляются, когда в их распоряжении лишь истаскавшаяся оболочка, доставляющая массу проблем. И не ценят здоровое сильное тело и саму возможность жить, когда впереди столько интересного. Иногда Сашке кажется, что рядом со Всеволодом Алексеевичем она сама стареет в разы быстрее. Сначала взрослела раньше сверстников, глядя на него. Теперь стареет. Всё закономерно.

– Я не знаю, что с ним произошло, Всеволод Алексеевич. Подробностей не сообщают. Да и зачем? Пусть люди запомнят его песни, а не последний диагноз. Вы ведь много его песен спели?

– Немало. Саша, а что делают, если астматический статус не получается снять?

Опять двадцать пять. Она пытается с ним о творчестве, а он о болячках. Ещё и дождь как назло, сейчас вытащить бы его на улицу, отвлечь. Какой он всё-таки феноменальный эгоист. Ведь не об ушедшем товарище он сейчас думает. На себя всё перевёл и сидит, гоняет в голове старых добрых тараканов.

– Добавляют гормоны. Иногда адреналин вводят.

– А если и они не помогают, то прорезают в горле дырку и вставляют трубку? Этот… как его… дренаж? Это очень больно?

О господи! Иногда Сашке хочется отобрать у него «волшебную говорилку» или хотя бы отключить в ней Интернет. Это он у Алисы выяснил? Или какую-нибудь идиотскую передачу по телевизору посмотрел, где выжившая из ума бабушка, которой белый халат достался по недоразумению, пляшет в костюме матки, объясняя не менее идиотическим зрителям природу месячных?

– А если мне такую придётся ставить, то как? У меня же не заживёт из-за сахара…

Так, всё. Финиш. Сашка больше не может видеть этот расфокусированный, будто внутрь себя смотрящий взгляд. И то, как он перебирает пальцами по подоконнику. С ним уже несколько раз случалось подобное. Однажды после разговора с Зариной по телефону. Чёрт её знает, что она ему сказала, Сашка принципиально вышла во двор, чтобы даже случайно не подслушать. Но потом он дня два вот так внутрь себя смотрел, на вопросы отвечал невпопад, медитировал на окошко и молчал. Другой раз на его день рождения. Первый день рождения не на сцене, не в Москве. Когда никто не позвонил. Оба раза закончились плохо – жестокими приступами астмы и скачками сахара. И сегодня Сашка не хочет повторения этого сценария.

– Ну-ка вставайте. – Она решительно подходит к нему и, вопреки собственным принципам, берёт под локоть, понуждая встать. – Вставайте, вставайте. Идите переодевайтесь, куртку потеплее наденьте.

– Зачем ещё? – возмущается он. – Куда ты собралась? Дождь на улице.

– Ничего страшного, вы сами утверждали, что не сахарный. Пройдёмся до почты, мне извещение пришло, надо посылку получить.

– А я тебе зачем? Не хочу я никуда идти в такую погоду.

– Посылка тяжёлая, я не дотащу.

Запрещённый приём, да. Но он же у нас рыцарь?

– И к чему такая срочность? Завтра бы сходили, – ворчит он, но поднимается.

Сашка идёт за ним по пятам. Пока он роется в шкафу, сообщает нейтральным тоном:

– У меня к вам огромная просьба, Всеволод Алексеевич. Не смотреть и не читать никаких околомедицинских ужасов. Вы знаете, что такое синдром третьекурсника?

Мотает головой.

– Это когда на третьем курсе у студентов меда начинаются профильные предметы, и они разом обнаруживают у себя признаки всех болезней, которые изучают. К пятому курсу всё проходит. Когда вы смотрите или читаете всякую ересь, вы оказываетесь на месте третьекурсника. Зачем оно вам надо? Спрашивайте у меня.

– Я и спрашиваю! А ты злишься!

– Господи, да я не на вас злюсь! А что вы ту синюю толстовку отложили? Наденьте её, она чистая. И тёплая. С белой курткой будет идеально. Так вот, я не на вас злюсь. А на тех, кто поселил в вашей голове столько тараканов. Ну какие ещё трубки? С чего вдруг? Трахеостомия не имеет никакого отношения к астме. Проще говоря, если спазм в бронхах, нет никакого толка делать дырки в трахее. Шикарно смотритесь. И обувь непромокаемую. Вон те ботинки у вас самые крепкие, мне кажется. Всё, жених. Я пойду тоже переоденусь.

Вроде бы «отвис», стал реагировать на раздражители. Сашку всё ещё потряхивает. Ну в конце концов, она не на психотерапевта училась! У неё за плечами общий курс психиатрии, прослушанный вполуха как абсолютно не нужный и не интересный. Как ей тогда казалось. В юности нам свойственно ошибаться.

На улицу Всеволод Алексеевич идёт без особого энтузиазма – сырость ему не нравится. Но больше не ворчит. Галантно открывает над ними зонтик, один на двоих. Он намного выше, поэтому зонт сподручнее держать ему. Свой зонт Сашка найти не смогла.

– А что за посылка? К чему такая срочность?

– Сладости ваши пришли. Помните, мы на сайте выбирали?

– Что ж ты сразу не сказала?!

Вот, тут же появилось настроение на почту топать. И даже шаг прибавился. Сашка едва за ним поспевает. Хорошо хоть настояла на ботинках, лужи обходить ниже его королевского достоинства.

В местных магазинах выбор сладостей для диабетиков ограниченный, бесконечные батончики, похожие на замазку, и банальные леденцы. Сашка их тоже ест, за компанию. Дрянь редкостная. Поэтому приходится заказывать через Интернет всякие вкусности. И посылка пришла как нельзя кстати – и из дома его вытащила, и чай со сладостями ему не помешает, для поднятия жизненного тонуса.

Чтобы оставаться под защитой зонта, Сашке приходится идти вплотную ко Всеволоду Алексеевичу. Она слышит его дыхание, машинально отмечая, что всё нормально, в пределах его нормы. Без свистов и сипов. То есть причина всех мрачных мыслей исключительно в Доброве. Может быть, оберегать его от печальных новостей? Ну да, и вообще от жизни оберегать. Отобрать телефон, отключить Интернет, пусть сидит в гетто собственных мыслей. Быстрее с ума сойдёт. Молодец, Сашенька. Гений психотерапии. Доктор Фрейд рыдает от зависти вместе с доктором Менгеле.

– Если ты возьмёшь меня под локоть, идти будет удобнее, – спокойно говорит он.

Сашка хочет возмутиться, но у него такой уверенный тон, а у неё не находится ни одной убедительной причины отказаться. Приходится взяться за его локоть. Так и правда удобнее. И даже теплее.

– Всеволод Алексеевич…

– Мм?

– А помните, вы в девяносто девятом клип сняли, где летали на истребителе? Это ведь не монтаж был, да? Вы действительно летали?

– Летал. Планировался монтаж. Я должен был просто посидеть в кабине и всё. А лётчики предложили по-настоящему всё сделать. Хотя полёты на истребителях даже профессионалы прекращают в сорок пять. А я был уже постарше. Лет на много. Но какой-то кураж охватил. Потом, когда взлетели, пожалел. Давление бешеное, глаза на лоб лезут в буквальном смысле. Меня вторым пилотом посадили, считай, что пассажиром. А первый пилот как начал фигуры пилотажа показывать: бочка, мёртвая петля. Куда там американским горкам.

– А клип получился шикарный, – хихикает Сашка. – Вы, такой задумчивый, рассекаете небо.

– Ага, задумчивый. Ты бы видела, что потом было. Как я два дня с унитазом расстаться не мог. Обнимал его как родного.

– А правда, что вы начали летать в Израиль, когда это ещё было очень опасно? Во время военного конфликта?

– Саш, летать всегда опасно. Самолёты падают. А поезда сходят с рельсов.

– Ну, в Израиле тогда ещё и стреляли.

Всеволод Алексеевич неопределённо пожимает плечами:

– От судьбы всё равно не уйдёшь.

Сашка кивает. Она нашла подтверждение своим мыслям. И рассказам артистов, которые всегда утверждали, что Туманов фаталист. И явно знает какую-то тайну, другим не доступную. Считали его чем-то вроде талисмана. Мол, если страшно лететь, лети с Тумановым, и ничего не случится. Он всю жизнь летал, плавал, ездил на чём угодно и куда угодно, не рефлексируя. Не побоялся сесть в истребитель. Пел в «горячих точках». И теперь этот человек боится задохнуться ночью в собственной кровати. Где логика? Или в том логика и заключается? В своей кровати особенно обидно. После стольких абсолютно безбашенных лет.

Он идёт неторопливо, но в его спокойном шаге не старческая немощь, а чувство собственного достоинства. Большинство прохожих в такую погоду смотрят под ноги, а у него, как всегда, взгляд поверх голов. Как будто он на сцене. Сашка втайне любуется им. И вздёрнутым подбородком, и широкими плечами, и идеальной осанкой, которую не испортили годы. И даже волосами цвета «перец с солью», которые он зачёсывает назад, слегка фиксируя гелем. Раньше они держались ещё и на лаке, но чёртова астма внесла коррективы. И Сашке ещё больше нравится лёгкая растрёпанность в его причёске, появляющаяся к вечеру или в сырую погоду, когда одного геля явно недостаточно. Ой, кого она обманывает. Ей нравится абсолютно всё. С ней рядом идёт её придуманный мужчина. Её идеальный мужчина. Что бы ни казалось окружающим, до которых ей теперь нет ровно никакого дела.

Дверь почтового отделения он открывает царственным жестом. Пропускает её вперёд. К счастью, дождь смыл вечных бабулечек, желающих оплатить коммунальные услуги. У стойки только один влагоустойчивый дед заполняет какие-то бланки. Сашка встаёт за ним, жестом предлагая Всеволоду Алексеевичу сесть на стул. Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой и остаётся стоять у неё за спиной. Не устал, хорошо. Правильно она сделала, что вытащила его из дома.

Дед всё ещё возится с бланками, никак не разберётся, в какой графе что писать. Обычный дед, не слишком ухоженный, неприятно пахнущий, и Сашке даже не хочется анализировать природу этого запаха. С жёлтыми длинными ногтями и трясущимися руками. А ведь ему может быть даже меньше лет, чем Туманову. Сашка уже не раз убеждалась, что важен не год рождения, а то, как человек себя держит. Подумала и тут же устыдилась своих мыслей. Ей хорошо рассуждать. Может быть, дед одинокий. Может, у него нет никого, готового следовать по пятам днём и ночью. Гладить рубашки и стричь ногти. Впрочем, с маникюром Всеволод Алексеевич справляется сам. И следит за собой тоже сам. И гладит он лучше, чем Сашка, у которой вечно на каждой брючине по пять стрелок получается. К стирке она его не подпускает, даром что у них стиральная машинка. Порошки, кондиционеры – всё это серьёзные раздражители для дыхательных путей. Но в любом случае их двое. И у каждого есть как минимум одна причина чисто одеваться, аккуратно причёсываться и прямо держать спину. А деда, может, никто дома не ждёт.

– А здесь что писать? – в пятый раз спрашивает дед у почтовой работницы, которой нет до него никакого дела.

– Ну я же вам всё сказала! Не отвлекайте, я почту отправляю!

Сашка заглядывает деду через плечо, придвигаясь чуть ближе.

– Вот тут дату и подпись, – показывает пальцем.

Дед резко оборачивается:

– А ты чего лезешь? Спрашивали тебя? Ишь ты, курвица! Табачищем от тебя, как от пепельницы, несёт. А потом у таких, как ты, дети без ушей рождаются!

Сашка на мгновение теряется. Давно она не работала с таким контингентом, поотвыкла от проявлений старческой деменции. Пытается соотнести услышанное с реальностью, найти причинно-следственные связи в неожиданных претензиях деда.

И в следующую секунду видит, как тяжёлая рука Всеволода Алексеевича сгребает деда за грудки:

– Слышь ты, м..к недоделанный! Сиди дома со своим маразмом и пей галоперидолчик! Ты как с женщиной разговариваешь? Думаешь, если до седой жопы дожил, то всё можно? Старость нужно уважать? Ну так я тебе на правах старшего сейчас как въе…

И всё это красивым, поставленным баритоном, надо заметить. Договорить Всеволод Алексеевич не успевает, деда как ветром сдувает. Даже бумажки свои забыл недозаполненные. Почтовая работница поднимает голову от стопки писем и без всяких эмоций констатирует:

– Как хорошо, что вы его прогнали. Может, сегодня не вернётся. Каждый день сюда шастает и скандалы закатывает. Следующий!

Сашка всё ещё в оцепенении, поэтому Всеволод Алексеевич молча берёт из её рук паспорт и кладёт на стойку:

– Выдайте нам посылочку, будьте любезны. На фамилию Тамариной.

Он само обаяние. Народный артист, интеллигент, франт. Который ну никак не мог произнести все те реплики, прозвучавшие в адрес деда. Сашка сто раз себе напоминала, в какой среде прошло детство маленького Севы. Послевоенная Марьина Роща – самый криминальный район Москвы. Да и шоу-бизнес – не институт благородных девиц и не кадетский корпус. И он совершенно прав, дементные агрессивные деды понимают только силу. Бить их, конечно, нельзя, но разговаривать надо жёстко, иначе не поймут. И всё-таки…

Посылочку им, разумеется, выдают. И через пять минут Всеволод Алексеевич уже увлечённо роется в коробке, рассматривая яркие пакетики с конфетами и баночки с конфитюром на фруктозе. Довольный, как ребёнок, получивший новогодний подарок. Как и договаривались, сам несёт коробку домой. По дороге Сашка всё-таки решается задать мучающий её вопрос:

– Всеволод Алексеевич, а от меня действительно пахнет табаком?

Чёрт бы подрал этого деда. Она ведь всегда переодевается. И руки моет. Волосы у неё короткие, вряд ли хранят запах. Может, у деда просто пунктик? Мало ли как его глючит. Может, он всем женщинам одно и то же выдаёт. Но Всеволод Алексеевич как-то странно ухмыляется.

– Что? Пахнет?!

Кивает.

– Предупреждая твой сеанс самобичевания, замечу, что мне нравится запах табака. И если ты не станешь курить в спальне, то ничего не случится. Я и сам бы с удовольствием курил, если бы мог. И сигарета в женской руке мне нравится. Вот такой я извращенец. Это чертовски сексуально.

Сашка тихо ойкает. А он смеётся. И берёт её под руку, потому что дождь усиливается, а зонт у них по-прежнему один.

***

– Можно, Всеволод Алексеевич? – Сашка замирает на пороге.

Глупо, конечно, стучаться в спальню, где ты ночуешь чаще, чем в своей собственной. Но она встаёт гораздо раньше его, и если потом требуется зайти назад, то стучится. И он прекрасно знает, зачем она пришла, не дождавшись его появления на кухне. И сразу мрачнеет. Он сидит на краю кровати, только что из душа, влажные волосы зачёсаны назад, в синем махровом халате, и даже в нём выглядит артистом, хоть сейчас на сцену.

– Опять? Всё чаще и чаще. Скоро каждый день начнём менять!

– Неделя прошла, Всеволод Алексеевич.

Сашка сама предпочла бы, чтобы это происходило реже. Лучше вообще никогда. Никогда у доктора Тамариной не дрожали руки, никогда ничего не ёкало, даже в бытность студенткой-практиканткой. А сейчас и опыта завались, и рука набита до автоматизма. Но только не с ним. Иногда Сашке кажется, что легче было бы нанять медсестру. Но он же никого к себе не подпустит. И зачем она ему тогда нужна?

Всеволод Алексеевич тяжело вздыхает и скидывает халат. Дозатор инсулина лежит на тумбочке, он может не подсоединять его около часа. Вполне хватает, чтобы спокойно принять душ и не спеша одеться. Электронная коробочка цепляется на пояс брюк, а ночью он кладёт его рядом на постель. Очень удобная штука, если бы не еженедельная замена канюли – иглы с фиксатором, через которую инсулин поступает в организм. Одна неприятная процедура в неделю при её установке, вместо ежедневных многократных инъекций. Чудеса техники и электроники. Проблема в том, что он совсем не переносит боль. И Сашка чувствует себя последней сволочью, когда приходит к нему вот так, по утрам понедельника.

Он, конечно, молчит. Всё-таки большой мальчик. Отводит взгляд, пока она снимает старую канюлю и обрабатывает место прошлого прокола. Заживать оно будет ещё дня два, поэтому новую надо ставить как можно дальше, на другую сторону живота. Иногда ставят на руку или на бедро, они пробовали по-разному, но ему так неудобно: на руке постоянно задевает, а на бедре ещё больнее. Технологии шагнули далеко вперёд, устанавливается канюля одним щелчком, чтобы пациент мог справиться сам. Более молодые диабетики обычно справляются. Но в его случае уже моторика не та.

– Сейчас сделаем и на неделю забудем.

Сашка повторяет одно и то же каждый раз, привычно его забалтывает, прикладывая к животу ватный диск, щедро смоченный лидокаином. Методика, подсмотренная когда-то у педиатров. Взрослые терпят, но только не это сокровище.

– Погода на улице изумительная. Пойдёмте в парк погуляем? Или у вас есть какие-нибудь пожелания? Всеволод Алексеевич, на меня смотрите, пожалуйста.

Щелчок, и он вздрагивает всем телом, со свистом втягивает воздух и тут же порывается сесть. Только не это опять!

– Всё, всё нормально, дышим. Ну всё, мой хороший. Всё, солнышко.

То самое исключение, когда Сашка забывает про вечное «вы». И про дистанцию, которую держит всегда, тоже забывает. Потому что сейчас главное не допустить приступа чёртовой астмы, который случается чуть ли не через раз при этой, плёвой в общем-то, процедуре. Ему больно, и в мозгу срабатывает какая-то защитная реакция, вызывающая в том числе бронхоспазм.

– Дышим. Не надо глубоко. Главное, медленно. Ну всё, уже не больно ведь? Нет? Водички хотите? А сладкой? Пойдёмте на кухню. Пойдёмте, пойдёмте. Вставайте. Вы дышите, всё хорошо.

Не то чтобы совсем хорошо, он свистит, как закипевший чайник. Но если сейчас успокоить, переключить на что-то внешнее, то может обойтись. Тут такая тонкая грань между психологией и физиологией, что Сашке порой хочется застрелиться. А лучше бы перестрелять всех, кто в таком его состоянии виноват. У неё целый список есть.

– Ну одевайтесь, Всеволод Алексеевич. Вы с голым торсом за стол собрались?

Она бы и слова против не сказала. Хоть без штанов. Но ей надо, чтобы он «включился». На кухню идёт за ним след в след на всякий случай – его пошатывает. Надо подсоединить дозатор инсулина, и лучше побыстрее. Но сначала сделать замер, опыт подсказывает, что сейчас сахар низкий. Она уже определяет на глаз лучше любого глюкометра, по движениям, по взгляду, по тому, как он облизывает губы, сам того не замечая.

И так, ну или почти так, каждое грёбаное утро понедельника. И жалко его до слёз, но жалеть нельзя. И самой раскисать нельзя. Всё, что у него есть, это её оптимизм и уверенность, что она справится с ситуацией.

Через полчаса всё входит в норму. Он накормлен и напоен сладким чаем, сахар замерен, дозатор инсулина подключён. Можно жить дальше. Но гулять обоим уже не хочется, Всеволод Алексеевич возвращается в кровать, тихий, молчаливый, грустный. Тоже привычно, ничего нового. Сашка пробовала разные подходы, в её распоряжении каждый понедельник. Пробовала тащить на улицу насильно, пробовала чем-то занять. Ничего хорошего не выходило. Лучшее, что она может сделать, это посидеть рядом. Что-нибудь рассказать, он будет охотно слушать. Если просто оставить в покое, он уйдёт в свои мрачные мысли, и станет только хуже.

Кровать застелить не успели, и он лезет под одеяло. Что ещё за дела? Май месяц. Морозит, что ли? Сашка озабоченно касается его лба, шеи. Никакой реакции с его стороны, как кукла. Только смотрит грустными больными глазами. И Сашке реветь хочется от собственной беспомощности.

– А я уже видел у тебя этот взгляд, – вдруг выдаёт он негромко. – Я его помню.

– Что?

Мысли Сашки витают исключительно в области медицины, и она не сразу понимает, о чём он.

– Вот этот взгляд побитой собаки. Я его помню. Не помню город. Москва, наверное же? Хотя вряд ли юбилей, на юбилейном концерте мне точно не до деталей было бы. А обычные концерты я в Москве не пел. У меня саунд-чек был, а ты вошла через служебку. И в дверях встала, ещё с какими-то девочками. И вот так же на меня смотрела. Я мельком глянул, кто вошёл. И чуть с текста не сбился. Взгляд у тебя, конечно…

Сашка не знает, что сказать. Она считала, что он её не замечал до самой их встречи в маленьком городке на Алтае.

– Мама говорила, ведьминский взгляд. Она вечно орёт, а я сижу молча и просто на неё смотрю. А что мне, отвечать, что ли? А её это только больше раззадоривает. «Что ты смотришь на меня глазами своими ведьминскими? Признавайся, смерти моей хочешь».

По лицу Всеволода Алексеевича пробегает тень, и Сашка понимает, что зря подняла такую тему.

– Я, конечно, ничего не смыслю в воспитании, но, по-моему, так детям говорить нельзя. Глупости какие. Причём тут ведьмы? У тебя тогда были глаза побитой собаки. И я как будто споткнулся о твой взгляд, понимаешь? Потом собрался, конечно, решил, что не моё дело. У меня концерт, мне готовиться надо. Мало ли кто там пришёл и с какими проблемами. Вот ты сейчас так же на меня смотришь. Я тебя обидел?

– Чем? Тем фактом, что здоровье у вас хреновое? Ну что за ерунда. Не обращайте внимания. У меня национальная многовековая грусть еврейского народа в глазах, это неистребимо.

Качает головой. Не поверил конечно же.

– А там? В Москве?

– В Новосибирске, Всеволод Алексеевич. Это был Новосибирск.

– Ещё не легче. И как ты туда попала?

– На самолёте. Так же, как и вы, полагаю. На концерт ваш полетела.

– А ближе никак нельзя было? Из Москвы на концерт в Новосибирск? Саш, ты с ума сошла?

– Ну, поклонники вообще люди ограниченно вменяемые, это факт. В Москве вы обычные концерты не давали.

– Почему Новосибирск?!

– Я не помню детали, Всеволод Алексеевич. По-моему, вы тогда в очередной раз заболели. Точнее, вам первый раз стало плохо на глазах у журналистов. На съёмках новогодней «Песни года».

Хмурится. Вспомнил ту отвратительную статью и беспардонные фотографии налетевших журналистов, где Ренат ведёт его, бледного, под руку в гримёрку.

– Да, было такое. Пришлось отменить потом несколько выступлений.

– И первый раз после болезни вы вышли в Новосибирске. Ну я и метнулась за вами. Увидеть живьём. Убедиться, что вы в порядке.

У него так смешно изгибается одна бровь, что Сашка не может сдержать улыбки, несмотря на общую тональность разговора и ситуации.

– М-да, девочка, ты выбрала самый простой способ! Деньги же огромные. А работала ты тогда кем, напомни?

– Нянечкой в военном госпитале. Я же ещё в университете училась. На самолёт не очень дорогие билеты удалось взять. А на концерт меня Тоня провела. Поэтому я вошла через служебку и явилась на саунд-чек. На саунд-чеке самое правильное впечатление можно получить. Когда зажгутся прожекторы и вы выйдете к зрителям, там уже включится артист. Как бы вы себя ни чувствовали, вы будете веселить народ. А на саунде вы ещё человек живой.

– Или еле живой, – хмыкает он. – Вот детали не помню. Ни город, ни как себя чувствовал в тот момент. А тебя помню. Так откуда страдальческий взгляд тогда? Приехала на концерт любимого артиста. Или я так плохо выглядел?

– Да нет, нормально. Просто… Как вам объяснить…

Сашка тяжело вздыхает. Вот нужен ему сейчас такой разговор? Но, судя по заинтересованному лицу, нужен. Он уже не пластается по кровати, а полусидит, и взгляд стал более живым.

– Не знаю, как для всех поклонников. Но для меня ваши концерты никогда не были радостью. Точнее, не так. Это мазохистская радость. Когда сначала хорошо, а потом больно. И ты заранее знаешь, что будет больно. И с каждым разом всё хуже. И всё безнадёжнее.

У него округляются глаза. Похоже, Сашка сообщает ему сенсационные новости, и с его стороны всё выглядит совсем иначе.

– Просто ты заранее знаешь, что сказка на два часа. А потом вы уйдёте в кулисы, быстро переоденетесь, сядете в свой «мерседес» и уедете в гостиницу. А потом и из этого города, который вам на фиг не упал. Вы просто отрабатываете время и хотите, чтобы вас как можно меньше беспокоили сверх положенного, верно же? Вам не доставляет удовольствия общаться с поклонниками за кулисами, поэтому их туда и не пускают. Вы не хотите ни с кем фотографироваться, раздавать автографы и прочее. Вы хотите быстрее на диван к телевизору. И я это чувствовала, понимала. А потом, под конец, и злилась на зрителей, которые вас задерживали, устраивали овации, шли за автографами. Поэтому никогда сама не подходила, не хотела вас раздражать.

Всеволод Алексеевич качает головой:

– Неужели было так заметно?

– Нормальным зрителям, я думаю, нет. Но мы же не нормальные. Они вас видят пять минут по телевизору и раз в год в лучшем случае на концерте. А поклонники – каждый день. Пусть на записях, но всё-таки. Они уже по-другому чувствуют, воспринимают. Опять же, не все. Я, наверное, была самая мнительная и депрессивная из всех.

Он внимательно на неё смотрит и, кажется, что-то понимает. Впервые ставит себя на её место. И продолжает её мысль:

– Меня увозят в хорошую гостиницу. Где уже накрыт ужин и ждут большая мягкая кровать и мои законные восемь часов тишины и покоя. А куда идёшь ты?

Сашка горько усмехается:

– На вокзал, он там рядом с концертным залом. Ну как рядом, минут десять. Потому что самолёт только утром, а лишних денег на гостиницу у меня нет. Ой, Всеволод Алексеевич, ну не смотрите на меня так. В этом-то вы точно не виноваты. Я сама за вами попёрлась в Сибирь. Декабристка, блин.

– Пешком на вокзал? Ночью, после концерта? В незнакомом городе? Ещё скажи, что дело было зимой.

Сашка кивает.

– Ты с ума сошла? Ты понимаешь, что с тобой что угодно могло случиться?

– Что? У меня не та внешность, чтобы опасаться.

– Дурочка! – не выдерживает он. – Те, кого надо опасаться, не смотрят на внешность!

Сашка молчит. Вряд ли надо ему объяснять, насколько в тот момент тебе плевать на собственную судьбу. Как ты глубоко себя ненавидишь, такую никчёмную, ненужную, страшную. Ненормальную декабристку, совершающую бессмысленный подвиг ради какого-то проходного концерта. Всё ведь она прекрасно понимала: и безнадёжность своего вояжа, и то, чем он закончится. На что она надеялась? На что они все надеялись, карауля его у служебок, протискиваясь за кулисы, гоняясь за ним по гастролям? Что заметит? Возьмёт за руку, выведет из толпы конкуренток и предложит… что? Замуж, что ли?

– И вот ты мне скажи, – продолжает Всеволод Алексеевич. – Четыре часа перелёта, мыканье в чужом городе, столько потраченных денег и сил. Всё это стоило двухчасового концерта? Обычного гастрольного концерта по отработанной программе, которую ты наверняка знала наизусть, включая шутки и подводки к номерам?

Сашка кивает:

– Стоило. Не в шутках дело и не в песнях. Я вас увидела. Увидела, как вы работаете, общаетесь с залом, подпрыгиваете после одной из песен. Убедилась, что вы в порядке. Можно жить дальше.

– Кому жить?

– Мне. Ну вам само собой.

Молчит. Осмысливает. А Сашка даже не жалеет, что они дошли до таких откровений. Может быть, если он будет понимать, как ей дорог, будет немножко активнее за жизнь цепляться?

– Ты на том концерте ещё на сцену поднималась, да? С цветами и медведем игрушечным.

– Вы помните? – Теперь у Сашки глаза на лоб лезут.

Она ведь ничего не сказала ему про медведя. Господи, да у него таких концертов каждый год сотни. И чего ему только не несут и не дарят. Она себя за того медведя сто раз прокляла. Дура тоже ещё. Что за идиотское желание дарить взрослому мужику мягкие игрушки?

– Сейчас вспомнил. Меня тогда очень твой медведь удивил. Последний раз мне дарили игрушки лет за сорок до этого.

– Глупо вышло, я понимаю. Не знаю, зачем это сделала. Хотелось что-то к цветам особенное. Милое. Вы на меня так посмотрели…

– Как?

– Как на говно.

– Что?!

Он, бедный, аж садится, давно забыв про все свои немочи.

– Ещё раз, с этого места подробнее. Саша! Откуда ты знаешь, как я смотрю, прошу прощения, на говно? Где ты это могла видеть?

Сашка начинает ржать:

– Не надо так буквально…

– Надо! Потому что ты поверила, да? Ты себе что-то придумала. Что лично ты мне чем-то не нравишься? Или медведь твой? И вот из этой ерунды, из моих случайных взглядов, из не пойми чего складывалась твоя самооценка? Согласно которой тебя даже изнасиловать в подворотне не могут?

Его как-то ненормально заводит тема. В глазах нехороший блеск, дышит часто. Зря она всё это затеяла сегодня. Нашла время для сеанса психоанализа.

– Саш, ты представляешь, о скольких вещах на сцене мне надо думать одновременно? О реакции зала, о голосе, о том, какая песня идёт следующей, о подводках, в которых нужно не запутаться. Что же удивительного, что у меня взгляд стеклянный?

Сашка грустно улыбается. Потому что знает она все его взгляды. Лучше, чем он сам. Сам себя он в зеркале меньше видит, чем она его со стороны. И точно знает, что тогда, будучи просто поклонницей, девочкой с цветами и собачьими глазами, вызывала у него раздражение. Потому что он стоял на сцене, востребованный красивый артист. А она вышла из зала, маленькая и некрасивая, чего-то от него хотящая. А у него таких, хотящих, уже лет сорок очередь не переводилась. И было из кого выбирать. Это сейчас всё иначе. Хриплое «Саша» по ночам и полный благодарности взгляд, когда в очередной раз удалось унять астму. Сашка его очень любит. Всё на свете за него отдаст. Но она давно не питает иллюзий ни на чей счёт. Даже на его.

– Вы не устали, Всеволод Алексеевич? Может быть, хотите подремать? Мне надо пойти обедом заняться.

Ничего ей не надо. В холодильнике полная кастрюля супа, и котлеты она ещё вчера нажарила. Или наварила? Если паровые, то как правильно? Теоретически всё-таки наварила. На пару приготовила, короче. Сашка просто хочет уйти от этого разговора.

Всеволод Алексеевич качает головой и сползает на подушки:

– Дай «волшебную говорилку» и очки, пожалуйста. Почитаю что-нибудь.

– Только не по медицине, я вас умоляю!

Сашка подаёт требуемое.

– Очень надо! Посмотрю, как «Динамо» с «Зенитом» сыграло.

Утыкается в планшет. Сашка выходит из комнаты, оставив дверь приоткрытой. На кухне заваривает себе крепкий чай с тремя кусками сахара, пока он не видит, и ложкой коньяка. Чтобы успокоиться. Садится к окну. И в своей «волшебной говорилке», прикрутив звук, включает старенькую видеозапись. Всеволод Туманов времён Новосибирска стоит на сцене, гордый и красивый, и поёт. Про любовь, естественно.

***

Телевизоров в доме три. Один в его спальне. Несмотря на нежные отношения с «волшебной говорилкой», Всеволод Алексеевич всё же предпочитает ей старый добрый «ящик». И экран больше, и в руках держать не нужно, рискуя куда-нибудь не туда нажать. Второй телевизор на кухне, его Сашка иногда включает фоном, когда долго готовит. Но ставили его тоже для Всеволода Алексеевича, чтобы не скучал, обедая без Сашки, когда она ещё работала. М-да, вот о работе лучше не вспоминать. Сашка до сих пор не может смириться со статусом домохозяйки. Она – домохозяйка? Какой-то бред. С поступления в медицинский институт она только и делала, что работала. Подрывалась по утрам и куда-то бежала, всегда. Ночные дежурства, дополнительные смены, подработки, подмены всех вокруг по первому требованию – всё это про доктора Тамарину. И вдруг ничего. Только он и его потребности. И ведь с него всё началось, ради него всё затевалось, вплоть до поступления в медицинский. Практика, ординатура, одна, вторая, военный госпиталь. Всё так или иначе было из-за него. Ты добилась своего, Александра Николаевна, пришла к финишу, а твой главный приз в твоих руках. Счастлива? И Сашка мысленно кивает. Да. Было бы свинством предъявлять судьбе какие-то претензии. Но даже понимая, что всё было из-за него, и сейчас она нужна ему постоянно, Сашка скучает по работе. Где цель и средства подменили друг друга? Что она упустила?

Третий, самый большой телевизор, в гостиной. Со слегка изогнутым экраном. Всеволод Алексеевич сам выбирал. Его он даже без очков смотрит, только садится подальше. Перед ним они и расположились. Всеволод Алексеевич в кресле, а Сашка на полу. Ей так удобнее, она с детства привыкла смотреть телевизор, сидя или лёжа на полу. Сразу ностальгия накатывает, вспоминаются бесконечные концерты, в которых она караулила Туманова. Сядет перед экраном, подогнув под себя ноги, словно послушный ученик на занятиях восточными единоборствами, и ждёт. Теперь ждать никого не надо, оригинал вон в кресле устроился с миской клубники. Сашка целый пакет купила, как только увидела. Ей всё время хочется его баловать чем-то вкусным из того, что ему можно. Он так по-детски радуется любому угощению, как будто в его жизни только и было, что голодное детство. А зрелости с ресторанами-банкетами, лобстерами и устрицами под чёрной икрой не было.

– Вы точно хотите это смотреть? – ворчит Сашка. – Расстроитесь же сейчас!

– С чего бы? У меня никогда не было амбиций по поводу Евровидения. Когда наша страна стала участвовать в этом балагане, у меня уже и возраст был не тот, и статус.

– Так а зачем мы тогда смотрим?

– Потому что Евровидение – своего рода срез музыкальной поп-культуры, – наставительно говорит он, и Сашка понимает, что логику искать бесполезно. – Ты можешь не смотреть, если тебе неинтересно!

– Нет уж, посмотрю.

Евровидение само по себе ей совсем неинтересно. То ли дело его комментарии. И вообще ей чертовски уютно сидеть на паласе, привалившись спиной к его креслу, практически у него в ногах, слушать его голос, смотреть какую-то ересь в телевизоре и просто наслаждаться спокойным вечером, майским теплом и его присутствием.

– И что, каким мы номером, Всеволод Алексеевич?

– Десятым. Почти середина.

– А поехал-то от нас кто?

Он так на неё смотрит, что Сашка невольно начинает хихикать:

– Что? Ну не интересен мне теперь ваш зоопарк.

– Теперь?

– Когда вы здесь. Живой и тёплый.

– М-да, было бы печально, если бы я был здесь, но неживой и холодный.

– Да ну вас! Между прочим, я первый раз Евровидение посмотрела, когда вы поехали в группе поддержки. Этой… Как же её…

– Алеси, – подсказывает Всеволод Алексеевич. – Хорошая девочка, талантливая. Я считаю, что мы тогда победили. Второе место, впервые за всю историю нашего участия! Раньше всегда в хвосте плелись.

Сашка пропускает мимо ушей «талантливую девочку». У которой не было голоса от слова «совсем», зато был очень богатый папа, спонсировавший юбилеи и новые альбомы Туманова в лихие девяностые. Каждый выживал, как мог, не Сашке его судить. И да, да, ревновала она к этой талантливой девочке. Старше её всего на два года, между прочим.

– Начинается! Саш, прибавь звук. А ты почему без клубники? Держи.

Протягивает свою миску. Сашка отрицательно мотает головой:

– У меня аллергия, ешьте. Господи боже, это что? Мужик в платье?!

– Европа, – хмыкает Всеволод Алексеевич. – Толерантность, все дела. А этот конкурс всегда имел некую… кхм… направленность. Ну, в моё время конкурсы выглядели иначе. Да и артисты тоже. Что у нас было? Фестиваль советской песни в Сопоте, «Золотой Орфей» в Болгарии, конкурс артистов эстрады в Москве. Последний для совсем начинающих. Был строго определённый формат: что ты должен петь, как ты должен выглядеть, с кем ты должен спать.

– Что, это тоже Лапин регламентировал? Лично проверял?

– Нет. Но проводилась мысль, что советский артист должен быть женат. Желательно на одной-единственной на всю жизнь. И если ты не обзаводился семьёй, да ещё позволял себе какую-то фривольность в одежде, причёске, к тебе относились с подозрением. Проводили беседы. А потом и вовсе убирали из эфира. Поэтому все были как под копирку: костюм, галстук, пробор на левую сторону, комсомольская улыбка.

– Я считала, что для вас перечисленное органично.

– Для меня органично. Но конкурсы декларировали определённый формат. Вот взять Сопот. Ты же знаешь, что у меня была первая премия?

– Конечно! Вы привезли «Золотого соловья» в Советский Союз впервые после десятилетнего перерыва!

Он как-то печально улыбается, глядя сквозь экран. И Сашка чувствует неладное. Что? У неё даже видеозапись есть! Её потом сотни раз по каналу «Ностальгия» крутили. Триумф советского певца. Туманов и проснулся знаменитым как раз после того конкурса.

– Но ты не знаешь, что я не выиграл главную премию Сопота, – вдруг спокойно продолжает Всеволод Алексеевич. – Это был конкурс эстрадной песни. Эстрадной музыки. Ну примерно как Евровидение. А нас, советских артистов, посылали туда с политическими балладами. На русском языке. Которые никто не понимал. Ты представь, если сейчас на Евровидении выйдет кто-то с серьёзным лицом и комсомольским пробором и начнёт задвигать шестиминутную оду дорогой партии. Как он будет смотреться на общем фоне? Вот и мы так смотрелись. Мой соперник из Польши – молодой весёлый парень, в джинсах, в расстёгнутой на две пуговицы рубашке, с задорной песней про любовь. Он тогда получил первую премию.

– Как?! А «Соловей»?!

– Был ещё дополнительный приз. Вторая статуэтка. В дополнительной номинации «политическая песня». И я сильно подозреваю, что её придумали специально для участников из Советского Союза, для большого брата, который всех там основательно достал. И за победу в ней тоже давали «Соловья». Которого я и привёз. Но об этом ни по телевидению, ни в газетах, ни даже в моей официальной биографии не было сказано ни слова.

Сашка тянется за кружкой с чаем, оставленной на журнальном столике. Такую новость ещё надо переварить.

– Надеюсь, ты не слишком во мне разочаровалась, – усмехается Туманов.

– В вас?! Ни капли. Ещё не хватало. Вы-то при чём? Это система.

– Мне иногда интересно, что я должен сделать, чтобы тебя разочаровать? Убить котика?

Сашка оценивающе на него смотрит пару секунд, потом качает головой:

– Нет, котика вы не убьёте. Человек, который пытается погладить голубей на улице, не может убить котика. Даже в ритуальных целях. Мы смотрим или болтаем? Там вон уже поют!

– Смотрим, смотрим. И слушаем. Ну и зачем он выбрал такую тесситуру? Что за манера пищать у сегодняшних теноров? Или ещё лучше шептать? А бэк вообще кто в лес, кто по дрова. Нет, ну а сценография где?!

Сашка снова приваливается к его креслу и блаженно прикрывает глаза. Началось!

Через пять номеров становится ясно: петь никто не умеет в принципе. Для Сашки не новость. Она хорошо помнит его интервью с заголовком «Даже не пытайтесь петь при мне». Так это не вырванная журналистами из контекста фраза, как часто бывает, а правда. При нём лучше не петь и о вокале не рассуждать, он всё знает лучше всех. Но Сашка и не пытается ни рассуждать, ни тем более петь. Ей интересно его слушать. Особенно когда с вокала он переходит на личность. Или её отсутствие.

– Все одинаковые, ты посмотри! Смазливые мальчики в узких штанишках. Вот участника от Израиля видела?

Ну конечно видела, рядом же сидят. Не слышала толком из-за его комментариев, правда.

– Нормальный дядька. Голос приятный, – осторожно высказывается она, видя, что он ждёт реакции. – Баритон. Мне баритоны как-то ближе, чем воющая или шепчущая мелочь.

– Вот! А его сейчас прокатят. Знаешь, почему? Потому что ему полтинник. И аудитория Евровидения не станет за него голосовать. Плевать, какой вокал, какой голос. Не формат!

Сашка чувствует, что у Всеволода Алексеевича личное включается. Чего она и боялась. Сейчас разнервничается, уже нервничает, сахар поднимется.

– Тогда бы в условиях конкурса прописали, что участники не старше тридцати, например. Нетрадиционной ориентации. И конкурс назвали не музыкальным, а конкурсом спецэффектов, – горячится он. – У кого шоу круче.

– Всеволод Алексеевич, это все и так знают. И те страны, в которых грамотные люди в отборочных комиссиях, подходящих участников и посылают. Не принимайте так близко к сердцу, пожалуйста. Накапать вам корвалольчика?

Фыркает, не отрываясь от экрана:

– Самое печальное, что за такую вот, с позволения сказать, музыку голосуют люди. Голосование-то зрительское. Значит, большинству зрителей в Европе нравится бесполое безликое нечто, мяукающее примитивный мотивчик. Вот оно, лицо современной поп-культуры!

– Ну какое оно зрительское, Всеволод Алексеевич? Россия голосует за Беларусь, Беларусь за Россию, и так все. По-соседски, по-дружески. У кого больше лояльных соседей, кто обаятельный зайчик во внешней политике, тот и выиграл, – подаёт голос Сашка и замечает, как внимательно он на неё смотрит. – Что?

– Ничего. Никак не привыкну к твоим рассуждениям. Ты умная девочка.

Сашка хмыкает. Если сравнивать с теми, кто вас обычно окружал, то конечно.

– Матерь божья, а это что…

Сашка поднимает глаза и в первую секунду думает, что он сел попой на пульт и случайно переключил на ночной канал. Хотя и для ночного канала слишком. Такое можно только в Интернете на специальных сайтах посмотреть. Правда что, матерь божья…

На сцене две девчонки в кожаном белье, высоких сапогах и ошейниках с шипами охаживали плетками полуголого мужика. Пели что-то про мир во всём мире, насколько Сашкин английский позволял уловить текст. Стало как-то неудобно, что рядом сидит Туманов. Как будто при отце порноканал включила. Хотя, так разобраться, Всеволод Алексеевич в подобных вопросах должен быть куда искушённее, чем она. Но всё же.

– Пойду сделаю чай. – Сашка быстренько поднимается с пола. – Печеньки будете?

– Да какие тут печеньки, – бормочет он и тянется за очками. – Что за страна выступает? Франция?! То есть от Джо Дассена мы пришли вот к этому…

Сашка оставляет его наедине с культурным потрясением. Долго возится на кухне, собирает ему на поднос и печеньки, и вафли, и шоколадные батончики, которые без шоколада. Судя по всему, спать они ещё долго не лягут, надо подкрепиться. И себе ещё чашку заваривает.

Возвращается как раз к выступлению отечественного певца. Тоже какой-то безликий мальчик с писклявым голосом. Всеволод Алексеевич говорит, что помнит его ещё по детскому конкурсу в Артеке, который судил.

– Надо же, десять лет прошло, а голос не поменялся, – ухмыляется он. – Как пищал, так и пищит. Контртенор.

– И что вы думаете? Есть у нас шансы?

– Третье место, – заявляет он. – В крайнем случае четвёртое. Ну посмотрим ещё на остальных участников. Но первое место будет у Хорватии, я считаю.

После выступления российского участника Сашке становится скучно, потому что комментарии Всеволода Алексеевича скоро сходят на нет – он задрёмывает в кресле. Сашке приходится встать и аккуратно, чтобы не разбудить, снять с него очки. Нормальная ситуация, он часто засыпает перед телевизором. Ни звук ему не мешает, ни мелькание экрана. На голосовании, бесконечно нудном, Сашка и сама дремлет, растянувшись на полу. Просыпается от истошного телевизионного вопля. Отечественный комментатор, весь вечер раздражавший её шутками в диванной плоскости, вопит, что кто-то дал нам двенадцать баллов. Сашка открывает один глаз, поворачивается к Туманову, он тоже просыпается, что-то недовольно ворчит.

– Ну и где они?

– Кто?

– Очки мои. На мне же были.

– На столике лежат. Что вы там смотреть собрались? Таблицу? Мы четвёртые.

– Я же говорил! Сколько уже проголосовало?

– Ещё семь стран осталось. Может, спать пойдём? Третий час.

– Куда?! Самое интересное начинается!

Ну да, неинтересное он уже проспал. Сашка, пользуясь моментом, идёт к нему в спальню приготовить постель: убрать покрывало, да и проветрить комнату заодно. В процессе решает, что пора и постельное бельё поменять. Всё равно надо дождаться финала, а если она сейчас сядет куда-нибудь, то опять уснёт.

– Я же говорил!

Появляется на пороге довольный, как веник.

– Третье место!

– Мне радоваться, что сбылись ваши предсказания, расстраиваться за державу или расстраиваться же за судьбу музыкальной культуры? – уточняет Сашка.

– Язва ты желудка! Всё, я баиньки. – С явным удовольствием садится на кровать, стягивает с себя толстовку, под которой ещё белая тонкая футболка.

– Давно пора. Спокойной ночи.

Сашка собирается выйти. Всё же хорошо: он довольный, счастливый, уже сонный. Сейчас ляжет и выключится до утра. Но единственный и неповторимый, легко отличимый, не в пример всем прозвучавшим сегодня на конкурсе, баритон догоняет её на пороге:

– Куда ты собралась? Ты же говорила, что диван невероятно удобный.

– Всеволод Алексеевич, вам никогда не хочется от меня отдохнуть?

Спрашивает полушутя. Но ответ получает самый серьёзный:

– Нет.

Ни тени улыбки на лице. Глаза смотрят пристально и напряжённо. Боится, что она уйдёт. Чего, спрашивается, боится? Ну ляжет она спать через стенку. Всё равно ведь слышит каждый его вздох и подрывается по первому неправильному звуку.

Сашка пожимает плечами и начинает расстилать простыню на диване. Он укладывается, снимает с пояса дозатор инсулина, кладёт рядом, гасит свет, оставляя ночник в форме Спасской башни. Сашке его ночник очень нравится, он настоящий советский, из детства. У неё был точно такой же. Он им вместе с домом достался, от прежних хозяев. Единственная вещь, которую они забыли. И которую рука не поднялась выбросить.

Как она и предполагала, Всеволод Алексеевич засыпает через несколько минут. Она по дыханию слышит. А Сашка ещё долго не спит, проигрывая в голове их диалог. И стесняясь признаться себе, что ждала его фразы. Хотела, чтобы он её остановил.

Июнь

– Александра Николаевна! Александра Николаевна! А я к вам! Что ж вы трубку-то не берёте?

Сашка едва удерживается, чтобы не шарахнуться от окна. И чёрт же дёрнул сегодня стёкла мыть. Трудно притвориться, что тебя нет дома, если ты стоишь на подоконнике с ведром и тряпкой. А очень бы хотелось.

– Я телефон потеряла, Сергей Дмитриевич. Пришлось номер сменить.

Делает вид, что поверил. Как будто сим-карта не восстанавливается за пять минут в любом салоне связи.

– Еле нашёл ваш адрес. Впустите меня?

Ну это уже ни в какие ворота! Адрес он нашёл, припёрся. Звали его сюда? Сашка никогда никого не приглашала в гости, её адреса не знал никто, кроме отдела кадров. Стоит у калитки, лыбится. Рубашка выглаженная, галстук. Как на свидание собрался. Терапевт из отделения, где Сашка работала. Придурок.

– У меня уборка, Сергей Дмитриевич. Сейчас я к вам выйду.

Не потащит она его в дом. Ещё не хватало. Всеволод Алексеевич только ушёл к себе отдыхать.

Сашка слезает с подоконника, ополаскивает руки и выходит во двор, тщательно прикрыв за собой дверь. Доходит до калитки, распахивает её:

– Проходите, Сергей Дмитриевич. Вот сюда, под навес.

Рядом с домом у них навес, под которым деревянный стол и плетёные стулья. Всеволод Алексеевич любит тут чаёвничать с газетой в тёплую погоду.

– Да можно просто Сергей, не на работе же.

Сашка вздыхает. Почему мужики никогда не понимают по-хорошему? Их надо прямым текстом послать, чтобы они поняли, что их ухаживания не интересны? Мало она в больнице от него отмахивалась? От его «давайте провожу», «пойдёмте вместе пообедаем»? Ладно, посмотрим, что дальше будет.

Сашка садится на стул Всеволода Алексеевича, напротив гостя. И демонстративно закуривает, у неё тут и пепельница стоит. После их объяснения с Тумановым поставила. Он прав, на улице можно. А если его не раздражает, и даже наоборот, то смысл мучиться? Как она и предполагала, лицо у терапевта вытягивается.

– Так о чём вы хотели поговорить?

– Александра Николаевна, вы так внезапно уволились… Я не знаю, что послужило причиной. Но без вас просто беда. Все наши хроники воют. Я не знаю, к кому отправлять астматиков. Иванченко помните? Опять у нас лежит. Два дня не можем из статуса вывести.

Сашку передёргивает. Помнит она Иванченко, как не помнить? Молодой ещё мужик, по Сашкиным понятиям. Шестьдесят с чем-то. Астматик, хроник, по осени и весне стабильно в стационар попадает. И чего они там не могут? Можно подумать, она волшебник какой, не по обычной схеме лечит, а наложением рук и чтением молитв.

– А что капаете и сколько?

И тут же понимает, что зря спросила. Всё, Саша, ты уволилась. Ты там не работаешь. Это не твоя зона ответственности. Ты не отвечаешь ни за Иванченко, ни за других пациентов. Только за одного, самого главного. Но Сергей уже перечисляет препараты и дозировки, а Сашка машинально прикидывает, правильно или нет. Минут пятнадцать обсуждают Иванченко, а потом терапевт вспоминает, для чего пришёл:

– Александра Николаевна, я так понимаю, что вы в отделение не вернётесь?

Сашка отрицательно качает головой и закуривает вторую сигарету. Следовало бы предложить гостю кофе. Здесь так принято, кто бы ни пришёл, хоть почтальон с пенсией, предлагай кофе. Но ей не хочется идти в дом, накрывать, угощать, давать какую-то надежду.

– Я могу узнать причину?

– По семейным обстоятельствам.

Смотрит на неё и продолжает улыбаться. Совсем идиот, что ли? Ну что ты молчишь? Ждёшь продолжения или объяснения? Она ему обязана, что ли?

– Простите, но вы не носите кольца. Или?

Сашка уже готова сказать что-нибудь резкое. Она терпеть не может, когда лезут в личное. Но в этот момент дверь в дом открывается.

– Сашенька? Ой, у нас гости?

Видимо, он не собирался вставать окончательно, потому что не оделся. Стоит в домашних штанах и майке, через которую отчётливо видно дозатор инсулина. Растрёпанный, полусонный.

– Я хотел чайку попросить. Что-то меня ведёт… Но занимайся гостем, я сам тогда.

Да конечно, сам он! Гостя этого Сашка бы с удовольствием за шкирку выкинула. Тот, кстати, онемел от удивления. Сидит, глаза вытаращил. Да, да, это легенда из твоего детства выползла. Да, ты ещё на горшке сидел перед телевизором и слушал, как этот дядька поёт. Рот уже можно закрыть. Как будто мамонта увидел, честное слово.

– Идите к нам, Всеволод Алексеевич, – вздыхает Сашка. – А я сейчас накрою всем чай. Идите на своё место.

Она снимается со стула.

– Да мне бы одеться тогда…

– Садитесь, я вам принесу.

Она быстренько приносит ему рубашку и скрывается на кухне. Пока кипятится чайник, выглядывает в окно, прислушивается к разговору. В умении общаться Всеволоду Алексеевичу не откажешь. Он уже расспрашивает собеседника о чём-то. М-да… Вот ей это всё надо было?

Сашка выносит поднос, расставляет дымящиеся чашки.

– Сладости у нас специфические, – предупреждает она. – Но довольно вкусные. Вот это печенье рекомендую.

Всеволод Алексеевич сразу тянется за конфетой. Надо бы ему сахар измерить, но не при Сергее же. Даром что тот врач. Слишком уж интимная процедура, а Сашка знает, что Туманов терпеть не может какое-либо афиширование своих проблем.

– Я, собственно, зачем пришёл, – пользуясь паузой, начинает Сергей. – Мне тоже стало тесно в рамках родного отделения. Словом, Александра Николаевна, я открываю частную клинику. Пока небольшую, пока речь идёт скорее о нескольких кабинетах. Но уже всё есть: и помещение, и лицензии, и даже стойка ресепшена уже заказана и вывеска. А вот кадров не хватает. И я был бы безумно рад видеть такого специалиста, как вы… Я всё понимаю! Теперь понимаю. Вам нужен свободный график, чтобы присматривать за… отцом?

О, господи! Да Сашка его сейчас… Она косится на Всеволода Алексеевича и видит, что тот едва сдерживает смех. Зато глаза смеются, не стесняясь. Очень смешно! Обхохочешься!

– Я, конечно, не предполагал, что у вас такой знаменитый родственник. Всеволод Алексеевич, для меня огромная честь с вами познакомиться!

– Я Николаевна, – мрачно замечает Сашка. – Вы сами ко мне обращаетесь Александра Николаевна. Он – Всеволод Алексеевич. Никакой подвох не ощущается? А ещё мы похожи, как лиса на ёжа!

Ну правда! Резкие Сашкины черты и округлые, мягкие тумановские. Её чёрные и пристальные глаза, его светло-голубые и рассеянные, полупрозрачные. Высоченный он и маленькая она.

– Простите, это, конечно, не моё дело…

– Вот именно, не ваше, – не слишком любезно соглашается Сашка. – Я не сторонник частной медицины. И я не ищу сейчас работу.

Всеволод Алексеевич хмурится. Чего вдруг? Он же первый против того, чтобы она работала. Сто раз обсуждали.

– Я всё же настаиваю, чтобы вы подумали. Запишите мой телефон. Мне нужен пульмонолог, мне нужен эндокринолог, вы сможете полностью себя реализовать. Мне нужен заместитель, в конце концов. Я предложу вам очень достойные деньги. Обещайте мне хотя бы подумать!

– Я не буду думать, я же сказала, что…

– Сашенька, может быть, не стоит рубить с плеча? – мягко замечает вдруг Всеволод Алексеевич. – Может быть, мы обсудим вечером? Мне кажется, предложение молодого человека весьма любопытное.

Да они сговорились, что ли? А кто тут в актёрские обмороки падал, как только подходило её дежурство? Кто умирающего лебедя изображал каждые три дня с завидной регулярностью? Так то была нормальная работа, нормальная больница. А теперь её куда выпроваживают? Сидеть в кабинете и разводить состоятельных дураков на бабки? За каким чёртом нужен эндокринолог в частной клинике? Всё равно с чем-нибудь серьёзным отправят в государственную больницу. Нет, без неё!

– Вы пейте чай, Сергей Дмитриевич, – продолжает Туманов. – Попробуйте желейные конфеты, они с натуральной брусникой. А вафли Сашенька сама печёт. Вы ещё не пробовали?

– Правда? Александра Николаевна, вы ещё и кулинар?

Да, и крестиком вышиваю. Матерные слова на подушках. Сашке кажется, что у неё сейчас дым из ушей пойдёт. Что со Всеволодом Алексеевичем? Что за цирк с конями? Он её сватает этому придурку, что ли? Ну да, вафли она пекла. Потому что сокровище вафли обожает, а в фабричных такое содержание сахара, что и здоровый сляжет. Сашка заказала через Интернет вафельницу и раз в три дня печёт ему целую гору относительно безвредных вафель на стевии. Он ими радостно хрустит с чаем. И нет тут никакого подвига, тоже мне, верх кулинарного искусства, яйца с мукой намешать и на антипригарную панель вылить.

– Вафли потрясающие!

– А я что говорил! – радостно соглашается Всеволод Алексеевич. – Ну ладно, вы, молодые, тут беседуйте, а я пойду телевизор посмотрю.

Он поднимается. Сашка подскакивает за ним:

– Да мы уже всё обсудили.

Сергей со вздохом поднимается:

– Но вы подумаете над моим предложением? Прошу вас, просто подумайте.

«В гробу я твои просьбы видела», – про себя ворчит Сашка, но соглашается подумать. И причина совсем не в терапевте, а в странном выражении лица Всеволода Алексеевича. Проводив непрошеного гостя до калитки, она возвращается в дом. Где её уже ждёт крайне серьёзный Туманов.

– Что вы на меня так смотрите?

Прозвучало резче, чем хотелось бы, но у Сашки нервы уже на пределе.

– Ничего.

Пожимает плечами, разворачивается и уходит к себе. Сашке становится совестно, и через минуту она скребётся в его дверь:

– Всеволод Алексеевич! Простите за тон. Ну выбесил меня этот придурок.

Он сидит на её диване с книгой на коленях, которую даже не успел открыть. Смотрит задумчиво. Вроде бы не сердится.

– Прежде всего, хотелось бы узнать, почему он «придурок»? И что тебя так разозлило? Вы не ладили на работе?

– Да не то чтобы… Мы не так уж часто пересекались. Он вполне заурядный доктор, ни хороший, ни плохой. Обычный.

– Тогда в чём дело?

– Я не люблю, когда вторгаются в моё пространство. Его сюда никто не звал, я не давала адреса! Это нахальство – сюда явиться.

Всеволод Алексеевич кивает на свободное место на диване рядом с собой. А когда Сашка садится, спрашивает в лоб:

– Ты меня стесняешься?

– Что?!

– Ты прячешь меня от своих знакомых? Поэтому не даёшь адреса. Не пустила мальчика на порог. Если бы я не вышел, ты бы чаю ему не предложила.

– Да нет же! Вы всё не так поняли…

А теперь вот придётся объяснять. Потому что его выводы Сашке совершенно не нравятся.

– Просто мне больше никто не нужен, Всеволод Алексеевич. Мне вот так хорошо с вами. Я не люблю людей. Посторонних. Вам мало было нашествий журналистов?

– Он вроде бы не журналист. Он даже не попросил меня с ним сфотографироваться.

– Сергей слишком навязчивый! Меры не знает. Я ещё, когда мы работали вместе, давала ему понять, что он мне неинтересен. Но нет же, припёрся с приглашением своим идиотским.

– Так, а почему приглашение идиотское? Мне оно показалось вполне интересным. Он готов дать тебе и хорошую должность, и свободный график. Ты ведь скучаешь по работе, по своим больным.

– По настоящим больным, Всеволод Алексеевич. А не тому контингенту, который ходит по частным клиникам в поисках внимания к своей ненаглядной персоне за большие деньги. И потом, вы ведь были против того, чтобы я работала?

– Был. Я и сейчас против, – кивает вопреки всякой логике. – Но я же вижу, что ты тоскуешь. Ты не можешь жить при мне затворницей, это неправильно.

Видит он. И выводы делает далекоидущие. Диванный психолог!

– И вообще, не хочу я с ним работать, под его начальством тем более. Вы не заметили? Он ко мне клинья подбивает. И если я соглашусь на его предложение о работе, всё станет только хуже.

– Заметил. И не вижу в этом ничего плохого!

– А я вижу!!!

– Не кричи, я прекрасно слышу, – морщится Всеволод Алексеевич. – Саша, нам явно нужно обговорить одну важную вещь. Посмотри на меня, пожалуйста.

Сашка нехотя отрывается от смартфона, который машинально крутит в руках всю их беседу, бездумно щёлкая то в одном, то в другом приложении.

– Саша, ты молодая, красивая девушка.

По вашим понятиям, думает она. И то вряд ли. Знает она его стандарты красоты и молодости. Первым она не соответствовала вообще никогда, вторым не соответствует уже лет пятнадцать как.

– Это абсолютно нормально, что тобой интересуются молодые люди. И ненормально, что ты так агрессивно реагируешь на их ухаживания. Ты была похожа на волчицу, которая защищает свою нору.

Так и есть. Отличное сравнение. Сашке нравится. Только в норе не волчата, а старый и не очень здоровый волк. Которому какой-то недоделанный щенок пытается составить конкуренцию. Пусть даже всего лишь за её внимание.

Но свои мысли она ему озвучить не может, поэтому просто пожимает плечами. Мол, ну похожа и похожа, что теперь?

– Саша, ты имеешь полное право сходить на свидание. И кем-то увлечься. И выйти замуж, в конце концов. Это твоя жизнь, и она у тебя одна.

– Ага, а вы уйдёте в закат? Или вернётесь к Зарине?

– Не знаю. Но я взрослый человек, что-нибудь придумаю. Саш, когда-нибудь я уйду совсем, ты это понимаешь? У тебя должна быть жизнь кроме меня.

– У меня её никогда не было, – вдруг срывается Сашка, которой уже надоел этот бессмысленный разговор. – И знаете, почему? Потому что я не хотела! Что вы мне сватаете этого придурка? Для чего тут мхатовские страсти: «Я тебя отпускаю, живи своей жизнью»? Вы меня-то спросили? Нужна мне «своя жизнь»? Не говоря уже про «жениха», на роль которого вы так легко определили первого встречного? Вы прямо как из мемов в Интернете: «Все хотят замуж, не выдумывай». Ещё про часики расскажите!

– Какие часики?

Он, бедный, не ожидал такого напора. Сашка же никогда не кричит. Не то что на него, а хотя бы просто при нём. Сидит, глазами хлопает, ошарашенный.

– Биологические. Всеволод Алексеевич, давайте закончим этот разговор? Мне неинтересен Сергей, его предложение как работы, так и руки и сердца. Которое, кстати, ещё не прозвучало. Слава богу! И, пожалуйста, не выпроваживайте меня в кино, на свидание и замуж. Лучше тогда скажите, что я вам надоела и вы в моих услугах больше не нуждаетесь.

Сашка встаёт, чтобы пойти к выходу. Потому что ещё немножко, и она разревётся. Всему есть предел, а её нервам и подавно. Но он неожиданно проворно ловит её за локоть. Осторожно разворачивает к себе лицом, смотрит в глаза:

– Нуждаюсь, Сашенька. Очень нуждаюсь. Больше не буду никуда выпроваживать, обещаю. Я хотел как лучше.

– Можно я сама буду решать, как лучше? – уже шёпотом спрашивает Сашка.

Однако локоть не вырывает. Змея застыла перед факиром.

Всеволод Алексеевич молча кивает и отпускает её руку. И Сашка чуть ли не бежит в ванную комнату. Подальше от него. Реветь, разумеется.

***

Сашка искренне считает, что он не услышит. Потому что он полчаса назад сообщил, что пошёл на улицу, в гамак. Гамак в самом конце участка, максимально далеко от дома, в тенёчке под ольхой. После обеда, если не очень жарко, Всеволод Алексеевич любит там устроиться с книгой или планшетом. Сашка, пользуясь моментом, садится за ноутбук. Несколько дней назад она решила восстановить его сайт. То есть не его. Её сайт. Имени его. Творческое наследие, электронный архив всех его песен, записей, фотографий и интервью. Всё, что она долгие годы собирала и хранила на кассетах, в безразмерных папках и на многочисленных жёстких дисках. Когда-то такой сайт у неё уже был, но в те времена мощности не позволяли сделать всё, как надо. Видеозаписи никто в Интернет не загружал, компьютеры не могли их обрабатывать, а скорость соединения не давала смотреть, да и у Сашки вечно не хватало времени, сил и ресурсов. Потом жизнь так пинала, что было совсем не до сайта, в какой-то момент она про него забыла, и он исчез. А теперь у Сашки появилось стойкое ощущение, что пора. В конце концов, ей надо чем-то заниматься, кроме приготовления еды, уборки и присмотра за сокровищем. И вообще, кто, если не она?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.