Амилия Ли
Под куполом цирка

«Не все дети возвращаются домой.» – Адам Х.

Глава 1: С днём рождения, Эд!

Двое ребятишек, сестра и брат, Эд и Мия, бежали с радостными криками, не замечая ничего вокруг. Они так торопились на недавно открывшуюся ярмарку, ведь именно сегодня в их город приехал цирк. Эд, не дождавшись родителей, взял с собой сестру – сегодня ему исполнилось десять, и он чувствовал себя достаточно взрослым для таких решений. Мия была младше всего на год, но не торопилась взрослеть: ей так хотелось подольше насладиться прекрасными минутами детства. Ярмарка встретила их грохотом музыки, вспышками гирлянд, запахами сахарной ваты и жареных орешков. Всё вокруг дышало движением: огни, аттракционы, толпы. Мир казался огромным и в то же время принадлежащим только им.

– Хочу на машинки! – потянула Мия брата за рукав.

– Сначала тир! – упрямился Эд.

Оба не пришли к согласию, но разделяться не собирались – вдруг потеряются, и все, пиши пропало, никогда не найдут друг друга, решили по одному разу и в тот аттракцион, и в тот. А кульминацией развлечения перед представлением станет колесо обозрения, где они смогут увидеть практически весь их небольшой городок, красиво зажжённый ночными фонарями. В тире Эд долго целился, промахивался, но не сдавался, пока наконец не выбил приз – нелепый, но очаровательный брелок. Он тут же оказался на рюкзаке сестры. Потом был автодром: грохот машинок, картонные пешеходы, визг тормозов и заливистый смех. Они держались вместе, даже если не могли договориться. Колесо обозрения закрутило их медленно, плавно поднимая ввысь. Сверху город был как игрушечный, зажжённый мириадами огоньков – будто кто-то рассыпал звёзды по улицам. Мороженое таяло в руках, а на губах оставалась сладость. А потом – шатёр. Очередь змеилась до самого горизонта. Под куполом ждало представление. У входа стоял мужчина в цилиндре, его улыбка неестественно широкая, словно нарисованная. Некоторым он раздавал шарики. Один, ярко-красный, как клубника, достался Мие. Она сжала его в ладони, как сокровище. Внутри – тьма, вспышки прожекторов, аплодисменты. На арену выходили артисты: жонглёры, акробаты, клоуны. Ритм нарастал, события мелькали, как в калейдоскопе. Шарики лопались, дети смеялись. Эд даже успел выйти на сцену – помогал фокуснику. Его маленькая фигура затерялась в свете. Он получил блестящую наклейку, как подарок – две театральные маски, весёлая и грустная, а ещё вишнёвую конфету. Она оказалась неожиданно густой и безвкусной. Представление прервал антракт. Толпа шумно поднялась с мест, зашевелилась, загудела. Мия вдруг ущипнула брата за плечо, её глаза жалобно заблестели, мальчик сразу понимал, в чем дело: одного лишь взгляда сестры хватало, чтобы прочитать ее просьбы. Он вздохнул, как взрослый, и, слегка раздражённо, повёл её к стоявшим на краю парка кабинкам туалета. Металлические двери скрипели, бетон веял сыростью, воздух пробирал едкий запах хлорки. Эд терпеливо стоял в сторонке, переминаясь с ноги на ногу, глядя по сторонам. Мия вышла: снова улыбающаяся и беззаботная, они быстрым шагом направились обратно к шатру. Но в округе что-то изменилось, только была ясная и тёплая летняя ночь, как вдруг откуда-то появился туман, он выползал из-за деревьев, из-под сцены, словно сам парк выдыхал его изнутри. Мир, в котором они смеялись всего пару минут назад, внезапно потускнел. Веселье исчезло. Вместо него осталась сухая, ржавая тишина. Колесо обозрения больше не сияло, его кабины висели, будто сломанные игрушки, а железные балки покрылись коркой рыжего налёта. Скрип металла раздавался от каждого движения, аттракционы стояли покинутые, облупленные. Столы с угощениями – провалившиеся, заваленные паутиной, будто из заброшенного сна. Шаги детей стали осторожными. Они шли через этот внезапно умерший праздник, будто пробирались сквозь чужую память. Внутри шатра света не было. Ни музыки, ни голосов, только мрак, тянущийся к ним. Ткань шатра висела тяжело, словно впитав в себя целый век. Мия судорожно сжала руку брата. Она боялась по-настоящему и Эд это чувствовал. Он сам едва держался.

– Пойдём домой, – прошептала она.

Он кивнул. Они уже повернулись, уже сделали шаг, когда из глубины шатра донесся шёпот. Не голос, а скорее звук, похожий на царапанье ногтя по стеклу – знакомый, но неправильный, будто кто-то повторял их имена, коверкая слоги. Эд остановился. Обернулся. Из тьмы показалась рука: длинная, бледная, скользящая по воздуху, как у марионетки. Она махнула им, как бы приглашая. В груди у Эда похолодело, ладони стали липкими от пота. Он резко развернул Мию лицом к себе, прижал её голову к плечу, закрыв ей глаза ладонью. Его собственное дыхание стало частым и прерывистым – сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже в этой внезапно наступившей тишине. Когда он снова посмотрел, фигура уже вылезла из тени. Из глубины шатра вышел мужчина. Его высокая, костлявая фигура двигалась неестественно плавно, будто его вела невидимая нить. Поношенный цилиндр съехал набок, обнажая спутанные волосы, слипшиеся в жёсткие пряди, похожие на обгоревшую солому. Он механически отряхивал рукав, и с ткани сыпалось что-то тёмное и зернистое, оседая на землю мертвенным снегом. Его рот растянулся в улыбке, демонстрирующей ряд неестественно ровных зубов. Кожа просвечивала синеватыми прожилками, как пергаментная бумага, натянутая на череп. А потом Эд увидел сине-чёрный след на шее – чёткий, ясный, будто выжженный в плоти. Мальчик крепко зажмурился, считая про себя, чтобы прогнать страх.

– Чего это вы не отзываетесь? – голос прозвучал прямо за спиной, неожиданно и неестественно чётко.

Дети вздрогнули синхронно. Эд инстинктивно рванулся вперёд, закрывая Мию своим телом. Мужчина в цилиндре стоял опасно близко. Так близко, что Эд различал желтоватый налёт на его зубах. Его глаза, казалось, совсем не моргали, а взгляд был неправильным – пристальным, голодным. Мия отпрянула, вжавшись в брата. Первый тихий всхлип сорвался с её губ сам собой, будто тело среагировало раньше сознания. Ей казалось, что воздух вокруг сгустился, превратившись в липкий сироп. Она чувствовала себя точно мотыльком, приколотым булавкой к бархатной подушке.

– Стой, стой! Не плачь! – Мужчина резко поднял ладони, пальцы его слегка дрожали. – Я вас напугал? Простите.

Слова звучали мягко, почти умоляюще, но Эд оставался неподвижным. Он крепко прижимал Мию к себе, машинально поглаживая её плечо. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал, как она дрожит, а собственное сердце бешено колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. А незнакомец безмолвно стоял перед ними, словно изваяние. И вдруг он снял цилиндр. Медленно опустил внутрь руку, чёрная подкладка казалась бездонной, как вход в иной мир. Через мгновение он извлёк оттуда маленький цветок, хрупкий, словно сделанный из тончайшей бумаги, с едва уловимым сиянием. И протянул его девочке.

– Держи. Для тебя.

Мия затихла. Слёзы ещё блестели на ресницах, но пальцы сами потянулись к чуду.

– Он живой? – прошептала Мия, касаясь лепестка. Тепло разливалось по пальцам, такое настоящее, что на мгновение перебило страх.

Мужчина наблюдал за ней, его глаза отражали мерцание цветка.

– Вы фокусник? – спросила девочка, поднимая на него влажные от слёз глаза.

Мужчина замер на секунду, будто рассматривал её, как редкий экземпляр в коллекции.

– Можно и так сказать, – наконец ответил он, и его голос прозвучал слишком мягко для этого внезапно осипшего мира.

Эд молча наблюдал, не отпуская сестру. Его пальцы слегка дрожали, но он не сжимал кулаки, только прижимал Мию к себе, будто пытаясь пропустить через себя её страх.

– Мы ведь уже встречались, – продолжил мужчина, и его пальцы невольно потянулись к шее, к тому самому сине-чёрному следу. – Помнишь шарик?

Мия инстинктивно схватилась за карман, где лежали остатки лопнувшего шарика.

– Ой, жалко. Но ничего страшного. А теперь, – его голос стал ниже, серьёзнее, – Времени почти не осталось. Здесь опасно. Следуйте за мной. Быстро.

Он резко развернулся и стремительно, без колебаний, зашагал к шатру, словно каждый его шаг был рассчитан заранее. Но дети не двинулись с места. Эд почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок.

– Мы, пожалуй, пойдём, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Нас ждут родители.

Незнакомец внезапно замер, будто наткнулся на невидимую стену. Медленно обернулся. Тени будто сгустились вокруг его лица, резко очертив скулы, а губы сжались в тонкую белую полоску. Дети невольно отступили ещё дальше.

– Что в словах «здесь опасно» вам непонятно? – его голос прозвучал как хлопок бича. – Вернитесь!

Голос больше не был мягким. Он звучал, как приказ. А за спиной зияла чёрная пасть шатра, теперь совсем непохожая на ту, из которой дети когда-то с восторгом наблюдали за представлением. Они уже не слушали его, слова незнакомца тонули в тумане, будто их поглощала сама тьма. Эд и Мия, крепко сцепив руки, нырнули в белую пелену, отчаянно надеясь, что за ней найдётся выход. Но выхода не было. Вместо привычных тропинок немая пустота. Глухая, вязкая, затягивающая. Исчезло всё: небо, деревья, даже запахи. Только бесконечный туман, обволакивающий, как саван. Под ногами хрустела гравийная пыль, а сердце стучало так громко, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. С каждой секундой становилось всё страшнее, воздух холодел, шаги глушились. Кто-то зарычал где-то сбоку. С другой стороны лёгкие, шаркающие шажки, словно кто-то маленький крался за ними. Мия вцепилась в руку брата так, что побелели костяшки пальцев. Эд стиснул зубы и потащил её вперёд, как бы страшно не было. Шли почти наугад, только бы не стоять на месте. И тогда из тумана начали проступать силуэты. Сначала едва заметные тени, отбрасываемые невидимым светом, а потом всё ближе и ближе. Они окружали, сжимая кольцо. Шаги детей участились. Тени ускорились. Один из силуэтов взвыл, хриплый звук рассёк тишину, и дети побежали. Сердце колотилось, ноги подкашивались. И вдруг – удар. Из тумана метнулась тень, обвилась вокруг Мии, и впилась зубами в её руку. Она закричала, как животное в западне. Эд рванулся к ней, но в тот же миг оказался окружён. Тени тянулись к нему, готовые разорвать. И тут – тишина. Один за другим силуэты начали осыпаться, как песок. Исчезать, развеиваться прахом, будто их никогда не было. Последней исчезла та, что терзала Мию. Из клубящейся пелены вышел мужчина, с уставшим и хмурым лицом, почти суровым. В руках он сжимал цилиндр, словно это был не аксессуар, а оружие. Эд посмотрел на него с немой мольбой, не в силах вымолвить ни слова. Глаза мгновенно наполнились слезами. Он рухнул на колени рядом с сестрой. Та дрожала, кожа стала мертвенно-бледной, а рука будто таяла у него на глазах, рассыпаясь в прах. Фокусник не сказал ни слова. Он достал тот самый цветок, что подарил Мие, и оторвал два лепестка. Те словно ожили, закрутились и мягко обвили её пострадавшую руку, превращаясь в тонкий бинт.

– Теперь всё будет хорошо, – тихо сказал мужчина.

Эд разрыдался. Он прижал к себе Мию, потом подполз к незнакомцу и вцепился в него изо всех сил, бормоча сквозь слёзы благодарности. Тот усмехнулся, но сразу нахмурился и легонько шлёпнул мальчишку по затылку.

– Самовольничать, шляться по незнакомому месту, не понимая, что происходит? Безрассудство. Хотя не доверять первым встречным – это правильно.

Он замолчал. Долго смотрел на Эда, будто видел в нём что-то знакомое.

– Теперь пойдёте со мной? – продолжил фокусник.

– А у нас есть выбор? – Эд поднял на него усталые, полные страха глаза.

– Хотите остаться здесь? – мужчина пожал плечами. – Тогда я ухожу. Удачи.

– Нет! – Эд вскрикнул и сжал руку сестры.

– Вот и славно. Пора представиться – меня зовут Адам. А вы…

– Эд и Мия…

– Да, я знаю. Ну что ж, теперь мы знакомы. Вставай, бери сестру и идём.

– Но откуда Вы нас знаете? – слабо выдохнул мальчик.

Адам лишь криво ухмыльнулся и шагнул в туман, даже не оглянувшись.

– Не задавай лишних вопросов.

Эд бережно подхватил сестру. Совсем лёгкую, как пух, будто её тело вот-вот превратится в дым. Рука Мии, ещё недавно истаявшая в тени, постепенно затягивалась под действием волшебных лепестков. Те мерцали в полумраке шатра, точно осколки разбитого солнца. Адам шагал впереди. Его тень тянулась за ним неестественно длинной, будто за ним следовал кто-то невидимый. Вокруг застыло странное безвременье: карусель крутилась беззвучно, хотя никто её не запускал; попкорн в ларьках лежал неестественно ровными горками, будто высеченный из камня. В воздухе витал приторный запах сахарной ваты, смешанный с гарью. Заметив, что Эд немного запыхался, фокусник без слов взял Мию на руки и донёс до шатра. Там он уложил девочку на старую скамью, жестом указав Эду сесть рядом. Сверху сползла пыльная гирлянда с выцветшими флажками. Когда-то яркие рисунки теперь были неразличимы. Мия зашевелилась. Её глаза открылись, отражая дрожащий свет лепестков. Рука была цела. Волшебные лепестки, выполнив своё дело, рассыпались в прах. Эд хотел спросить о цветке, но фокусник лишь покачал головой.

– Потом. Сейчас идём.

– Куда? – Мия приподнялась, дрожа, как после тяжёлого сна.

– Домой. Вам здесь не место.

Услышав слово «домой», дети будто очнулись от долгого, тревожного сна. В их глазах вспыхнул свет: тёплый, домашний, как отблеск лампы в окне поздним вечером. Слово это прозвучало не просто как обещание, а как заклинание, пробуждающее в них всё самое родное: аромат клубничного торта, который Эд всегда любил, голос бабушки с её шуршащими пакетами, наполненными тайнами и подарками, папа с его глупыми шутками, мама, постоянно краснеющая из-за этого, и мягкий плед, пахнущий домом. Тревожное чувство всё ещё не покидало детей, но шаги их стали легче. Первая дверь открылась.

Глава 2: Белая чешуя

Всегда было любопытно: что же скрывается за кулисами? В городском цирке всё предельно ясно – гримёрки, реквизитные, костюмерные – места, где артисты ненадолго становятся обычными людьми. Но здесь, под шатром, не должно было быть ничего. Просто пол, натянутые канаты и ткань, за которой – трава, или, возможно – гравий. Однако мужчина открыл дверь, и за порогом не оказалось ни улицы, ни света. Только густая, плотная тьма, словно затянутая тканью ночи. Воздух вибрировал, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Адам стоял спокойно, будто знал, что именно ждёт его по ту сторону. Он смотрел в темноту с таким вниманием, словно пытался услышать её дыхание. Один шаг – и звук каблука глухо ударил по полу, будто разбудив пространство. Тьма дрогнула, как зеркало, покрытое пылью и отступила, обнажив странное помещение. Комнату, или отражение комнаты. Зеркала, десятки, сотни, бесконечные дубликаты реальности, уходящие в никуда. Свет здесь был мягким, зыбким, будто исходил не от ламп, а от самих стеклянных поверхностей. Стены не ощущались, только зеркала, которые, казалось, наблюдали за каждым движением. Фокусник шагнул внутрь, медленно вытянув руку вперёд, словно пробовал плотность воздуха. Его пальцы скользнули по пустоте, не встречая ни стекла, ни ткани. Он избегал смотреть в отражения, будто знал, что там можно увидеть. А дети стояли на пороге, чувствуя, как за их спинами будто бы сдвинулись декорации реальности. Шатёр, земля, тишина начали звучать иначе, как сон, который вдруг перестаёт быть просто сном.

– Входите, – прошептал он, и слова растворились в прохладном воздухе.

Мия шагнула первой. Её словно тянуло в эту зеркальную пустоту, где границы стирались, а отражения переставали подчиняться. Комната дышала ледяным воздухом, переливаясь обманчивым блеском. Не лабиринт, а ловушка: красивая, манящая, созданная чьим-то безумием. Здесь нужно было идти, не глядя по сторонам, чтобы не увидеть, как твоё отражение вдруг моргнёт тебе вслед. Эд застыл на пороге. Ненавидел такие места. С детства – тошнота, сжимающие виски тиски, паника, когда в зеркале движение возникает на секунду позже, чем должно бы. Сделал шаг. Дверь захлопнулась с сухим щелчком, будто ждала этого момента.

– Постойте! – крикнул он, и голос рассыпался эхом, как стекло.

– Копуша, чего так медленно? – донеслось в ответ. Голос Мии звенел, множился, отражаясь от стеклянных стен, будто смеялись сразу все её возможные версии, и каждая знала что-то, чего не знал он.

Эд рванулся вперёд. Лоб резко встретился со стеклом. Вскрик застрял в горле. Перед ним отражение: сестра и фокусник, но будто замедленные, плывущие в пространстве чужого мира. Он закричал снова, ответа не было. Только смех. Он звучал со всех сторон, заполняя уши, голову, грудь. Мигающий свет, всё вокруг одинаковое. Шаг, ещё один и ничего не меняется. Нельзя стоять, нельзя останавливаться. Руки вперед, как делал Адам, и движение вслепую. Тени шевелились в стеклах. Беззвучный шепот. Иногда он возвращался туда, где начинал. Минуты тянулись вязко, словно всё происходило под водой. Смех оборвался. Осталась только тишина и мерцающие лампы над головой.

– Кто-нибудь! – голос рассыпался в пустоте.

Никто не ответил. Отчаяние накрыло теплой волной. Он медленно опустился на пол. Поджал ноги, прижался лбом к коленям. Слёзы горячие, настоящие, хлынули сами. Вдруг тьма. Свет мигнул, на секунду погас. Сердце ударило раз, другой и на третьем ударе он увидел: на другом конце стояла фигура: высокая, тёмная, невозможная.

– Мистер Адам? Это Вы? – прошептал Эд, голос дрожал, как тонкая нить на ветру.

Фигура не ответила. Простояла мгновение – недвижимая, бездыханная – затем скользнула в сторону и растворилась в зеркальной глубине.

– Подождите! – он вскрикнул, и эхо разнесло его крик на сотни одинаковых отзвуков.

Он рванулся вперёд, забыв про осторожность. Слёзы застилали зрение, страх сжимал горло. Удар и лоб врезался в холодное стекло. Мир вспыхнул болью, затем погрузился во тьму. Эд рухнул на пол. Кровь тонкой, горячей струйкой потекла из носа. Тело отказывалось слушаться, будто придавленное невидимым грузом. В зеркале зашевелилось что-то белое. Чешуйчатый хвост извивался за стеклом, скользя по невидимой поверхности. Это была змея. Огромная, с глазами, как капли крови. Она кружила вокруг его отражения, тыкаясь мордой в преграду. Чёрный раздвоенный язык выстреливал вперёд, оставляя на стекле мутные следы. Её голова кружила вокруг тела, тыкаясь носом в стекло. Она не могла выбраться. И где-то в этой зеркальной бездне, сквозь шум в ушах, пробился голос.

– Эд? Эд, вставай!

Он вздрогнул, приподнялся на локтях. Голова раскалывалась, мир плыл перед глазами. Трава. Настоящая трава под пальцами. И Мия – живая, настоящая, с глазами, полными слёз, – уже обнимала его, дрожащими руками вцепившись в плечи. Люди. Их было много. Они столпились вокруг, протягивали руки, переговаривались встревоженными голосами.

– Дайте салфетку… Лёд… Воды! – кто-то выкрикнул из толпы.

Эд машинально принял салфетку, но не стал вытирать кровь. Шёпот нарастал, вопросы сыпались со всех сторон:

– Ты как?

– Как тебя зовут?

– Где твои родители?

Кто-то уже набирал номер скорой, торопливо диктуя адрес.

– Отойдите, дайте ему воздух! – резкий голос разрезал шум толпы.

Над Эдом склонилась девушка. Красивая до неестественности, будто сошедшая со старинного циркового листа афиши. Ее костюм сверкал, словно сотканный из тысячи блесток специально для волшебного номера. Золотистые волосы, уложенные в безупречный пучок, открывали лицо – безукоризненное, без единого изъяна, с кожей белоснежной и почти прозрачной. Лицо без пятнышка, без следов времени. Но больше всего поражали глаза – кристально-голубые, как замерзшие озера, с тем же ледяным холодом внутри. Ее красота была такой совершенной, что от нее хотелось отвернуться, но взгляд не слушался. Она наклонилась ближе, и ее пальцы осторожно коснулись его руки, будто боялась сломать, или словно прикасалась к чему-то чужому. Эд попытался встать. Тело не слушалось, пространство вокруг плыло, расплывались лица, шум, даже небо. Только кровь, медленно стекающая из носа, казалась чем-то реальным.

– О, Боже…бедненький, – прошептала она. Голос звучал ласково, но в нем было что-то, отчего по спине пробегал холодок, как от сладости, от которой неожиданно сводит зубы. – Пойдем со мной. Я отведу тебя к доктору.

– Спасибо, не надо…со мной всё хорошо, – тихо ответил он, не отрывая взгляда от ее ледяных глаз.

– Не бойся, – она слегка наклонила голову, – Я всего лишь остановлю кровь.

Голос у неё был по-прежнему ласковым, почти материнским, но в нём что-то дрогнуло. Какая-то фальшь, будто отрепетированная интонация актрисы, повторяющей знакомую реплику сотый раз. Эд покачал головой, коротко буркнул, что с ним всё в порядке. Его голос прозвучал приглушенно, а пальцы сжались вокруг сестринской руки. Они вместе возвращаются в шатёр. Девушка, что только что была рядом, исчезает, словно никогда и не существовала. Толпа рассаживается по местам, антракт заканчивается, шум рассеивается. Эд сидел, ссутулившись. В его глазах застыл немой вопрос. Он не помнил падения, не понимал, почему вокруг были встревоженные лица. Мия, не поворачивая головы, говорит едва слышно:

– Ты просто упал, – прошептала Мия, не поворачивая головы. – Без причины. Долго не приходил в себя.

Он не ответил. Только уставился вперед, будто вглядывался в туман. Свет погас. На мгновение воцарилась абсолютная тьма. В ней шевельнулся шорох, пронесся сдавленный вздох. На арену выходит Шпрехшталмейстер и его голос пронзает тишину. Он объявляет следующий номер:

– Загадочный танец со змеёй! Артистка Мэри!

Прожекторы выстреливают в темноту, выхватывая из мрака фигуру. В зале что-то меняется, тревога висит в воздухе, острая и необъяснимая. Из клубов дыма, словно из глубины чужого сна, появляется Мэри. Ее тело обернуто в струящиеся золото и изумруд, ткань сливается с кожей, мерцая при каждом движении, как змеиная чешуя. На ее плечах извивается длинная, гибкая змея цвета темного меда и бронзы. Она плавно скользит по рукам артистки, будто продолжение ее тела. Музыка начинается не сразу. Сначала лишь биение сердца, гулкое, как будто бьющееся где-то в самом шатре. Потом низкий, звериный гуд, будто кто-то провел смычком по натянутой струне. И под этот странный звук, Мэри начинает двигаться. Ее движения то медленные, как тень, то резкие, как вспышка молнии. Руки то раскидываются, как крылья, то изгибаются, как щупальца, то вьются в воздухе, словно гибкие лозы. Змея повторяет каждый ее изгиб – обвивает шею, скользит по бедрам, переплетается с ее телом, не боясь падения, не причиняя боли. Ее язык выстреливает в воздух, улавливая вибрации толпы. Глаза Мэри закрыты. Лицо спокойное, почти безмятежное, как у спящей. Но в каждом мускуле виднелся абсолютный контроль. Она не танцует со змеей. Она становится ею. Или, может быть, это она ведет ее, диктуя ритм, уводя в ритуал, понятный только им двоим. Свет меняется от золотого к зелёному, от зелёного к алому. На полу вспыхивают узоры, как древние символы, рисуемые огнём. Мэри кружится в вихре, змея словно вспархивает, вздымаясь вверх, образуя над её головой живой венец. В этот момент весь шатёр замирает. Кто-то забывает дышать. Кто-то чувствует, как по коже бегут мурашки. Танец больше не кажется номером, он становится заклятием, древним и неразгаданным. И вот финальный аккорд. Свет гаснет резко, как обрезанный ножом. В темноте слышится шепот, легкое шипение, будто эхо яда, который не причинил боли, но изменил что-то внутри навсегда. Танец достигает своего пика, движения Мэри становятся всё быстрее, резче, будто внутри неё что-то вырывается наружу. Змея, будто ощущая приближение развязки, извивается всё стремительнее. И вдруг остановка. Полная, гробовая тишина. Мэри замирает в нелепо изогнутой позе, как фарфоровая кукла, которую забыли опустить. Глаза широко распахнуты, в них вспыхивает нечто нечеловеческое. Она подносит руку к лицу змеи. Та медленно приподнимает голову, красные глаза сверкают. А потом – резкий, хищный рывок. Змея кусает ее. Тонкие клыки впиваются в шею, точно и быстро. Густая, молочная жидкость сочится из ранки. Тонкие клыки, но явственные, вонзаются в плоть. И в тот же миг, словно подкошенная, Мэри беззвучно валится назад. Падает, будто отброшенная невидимой рукой. Змея соскальзывает с её тела и уползает в темноту, исчезая под ареной. Артистка лежит неподвижно. Мёртвая. Шквал аплодисментов. Публика в восторге, люди смеются, хлопают, свистят, вскакивают на ноги. Никто не кричит, никто не зовёт помощи. Словно всё это – часть сценария. Как будто укус и смерть были идеальной финальной нотой танца. Свет медленно возвращается. Тело Мэри исчезает, словно растаяв в дыму. В воздухе остается лишь сладковатый, приторный запах. Аплодисменты не стихают. Люди кричат «браво!», глаза сверкают, лица озарены восторгом. Мия смеется, хлопает в ладоши, глаза горят. Она заворожена, увлечена этим странным, гипнотическим танцем, который закончился смертью – и почему-то это кажется ей прекрасным. Её ладони бьют всё быстрее, громче, чем у всех вокруг. Она даже привстаёт, чтобы лучше видеть сцену. Эд сидит рядом, и его руки остаются на коленях. Он не может пошевелиться. Сердце стучит слишком громко. Ему кажется, что только он понимает произошедшее. Только что он видел, как зрачки её глаз погасли не театрально, не в шутку, а по-настоящему. Видел, как змея скользнула прочь. Он смотрит на сцену, где уже почти не видно тела, скрытого мраком и дымом. Смотрит на сестру, захваченной чужим восторгом и чувствует: всё не так. Это неправда, это обман. Или, наоборот, страшная правда, которую все добровольно приняли как игру. Он хочет что-то сказать, окликнуть Мию, но слова застревают в горле, как будто у него отобрали голос. Ему вдруг становится холодно, всё представление, шум, аплодисменты отдаляются, будто он сидит под водой, а мир над поверхностью продолжает веселиться. А рядом Мия – она ещё продолжит хлопать, её улыбка слишком широкая, глаза слишком блестящие. Ладони хлопают в странном ритме. Сестра медленно поворачивает голову: уголки её губ неестественно подрагивают, будто кто-то дергает за невидимые ниточки.

– Разве не прекрасно? – шепчет она, и голос звучит неправильно, как запись, проигранная на неправильной скорости.

Из-под воротника её платья выползает тонкая чёрная ниточка, она извивается в воздухе, будто что-то вынюхивает, затем тянется к Эду. В последний момент он отшатывается. Прожектор гаснет. Когда свет возвращается, Мия сидит спокойно, руки сложены на коленях.

– Эд? – Девочка нахмурилась. – Ты чего, заснул, что ли?

Эд резко дёрнулся, будто его ударили током. Сердце колотилось так сильно, что боль отдавала в виски. Он моргнул несколько раз, с трудом фокусируя взгляд.

– Что? – его голос прозвучал хрипло, словно он долго не говорил.

Мия смотрела на него с обычным детским недовольством – брови домиком, губы поджаты. Никакого дыма, никаких ниточек.

– Ты вообще смотришь представление? – она толкнула его локтем. – Всё самое интересное пропускаешь!

Он медленно перевёл взгляд на арену. Всё вокруг снова ожило, сцена заливалась мягким золотым светом, а кто-то из артистов выносил на арену следующий реквизит, сверкающий блёстками. Эд моргнул, сглотнул.

– Ну ты чудной, – фыркнула Мия и снова зааплодировала, потому что начинался новый номер. – А вот это точно будет круто! Гляди!

Но он не смотрел. Закрыл глаза. Он чувствовал, как по спине пробегает холодок. Чувствовал, как сердце ещё стучит не в такт музыке. На арену выкатывают сверкающий, кружевной помост, словно часть огромной музыкальной шкатулки. Его грани усыпаны зеркальными осколками, отражающими свет в самых причудливых узорах. Над помостом тонкая дуга из золота и стекла, а под ней уже устанавливают лиловые шелковые занавесы, похожие на лепестки ночного цветка. Всё залито мягким, чуть сиреневым светом. Толпа возбуждённо переговаривается. Она выходит. С той же плавной грацией, в том же полупрозрачном платье, развевающемся, как туман. Бубенчики на запястьях звенят, как колокольчики на зимнем ветру. Волосы теперь собраны в высокую причудливую причёску. Змея снова ползет по её плечам, как послушная лента. Эд каменеет, он не может дышать, это невозможно. Он только что видел, как она упала. Бездыханная. Он помнит, как её тело ударилось об пол. Помнит странную тишину, предшествующую буре аплодисментов. Это не был трюк. Но вот она – танцует, как ни в чём не бывало. В глазах тот же ледяной холод. Ни шрама, ни царапины, ни намёка на смерть. Он резко поворачивается к Мие, хватает за руку, пальцы впились в её тонкое запястье.

– Ты видела? – его голос звучал хрипло, будто сквозь слой пепла. – Она же…

Мия закатила глаза и вырвала руку.

– Ага! – она рассмеялась, и в её голосе звенела та же беспечность, что и у всей толпы. – И что? Они, наверное, её клонировали. Ну или, типа магия! – она развела руками, как будто это объясняло всё. – Всё же это цирк!

Мия продолжала хлопать в ладоши, сливаясь с ритмом аплодисментов. Её движения были такими же механическими, как у всех остальных зрителей. Эд не отрывал взгляда от Мэри, наблюдая, как её тело изгибается с неестественной плавностью. Змея обвила её шею, будто живое украшение, а пальцы двигались странно. Он искал хоть малейший изъян, хоть намёк на правду, но перед ним было лишь совершенное представление. Свет, танец, гипнотическая красота и всё сильнее сжимающийся в груди холодный ужас. Не выдержав, Эд схватил сестру за руку и потащил к выходу. Их спасение было так близко – всего несколько шагов до пёстрой занавески, за которой должен быть обычный мир, свежий воздух, нормальность. Но когда он дёрнул за ткань, та звонко зазвенела, как хрусталь. Эд отпрянул – перед ними теперь была лишь гладкая зеркальная поверхность, тускло отражающая их испуганные лица. Отражения двигались с едва заметным опозданием, словно кто-то неумело копировал их движения. Он медленно обернулся. Зал замер. Ни единого аплодисмента. Зрители сидели неподвижно: прямые спины, головы, повёрнутые к сцене, застывшие улыбки. Ни грудь не вздымалась, ни веки не моргали. Мёртвая тишина. Свет в шатре дрогнул, погас, затем вспыхнул вновь – теперь холодным, синеватым свечением, как в морозильной витрине. Стены начали мерцать, под тканью пробегали молнии. Яркие цирковые краски стекали вниз, как расплавленное стекло, заполняя трещины в полу. Всё вокруг теряло форму, словно цирк был лишь хрупкой оболочкой, и теперь эта иллюзия разрушалась. Эд потянул Мию к ещё целой части шатра, где зеркальные панели только начинали пульсировать и искажаться. Земля уходила из-под ног, мир качался, как корабль в шторм. Каждый их шаг отдавался глухим гулом, будто они бежали по тонкому льду, готовому в любой момент треснуть. Они пробирались через ряды, которые теперь расползались, как мокрый рисунок. Стулья изгибались в невозможных углах, превращаясь в лестницы, ведущие в пустоту. Купол шатра то раздувался, то сжимался, словно хотел проглотить их. Эд оглянулся. Мия всё ещё была с ним, он чувствовал её тёплую руку в своей, слышал её прерывистое дыхание, но она молчала.

– Мы почти вышли, – прошептал Эд, сжимая руку сестры. – Ещё чуть-чуть…

Перед ними вздымалась стена зеркал, но это были не просто зеркала. Их поверхность пульсировала, как живая плоть. В глубине стекла мелькали отражения: лица зрителей, сцена, Мэри со змеями, его собственное искажённое лицо, лицо Мии. Кадры сменяли друг друга, будто мир застрял между снами. Эд вдруг осознал – он не чувствует тепла её ладони.

– Мия?

Она не ответила. Её глаза были открыты, но пусты. Два стеклянных шарика, отражающих мерцающий свет. Она стояла неподвижно, без дыхания, без дрожи.

– Мия…? – его голос сорвался.

Он разжал пальцы, и её рука рассыпалась светом, как треснувшее стекло без звука и следа. На зеркальной стене остался лишь её силуэт, будто она всегда была лишь отражением. Эд застыл, с широко распахнутыми глазами. Он стоял один в бесконечной зеркальной пустоте. Шатёр исчез. Теперь его окружали бесконечные стеклянные стены, где каждое отражение улыбалось ему чужими чертами. С потолка свисали ленты дыма, застывшие в кристаллах. По полу скользили тени без источников. В тишине эхом отдавались шаги. Зеркало перед ним дрогнуло. Свет вздохнул и за гладью, за тончайшей гранью, шевельнулось что-то живое. Из глубины медленно выступила фигура. Сначала силуэт, затем – лицо. Мэри, та же и не та. Её кожа стала фарфоровой, волосы колыхались, будто в невидимой воде. Глаза светились тусклым золотом змеиных зрачков. Она скользила вперёд, не касаясь пола, словно зеркала сами несли её к нему.

– Наш мальчик всё понял, – раздался её голос, эхом отражаясь от стеклянных стен. Звук приходил со всех сторон сразу, будто само пространство говорило её устами. – Браво, Эд. Ты даже сбежал. Почти.

Он застыл на месте, лишь пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Сердце колотилось так сильно, что пульсация отдавалась в висках и перехватывало дыхание.

– Где Мия? – вырвалось у него шёпотом, больше похожим на стон.

Уголки губ Мэри поползли вверх, растягиваясь в неестественно широкой улыбке. Её пальцы скользили по невидимой поверхности зеркала, будто она ласкала невидимую клетку изнутри.

– О, она была восхитительной частью представления. Такая сговорчивая, такая податливая.

С лёгкостью скользя по воздуху, Мэри сделала шаг вперёд и вышла из зеркального плена, словно переступая невидимый порог. Пространство вокруг неё дрожало, подчиняясь, словно радуясь её появлению.

– Тебе понравилось моё выступление? – Она описала плавную дугу вокруг него, каблуки её босоножек не касались пола, но каждый шаг сопровождался хрустальным звоном.

Эд инстинктивно отпрянул назад, но спиной упёрся в холодную зеркальную поверхность. В отражении его собственное лицо, искажённое страхом, дёргалось в такт учащённому дыханию.

– Что Вам от меня нужно? – прошептал он, и голос сорвался на хрип.

Мэри склонила голову под изящным углом. В этом движении была кажущаяся нежность, почти материнская забота.

– Всего ничего, дорогой, – прошептала она, протягивая руку с неестественно длинными пальцами. – Просто останься.

Её глаза вспыхнули неестественным светом. Рука тянулась к нему, но движения были неправильными, пальцы выворачивались в суставах, ломались в локтях, изгибались под невозможными углами, будто подчинялись не анатомии, а какой-то извращённой воле. В этой театральности сквозило что-то звериное, первобытное. Красота, доведённая до абсурда, превратившаяся в кошмар. Эд стоял, парализованный. Его разум кричал "беги", но тело отказывалось верить в реальность происходящего. А она продолжала ласково говорить, словно убаюкивая ребёнка:

– Я чувствую, как ты дрожишь. Даже когда стоишь так храбро. – Её голос струился, как мёд. – Знаешь, что это значит?

Её тень уже лизнула его ботинки. От неё исходил холод, как из подземелья, куда никогда не проникало солнце. Пол под ногами начал трескаться, образуя узоры, похожие то ли на кровеносные сосуды, то ли на корни ядовитого растения. Эти трещины медленно, неумолимо тянулись к его ступням.

– Это значит, что ты живой. – Она облизнула губы, и в этот момент её зрачки вытянулись в вертикальные щёлочки. – А живое всегда вкуснее.

Её улыбка растянулась до невозможного. Из-за губ показались зубы, мелко дрожащие от нетерпения. Они поскрипывали, будто сами по себе испытывали голод. Мэри подняла руку с пульсирующими под кожей тенями. Что-то живое копошилось внутри, рвалось наружу. Когда её пальцы приблизились к его лицу, Эд почувствовал, как кожа на щеке начинает гореть, будто к ней приложили раскалённую проволоку. Её глаза больше не напоминали человеческие, теперь это были воронки, закручивающиеся в бесконечные спирали, готовые засосать его сознание в пустоту.

– Эд! – голос прорвался сквозь стеклянный мрак, как нож сквозь плёнку.

– Эд, ты слышишь нас?!

Словно молния ударила в стекло. Два голоса врезались в эту зеркальную пустоту – один звонкий, почти детский, но с дрожью отчаяния, другой хриплый, резкий. Мэри замерла. Её улыбка исчезла так резко, будто её стёрли. Рука дёрнулась в судороге, как у куклы, у которой внезапно перерезали все нити. Она резко выпрямилась, и её глаза, только что спирали безумия, вдруг потемнели, зрачки расширились до чёрных бездн.

– Нет… нет, только не он… – прошипела она, и в голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх.

Голос Адама нарастал, приближался, и с ним странный вибрирующий звон, будто кто-то бил хрустальным молотком по тысяче бокалов. Зеркала вокруг задрожали, их поверхность помутнела, как запотевшее стекло. Эд обернулся. Где-то там, в глубине одной из отражающих стен, мелькнули два силуэта бегущие к нему. Один – девочка с развевающимися волосами, лицо бледное, глаза горели. Не стеклянным блеском, как у той "Мии", что рассыпалась у него в руках, а настоящим, яростным огнём. И Адам – он бежал впереди, сжимая в руке тот самый цилиндр, но теперь он казался тяжелее, массивнее, будто наполненный чем-то нездешним.

– Эд, назад! – рявкнул Адам, и его голос гремел, как удар грома. – Не слушай её!

Мэри взвыла. Нечеловеческий, скрежещущий звук, будто рвётся металл. Её лицо исказилось, кожа поползла, как воск, обнажая на мгновение что-то, что было под ней.

– Ты не уйдёшь, – прохрипела она, но голос уже двоился, трещал, как испорченная пластинка.

Стеклянные стены задрожали, издавая жуткий скрежет, подобный скрипу ножа по стеклу. Трещины, словно живые существа, расползались по зеркальным поверхностям, образуя причудливые узоры, напоминающие кровеносную систему какого-то чудовищного организма. В отражениях вспыхивали и гасли кроваво-красные и ядовито-зелёные блики, создавая жутковатый световой хаос. Мэри затряслась. Сначала кожа на её лице и руках начала пузыриться и шевелиться, будто под ней копошились тысячи крошечных существ. Затем её глаза расплылись, белки налились багровым, зрачки исчезли, превратившись в два кровавых шарика. Когда мир вокруг рухнул с оглушительным грохотом, Эд и Мия инстинктивно закрыли лица руками. Ослепительная вспышка белого света хлынула со всех сторон, проникая даже сквозь сомкнутые веки. Свет погас так же внезапно, как появился. Когда зрение вернулось, они увидели, как лабиринт сомкнулся вокруг них вновь. Пол под ногами затрясся и Эд рухнул на колени, его пальцы впились в холодный кафель. Раздался сухой треск. Мэри выгнулась в судороге, её плечи щёлкнули, руки вывернулись в суставах с характерным хрустом сухих веток. Пальцы начали срастаться, кожа слезала лоскутами, обнажая блестящую белую чешую. Там, где секунду назад было человеческое тело, теперь извивалось что-то бесформенное, будто сброшенная оболочка. Из этого клубка плоти хлынула змеиная голова. Гигантская белая змея вздымалась теперь перед ними, её чешуя переливалась перламутром под призрачным светом. Раскалённые угольки глаз пылали ненавистью, раздвоенный язык мерцал, как стеклянный клинок. Чудовище изогнулось мощными кольцами, разбивая зеркала вокруг. Когда хвост обрушился на пол, трещины расходились по кафелю, повторяя узор её новых вен.

– Бежим! – крикнул Эд, его голос сорвался от ужаса.

Мальчик не успел даже подумать, пальцы впились в руку Мии, и они рванули вперёд, не разбирая пути. Змея метнулась следом, зеркальный лабиринт взорвался хаосом. В осколках стекла мелькали тысячи отражений то змеиной головы, то их собственных перекошенных страхом лиц, то рвущегося, как бумага, пространства. Они мчались, спотыкаясь между зеркальных стен. Скользкие проходы озарял лишь зыбкий свет. Адам бежал позади, его дыхание хрипело, как сломанный мех аккордеона. Сердца колотились так сильно, что казалось – вот-вот разорвут грудную клетку. Вдруг послышался стеклянный звон, мгновенный, как трещина по нервам. Мия резко обернулась, и волосы хлестнули её по лицу, как холодные плети.

– Эд, что это…?

– Не смотри, – резко перебил он, но было поздно. В одном из зеркал мелькнул алый блеск – два огненных глаза, немигающих, лишённых всего человеческого. На мгновение они исчезли, будто змеиная тень скользнула по стеклянной поверхности, не задерживаясь.

– Зеркала! – голос Адама прозвучал резко, как удар хлыста. – Она движется по ним!

Пространство вокруг начало пульсировать, искажаться. Зеркальные поверхности вздрагивали, как живые существа, отражения в них расплывались и собирались вновь, будто змея стала частью самой их структуры. Где-то совсем рядом раздался лёгкий, почти ласковый шорох. Впереди раздался резкий треск, будто мощный хвост ударил по стеклу. Стало ясно: чудовище не просто преследует их, оно играет с ними, как кошка с мышью.

– Назад! – внезапно вскрикнула Мия и резко дёрнула Эда в сторону. Как раз вовремя. Зеркало, мимо которого они только что пробежали, с треском лопнуло. Из трещины вырвался язык багрового пламени, оставляющая на полу дымящиеся пятна.

– Она может атаковать изнутри зеркал! – Адам кричал, но его голос почти терялся в нарастающем грохоте разрушающегося лабиринта.

В этот момент все зеркала вокруг одновременно дрогнули, и в каждом из них мелькнул отблеск белой чешуи.

– Нам нужно укрытие. Где нет зеркал! – Эд с трудом перевёл дыхание, оглядываясь через плечо.

И в тот самый момент, когда надежда казалась потерянной, Мия заметила в одном из поворотов старую деревянную дверь с потрёпанной краской.

– Там! – её крик прозвучал одновременно испуганно и восторженно.

Они рванули к спасительному выходу, когда позади раздался глухой взрыв. Одно из зеркал лопнуло, и сквозь осколки вытянулась блестящая чешуйчатая пасть. Острые как бритва зубы щёлкнули в воздухе, едва не задев Адама, прежде чем исчезнуть обратно в стеклянной поверхности. Дверь захлопнулась за ними с тяжёлым стуком. Абсолютная темнота. Воздух был густым от запаха пыли, старой древесины и чего-то сладковато-прогорклого. И ошеломляющая тишина после безумного грохота.

– Она не может пройти сюда? – Мия нервно прижалась спиной к стене, её голос дрожал.

– Временно, – Адам вытер лоб рукавом. – Но она найдёт способ. Мы лишь выиграли немного времени.

Эд опустился на колени, его тело всё ещё колотилось мелкой дрожью. Он понимал – это не конец. Это только начало настоящей охоты. И Мэри больше не улыбалась. Теперь в ней было только голодное безумие. Гул в ушах утих. Темнота наполнилась пылью и запахом старого грима, прогорклых духов, чуть сладковатым, как у засушенных цветов. Здесь было прохладно и тихо, как в музее забытых лиц. Гримёрка. Занавески из тяжёлой парчи, потемневшее зеркало, не отражающее уже ничего, исписанное выцветшими надписями помадой. Пёстрые перья, растрёпанные парики, порванные перчатки, бутылочки без этикеток. Всё было в беспорядке, как будто хозяйка покинула это место навсегда. Пыль в гримёрке оседала медленно, словно даже она боялась тревожить тишину. Что-то в этой комнате отзывалось неприятным холодом внутри, словно здесь не раз кто-то плакал. Мия скользила взглядом по беспорядку, её пальцы непроизвольно сжали край стола, когда она заметила рассыпанные фотографии. Эд уже наклонился над ними. Из-под пожелтевшего письма выглядывало женское лицо с уверенной улыбкой, рядом с ней – мужчина. Мия заметила фотографию на секунду позже. Адам двинулся быстрее мысли. Его рука накрыла фотографию с неестественной резкостью, словно обжигаясь от изображения. Без единого слова он сложил снимок пополам и спрятал во внутренний карман. Его спина оставалась прямой, но на мгновение плечи дрогнули. Он даже не посмотрел на детей. Сделал вид, что они этого не видели, что ничего не случилось. Мия наблюдала внимательно, потом опустила глаза, делая вид, что ничего не заметила. Но в её цепкой детской памяти этот жест отпечатался навсегда. Мия ничего не сказала, но теперь она слушала его иначе. Тишина в гримёрке стала зыбкой, напряжённой. Но вдруг где-то глубоко в коридорах зеркального лабиринта снова донёсся шорох. Он не был громким, скорее, шелестящим, как если бы кто-то провёл ногтями по стеклянной поверхности изнутри. Едва слышно, но достаточно, чтобы кожа на затылке покрылась мурашками. Адам застыл. Его лицо изменилось, не страх, а сосредоточенность, напряжение, словно он почувствовал чьё-то присутствие, прежде чем услышал его.

– Она возвращается, – его шёпот прозвучал как приговор.

Он направился к двери, двигался не как защитник, а как палач, идущий на последнюю казнь. Руки методично проверяли карманы: холодный металл ключа, шершавую поверхность зажигалки, складки тёмной ткани, что на ощупь напоминала крыло летучей мыши. В последний момент из рукава выскользнул блестящий предмет, какой-то странный гибрид циркового реквизита и холодного оружия, с зазубренными краями, напоминающими лезвие карточного ножа.

– Останьтесь здесь, – голос слышался как скрип заржавевших часовых механизмов. – Что бы вы ни услышали – не выходите. И ради всего святого, не смотрите в зеркала.

Он не дал времени на возражения. Дверь захлопнулась с окончательностью крышки гроба. В гримёрке стало тихо, будто их замуровали в склепе. Но за стеной начался кошмар – стеклянный ад. Глухие удары, будто кто-то бил кувалдой по хрустальным гробам. Визг лопающегося стекла, перемежаемый змеиным шипением, от которого кровь стыла в жилах. Свет мерцал, как при эпилептическом припадке, сине-белые вспышки рождали в зеркалах тысячи безумных отражений. Адам шёл по этому безумию, как сомнамбула. Его тень множилась, растягивалась, скручивалась в спирали. И тогда она материализовалась – белая как известняковый саван, чешуя переливалась мертвенным перламутром. Пасть разверзлась, обнажая клыки-стилеты, глаза горели как раскалённые угли в пепле. Она вывернулась из зеркала с хрустом ломающихся стёкол. Адам не дрогнул, цилиндр в его руках ожил. Карта вспыхнула в его руке, она превратилась в изогнутый клинок. Бросок и лезвие вонзилось в чешуйчатую шею. Змея взвыла, от её крика задрожали стены. Цепь из второй карты опутала её, как удавка, но тварь рванулась вперёд, и хвост снёс полметра зеркальной стены. Осколок рассек Адаму щеку, кровь потекла по подбородку тёплыми струйками. Третья карта вспыхнула алым шаром, взрыв ослепительного света оставил на чешуе чёрные подпалины. В отражениях на секунду застыли искажённые гримасы, словно сам лабиринт корчился от боли. Змея сбила его с ног, цилиндр покатился по полу. Горячее дыхание смерти уже обжигало лицо, когда он вонзил в разверстую пасть последнюю карту. Змея закричала, стекло треснуло, лабиринт застонал. Она исчезла, утянув с собой часть реальности, зеркала потускнели, будто покрылись пеплом. Адам поднялся, вытирая ладонью кровь со щеки. Его цилиндр лежал рядом, слегка помятый.

– Прости, Мэри, – он говорил не змее, а той девушке со старой фотографии.

Из глубины зеркал проступила тень. Сначала размытая, будто отблеск луны на поверхности воды. Постепенно очертания становились четче, проявлялись тонкие черты бледного лица Мэри. Но теперь в её глазах не было змеиной злобы, только бесконечная усталость, почти человеческая тоска. Она прижала ладони к стеклу с той стороны, как заключенная, касающаяся прутьев своей клетки.

– Отпусти меня, Адам, – её голос звучал хрипло, словно сквозь толщу воды.

Тишина между ними натянулась, как старая паутина, готовая порваться от малейшего движения. Адам стоял неподвижно, его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. В зеркальном отражении рядом с её силуэтом он выглядел иначе, будто по ту сторону стекла жил совсем другой человек. Он медленно опустил руку, пальцы разжались. В глазах мелькнула боль, но решение было непоколебимым.

– Нет, – его голос прозвучал глухо, будто доносился из-под земли. В углу гримерки паук сплел паутину между разбитой лампой и портретом давно забытой артистки.

Мэри замерла в зеркале, ее платье внезапно покрылось плесенью, которая тут же исчезла.

– Мы ведь уже столько лет играем этот спектакль, – прошептала она, и в глазах мелькнуло что-то древнее страха.

Адам медленно поднял руку. Его перчатка истлела на пальцах, обнажив желтоватые кости. Средний палец поднялся в характерном жесте, но вместо злости в движении была лишь вековая усталость.

– Ты всегда была ужасной актрисой, – проворчал он, и пыль посыпалась с его плеч. – Даже в смерти переигрываешь.

Когда он вышел, дети заметили, как его тень на секунду осталась на стене, не соответствующая движениям человека. В зеркале Мэри вдруг показала язык, черный, сухой, как мумифицированный цветок и растворилась в пятнах сырости. В воздухе повис запах затхлых цветов и старой косметики. Фокусник ввалился в гримерку, швырнув дверью так, что со стены упал пожелтевший афишный лист. Его рубашка висела клочьями, обнажая бледную кожу с синеватыми прожилками. Засохшая кровь на скуле напоминала подтеки старого грима. Он плюхнулся на табурет, который жалобно скрипнул под ним, будто протестуя против такого обращения. Пальцы, дрожащие от напряжения, нашли на туалетном столике пузырек с чем-то мутным. Выпил залпом, даже не поморщившись, хотя жидкость оставляла на губах маслянистый блеск, похожий на ртуть. В его движениях сквозила не просто усталость, а та изношенность, которая бывает у вещей, переживших своих хозяев. Когда он снял перчатки, под ними оказались ногти странного сиреневого оттенка, будто они десятилетиями впитывали свет рампы.

– Всё в порядке, – его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. – Она ушла.

Ни оправданий, ни сожалений. Просто констатация факта, словно речь шла о прерванной репетиции, а не о встрече с гигантской змеёй. Он встаёт и подходит к туалетному столику, пальцы фокусника скользят по раме зеркала, оставляя кровавые отпечатки на потрескавшемся дереве. Он схватил черный платок со стола и резко провел им по лицу. Платок упал обратно, сложившись в странную форму, напоминающую крылья летучей мыши. Мия не проронила ни слова, но в ее памяти навсегда запечатлелось: как его рука дрожала, когда он поправлял манжеты. Как в уголках глаз собрались морщины, которых не было час назад. Как запахло сладковатой плесенью и тленом, когда он прошел мимо. Эд кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Нам нужно идти, – Адам щелкнул пальцами, и лампочка над зеркалом мигнула, осветив на мгновение пустые отражения, в которых что-то шевельнулось.

Когда он открыл дверь, из гримерки вырвался ветерок, хотя окна были наглухо закрыты. В зеркале остались лишь размытые силуэты и пятно, похожее на отпечаток ладони, медленно сползающее вниз. Вторая дверь скрипнула, будто ее открывали впервые за много лет.

Глава 3: Диана

После того как лабиринт зеркал сомкнулся за их спинами, оставив странный гул в ушах, Эд не мог отделаться от чувства, что кто-то, или что-то всё ещё следит за ними. Его пальцы сжимали руку сестры, но в груди уже кипело другое – тревога, злость и нарастающее подозрение.

– Мистер Адам… – выдохнул он, не двигаясь с места. – Что это за место? Что здесь происходит?

Фокусник, казалось, не услышал. Он продолжал идти, не оглядываясь, будто вопрос Эда был пустым звуком.

– Эй! – жёстче сказал Эд. – Я серьёзно. Мы не сделаем ни шага, пока Вы не скажете, что вообще здесь творится.

Мия тревожно посмотрела на брата, затем на фокусника. Эд крепче сжал её ладонь, словно сам себе придавая уверенности. Он остановился и Мия вместе с ним. Адам замер. Его лицо оставалось спокойным, почти безучастным, как у актёра, повторяющего уже сто раз сыгранную роль. Губы не дрогнули, веки не моргнули. Казалось, даже дыхание остановилось. Он стоял так несколько секунд, превратившись в живую статую фокусника, застывшего перед кульминационным номером. Потом, без единого слова он развернулся и пошёл вперёд. Его спину не выдало ни малейшее напряжение, шаги оставались размеренными и чёткими. Он двигался с той же лёгкостью, с какой бы выходил на арену перед тысячной толпой, абсолютно уверенный, что зрители последуют за каждым его движением. Дети для него были чем-то само собой разумеющимся – очередные зрители в бесконечном представлении. Его молчание говорило громче любых слов: "Вы последуете за мной, потому что альтернативы нет". И самое страшное: он был прав. Эд застыл, будто корнями врос в пол. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках ровно в такт с пульсирующим светом, что играл в стеклянных стенах. Он неотрывно следил, как фигура фокусника становится все меньше, растворяясь в зыбкой дали коридора.

– Он…нас бросает? – голос Мии дрожал, когда она тянула брата за рукав, оставляя на ткани мокрые отпечатки пальцев.

Ответа не последовало. Перед глазами Эда вспыхнули обрывки памяти: ночная ярмарка, клубящийся туман, тени, что извивались как живые. Острые клыки, впивающиеся в плоть. Их безумный бег наугад, а нечто невидимое цеплялось за одежду, пытаясь оттащить в темноту. Этот ужас вернулся сейчас. Эд понял: если Адам исчезнет, тьма снова оживет и кошмар повторится. Горло сжал спазм. Пальцы вцепились в руку сестры так, что побелели костяшки. Первый шаг дался с усилием, будто он поднимал всей тяжестью собственного страха. Затем второй и третий. Мия, все еще оглядываясь на пустые зеркала, покорно засеменила следом. Когда Эд наконец поравнялся с фокусником, он резко шагнул вперед, преграждая путь. В глазах горело то, что сильнее страха – яростная решимость.

– Могу я получить ответ на свой вопрос? – голос Эда дрожал, но звучал твёрдо. – Мы не можем вечно бросаться в темноту, как слепые котята!

Адам остановился. Медленно опустил голову смотря на детей, словно его шея скрипела от вековой усталости. Его лицо оставалось каменным, ни морщинки беспокойства, ни искры сочувствия. Только бесконечная, мертвая выдержка.

– Вы так и будете молчать?! – Эд сделал шаг вперед, ноги чуть подкашивались от ярости. – Мы не Ваши марионетки!

Мия осторожно прикоснулась к его локтю. Когда Эд обернулся, в ее глазах он увидел то же, что кипело у него в груди – страх, смешанный с яростью. Ее пальцы сжали его рукав не для успокоения, а в молчаливой солидарности. Адам выждал паузу.

– Ещё рано, паренёк. – наконец произнес он. – Просто доверьтесь.

Эд стиснул зубы. Его кулаки дрогнули.

– "Доверьтесь"? – Он посмотрел на фокусника, будто пытался пробить взглядом насквозь. – Легко сказать, когда всё знаешь. А если мы опять окажемся в ловушке? Одни. Без выхода. Вы тогда тоже будете твердить про "рано"?

Мия опустила взгляд, но лишь на мгновение. Это бесстрастное спокойствие в голосе Адама тоже начинало её раздражать. Когда она заговорила, ее тихий голос резал острее крика:

– Вы всегда так отвечаете? Когда людям страшно? Когда они просят помощи? Просто бросаете "доверьтесь" и отворачиваетесь?

Фокусник посмотрел на неё. Его веки дрогнули – это был первый живой жест за весь разговор. Он смотрел на Мию так, будто видел ее впервые.

– Это не ответ, – продолжила она, поднимая подбородок. – Это, как будто, Вы от нас отстраняетесь. Мы не багаж, который Вы тащите за собой. Мы тоже чувствуем и хотим знать правду.

В её голосе всё ещё звучала детская мягкость, но под ней уже зарождалась твёрдость. Та самая, что вырастает, когда ребёнка слишком долго держат в неведении. Эд снова посмотрел на сестру. В его взгляде мелькнуло что-то новое – может, гордость. А может, просто удивление от того, что она сказала то, чего он сам не смог сформулировать. Адам ничего не ответил. Лишь слегка опустил глаза и направился к дверному проёму. А за ним – тьма, снова зовущая, снова без объяснений. Он чувствовал, как она дрожит и сам дрожал. Но теперь выбора не было. Если бы он снова остался, снова начал спорить, Адам просто ушёл бы. А остаться в этом месте без него, без хоть какой-то опоры, было страшнее, чем шагнуть в темноту. Фокусник обернулся, указывая вглубь зала. В дальнем углу зиял дверной проём. За ним ничего. Лишь глухая, живая тьма. Плотная, как воск, и такая же липкая. Адам подошёл и протянул руку, строгий взгляд будто приказывал: "Шагайте". Эд, сжав сестру в объятиях, колебался. Потом медленно протянул руку в ответ. Мия заглянула в проём и тут же отпрянула. Она замерла на пороге, будто упёрлась в невидимую стену. За гранью только тьма. Никаких очертаний, ни звука, ни тени. Только вязкая, живая пустота. Её дыхание участилось, грудь сжалась, будто от холода, но холод шёл изнутри. Руки задрожали, губы приоткрылись, но ни слова не сорвалось с языка. Тело знало этот страх лучше, чем разум. Она покачала головой, и слёзы выступили на глазах. Эд обернулся к ней:

– Всё хорошо, мы вместе…

Но её уже не было здесь. Она утонула в своём страхе, в воспоминаниях, где темнота была настоящим врагом. И теперь она отказывалась идти. Адам нахмурился, переведя взгляд с девочки на зияющий проём, затем снова на Мию. Слёзы уже катились по её щекам. Эд обнял крепко её, как тогда.

– Что с ней? – удивлённо спросил фокусник.

– Вы можете…включить свет? – глухо пробормотал Эд.

Адам покачал головой. Там не было света. Его и не могло быть.

– Она боится темноты? – мягко спросил Адам.

– Да…Простите. Она не пойдёт.

Адам медленно подошёл к дверному проёму, за которым сочилась тьма. Он остановился на самом краю, не переступая порог, словно чувствовал: одно неосторожное движение, и они снова отстранятся. Он видел, как дрожит Мия, как Эд смотрит на него настороженно, всем телом готовый заслонить сестру. Слова здесь были бесполезны. Обещания в этих стенах звучали пусто, их можно было разбить так же легко, как зеркала позади. Тогда Адам достал из цилиндра маленький мешочек, перекатывал его в пальцах, пока не высыпал на ладонь крошечные стеклянные шарики. Они засияли мягким, пульсирующим светом. На мгновение в воздухе повисло ощущение, знакомое каждому, кто когда-то сидел у костра, слушая сказки. Он не объяснял и не уговаривал, просто присел на корточки, опустившись до их уровня, и рассыпал шарики по полу перед входом в коридор. Свет от них был слабым, не разгонял тьму, но очерчивал в ней тонкие линии, как тропу. Адам провёл по ней пальцем, предлагая маршрут. Это не была ловушка. Не уловка. Он не требовал идти, он просто показывал, что путь может быть чуть менее тёмным. Мия молча наблюдала, на её лице боролись страх и что-то ещё: сомнение, поднимающееся из самых глубин. Она не верила, но видела: он не пытался заставить, в этом было что-то новое. Эд шагнул вперёд, встал рядом с сестрой. Его тело напряглось, взгляд стал колючим. Руку Мии он не отпускал. Та сжала его пальцы, но уже не так судорожно, как прежде. Свет шариков дрожал в такт её дыханию. Адам оставался на месте. Ничего не говоря, лишь чуть кивнул, как бы признавая их право бояться. Они стояли перед тьмой в тишине, где даже мысли звучали слишком громко. Свет мерцал, дразня: вот путь, но решать только вам. Эд медленно сделал шаг, будто ступал не на пол, а на тонкий лёд над чёрной водой. Руку сестры сжал крепче. Мия, колеблясь, двинулась следом – словно только вместе они могли оторваться от земли. Внутри всё было натянуто, как струна. Никто не верил до конца. Страх сидел в каждом, но не перед темнотой, а перед этим странным взрослым с его слишком правильными словами и взглядом, который часто ускользал. Сомнение шептало: а если это очередной фокус? Новая ловушка? Но оставаться было страшнее. Позади оставались зеркала с живыми отражениями, события, от которых хотелось бежать. Впереди хоть и тьма, но другая. Мия прошла немного и оглянулась. Адам стоял на месте, не торопил, не подталкивал. На его лице читалась усталость, что-то тихое, почти человеческое. Доверие не просто свет, который включается щелчком, оно рождается медленно, сквозь тревогу, шаг за шагом. Эд не хотел идти, но знал: ждать намного хуже. Он спрятал руку сестры в своей ладони, будто укрывая там всё, что оставалось в нём живого. Её маленькая тёплая ручка дрожала, но сжимала его пальцы без тени сомнения, она шла не за светом, не за фокусником, а за ним. И эта вера жгла сильнее любой ответственности. Он сдерживал дыхание, чтобы она не услышала, как дрожит его грудь. Шаги давались с трудом, будто приходилось пробиваться сквозь собственную тень. Свет шариков отражался в глазах, но не касался души, там по-прежнему было темно. Эд не чувствовал себя храбрым. Не был готов. Но знал: Мия рядом, она не отстаёт ни на шаг. В её движениях читалось напряжение, но не колебание. Она верила ему – это чувствовалось в каждом прикосновении, в каждом шаге, которым она доверяла ему свою уязвимость. Спина Эда выпрямилась чуть больше. Неуверенность не исчезла, уступив место чему-то другому. Чему-то, что не требовало быть сильным. Мия шла медленно, разглядывая стены. Пятна на них превращались в каракули, каракули – в рисунки. Они появлялись будто сами собой под дрожащим светом. Одни – наивные, радостные. Другие – тревожные, с перекошенными лицами и тёмными пятнами, будто нарисованные в страхе. Вдруг она остановилась. Один рисунок выделялся: девочка с тёмными волосами стояла на пустом фоне, сжимая в руке ярко-красный шарик. Рядом – размытая фигура. То ли шатёр, то ли что-то большее, полосы и линии, будто остатки чего-то важного, что исчезло, оставив лишь призрак. Мия застыла. Что-то в этом изображении задело её. Приглядевшись, она увидела: глаза девочки простые точки, губы лёгкая тонкая черта, но в позе, в том, как та держала шарик, читалось одиночество. Кто она? Кто её нарисовал? Почему стоит одна перед исчезающим нечто? Эд подошёл молча, встав рядом. Мия не оборачивалась, но чувствовала его присутствие. Рисунок будто смотрел на них всем своим стёртым миром, просил о чём-то. Мия провела пальцами по краю изображения. Шершавая поверхность. Чуть ниже стёртая надпись мелом, лишь несколько букв уцелело. Прочитать было невозможно. Они стояли молча, и рисунок будто дышал вместе с ними. Эд наклонился, разглядывая размытые линии. Шатёр? Дом? Или просто игра воображения? Шаги сзади. Адам подошёл неспешно, остановился позади них, сложив руки за спиной. Его обычно строгое лицо изменилось, взгляд смягчился, будто он узнал что-то знакомое. Тишина повисла между ними, никто не хотел разрушать момент словами. Адам сделал полшага вперёд. Взгляд скользнул по шарику, размытому фону, снова по девочке. Он наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри, провёл пальцами по рисунку. Эд и Мия молчали, но присутствие взрослого, впервые не давящего, а просто находящегося рядом, удивляло. Адам опустил взгляд, встретился глазами с Эдом. Ни приказа, ни напора, только едва уловимая мягкость. Зрачки неловко перевелись на картинку, его пальцы замерли в сантиметре от стены, будто он боялся прикоснуться, будто узнавал линии, но не решался признаться даже себе. Эд растерялся: фокусник не казался чужим. Мия снова посмотрела на рисунок. Девочка с шариком стояла всё так же одна. Но теперь, в тени трёх молчаливых фигур, её одиночество казалось меньше. Пальцы Мии потянулись к размытому пятну, она хотела дорисовать, вернуть девочке её мир. Но под рукой не было ни мела, ни красок. Адам, словно угадав её мысли, снял цилиндр и достал старый деревянный пенал. Открыл его бережно, как что-то очень личное. Внутри лежали разноцветные мелки и пастель, потрёпанные, но ещё яркие. Протянул Мии без слов. Та удивлённо посмотрела на него, затем на мелки, губы дрогнули. Она взяла красный и подошла к стене, осторожно вывела линии, восстанавливая то, чего, возможно, никогда и не было. Здание? Фонарь? Просто дом, который хотелось бы иметь? Эд, помедлив, выбрал тёмно-синий мел. Встал рядом, добавил дорожку, уходящую вглубь рисунка. В скрипе мела по стене, в наклонах голов, в сосредоточенных взглядах что-то изменилось, тишина между ними стала иной, как пауза в музыке. Адам не вмешивался. Стоял в стороне, наблюдая. В его взгляде впервые не было тайны, только усталость и, если присмотреться, слабая благодарность за то, что они приняли мелки. Когда рисунок был закончен, Мия отступила. Шатёр вышел кривоватым, но теперь девочка не стояла одна – будто ждала кого-то. Эд коснулся плеча сестры. Мия улыбнулась уголком губ. Она не знала, кто была эта девочка, но та больше не выглядела потерянной. Коридор, всё такой же тусклый и тревожный, стал чуть светлее. Они двинулись дальше. Свет шариков мерцал, будто уставая. Тени скользили по стенам, детские рисунки сменялись облупившейся штукатуркой. Мия шла, не отпуская руку брата, но теперь поглядывала на Адама впереди. Его силуэт в тусклом свете казался длиннее, чем был. Фрак, цилиндр, движения – всё, как всегда. И всё же он изменился. После остановки у рисунка в нём появилось что-то новое. Мия заметила слабую улыбку на его лице, будто он ненадолго позволил себе вспомнить что-то дорогое. А за ней появилась глубокая грусть, спрятанная за привычной строгостью. Девочка шагнула ближе. Адам заметил это краем глаза, но промолчал. Мия нерешительно всмотрелась в его лицо, а потом, с привычной мягкостью, тихо, почти шёпотом, чтобы никто, кроме него, не услышал, обратилась к Адаму:

– Вы узнали ту девочку?

Он замер на долю секунды, не оборачиваясь. Только плечи его слегка напряглись. Ответа не последовало. Она ждала, не отводя глаз. Адам сделал ещё шаг вперёд. Потом второй, просто шёл дальше. Мия опустила глаза. Не потому, что обиделась, а потому что почувствовала – вопрос был преждевременным. И всё же, внутри неё осталась лёгкая дрожь. Любопытство, замешанное с сочувствием. Рядом с ней Эд чуть крепче сжал её ладонь, не задавая вопросов. А коридор всё длился. Свет чуть сильнее затрепетал и снова ослаб. Как дыхание в сне. И только тишина говорила громче слов. В конце коридора стояла дверь – яркая, словно вырезанная из детского сна. Её поверхность была покрыта всплесками всех цветов радуги, а золотая ручка сверкала, как маленькое солнце. Дети подошли ближе, не спеша. Их маленькие огоньки крутились вокруг, будто прощались, танцуя в последний раз. Мия шептала каждому спасибо, а Эд склонил голову в знак благодарности. Было тепло. Даже немного весело, как будто эти огоньки были настоящими друзьями, хоть и совсем крошечными. Словно услышав их прощание, огоньки сделали синхронный, чуть озорной пируэт и погасли. На мгновение всё погрузилось в темноту. Только дыхание и тишина. Но в эту паузу раздался щелчок, фокусник открыл дверь. За ней оказалась комната. Не просто комната, ещё одна гримёрка, будто из другого мира. В отличие от всего остального шатра, ветхого, шепчущего старыми скрипами и потрёпанным бархатом, это место казалось почти новым. Здесь не было ни пыли, ни забвения. Пространство дышало тёплой, уютной тишиной. Комната была почти как гостиная – просторная, светлая. В самом её конце стоял столик с большим зеркалом в изящной раме. На поверхности лежала старая, уже израсходованная косметика: тени, пудра, помада, будто ждущие чьей-то руки. Рядом возвышались три стеклянных флакона духов, все пустые, но всё ещё благоухающие. Ни на одном – ни крупицы пыли. В этом было что-то трогательное. Как будто кто-то очень заботился, чтобы они остались красивыми. Справа потрёпанный диван, весь в пятнах. Его мягкость угадывалась в неровных подушках, хоть обивка была порвана в нескольких местах, а в углах торчали уставшие пружины. Рядом ширма с рисунком весеннего леса: зелёные кроны деревьев, тропинка, ручеёк. За ней висела целая коллекция сценических костюмов: рваных, осыпанных блёстками, но сияющих так, словно в каждом из них всё ещё живёт миг аплодисментов. А вот слева, слева было чудо. Из-за лёгкой дымки пара исходил запах чего-то цветочного, тёплого. И прямо в гримёрке, как в капризной фантазии, располагалось озеро. Настоящее, большое, с гладкой поверхностью воды и мягким светом, отражающим лепестки лотосов, покачивающихся на волнах. Пар медленно поднимался вверх, прикасаясь к потолку. Казалось, вода была горячей, почти зовущей, и в то же время чужой, не совсем предназначенной для купания. Это было больше, чем вода, больше, чем пруд, почти как сон. Комната была живой, в ней чувствовалось дыхание прошлого, не покинутого, а сохранённого. Бережного. И от этого в груди становилось странно. Тихо. Почти свято. Мия вошла первой, отпуская руку брата. Она на цыпочках ступала по полу, словно боялась потревожить это место своим шагом. Её взгляд метался, от блестящих костюмов к старому дивану, от зеркала к воде. Она замерла у озера, подалась чуть вперёд, ловя на лицо мягкий тёплый пар. Щёки слегка порозовели, глаза округлились, в них мелькнуло то редкое выражение, когда страх отступает перед чудом. Эд, напротив, держался ближе к центру комнаты. Он внимательно осматривал всё вокруг, прислушиваясь к себе. Не было ни скрипа, ни сквозняка. Здесь, как ни странно, чувствовалась безопасность. Почти как в детстве, когда прячешься под одеялом и притворяешься, что мир не может тебя найти. Его взгляд задержался на флаконах духов – три, все пустые, как будто кто-то до последней капли выдыхал воспоминания. Он подошёл к дивану, осторожно надавил рукой, тот слегка пружинил, но не скрипел. Присел. Прислушался к звукам за пределами комнаты. Тишина. Странная, хрупкая тишина. Фокусник всё это время молчал, стоял у двери, прислонившись к косяку, будто тоже не спешил что-либо нарушить. Его взгляд спокойный, но не безучастный. Он наблюдал, как дети впитывают атмосферу. И в этом взгляде была не просто забота. Там была настороженность, словно он сам не до конца верил в возможность покоя. Мия подошла к ширме. Пальцы скользнули по блёсткам старого костюма. На мгновение она задержала дыхание. Блеск отразился в её зрачках. Брат был рядом. Это давало силы. Они не могли подобрать слов.

– Тут красиво, – прошептала Мия, больше себе, чем кому-то.

Эд кивнул, фокусник позволил себе просто смотреть. Без указаний, без тайн. Просто был рядом. Но тишина этой комнаты была не вечной. Что-то в глубине, под этой гладью, в зеркале, в воде, в запахе духов, подсказывало, что они ещё не дошли до главного. Просто пока им дали передышку. Диван не только выглядел неудобным, он таким и был. Старая обивка кололась, а торчащие пружины неприятно впивались в бока. Эд поморщился, поёрзал и наконец встал, слегка потирая поясницу. Он сделал шаг в сторону, и взгляд его случайно зацепился за стену, напротив, там, будто случайно забытые, висели плакаты: яркие, но выцветшие, исписанные витиеватыми лозунгами – «Великое шоу!», «Ночь чудес!», «Только один вечер!». Среди них затерялась маленькая, почти незаметная чёрно-белая фотография. Пожелтевшая от времени, с потрёпанными краями, она словно пряталась от глаз, но в то же время манила чем-то настоящим. На фото – восемь человек. Они стояли в ряд, облачённые в красивые костюмы, кто-то держал в руке шляпу, кто-то – палочку. Все улыбались, смотрели прямо в объектив, лучились теплом и уверенностью. За ними – шатёр, всё ещё новый, свежий, как будто дышащий. Но особое внимание привлекал девятый человек. Он стоял чуть в стороне. Худой, пожилой, он не смотрел в камеру. Его голова была повёрнута к улыбающимся, не с завистью, не с тоской, скорее, с тихим принятием. Он будто знал, что его роль – остаться за кадром, даже стоя внутри него. Эд медленно подошёл, встал на носочки, стараясь разглядеть лица. Но часть фото была испорчена, в одном углу кусок был вырван, в другом изображение стёрлось от времени, оставив лишь размытые силуэты, некие слова, вопросы хотели вырваться у него, но в этот момент он почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Он вздрогнул, обернулся, позади стоял Адам. Без привычной сдержанности. Лицо его, обычно строгое и невозмутимое, сейчас хранило печаль, старую, неострую, как затянувшийся шрам. Он не смотрел на мальчика, он смотрел на фотографию. Глаза его были усталыми, но в них теплилось нечто другое, возможно лёгкое примирение.

– Кто на этой фотографии, Мистер Адам? – тихо, почти шёпотом выдохнул Эд, словно боясь потревожить чужую память.

Фокусник не сразу ответил. Секунду, которая, казалось, была вечностью, он посмотрел так, будто вновь возвращался в тот миг. Потом отстранился, словно закрыв внутреннюю дверь.

– Тебе это знать необязательно. Меньше знаешь – крепче спишь.

И вдруг что-то изменилось. Из глубины комнаты донёсся плеск. Сначала лёгкий, как будто кто-то прошёл по воде. Затем бульканье. Плотное, влажное, с эхом чего-то чужого. Из озера, недавно спокойного, начал подниматься пар. Запах, сладковатый и пряный, сменился резким, болотным, как от прелых вод в чаще, где не ступала нога человека. Эд и Адам повернулись. Поверхность воды вздрогнула, забурлила. Цвет стал мутно-зелёным, будто её кто-то перемешал с тиной. И вот появилась девичья голова. Вода стекала по её волосам, похожим на водоросли. Кожа с голубоватым отливом, с переливающимися чешуйками на шее и плечах. Она поднималась медленно, как будто не спешила. Казалось, она просто вышла из ванны, наслаждаясь теплом. Её глаза были закрыты, но лишь временно. Когда веки приподнялись, она замерла. Перед ней стояли гости. И один из них знакомый, узнанный. Мгновение и между ними натянулась тишина: взгляды встретились, Адам снял шляпу. Медленно, с уважением, он наклонил голову в лёгком поклоне. Она не ответила, но в её лице промелькнуло удивление, почти забытое.

– Миледи, приветствую, – спокойно произнёс Адам, чуть склонив голову.

– Адам, ты серьёзно? Что за формальности? – усмехнулась женщина, подняв бровь.

– Да просто. Хотел показаться вежливым. Если тебе не нравится, могу быть менее учтивым.

– Кто это с тобой? – взгляд её скользнул к детям. – Какие милые. Как вас зовут?

Дети молчали. Стояли, не шевелясь, настороженные, будто перед диким зверем. После недавнего ужаса в зеркальном лабиринте доверять взрослым было трудно. Но несмотря на страх, в глазах Мии вспыхнуло восхищение. Женщина казалась ей сказочной, как русалка из тех маминых историй, где голоса у них как птичье пение, а волосы пахнут морской солью и солнцем. Но эта русалка была другой. От неё веяло не светлой магией, а чем-то затхлым и морским. Рыбий запах тянулся из глубины гримёрки, водоросли в её волосах лениво шевелились, словно в воде, – живые, скользкие. И всё же для Мии это было чудо. Она впервые встретила сказочного героя. Девушка осторожно приблизилась. Мия, зачарованная, медленно шагнула вперёд, не сводя глаз с таинственной женщины. Адам остался спокойным, не проявляя ни тени беспокойства – он, похоже, полностью доверял незнакомке. Та мягко положила ладонь на голову Мии, погладила её, искренне улыбаясь.

– Вы такая красивая, – прошептала Мия с детским восторгом.

– Благодарю тебя, милая. Не бойся. Я не причиню вам зла. Как тебя зовут?

– Мия.

– Очень приятно, Мия. Я Диана, ты можешь звать меня Ди. А какое у тебя прелестное платье. Ты сама его сшила?

– Нет, мама подарила.

– У твоей мамы отличный вкус. – Она взглянула на мальчика. – А твой друг не хочет со мной познакомиться?

Эд выглянул из-за плеча Адама. Его лицо было хмурым, взгляд – напряжённым. Голос дрогнул, когда он наконец пробормотал:

– Здравствуйте.

– Это мой брат, – неловко подметила Мия.

Ди кивнула, не обиделась, наоборот, даже улыбнулась шире. В глазах её мелькнуло что-то мягкое, почти нежное. Но дети всё равно держались настороженно. Вдруг выражение лица Ди изменилось. Она внимательно посмотрела Эда. Над его губами все ещё была засохшая кровь.

– О боже…ты поранился! – Ди нахмурилась. – Пойдём, я помогу.

Эд подошёл медленно, будто преодолевая невидимую преграду. Он встал рядом, настороженный, но уже не такой испуганный, как прежде. Ди тепло улыбнулась, в её глазах вспыхнула радость. Она снова направилась к озеру, набрала воды в ладони, принесла – и протянула мальчику.

– Пей, – сказала просто.

Эд колебался, потом сделал глоток. Вода была удивительно тёплой, словно хранила в себе лето. В теле разлилось спокойствие, как будто кто-то вымыл страх изнутри, оставив только лёгкость. Он моргнул, удивлённый и впервые за это время немного расслабился. Ди взяла Мию за руку и мягко усадила её перед старинным туалетным столиком. В руках у неё появился старинный гребень с жемчужинами, потемневшими от времени, но всё ещё красивыми. Она медленно начала расчёсывать волосы девочки, распутывая тонкие пряди.

– Совсем запутались, – прошептала. – Сейчас мы это исправим. Ты должна быть опрятной, принцесса.

Из-за их спины послышалось тихое:

– Кхм… Ди, прости…

Она не обернулась.

– Почему ребёнок ранен, Адам?

– Я…

– У тебя нет ответа, да?

– Не думаю, что ты хотела бы его знать. Нам нужно идти дальше. Понимаешь?

– Нет, – отрезала она.

– Что значит "нет"?

– Это и значит "нет". Вы не пойдёте дальше. Дети останутся здесь. Со мной. Они отдохнут, наберутся сил, а потом, может быть, я решу, что с вами делать.

– Но…

– Никаких "но", – сказала она и медленно обернулась. – Сядь за стол.

Адам не стал даже спорить. Он просто недовольно опустился на стул, жестом подозвав Эда. Мальчик неуверенно сел рядом, всё ещё украдкой поглядывая на Ди. Как только прядь волос Мии легла на плечо – расчёсанная, блестящая, Ди отложила гребень и плавно пересела за стол. Там уже стоял чайный сервиз, словно появился из воздуха. Тонкие чашки с трещинами, покрытые тёмными пятнами, как будто их не мыли с прошлого века. Белый фарфор потускнел, но в этом был свой странный, потусторонний шарм. Ди медленно разливала чай, её движения были безупречно плавными, почти церемониальными. Она отпила, не сводя глаз с Адама. В комнате повисло неловкое молчание. Мия, слегка улыбаясь, держала чашку в обеих руках, Эд настороженно косился на хозяйку, но молчал. Адам не смотрел ни на кого. Его пальцы монотонно постукивали по столу. Иногда он бросал мимолётный взгляд на стены – где тускло виднелись старые цирковые плакаты и выцветшая фотография.

– Ты всё ещё их хранишь? – тихо спросил он.

– Храню. Для памяти.

Глаза Ди поднялись вверх, к тусклым лицам на выцветших плакатах. Пыль осела на глянце, но лица всё так же смотрели в пустоту, и в каждом из них был, застыв крик, смех или слёзы. Некоторые из этих воспоминаний были тёплыми, словно луч солнца в пыльном окне. Но большинство, как осколки стекла под кожей. Ди допила последний глоток чая и с лёгким звоном поставила чашку на блюдце. В её лице не дрогнуло ни единой мышцы – только решимость.

– Я иду с вами, – сказала она.

– Что? Нет! – Адам вскинул брови, удивлён и сбит с толку.

– Это не обсуждается, – твёрдо отрезала Ди. – Я иду с вами. И точка.

– С какой стати вообще?

– С той, что ты привёл ко мне детей, израненных и испуганных. Где гарантия, что ты не заведёшь их в гибель? Я помогу вам пройти озеро. А дальше – посмотрим.

Адам хотел что-то возразить, но слова увязли в горле. Он знал: спорить с ней бесполезно. Ди уже встала. Подошла к краю воды и озеро отозвалось: бурля, будто живое, его поверхность начала вздрагивать, как кожа.

– Идём, – сказала она, не оборачиваясь.

Дети и фокусник нехотя поднялись из-за стола. Когда подошли ближе к воде, Эд замер. Его лицо побледнело. Он судорожно вцепился в руку сестры. Мия посмотрела на него, в её глазах был страх, но и решимость.

– Я не отпущу тебя, – прошептала она. – Обещаю.

Эд кивнул, но пальцы его дрожали. Он не умел плавать. Даже когда отец пытался учить – ничего не вышло. Он чуть не утонул тогда. С тех пор озеро для него было бездной. Ди шагнула первой. Её тело почти беззвучно исчезло под гладью, как будто её звала сама вода. Адам взял Мию за руку и повёл за собой, озеро поглотило их медленно, как тень, затягивая под толщу, где начинался иной мир. Внизу, под поверхностью, всё было иным: зеленовато-мутный свет, мерцающие водоросли, словно шевелящиеся пальцы, и тишина. Где-то в глубине, полузасыпанная песком и торфом, лежала старая ржавая машина. Одинокая. Нереальная. Будто она упала сюда из другого времени или сна. Эд плыл с трудом, перебирая ногами, будто во сне. Он тянулся к сестре, к Адаму, но вода была вязкой, тянущей, холодной. Адам попытался помочь, поднырнул сзади и тут это случилось. Что-то резко схватило его за лодыжку. Он дёрнулся, но водоросли обвили и вторую ногу. Затем – грудь. Он не мог вырваться. Ловушка. Мия по ошибке отпустила брата, бросаясь к фокуснику. Эд, оставшись один, забил ногами, но тут же почувствовал, как водоросли схватили его. Сначала щиколотки. Потом бёдра. Потом темнота. Он закричал в пузырях. Его тело потянуло вниз. Песок открыл пасть и засосал мальчика, будто его никогда и не было. Ди попыталась поднырнуть к Адаму, но не успела. Водоросли вырвали фокусника из её поля зрения, утянули и его без шанса. Мия отчаянно работая руками, пытаясь плыть, отбиваться, сопротивляться. Но растения были живыми. Они обвивали, тянули, хватали. Ди пыталась прорваться к девочке, но вскоре почувствовала, как и её обвивают гибкие стебли. Озеро не прощало чужаков.

***

– Мальчик? Эй, мальчик, ты в порядке?

Женский голос пробивался сквозь туман, отрывистый и дрожащий.

– Может, вызвать скорую?

Эд с трудом открыл глаза. Он лежал на влажной траве, прохладной и колкой, будто земля сама пыталась его удержать. Над ним силуэт женщины, размытый, как старое фото в дождливый день. Всё вокруг было неясным, будто затянутым дымкой сна. Он медленно поднялся, шатаясь, прижав руку к виску, голова звенела, но боли почти не было. Не было и воспоминаний. Место казалось чужим, ненастоящим. Парк. Обычный городской парк, с мокрой землёй, скамейками, с людьми. Кто-то гулял с собакой. Двое целовались под деревом. Ребёнок в коляске плакал. Но всё это будто происходило за стеклом – движения замедленные, звуки приглушённые, лица пустые. Женщина присела рядом, глядя на него с тревогой. Протянула пластиковую бутылку с водой, но он лишь покачал головой.

– Где твои родители? Хочешь, я позвоню в полицию?

– Спасибо, не нужно…

Она слегка нахмурилась.

– Ты помнишь, где живёшь?

Он кивнул, хотя не был уверен. Всё внутри было смутным, зыбким.

– Мой дом… он где-то рядом. Я сам дойду. Спасибо Вам.

– Смотри по сторонам, хорошо?

– Обязательно…

Он встал и пошёл прочь, словно ведомый кем-то или чем-то. Ноги шагали сами. Справа в коляске истерично кричал младенец, мать качала его слишком быстро, словно в панике. Впереди играли дети. Один из них на мгновение поднял глаза и Эд вздрогнул: лицо было пустым, как у куклы. А потом он увидел его – свой дом. Окна светились, из приоткрытой двери доносилась музыка, весёлая, тёплая. Эд побежал, сердце забилось быстрее – вот оно, спасение, знакомое, настоящее. Он не заметил, как ступил на дорогу. Не услышал гудка. Только свет – ослепительный, белый, как вспышка молнии. Темнота.

***

Глухой щелчок. Над головой вспыхнул мертвенно-белый свет. Лампа моргнула, как будто не до конца решилась, стоит ли ей освещать происходящее, и всё же загорелась, заливая помещение дрожащим, стерильным сиянием. Стены облупленные, серые, дышали больничным холодом. Пахло железом, хлоркой и чем-то затхлым, тревожным, как будто сама комната давно устала от скорби, которой была пропитана. Посередине сидел мужчина. Он был почти неподвижен. Пальцы его были сцеплены в замок, ногти врезались в кожу ладоней. Взгляд расфокусирован, уставлен в одну точку, где-то между настоящим и чем-то за гранью. В этой позе он находился уже долго, не замечая, как время растворяется в гулах вентиляции. Наконец дверь открылась. На пороге появился врач. Мужчина с усталым лицом, глубоко запавшими глазами, будто каждый приговор, который он произнёс за свою жизнь, оставлял на его коже незаживающий след. Он шагнул внутрь и остановился.

– Вы Адам Холл? – голос его был тусклым, как бумажная пыль.

Адам медленно поднял голову.

– Я… да.

Пауза. Доктор сглотнул. Он пытался подобрать слова, но они, казалось, застревали у него в горле, как рыбьи кости.

– Мы сожалеем. Роды прошли тяжело. У неё началось массивное кровотечение. Мы сделали всё возможное. Ребёнка удалось спасти. Но мать… – он опустил глаза. – Нам очень жаль.

В комнате будто сгустился воздух. Стены стали ближе. Время остановилось.

– Что? – Адам выдохнул еле слышно. Его губы дрожали, как будто пытались выговорить что-то ещё, но голос предал его.

– Я понимаю… – врач кивнул. – Вам нужно время. Я оставлю Вас.

Он вышел, и дверь за ним медленно, гулко закрылась, как крышка гроба. Свет начал мигать. Один… два… три… и снова загорелся, теперь тусклее, будто неохотно. Адам всё ещё сидел. Он не плакал. Он даже не дышал – точнее, дышал так поверхностно, будто не хотел лишний раз потревожить воздух в комнате. Вдруг всё погасло. Свет исчез. Осталась лишь одна лампа, далеко в конце узкого больничного коридора, который, казалось, раньше не существовал. Из её янтарного, зыбкого свечения выступала женская фигура. Она стояла тихо, почти безжизненно, как будто была вырезана из тумана. Белая больничная рубашка на ней была окровавлена снизу: кровь тёмная, густая, расползалась пятном, как капля чернил на бумаге. Она медленно подняла голову. Волосы прилипли к лицу, глаза блестели пустотой. Губы шевельнулись.

– Милый… отпусти нас. Отпусти… отпусти… отпусти…

Сначала это звучало как просьба. Потом как мольба. Затем как приговор. Голос становился всё более чужим. Он будто рассыпался на десятки голосов: женских, мужских, детских, все говорили одно и то же. Повторяли это, как заклинание. Как проклятие. Словно каждое "отпусти" тянуло что-то изнутри. Свет снова мигнул, и фигура исчезла. На её месте старая табуретка. Над ней петля. Она раскачивалась из стороны в сторону, будто кто-то только что покинул её. Голоса продолжали шептать. Теперь они были повсюду: в стенах, под потолком, в груди. Они звали его: заставляли встать, подойти, просунуть голову в петлю. Адам встал: медленно, словно не управляя собой. Шаг за шагом он приближался. На лице не было выражения, только пустота. Он ступил на табурет, верёвка коснулась шеи. Всё было словно в замедленной съёмке. Он не сопротивлялся, не думал – просто подчинился. Табуретка с глухим звуком опрокинулась. Тело повисло. Голоса стихли. Темнота.

***

– Мия! Мия, вставай, хватит спать!

Голос будто прорезал пространство. Девочка вскрикнула и подскочила на кровати. Грудь ходила ходуном, дыхание сбилось. Она огляделась, комната казалась чужой и одновременно до боли знакомой. Белые шторы, мягкий ковёр, игрушечный шкаф в углу. Всё на месте. Солнечные лучи заливали пол, как золотая пыль, прогоняя ночные страхи. У кровати стояла мать. Лицо напряжённое, губы сжаты, в руке – черпак. Запятнанный фартук говорил о том, что она уже давно на ногах.

– У твоего брата День Рождения, а ты спишь, как убитая! Поднимайся. Поможешь мне с готовкой, дел по горло.

Мать исчезла так же быстро, как и появилась, оставив за собой только запах жареного масла и давящее чувство, что что-то не так. Мия не сразу осознала, что лежит, сжав простыню в кулаке. Пот коснулся лба.

– Так… это был сон? – пробормотала она, закрывая лицо руками.

Только вот страх не уходил. Он сидел где-то глубоко внутри, будто заноза. Что-то в этом утре казалось неправильным. Она соскользнула с кровати и сунула ноги в свои любимые тапочки с мягкими розовыми ушками кролика. На секунду стало теплее. Она пошла в ванную, машинально умываясь, глядя в зеркало. Лицо её было обычным. На кухне скворчало. В воздухе висел запах масла, корицы и чего-то подгоревшего. Мать металась от плиты к столу с непреклонным лицом, словно штурман перед бурей.

– Мия, сбегай в магазин. Яйца закончились.

– А можно Эд пойдёт со мной? – спросила девочка, надеясь на положительный ответ.

– Эд ещё спит. Не донимай его. Деньги на тумбе.

Тон был холодный, отрезающий. Ни капли мягкости. Мия молча кивнула и накинула рюкзак. С улицы в лицо пахнуло летним утром: свежесть, ветер, жужжание машин. Всё будто в порядке. Она даже попыталась посчитать машины, как раньше, чтобы успокоиться. Одна… две… три… Но на седьмой не заметила, как врезалась в прохожего. Мужчина в сером костюме и кепке – почтальон.

– Глаза разуй, малявка! – рявкнул он, хватая сумку.

– Простите… – прошептала Мия, опуская взгляд.

Он ушёл, не оборачиваясь, оставив на тротуаре смятую газету. Девочка машинально подняла её. Бумага была влажная, липкая, как от росы или чего-то другого. Она развернула её и сердце замерло. Первая полоса.

«МАССОВАЯ СМЕРТЬ ЦИРКОВОЙ ТРУППЫ»

Фотография шатра была чёрно-белой, словно сделанной десятки лет назад. Он выглядел заброшенным, изуродованным. Буквы заголовка будто шептали ей в ухо, с каждым прочтением становясь всё более угрожающими. Газета выпала из рук. Мия отшатнулась, прикрыв рот ладонью, и побежала. Слёзы резали глаза. Она не знала, куда бежит, просто хотела уйти – подальше, назад, домой. Но улица изменилась: это была не её улица. Она стояла в парке. И там, впереди, как зловещая декорация из сна – шатёр. Раздувшийся, почерневший, искривлённый, как из искажённого зеркала. Его ткань трепетала, будто дышала. От него пахло плесенью и сыростью, будто он сгнил изнутри. Ни огней, ни звуков, только мёртвая тишина. Мия закричала и побежала обратно, а её сердце колотилось, как барабан. Она выскочила на дорогу, не глядя, мимо машин, мимо людей. Мир начал искажаться. Дома изгибались. Деревья гнулись, словно склоняясь к ней. Птицы замерли в воздухе. И тут свет. Яркий, как раскалённое железо. Фары, машина, громкий визг тормозов. Она замерла, как загипнотизированная. Всё замедлилось. Тени потянулись к ней, словно руки. Кто-то звал её, но голос тонула в шуме. Удар. Темнота.

***

Журчание воды было слышно ещё задолго до того, как показался сам ручей. Лето стояло жаркое, воздух дрожал над тропинкой, одежда липла к телу. Компания подростков, весёлых, разгорячённых, в купальниках и с полотенцами, бегом мчалась по тропе, срываясь в смех и обгоняя друг друга. Всё вокруг будто пело – солнце, небо, деревья. День казался бесконечно ярким, как плёнка, засвеченная солнечным светом. Они бросили вещи на выгоревшую траву и почти сразу ринулись в воду, с громким всплеском исчезая в прохладной, мутноватой глубине. Летали брызги, звучал смех, кто-то кричал от неожиданного облива, кто-то визжал, отплывая в сторону.

– Ну хватит! – донёсся женский голос, сбившийся на нервный смешок. – У меня уже все волосы мокрые!

– Да ладно тебе, Диана, – ответил парень, усмехаясь, – Расслабься. Скоро снова школа, прощай лето. Надо кайфануть напоследок.

– Ты прав, – кивнула она, – Извини.

Он подплыл ближе, глаза его блестели от солнца и чего-то ещё. Играя, он с силой плеснул ей в лицо. Потом ещё. Смеялся. Она морщилась, отмахивалась, но он не останавливался. И вдруг, одним движением, схватил её и потянул вниз. Она захлебнулась в первый же момент, но даже не успела испугаться по-настоящему – подумала: "Играет… опять". Только вот он не отпускал. Руки его крепко держали её плечи, а лицо исказила странная улыбка напряжённая, пугающая. Она начала вырываться. В лёгких не осталось воздуха. Боль. Паника. А потом тишина. Тело её мягко опустилось ко дну, не сопротивляясь. Волосы, как водоросли, расплылись вокруг. Кожа стремительно тускнела, гнила, покрывалась пятнами. Рядом что-то проплыло – рыбка, мусор, обрывок водоросли. Никто не кричал, не звал. О Диане забыли. Навсегда.

Она резко вынырнула, с диким вдохом, будто вернулась из ада. Перед ней снова было знакомое озеро: глухое, тёмное, гнилое. Вода почти чёрная, в ней тонул свет. Из-под мутного дна торчали части тел: чужие, знакомые. Детские. Песок срывался с краёв. Рука – Эда. Нога – Мии. Край шляпы – Адама. Все трое, как выброшенные куклы, наполовину погребённые, забытые. Диана, дрожа всем телом, по очереди вытащила их, волоча по скользкому дну. Волна зловония поднималась из-под песка, будто само озеро противилось этому. С трудом, захлёбываясь страхом, она дотащила их до огромной, чёрной трубы – выхода. Миг, и они падают с грохотом на каменный пол. Сверху хлестнула вода, обрушившись на них, как удар. Тела тяжело лежали, будто безжизненные. Диана согнулась над каждым, действуя машинально, надавливала, переворачивала, молилась про себя. Первым закашлялся Эд. Его дыхание вырвалось с силой, потоком воды и паники. Он открыл глаза и увидел, как Диана отчаянно борется за остальных. Потом ожил Адам. Потом тише, почти бесшумно – Мия. Но она не говорила. Не смотрела. Села, свернувшись, как сломанная игрушка, с пустым взглядом и влажными от страха глазами. Ди подошла к ней, осторожно протянула руку, но Мия резко отдёрнулась, встала и сделала несколько шагов назад. Она смотрела на Диану так, будто больше не верила ни ей, ни себе, ни реальности.

– Что с тобой? – голос Ди дрожал, но она всё же сделала шаг вперёд.

– Не трогайте меня! – взвизгнула Мия, отпрянув, словно от ожога. Её голос разрезал воздух, как лезвие.

Ди резко остановилась. В её глазах отразилось недоумение, которое быстро сменилось беспокойством. Девочка стояла, как статуя, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, не детский испуг, а нечто глубже, словно она увидела то, что не поддаётся объяснению.

– Где гарантии? – вдруг прорезал тишину голос Адама. Он повернулся к Ди, и в его взгляде теперь горел гнев, смешанный с бессилием. – Где гарантии, что мы все не сляжем здесь? Посмотри на неё!

– Я не понимаю… – пробормотала Ди, беспомощно оглядываясь. – Этого… этого никогда раньше не происходило.

– И ты всё ещё не передумала? – голос фокусника стал холодным, как сталь.

– Нет, – твёрдо ответила она, хотя в голосе прозвучала нотка тревоги, будто и сама сомневалась в своих словах.

Адам злостно сжал руки на груди. Его губы дрогнули, но он не сказал ни слова. Вместо этого его взгляд вновь упал на детей. Эд, дрожа, обнимал сестру за талию, прижимаясь к ней всем телом, словно пытаясь удержать её здесь, в этом мире. Мия оставалась неподвижной, как мраморная фигура, не моргая, не двигаясь. Лишь её губы едва заметно шевелились, беззвучно повторяя что-то про себя. Фокусник потянулся было к ней, но замер, отдёрнув руку, как будто в последний момент передумал. Он отвёл взгляд.

– Эд… присматривай за ней, ладно? – его голос стал мягче.

– Но… что с ней? Почему она такая? – Эд всхлипнул, пряча лицо в её боку.

– Я… – Адам опустил глаза, – Я не знаю, малыш. Но нам нельзя останавливаться. В любом случае.

Молчание повисло между ними, тревожное и глухое, как затаившийся зверь. В нескольких шагах от них стояла ещё одна дверь – третья. Старая, деревянная, потрескавшаяся, с петлями, покрытыми ржавчиной. Казалось, она держится из последних сил и при одном прикосновении рассыплется в пыль. Из-под щелей полз тёплый, затхлый воздух. Третья дверь открылась.

Глава 4: Клоун, который плачет. Часть 1.

Лёгкий скрип старой двери разрезал тишину, наполнив пространство звуками. Безмолвие, царившее минуту назад, исчезло. Мужчина, всё ещё не сводя глаз с детей, сидевших в подавленном состоянии, не заметил отсутствие лестницы, и сорвался вниз. К счастью, падение оказалось на удивление мягким – он приземлился в бассейн, наполненный маленькими разноцветными пластиковыми шариками. Ди подбежала, обеспокоенно заглядывая вниз. Убедившись, что с ним всё в порядке, облегчённо выдохнула. Ей так хотелось протянуть руку и вновь заслужить детское доверие, но доверял ей только Эд. Мия, напротив, держалась позади брата, прижимаясь к нему как к щиту. Мальчик встал, продолжая защищать сестру, пока та отказывалась идти сама. Ди жестом показала – будьте осторожны, – и первой села на ярко-жёлтую горку, чтобы, если что, успеть поймать детей внизу. Эд наклонился к Мие и прошептал:

– Закрой глаза, если страшно. Давай как раньше – сделаем паровозик, помнишь?

Они вспомнили тёплые дни на детской площадке: мама болтала с соседками, а они играли, пока не вспотеют, и потом получали нагоняй – но это не имело значения, ведь было весело. Мия села сверху, Эд – снизу. Девочка улыбнулась на мгновение, и они поехали вниз, в бассейн с шариками, где их уже ждали взрослые. Ди заметила эту улыбку – и ей стало чуть легче. Она радовалась, видя детей счастливыми. Но радость быстро сменилась тревогой: Мия снова напряглась. Её взгляд метался между фокусником, Ди и обстановкой – она заметила небольшой проход, ограждённый сеткой, скрытый в лабиринте. Адам поднялся, отряхнул костюм и осмотрелся. Всё выглядело иначе, не так, как в прошлый раз – будто сам лабиринт менялся, живой, подвижный. Он попросил детей следовать за ним, хотя сам не был уверен, что идёт в нужном направлении. Вокруг была тускло освещённая комната. Несколько слабых ламп создавали холодный полумрак, словно ночь окутала всё здание. Хотелось найти выключатель, но его нигде не было. Сетчатые коридоры, платформы второго и третьего этажей, мягкие маты – всё для безопасности и веселья малышей. Но выключателя не было нигде. Адам взглянул наверх: узкие отверстия, ведущие на третий этаж, были слишком малы – ни он, ни Ди туда не пролезут. Он подозвал Эда. Мальчик всё ещё крепко держал Мию за руку, она и сама не хотела его отпускать – прикрывала лицо ладонью от страха. Только Эд подошёл к Адаму, и тот попросил его подняться наверх и поискать хоть какой-то источник света. Пообещал: за сестрой присмотрит. Но Мии пришлось вырвать его из крепких объятий. Она попросила пойти с братом. Эд взглянул на взрослого, потом снова на сестру и протянул ей руку.

– Пойдём вместе.

На втором этаже Мия украдкой смотрела вниз: фокусник не следил за ними. Она наблюдала за ним, за Ди – оба стояли неподвижно. На втором этаже был только мягкий инвентарь: геометрические подушки, тоннели и горки. Целью стал третий этаж – может, там есть свет. Они пробрались наверх: здесь был огромный батут, подушечная арена – место для детских боёв. Но и тут – никакого света, никаких выключателей.

– Здесь тоже ничего. Давай вернёмся, – сказал Эд.

Ответа не последовало. Он обернулся – Мии рядом не было.

– Мия? Где ты? Мия!

Подушка с размаху прилетела ему в голову. За спиной – смех. Девочка стояла с новой «бомбой» наготове. Вторая подушка попала прямо в лицо. Эд рухнул на пол, хихикая. Он схватил подушку и запустил её в ответ – промах. Мия убегала, смеясь, скатывалась с горки на второй этаж, не даваясь в руки брату. Они носились по лабиринту, пока не добежали до тёмного прохода. Мия замерла. Веселье исчезло с её лица. Один вдох, один выдох. Эд догнал её, коснулся плеча.

– Попалась! – сказал он, смеясь.

Но Мия не смеялась. Она теребила пальцы, опустив взгляд. Слова застревали в горле. Эд присел, ловя каждую её эмоцию. Она собралась.

– Эдди, ты мне всегда верил?

– Конечно. В чём дело?

– Даже когда мама говорила, что я вру?

– Мия, что ты хочешь рассказать?

– Нам нужно бежать. Серьёзно. Мы не должны возвращаться к ним.

– Почему?

– Потому что… они не живые!

Он замер.

– Ты шутишь?

– Нет, Эдди. Мы ходим с неживыми. Я видела!

– Где?

Мия рассказывает в деталях, что видела, находясь без сознания под водой, Эд был в шоке. Он пытался убедить её, что это просто страх, галлюцинации. Но Мия плакала. Её истерика сотрясала всё внутри. Она просила, умоляла – уйти, бежать, не возвращаться. Она подозревала, что это ловушка, а спасение – спектакль. Эд сопротивлялся, но страх пробирался в голову. А что, если она права? Он схватил Мию за руку – и вбежал в проход. Тьма. Густая, непроглядная. Он вытянул руку вперёд, другой держал сестру. Она просила отпустить. Он отпустил. Они шли в темноту – шаг за шагом. Мия дышала ровно, борясь с паникой, в последний раз в тёмном пространстве с ней были огни, в этот раз она сама должна преодолеть все трудности. Шли долго. Кажется, бесконечно. Внизу лабиринта на первом этаже фокусник с девушкой обеспокоенно ждали, Адам ходил, вперёд-назад поглядывая нервно наверх, он явно в стрессе от долгого ожидания, Ди просила его успокоиться и присесть – он отказывался, ссылаясь на то, что не устал.

– Может они нашли что-то, поэтому так долго, – спокойно сказала девушка.

– Тогда они бы вернулись сообщить об этом, разве нет?

– Стоит начать беспокоиться?

– Пожалуй, мы туда не протеснимся, найдём другой путь.

В конце коридора – тусклое свечение. Свет из-под замочной скважины. Дверь тихонько открылась. Они вошли. Комната, обвешанная красными шторами. Как примерочные. В каждой – разорванный плакат с вырезанным лицом. Рядом – надписи на стенах: «Неудачник!», «Жирный!», «Тупой!». Мяч. Кегли. Ложка. Маленький костюм. Издалека – плач. Не детский. Взрослый. В конце зала – клоун. Толстый, с радужным париком, красным носом. Он всхлипывал у маленького столика. Перед ним – рамка с фото: пожилая женщина. Эд закрыл сестру собой и стал отступать, они явно недолжны были сюда заходить.

– Постойте… – всхлипнул клоун. – Вы тоже уходите?

Они молчали, продолжая отходить надеясь, что незнакомец их не тронет. Клоун встал, опрокинув стол, подхватил рамку, спрятал в карман. Дети мигом нашли ближайшее укрытие.

– Где вы?

Он искал их, все также плакал, хоть и не интенсивно, Эд сидел в самом дальнем шкафу в одной из «примерочных» прикрывая рот себе и Мие иногда даже дыша через раз, были слышны тяжёлые шаги мужчины, он медленно передвигался, не наклоняясь осматривал комнату.

– Выходите, пожалуйста, я не люблю прятки, но люблю гостей. Может, хотите чаю?

Странно, в его голосе чувствовалась искренность, однако эта искренность могла быть либо очень фальшивой, либо хорошо отработанной. Дверца их шкафа распахнулась. Эд ударил клоуна ногой в живот – и они побежали, мужчина в ответ только упал на пол и начал снова плакать больше обычного, Мия остановила брата, обратив на это внимание. Она подошла ближе. Осторожно. Протянула руку. Эд сжимал кулаки, готовый к другому удару, но клоун был безобиден. Неизвестный глядел на девочку с надеждой.

– Что ты делаешь? Нам нужно бежать! – недовольно сказал Эд.

– Погоди, посмотри на него, – жалостным голосом ответила Мия. – Мистер? Вам сильно больно?

– П-Почему в-вы уб-бегаете? Р-Разве я с-сделал что-то п-плохое? Ещё дерётесь. – Рыдая обратился мужчина к ним.

Мия аккуратно протягивала руку с опаской, но клоун не собирался вредить ей, он лежал на полу держа руками то место, в которое его ударил Эд, мальчик все ещё не доверял этому человеку и намекал сестре все же от него отойти, но девочка решилась положить руку на его плечо, желая успокоить хоть чуть-чуть, клоун оглядел её грустным взглядом, полным надежды. Он тут же улыбнулся, видя, что его не боятся и не сторонятся, вскакивает с радостным лицом, жмёт руку Мии, бесконечно благодарит за её поступок и приглашает за свой стол.

– Какой чай вы предпочитаете? Я обожаю красный! Я Мартин, а вас как зовут? – Восторженно спрашивает он.

– Я Мия, это мой брат Эд, мы немного заблудились, не могли бы Вы нам помочь?

– Давайте сначала чай, а потом расскажете, как тут оказались.

Может, это и была не лучшая идея – пить чай с незнакомцем в клоунском гриме, но Мия почему-то чувствовала: ему можно доверять. От него веяло теплом, как от старого пледа – доброта, детская искренность, лёгкая грусть. Он не изображал немощного – он действительно был таким. Усталый, но не страшный. Комната, в которой они находились, казалась укромным островком среди хаоса лабиринта. Пыльные шторы колыхались от сквозняка, в углу мерцала лампа с потрескавшимся абажуром, отбрасывая тени на стену. Из старого граммофона доносилась едва различимая, скрипучая музыка – будто из детства, из далёкого прошлого, где всё ещё верили в чудо. Эд смотрел на сестру с недоверием. Всего пару минут назад она рвалась бежать, спасаться, а теперь – сидит за потёртым круглым столом, скатерть которого была усыпана крошками и выцветшими узорами. Рядом с ней – клоун: улыбчивый, с дрожащими руками. Эд чувствовал тревогу, но в лице Мии было что-то новое: спокойствие, внутренняя сила. Она больше не казалась ему просто младшей сестрой. Скорее напарницей. Или даже проводником. Он нехотя опустился на скрипучий стул. Деревянные ножки угрожающе хрустнули под его весом. Клоун, тем временем, вернулся, неся поднос, на котором в такт походке позвякивали чашки и ложечки. Из фарфорового чайника струился ароматный пар, наполняя комнату запахом бергамота и чего-то ещё – леденцов, мёда, может быть – корицы.

– Сколько сахара, мои дорогие? – спросил клоун с неподдельной радостью, словно принимал старых друзей. – Я сам с одной ложечкой, не больше!

Он разливал чай с таким вниманием, будто проводил священный ритуал. Комната потихоньку наполнялась уютом, как будто невидимые стены отталкивали тревогу, оставляя внутри только свет и тепло. Он начал рассказывать истории – глупые, весёлые, иногда странные, с неожиданными поворотами. И дети даже смеялись. По-настоящему. А тем временем, где-то далеко – в другом, почти забытом слое этого мира – Адам и Ди ползли сквозь лабиринт. С потолка капала ледяная влага, будто сам камень плакал. Тусклый свет бился о пыльную тьму, угасая, оставляя после себя лишь рваные тени и золотистые пятна на облупленных стенах. Где-то в глубине – еле слышный, жутковатый скрип. Проходы сужались, обрастали ржавчиной и плесенью, превращались в тоннели, чьи стены будто дышали – медленно, тягуче, словно подглядывали. Воздух становился густым, тяжёлым, с приторным запахом гнили, мокрого дерева и чего-то сладко-мёртвого. Здесь всё шептало. Не словами – присутствием. Сами коридоры будто переговаривались за спиной, тянулись к ним, смеялись беззвучно. Адам шёл почти вслепую, рукой нащупывая выступы на стенах. Каждый шаг – как сквозь вязкий сон. Он звал детей. Кричал. Но его голос утопал в лабиринте, исчезая, как будто его проглатывали стены. Ди спотыкалась, царапала ладони, падала и поднималась, бормоча что-то, пытаясь успокоить хотя бы себя – но её слова гасли в воздухе, как пепел в воде.

– Они здесь… они должны быть здесь… – шептал Адам, будто не к ней, а вглубь себя.

В какой-то момент он сел. Пол с матами был ледяным. Сырость пробирала до самого сердца. Адам закрыл глаза. Вдох. Медленный, надломленный выдох. Ди опустилась рядом. Подтянула колени, обняла себя. Хотела дотронуться до него, положить руку на плечо, но что-то остановило. Он казался неподвижным, как скала. Глухим. Замкнутым.

– Эй, мы найдём их. Слышишь? С ними всё будет хорошо. Я верю. – Ди говорила тихо, но в её голосе дрожала надежда, как пламя в сквозняке.

– Почему ты всегда такая спокойная? – Адам говорил, будто боялся спугнуть самого себя. – А если их нашел кто-то другой? Если я опять не успел?

– А почему я должна верить именно в твой исход? – в её голосе появилась острота. – Ты всегда ждёшь худшего, Адам. Всегда. Не устаёшь от этого? Ты ведь не железный. Хватит тащить всё на себе. Я больше не могу смотреть, как ты грызёшь себя изнутри.

– Я… я просто стараюсь. Исправить. Искупить. – он говорил, будто слова давались ему через боль, как шаги через битое стекло. – Разве я так плохо справляюсь?

– Адам, ты не виноват. В том, что было. "Она" не хотела бы видеть тебя таким.

– Нет… – он мотнул головой. – Нет, ты не понимаешь. Ты всё не так понимаешь.

– Тогда объясни. Но, прошу, перестань карать себя. Посмотри вокруг, замкнутый круг. Ты продолжаешь играть роль, от которой уже ничего не осталось.

Она замолчала, глядя в темноту. Потом, тихо:

– Подумай, почему я всё ещё с тобой?

Адам хотел что-то сказать. Имя, слово, просьбу – но всё застряло где-то между горлом и сердцем. Слёзы скатились по щекам Ди. Слишком долго она молчала. Держала это в себе. Надеялась, что сможет сказать всё ему – вот так, прямо, глядя в лицо. А теперь голос предал её, и только слёзы говорили за неё. Пусть это только маленькая часть крика души, но оно дало начало откровения. Он смотрел на неё, растерянный, подавленный, раздавленный собственной виной. Сердце сжалось. Он протянул руки. Обнял её. Она зарылась лицом в его плечо. Заплакала громче. Слёзы жгли ему кожу сквозь ткань.

– Прости меня, Ди, – выдохнул он. Почти беззвучно.

***

– Вам нравится чай? Может, добавки? – Клоун с надеждой заглянул в их чашки, держа свой потрёпанный заварник двумя руками, как драгоценность.

– Нет, спасибо! Лучше расскажите ещё какую-нибудь историю! – взволнованно сказала Мия, обхватив колени. Глаза её блестели.

– Правда? – Клоун выпрямился. – Вам правда интересны мои истории? Никто и никогда раньше, меня не просил, вы прямо трогаете моё сердце. Я сейчас, наверное, заплачу.

– Не надо! – Мия чуть подалась вперёд. – Мне кажется, Вам уже хватит слёз.

– Ты так считаешь? – Мартин кивнул, шмыгнув носом. – Хорошо. Не буду плакать. Хотите расскажу вам про бабулю?

– Вашу бабушку? – переспросил Эд, слегка нахмурившись.

– Ага. Мою бабулю. Смотрите. – Он сунул руку в карман и бережно вытащил снимок, тот самый, над которым он так горько плакал, когда они только его встретили. – Её звали Хэйли. Она меня растила. У вас же есть родители? У меня не было. Только бабушка. Она обо мне заботилась.

– Наверное, Вы очень по ней скучаете… – тихо сказала Мия.

– Да… – прошептал Мартин, глаза снова наполнились слезами. – Её давно нет рядом, а фотография осталась. Только она напоминает мне её лицо. Я всегда плачу, когда смотрю. Мы должны были быть вместе, но я застрял здесь. Не знаю, как выбраться.

– Подождите, – Эд подался вперёд, голос стал резким. – Вы не знаете, как выбраться? То есть, мы зря теряли время? Ты этого хотела, Мия?

– Эдди, хватит, – строго сказала Мия. – Он в такой же ситуации, как мы. Просто он, кажется, сдался. Вы пробовали уйти из этой комнаты?

– Пробовал, – клоун вздрогнул. – Там страшно. Темно. И голос, такой ужасный, он будто дышит мне в затылок.

– А другие двери Вы искали? Наверняка тут есть ещё выходы.

– Нет… не думал об этом. – Мартин замер, потом медленно поднял голову. – Это отличная идея! Я смогу найти путь к бабуле! Вы ведь тоже хотите выбраться, да?

– Конечно, – сказала Мия, мягко улыбнувшись.

– Тогда давайте искать вместе.

***

– Такое ощущение, что мы кругами ходим, – раздраженно сказал Адам, оглядываясь. – И, к слову, моя старческая спина не создана для таких изогнутых походок.

– Ой, перестань, – спокойно ответила Ди, не сбавляя шага. – Всего несколько поворотов от привала. Даже дети бы не устали.

– Сравнила, – усмехнулся Адам. – У молодых тело не разваливается, в отличии от меня.

Ди бросила на него взгляд – короткий, внимательный, чуть насмешливый.

– Всё тебе не так.

– А вот и нет, – возразил он, шагнув ближе.

Она на секунду остановилась, словно прислушалась к чему-то. Лёгкий порыв прохлады прошёл между ними.

– Тогда идём. Только без жалоб.

– Обещаю. Ни слова.

Курс сменился. Они шли молча, не замечая, как шаг за шагом путь уводил их всё дальше от прежнего направления. Вместо привычного поворота направо они свернули налево. Словно кто-то тихо, невидимо, поправил их маршрут, словно лабиринт сам передумал, раскрыв им новые закоулки, тени и шорохи. Каменные стены сужались и вновь раскрывались, тусклый свет едва касался пола. Несколько кругов… один поворот, другой. Словно всё это они уже проходили – и всё же нет, что-то было не так. И вот – выход. Они шагнули в просторное, почти бездонное помещение. Высокий потолок терялся в темноте, стены прятались за занавесом полумрака. Всё было будто размытым, как во сне. Лишь один прожектор бил в глаза – жёлтым, пыльным светом он освещал часть сидений и круглую площадку в центре. Пыль, поднятая их шагами, плавно оседала в световом луче, танцуя в воздухе, как крошечные духи.

– Это… арена? – прошептала Ди.

Адам замер. В груди будто что-то щёлкнуло, неуловимо, но ощутимо. Он нахмурился, напрягся. Перед ним раскинулась арена – знакомая, до отвращения. Он знал, что она осталась позади, в самом начале пути. Неужели всё началось сначала? Но взгляд, цепляющийся за каждую деталь, не находил успокоения. Нет. Это была не она. Похожая – до смешного, до дрожи, но не настоящая. Копия. Призрак. Иллюзия. Всё – до последнего винтика – было воспроизведено почти идеально: сиденья с вдавленными подушками, облезлый барьер, круг манежа, даже запах – древесный, с лёгкой гнилостной нотой, будто кто-то закопал ткань в землю – был тот самый. В центре, будто сердце этого обманного пространства, стоял столик – кособокий, облупившийся, словно забытый экспонат из старого музея. А на нём – радио. Маленькое, убитое временем, с деревянным корпусом, выцветшими кнопками и треснувшей ручкой. Оно выглядело так, словно жило здесь дольше самого воздуха. И всё же он знал его. Узнал сразу. Не похожее – то самое. То, под которое он засыпал в далёком доме, в одиночестве, с фонарём на прикроватной тумбе. Шорохи эфира, голос диктора, вальс из далёких времён – всё это ворвалось в память, будто открылась щель в давно замурованной двери. Он шагнул вперёд, едва дыша. Свет прожекторов был резким, каким-то липким, почти физически ощутимым – щипал глаза, вгрызался в зрачки. Стены, казалось, медленно съезжались, сдвигались, сдавливали воздух. Это место было чужим, как будто кто-то построил его по чужим воспоминаниям. Он коснулся кнопки, молча. Почувствовал холодок металла – живой, пульсирующий. И в ответ – щелчок. Потом – звук. Сначала лёгкий, как дыхание. Тонкий, едва слышный смех. Детский. Один голос – искристый, беззаботный, как капель в солнечный день. Потом – другой, звонкий, как колокольчик. Они сплелись, зазвучали, будто где-то рядом дети гонялись за мыльными пузырями, и счастье капало с воздуха. А затем – вальс. Старинный. Знакомый. Он будто доносился из конца длинного тоннеля, из забытого времени. Смех смолк. Всё оборвалось, как лопнувшая нить. И в эту тишину ворвался крик. Не просто крик – вопль. Пронзительный, нечеловеческий, полный боли, такая, какая способна расколоть череп. Адам отшатнулся. Воздух стал вязким, как будто наполнился тёмной жижей. И среди треска и шипения – плач. Настоящий, отчаянный, невыносимо живой. Плач, в котором не было надежды. Только мольба, срывающаяся в хрип. Он не слышал слов, но знал, что они были. Каждая клеточка тела ощущала их смысл. Там, за границей треска, кто-то звал. Звал его. С отчаянной, безнадёжной верой. Звал, как зовут только в последний раз. И потом – другой голос. Глухой, тяжёлый, будто рождённый из сырой земли. В нём не было сочувствия, только хищная тяжесть. Он что-то угрожающе сказал, заткнув первый. Обрёк. Адам вздрогнул. Что-то внутри оборвалось, как ржавый трос. Он резко отступил, споткнулся о собственное дыхание. Пальцы задрожали. Он смотрел на радио, как на нечто живое. Как будто в него только что кто-то вонзил когти. Он схватил его. С яростью, почти с животным рыком, швырнул об пол. Щепки разлетелись, хрустнули под ногами. Он топтал их – озлобленно, яростно, с такой силой, будто хотел уничтожить не предмет, а всё, что он пробудил. Раз за разом, пока не осталось ничего, кроме обломков и тишины. И вдруг – остановился. Тело обмякло. Он медленно опустился на колени, как человек, которому не на что больше стоять. Руки сами обняли обломки – нежно, почти с мольбой, будто в них ещё жила душа. И тогда пошла слеза. Не рыдание – нет. Это был внутренний разрыв, излом, из которого текла боль. Слеза катилась по щеке, стекала на руку, на пол, а он не пытался остановить её. Он просто сидел.

– Адам? – тихо, почти шёпотом, сказала Ди.

Она не приближалась. Стояла на границе тени, словно сама тьма держала её за руку. Она знала. Он молчал. Сгорбился. Взял себя за плечи, сжал, будто пытался удержать себя в целости, не дать себе рассыпаться в пыль и обрывки мыслей. Его пальцы дрожали, белели от напряжения. И снова – смех: детский, весёлый, звонкий. Искажённый, как плёнка, прокрученная слишком быстро. Он разнёсся эхом по всей арене, заполз в уши, под кожу, в сердце. Звук был везде: повсюду, без источника – ни одной колонки, ни одного тела. Только пустота, наполненная голосами. Сотни голосов. Тысячи. Смеялись, словно играли, но в этом смехе было что-то неестественное, чужое. Слишком громко, слишком много. Как будто кто-то попытался склеить радость из кусков чужого страха. Адам сжал челюсть, скулы напряглись, как тросы. Он хотел сбежать – Найти укрытие, раствориться, потеряться, но нет, он больше не может. Он медленно поднялся. Смахнул пыль с колен. Её оказалось больше, чем он ожидал. Как будто он провалялся там целую вечность. Натянул костюм, ровно, тщательно, с усилием. Поправил цилиндр. Посмотрел на Ди. И в его взгляде больше не было растерянности.

– Найдём детей, – сказал он. Голос хриплый, но твёрдый. – Неважно как. Найдём.

***

– Ну как, нашли что-нибудь? – обратился Мартин к детям из другого конца комнаты. Его голос дрожал, как будто он боялся услышать ответ.

– Ничего, – отрезал Эд, стиснув зубы.

– Значит… значит, выхода другого нет… – пролепетал клоун, отступив к стене. – Только через ту дверь.

Он показал рукой на проём, из которого тянуло холодом, как из могилы. Тьма там будто жила своей жизнью – плотная, враждебная.

– Там… там очень темно… – прошептал он. – Может… мы не пойдём? А?

– Вы же хотели выбраться, – тихо, но с нажимом сказал Эд. – Значит, идём. Но сначала найдём что-то, что поможет пройти сквозь темноту. Мы не полезем туда вслепую.

– Фонарик! – вдруг воскликнула Мия и, порывшись в коробке с пыльными куклами, вытащила старенький фонарь. Щёлк. Свет!

– Ого! – Мартин оживился, словно на секунду забыл про страх. – Он работает! Мы… мы сможем пройти! Это как настоящее чудо!

– Подождите, – Эд резко обернулся к нему, прищурился. – Вы всё это время сидели тут и даже не попробовали его найти? Он ведь был там все это время, рядом.

Мартин растерянно хлопал глазами.

– Я… я не знал, что он тут есть… правда, не знал… – он съёжился, словно готовясь к удару. – Пожалуйста, не злись. Я просто… боялся. Я давно здесь. Один, всё время один…

Мия включила фонарик. Он работал, несмотря на свой древний, потрёпанный вид, будто не один год пролежал в пыли. Луч света вырвался наружу, разрезая густую тьму, словно ножом. Мартин медленно распахнул дверь и прищурился, не решаясь сделать шаг за порог. Вся его суть сопротивлялась – тело будто приросло к полу. За пределами комнаты начинался мир, который он почти забыл, пугающий и незнакомый. Но дети уже двинулись вперёд, маленькие фигуры, уверенно ступающие в темноте. Мия водила фонариком в стороны, луч метался по стенам, выхватывая картины, мерцающие и исчезающие, как призрачные лица во сне. Клоун двигался сзади, неловко, сгорбленно, как будто сам становился меньше ростом, стараясь спрятаться в собственной тени. Он ощущал, как пот выступает на лбу, холодный и липкий. Его плечи были напряжены, походка неуверенная, а в груди будто свернулся ком – страх перед неизвестностью, перед простым шагом вперёд. Глядя на уверенные спины детей, он вдруг почувствовал себя на их месте – не в смысле взрослого, ведущего, а наоборот. Он был растерянным мальчиком, потерявшимся в огромном, чужом месте, следовавшим за теми, кто будто знал путь. Ему казалось, что стоит потерять их из виду – и он исчезнет, растворится в этом коридоре. Впереди девочка оглядывалась, и в её взгляде читался тот же страх, что жил в нём. Казалось, они чувствовали одну и ту же тень, ползущую за ними по стенам. Клоун предложил ей либо подняться к нему на плечи, чтобы она чувствовала себя в безопасности, либо передать ему фонарик – с его ростом света хватит, чтобы осветить путь. Девочка выбрала второе. Мысль о том, чтобы посадить её себе на плечи, показалась ей пугающей, а ему – неловкой. В груди у Мартина отозвалось лёгкое чувство стыда. Фонарик перешёл в его руки. Луч стал более уверенным, охватывая больше пространства. Стены вокруг вдруг стали проявляться чётче. На них висели фотографии в разных рамах – небольшие, пыльные, словно забытые. Эд подошёл к одной из них, разглядывая. Это были не картины, а именно фотографии – в тех самых рамках, как любят развешивать взрослые. Обои на стенах были морского оттенка, с узором в полоску, местами ободранные. Вся обстановка теперь больше напоминала старую прихожую, а не коридор лабиринта. Даже потолок был увешан снимками. Мартин подошёл ближе, взгляд блуждал от одной фотографии к другой. Они были странные: размытые, порой оборванные, где-то стекло было разбито, в других – невозможно было разобрать, что происходит. Среди этого хаоса одна рамка вдруг привлекла его внимание – крошечная, почти спрятанная в углу. На ней была чёрно-белая фотография простого дома. Ничего особенного – ни роскоши, ни величия. Обычный, почти скучный дом. Но именно он зацепил. Клоун присел, всматриваясь. Внутри что-то дрогнуло. Словно щёлкнул выключатель – приглушённая память коснулась чего-то важного. По щеке скользнула одинокая слеза. Дети сели рядом, тихо, стараясь не потревожить его. Мия легонько коснулась его руки. Этот жест не нуждался в объяснении. В её прикосновении было странное, неожиданное сочувствие – настоящее, искреннее, будто рождённое в самой глубине детской души.

– Мартин, с Вами всё хорошо? – мягко спросила она.

– Я… не знаю, – пробормотал он. Его взгляд застыл на фотографии, будто она вот-вот начнёт шевелиться. – Просто это фото, оно что-то напоминает. Что-то важное.

– Вы не помните? – её голос стал чуть тише, почти шёпотом.

– Нет. – Мартин покачал головой, как будто пытался вытряхнуть из неё туман. – Вообще ничего. Пусто. В голове будто вата.

Он сжал пальцы в кулаки, словно пытался зацепиться за хоть одну мысль.

– Дайте-ка мне фонарик, – спокойно, но уверенно сказала она, протягивая руку.

Мия водила фонариком, словно мечом – резко, бесстрашно, целеустремлённо. Луч света метался по углам, взмывал к потолку, скользил по стенам, вырывая из темноты обрывки пыли, тени, пустоту. Эд и Мартин стояли в стороне, сбитые с толку, они не понимали, что она ищет. Она продолжала – быстрыми, почти нервными движениями, освещая каждый сантиметр, будто искала выход, спрятанный в складках темноты. Эд шагнул ближе, шепнул:

– Мия, ты в порядке?

– Тсс, подожди… – прошептала она, не отрывая взгляда от потолка. И вдруг замерла.

Глаза распахнулись. Пальцы дрогнули. – Нашла! Смотрите! – голос зазвенел радостью.

Она указала вверх. Там, среди множества пыльных рам, одна – крошечная и чёткая фотография, продолжение той, что видел Мартин: огород, сад, забор.

– Видите? – Мия обернулась к ним. – Это как пазл, как квест. Эти фотографии, они хотят помочь Вам вспомнить, Мартин.

Он подошёл ближе, подняв взгляд. Губы дрогнули.

– Думаешь, это действительно может быть так? Я… не знаю. Но… может быть.

Эд нахмурился.

– Мия, ты серьёзно? Мы же искали выход. Это не игра!

– Эдди, а что, если он знал путь, но забыл? – её голос стал мягким, почти умоляющим. – Если мы поможем ему вспомнить – мы выберемся. Я уверена. Ты ведь веришь мне? Ты говорил, что веришь.

Мальчик опустил глаза.

– Не знаю, после всего, что было. Тебе не показалось, что мы уже… – он сглотнул.

– Не думай так! – крикнула она. – Не смей!

– А может, это правда! Кто знает, что тут реально? – бросил Эд, сжав кулаки.

Мартин сделал шаг вперёд, осторожно.

– Дети… – голос его был тихим, будто стыдящимся. – Вы так стараетесь ради меня, а я…я не знаю, как реагировать. Но если я действительно когда-то знал путь, если забыл, может, твоя сестра права.

Эд резко повернулся к нему.

– Вы говорите так, будто мы Вам должны доверять. А если Вы заодно с теми, от кого мы сбежали?

Мартин опустил взгляд.

– Я понимаю, почему ты мне не веришь…

– Я просто… – Эд задыхался. – Я хочу домой. Просто домой.

Мия молчала. Свет фонарика выхватывал рамку на потолке. И будто в ней – надежда. Память. Выход. Она прошептала:

– Мы найдём путь, Эдди.

Эд отвернулся.

– Делай, как хочешь. Но у меня плохое предчувствие.

И они замолчали. Лишь пыль танцевала в свете фонаря, и фотографии на потолке – смотрели. Безмолвные свидетели чего-то забытого. И, возможно, очень важного. Мия медленно опустила глаза. Между пальцами фонарь дрожал едва уловимо. Выбор навис над ней, как развилка во сне: с одной стороны – Эд, её брат, её кровь, её голос разума. С другой – Мартин. Незнакомец. Клоун с пустыми глазами и разбитой памятью. Он не был страшным. Он был сломанным. Словно игрушка, которую кто-то выбросил на чердак и забыл. В его взгляде жила немая просьба: «Помоги мне вспомнить. Хоть немного». И Мия не могла пройти мимо. Даже если всё это странно. Даже если страшно. Она всегда верила, что умеет чувствовать людей. Сердцем, не головой. Наивность – её дар, её слабость, её щит. Она шагнула вперёд и резко, внезапно обняла брата. Крепко. До боли в пальцах.

– Эдди… – прошептала она одними губами, не произнося слов.

В этом объятии не было просьбы. Была надежда. И попытка унять бурю в его груди. Эд вздрогнул, дёрнулся, хотел оттолкнуть, но… что-то в её прикосновении было знакомо. Как плед в дождливый день. Как свет в конце длинного, страшного коридора. Он всё же вырвался, но не резко. Отошёл. Вздохнул. Плечи опустились.

– Ладно, – выдохнул он. – Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Он взял фонарь. Сжал в руке, как оружие. Теперь он был светом. Мия улыбнулась едва заметно – и тут же снова стала сосредоточенной. Она подняла голову. Пошла вдоль стены. Вглядывалась. Рамка за рамкой. Фотография за фотографией. Это было испытание. Игра. Но настоящая. Мартин молча следовал за ними. Он не стоял в стороне. Он искал. Медленно, внимательно. Вглядывался в пыль, в щели, в края рамок, будто надеясь, что одна из них заговорит. Подскажет. Напомнит. В этом мраке они втроём были как единый механизм.

***

– Как ты вообще думаешь, чья это дверь? – Ди остановилась, глядя по сторонам.

– Они всё время меняются, – Адам пожал плечами, нахмурился. – Я не всегда запоминаю, даже за столько лет. Странно вообще, что тут пусто. Мы ведь ещё никого не встретили.

Он огляделся, зрачки чуть расширились.

– Как будто у этой двери нет хозяина. И именно это меня и пугает… – голос его стал тише. – Я даже не помню такой комнаты. Этот лабиринт, он должен ли он тут быть вообще?

– Ну, я не в курсе, – сдержанно ответила Ди. – Я по шатру не гуляю. Это вроде как твоя роль – быть проводником.

– Подожди… – он всмотрелся в неё. – Ты впервые покинула гримёрку?

– А что, удивлён? – Ди прищурилась. – Ты сам не особо хотел, чтобы я шла с вами. У меня и причин не было раньше выходить.

– А теперь, значит, появилась?

– Ещё какая, – усмехнулась она, но глаза её оставались настороженными. – Но озвучивать я её пока не собираюсь. Так что, это не твоё дело.

– Вот оно как… – Адам отступил на шаг, будто что-то понял.

Мужчина приостановился и задумался, девушка продолжила идти, не сбавляя темп, она не заметила, как он встал на месте, смотря ей в след. Мысли окружили его, но мгновенно отпустили, как только он переключился. Они снова потерялись, снова ходили кругами, снова возвращались, как будто сама комната не желала их привести в нужное место, лишь испытывала терпение. Следующий поворот лабиринта вёл вниз по пологому спуску. Поролон под ногами стал тяжелее, будто напитался влагой. Стены теряли цвет, обивка висела клочьями, будто кто-то бесконечно дёргал её, искал выход. Свет тускнел. Где-то высоко что-то жужжало, над головой висели пластиковые цветные шары – безрадостные, пыльные. В углу, под выцветшим баннером с детскими рисунками, лежал ботинок. Простой. Большой. Поношенный. Тёмно-коричневый, с тяжёлой подошвой, засаленными шнурками. Слегка перекошенный, как будто его владелец прихрамывал. На носке – вмятина, на боку – тёмное пятно. Он выглядел неправильно. Слишком взрослым для детского лабиринта. Слишком реальным. Адам остановился. Его взгляд задержался на нём дольше, чем следовало. Он даже не наклонился – только стоял, будто ботинок мог в любой момент пошевелиться. Шаги Ди стихли за спиной. Вокруг было тихо. Слишком. Даже воздух стоял, как в пустой комнате, давно забытой. Никаких подсказок. Никаких надписей. Только ботинок. Брошенный. И всё же в его виде было что-то неуловимо знакомое. Ощущение, будто ты видел его мельком – в коридоре, на лестнице, за занавесом. Много лет назад. Или во сне. Адам почувствовал, как кожа на шее покрывается мурашками. Не страх. Не воспоминание. Ощущение, что этот предмет не должен быть здесь. Но он был. И теперь они тоже здесь. Ткань на стене чуть колыхнулась. За ней – узкий проход, которого раньше не было. Адам пошёл вперёд, не оглядываясь. Ди последовала молча. Ботинок остался позади. Они снова свернули. Здесь стены были выкрашены в грязноватый розовый, тусклый, словно залитый старым ламповым светом. Под ногами хрустела крошка пластика – мелкие детали конструктора или рассыпанные бусины. Впереди высилась старая трубчатая горка – облезлая, с заклеенными трещинами. Когда-то яркая, теперь выцветшая до цвета пыльной кожи. Округлая пасть горки была тёмной, втягивающей, как вход в глотку спящего зверя. Ди шла чуть впереди и вдруг остановилась. На полу, почти ровно по центру, лежала чайная ложка. Металлическая. Немного погнутая. С тонкой ручкой, чуть изогнутой. Казалось, она была вымыта, но по краю всё ещё оставалась тень старой ржавчины. Она блестела в свете единственной лампочки, как крошечная реликвия, оставленная нарочно. Ди наклонилась. На черенке была надпись. Выцарапанная, не выбитая – будто ногтем или ножом. Буквы расползлись, будто их выводили в спешке или с трудом. Можно было различить пару символов – что-то похожее на "Ма…" или "Ми…", но остальное стёрлось или было смазано. Ди подержала ложку на ладони. Тяжёлая, неожиданно холодная, как будто только что побывала в чьём-то рту. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ложка лежала так, словно её положили специально – не уронили, не забыли. Она указывала – прямо в зев трубчатой горки. Ди выпрямилась, всё ещё сжимая ложку, и медленно посмотрела на Адама. Он не говорил ни слова, но его лицо изменилось. Чуть – лишь дрожь века, сжатая челюсть. Он тоже что-то узнал, хотя ещё не понял, что. Ди подошла к устью горки. Нагнулась, заглянула внутрь. Там было темно. Слишком. Ложка в её руке вдруг показалась тише любого шороха. Как будто сама горка слушала. Скатившись вниз, они не сразу поняли, что спустились. Падение закончилось мягко, почти нереально. Не было удара, не было конца. Просто, вдруг – они стояли. Тихая комната. Слишком тихая. Свет тусклый, как сквозь мокрое стекло. Стены будто в дымке – простые, облезлые, но без чёткого рисунка. Всё вокруг казалось знакомым. Затёртый пол, ковёр с неразличимым узором. Воздух густой, пахнущий чем-то кисловатым, бытовым – запаренным бельём, детским кремом, старым пластиком.

– Где это мы? – спросил Адам, но голос его будто не дошёл до ушей Ди.

Она шагнула вперёд: медленно, оглядываясь. Всё было почти нормальным. Почти уютным. Почти домашним. Но изнутри шло ощущение чуждости. Пластиковая ложка валялась под столом. Рядом – потрёпанный альбом с детскими рисунками. Они были выцветшие, как после стирки. Все с одинаковыми лицами: круги с двумя точками и широкой, как у клоуна, улыбкой. На стене – часы без стрелок. Адам пошёл к окну. Потянулся к шторе – и замер. Окна не было. Только рисунок окна на стене. Кривой. Как детская попытка изобразить окно.

– Это… декорация? – выдохнул он.

Ди молчала. Практически детализированная кухня домика обвешана листами бумаги, изображая жизнь. Они осматривались внимательно: там плита с чайником, рядом с ним кастрюле, в кастрюле прогнившая еда, воняло на всю комнату. Тишина оборвалась. Комната будто устала ждать – или отпустила. Ди первой заметила: стена впереди исчезла. Там, где была облупленная поверхность, теперь начинался узкий проход. Коридор – длинный, с обоями в мелкий, блеклый цветочек. Она шагнула туда первой. Адам пошёл за ней, и с каждой новой стеной его будто пробивало: знакомо до боли. Где-то было. Нет, он здесь не жил, ему рассказывали про похожее место, кто-то с теплотой делился, вспоминал. Может, смеясь, может, шёпотом.

– Здесь был старый шкаф, – вдруг подумал он, глядя на угол, где и правда стояла темнеющая мебель. – А тут висели занавески с птичками.

Он не понимал, откуда это знает. Просто знал. Проход был еле живым. Пахло старым деревом, закипевшей кашей, пыльной шерстью. Воздух был тяжёлым, как в комнате, где давно никто не открывал окна. Тумбочка у стены. На ней – вазочка с засохшими цветами. И один деревянный тапок с детской наклейкой сбоку. Ди смотрела на него, но не трогала. Мимо них прошла волна тепла – не от печки, а как от дыхания. Старого, уставшего, большого. С каждым шагом его сердце стучало тише, но напряжённее. Словно он шёл вглубь чьего-то сна. Или памяти, рассказанной когда-то вскользь. Они вошли в комнату, похожую на гостиную. На столе, посреди скатерти, лежал старый дневник – обычная школьная тетрадь, в серой обложке, угол которой был заляпан и подмят. Адам подошёл, не думая – как будто руки сами знали, что делать. Он открыл тетрадь. Страницы пахли пылью, чем-то сладким и старым, почти как молочные подушечки. Почерк был крупный, с нажимом, буквы разной высоты, некоторые нарисованы с особым усердием. Он перелистнул к последней записи. Страница была немного помятая, словно её долго держали в руке. Там было написано:

"Сегодня снова шум. Я не люблю, когда все шумят. Я спрятался, как умею. Здесь тихо. Мне нравится, когда он смеётся. Не в лицо, а просто, когда весело. Он не боится, когда я молчу, он даже не ждёт слов, просто есть и всё, он добрый, даже если не всегда. Если вдруг кто-то придёт – не бойтесь. Я просто спрятался. Это не навсегда."

Адам прочёл. Медленно. Потом снова. Тепло от этих слов не согревало – оно прожигало. Потому что было слишком настоящим. Потому что где-то в глубине он понял – это было про него. И это было давно. Он аккуратно закрыл тетрадь и положил обратно. В комнате стало почти глухо. А над старым креслом, под которым скрипели пружины, покачивался одинокий шарик. Надутый давно. Бледно-синий. С кривым, еле заметным смайликом. Они долго молчали. Комната будто замерла с ними, только шарик в углу продолжал качаться – будто от лёгкого сквозняка, которого не было. Ди подошла к креслу. Провела пальцами по его подлокотнику. Ткань под её рукой была вытерта, потемневшая от времени и рук. Там часто сидели. Ждали. Адам обернулся, не удивился. Они вышли обратно в коридор. Всё оставалось тем же: обои в цветочек, ковровая дорожка с проплешинами, запах старого дома. Старый дом дышал. Тихо, размеренно. Казалось, даже воздух в нём стал гуще – как будто кто-то смотрел, не мигая. Ди стояла у фальшивого окна. Штора легонько колыхалась, реагируя на чьё-то дыхание в комнате. Она не смотрела на Адама. Не сразу. Он уже сидел на том кресле, немного согнувшись, руки на коленях, пальцы сжаты в замок. Плечи опущены, взгляд устремлён в никуда. Сцены исчезли. Тени растаяли. Но что-то осталось. То, что нельзя было выкинуть. Ди сделала шаг ближе, но не сказала ни слова. Просто стояла рядом. Он повернул голову, медленно, будто с усилием. Посмотрел на неё – и это был взгляд не того Адама, которого она знала. Не фокусника, а просто человека. Ди ничего не спросила, выражение её лица, сжатые губы, взгляд в пол – было тише любого диалога. Они были в доме, построенном из чужой боли, в воспоминании, которое не должно было всплыть. И теперь – должны были уйти. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Уже не в прошлом. В настоящем. Дом начинал меняться. Переходить. Впускать их дальше. Или – глубже. Адам обернулся ещё раз, будто что-то хотел сказать пустому пространству, тихо, почти не слышно, выдохнул:

– Надеюсь, ты не с ними.

***

Коридор становился всё уже. Стены давили фотографиями – тысячи лиц, рук, предметов, обрывков быта. Казалось, сами обои были заменены на фотоальбом, склеенный из чужой жизни. И почти всё было размыто – будто испачкано водой или вытерто пальцами, чтобы забыть. Фотографии продолжали рассыпаться вдоль стен и потолка, будто их развесили в спешке, отступая от чего-то. Дети шли молча, и только Мартин всё чаще оглядывался, будто опасался, что стены могут схлопнуться за ними. И вдруг Мия остановилась. Её взгляд зацепился за нечто странное – огромную пустую рамку, висевшую в конце коридора. Она была в рост взрослого человека, обрамлённая потемневшим деревом. Внутри – ничего. Даже не стекло. Просто пустота, тянущая внутрь. Мия медленно подошла. Рамка казалась живой. От неё шёл холод, словно воздух за ней дрожал.

– Эд, – позвала она, не отводя взгляда.

Он подошёл, вгляделся в пустое пространство.

– Тут ничего нет, – сказал он, но неуверенно.

– Нет, есть, – тихо прошептала Мия. – Смотри, вот здесь.

Она указала пальцем на крошечный зацеп по краю. И ещё один. Как следы от вынутого содержимого. Будто рамка когда-то была полной – или должна была быть. Она оглянулась, глаза скользнули по ближайшей фотографии, висящей чуть в стороне. Она была не размытой, а почти чёткой – на ней кусок какого-то пространства: ковер, край стула, чья-то тень на полу. Подошло, это будто первый кусочек пазла, Мия с улыбкой посмотрела на брата и Мартина. Эд молча кивнул. И они двинулись дальше, каждый теперь искал не просто обрывки – а ключи. К частям чего-то большего. Чего-то, что раньше было скрыто. И комната это чувствовала. Стены будто начали дышать. Эд снял со стены одну из фотографий – на ней был кусок лестницы и чей-то носок на ковре. Она казалась достаточно чёткой, чтобы быть частью чего-то настоящего. Он подошёл к рамке и аккуратно попытался вставить её внутрь, так, как это сделала Мия с первой. Но что-то пошло не так. Фотография дрогнула в его руках – будто отталкиваясь от рамки. Слабый гул прокатился по стенам. Лампа над потолком мигнула.

– Эй, – тихо сказал Эд, отдёргивая руки. – Она не подходит?

Мия подошла ближе, вгляделась в снимок.

– Это, наверное, не тот кусок. Он не из той части.

– Той части чего?

Мия покачала головой. Она и сама не знала. Но чувствовала, что рамка не примет обман. Ей нужно только то, что принадлежит настоящему узору.

– Попробуй другую, – сказала она, глядя на снимки вдоль стены.

Мартин стоял чуть позади, будто даже дыхание затаил. Он боялся подойти ближе. Или боялся того, что может увидеть. Гул постепенно стих. Фотография в руках Эда снова стала обычной. Но теперь они знали – рамка "живая". И она не позволит собрать себя из чего попало. Они двигались вдоль стены медленно, как по минному полю. Мия поднимала снимок за снимком, всматриваясь в них, будто искала не изображение, а чувство – то самое, нужное. Но даже у неё всё сливалось: лестницы, тени, обрывки лиц, обои, которые будто плавали. Эд снова попытался – фотография с расплывчатой фигурой в кресле. Рамка не приняла её. Звук, почти как глубокий вздох, прошёл по полу. Фотография в руках стала холодной, неприятной на ощупь.

– Не та, – Мия покачала головой.

– Может, это не важно? – Эд выдохнул. – Может, вообще не надо ничего собирать?

Мартин вдруг всхлипнул. Почти беззвучно.

– Надо, – сказала Мия. – Просто мы ещё не поняли, как.

Она подошла к другой фотографии. Там был только кусок ковра, еле видимый угол шкафа и тень, похожая на край чьего-то уха. Её рука потянулась, но что-то внутри остановило. Она обернулась к Мартину. Мартин замер. Он смотрел вбок, туда, где фотографии висели чуть ниже, почти у самого пола. Его глаза стали широко раскрытыми, губы чуть дрожали.

– Мартин? – тихо окликнула Мия.

Он не отреагировал. Медленно, с необычной сосредоточенностью, опустился на корточки и протянул руку. Снимок, зажатый между двумя другими, был почти неприметным – немного мят, края выгорели, а изображение словно плыло, будто смотрели на него сквозь стекло с каплями. Мартин прикоснулся к нему с осторожностью, как будто боялся вспугнуть что-то живое. Вытянул. Посмотрел. И вдруг прошептал:

– Вот…

Эд с Мией переглянулись.

– Вы думаете, это оно? – Эд подошёл ближе.

Мартин кивнул. Удивительно уверенно. И, не дожидаясь, протянул фотографию Мие. Она взяла снимок. На нём была часть старого окна, чуть приоткрытого, с ржавыми петлями и цветочной занавеской. Простая деталь, но в ней было что-то настоящее. Тёплое. Мия шагнула к рамке и, не раздумывая, вложила фото внутрь. Мия застыла, глядя на рамку. Она больше не мигала. Не отталкивала. Снимок лёг ровно, как кусок мозаики. Как будто он всегда был частью чего-то большего, просто потерялся.

– Есть! – выдохнула Мия.

– Ещё? – спросил Эд, и в его голосе вдруг мелькнуло волнение. Надежда.

Мартин кивнул, не глядя на них. Он смотрел на снимок в рамке, будто в окно. Будто что-то знал – или пытался вспомнить, но не до конца. Мия перевела взгляд на стены. Все эти сотни снимков – теперь она знала, среди них есть те, что настоящие. Те, что вписываются в рамку. Остальное – шум. Размытые фантомы, чужие воспоминания или просто иллюзии.

– Надо найти ещё, – твёрдо сказала она.

Эд снова кинулся к стенам, начал перебирать фотографии. Некоторые казались близкими – тёплый свет, знакомые очертания, но стоило поднести ближе – и снимок "выдыхался", терял чёткость. Мия нашла одну, где виднелась часть пола и край чьих-то детских ботинок – но рамка её не приняла. Каждая ошибка отзывалась легким дрожанием в воздухе. Словно стены не одобряли.

– Мы найдём ещё, – сказала Мия, уверенно и тихо, будто отвечая не на вопрос, а на сомнение.

Эд снова принялся искать. Он нащупал одну фотографию, где угадывался силуэт чего-то или кого-то, почти неразборчивое, но, когда он попытался вставить её в рамку, снова почувствовал, как снимок сопротивляется. Вплотную подошел к стене и ощутил, как что-то легкое коснулось его пальцев – отстранённое и холодное. Мия снова подошла к стене. Она чувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее. Внутренний страх тянул её к фотографии, но она сдерживалась. Каждый новый снимок – туманнее, размытее. Множество лиц, дверей, окон, и всё это словно терялось в воздухе, расплывалось. В какой-то момент ей показалось, что стены начинают сужаться, и тень на полу была уже слишком длинной, слишком вытянутой.

– Эд, ты нашёл что-то? – спросила она.

Эд, не отрываясь от стены, выдохнул. Он продолжал перебирать фотографии, но одна за другой они исчезали, словно были только призраками. На одной Мия заметила часть детской игрушки – резиновый мяч, на другой – чьи-то руки, сильно держащие стул. Но как только Эд пытался вставить их в рамку, они выдыхались, исчезали.

– Ничего не подходит, – его голос был низким, чуть нервным.

Мартин стоял в углу, скрестив руки на груди. Он не вмешивался, не подходил ближе. Он вообще не двигался, как будто боялся прикоснуться к чему-то лишнему. Мия почувствовала, как у неё начинает сводить живот от напряжения. Она взяла очередной снимок, на котором виднелась только часть платья и края стола, и попыталась вставить его. Звука не было, но она почувствовала, как рамка будто подалась под её руками. Жуткое напряжение нарастало – она сдернула руки и отошла.

– Что за…? – Эд резко обернулся. – Не подходи, Мия!

Но было уже слишком поздно. Фотография дрогнула в её руках, как бы сопротивляясь. Лёгкий свист в воздухе, и она вновь вернулась на стену – расплывшись, исчезнув. Мия тяжело вздохнула. Пальцы сжались в кулак.

– Что-то не так. Почему? Почему она не подходит? Что мы делаем не так?

В тот момент Эд почувствовал что-то странное. На стене рядом с ним было ещё одно изображение – не фотография, а странный отпечаток, как будто кто-то оставил след. Он резко выдернул её из ряда.

– Мия, смотри!

Это была фотография. Но она была чуть искажена – немного замят угол, цвета слегка тускнеют, но на ней отчётливо можно было разглядеть часть молочного стеклянного окна, через которое проникал свет. Кусок пола, а в тени – детские ботинки. Те самые ботинки, которые они видели на других снимках. Сразу было видно – это подходило. Эд подошёл к рамке, и, на этот раз, когда он вставил фотографию, рамка не сопротивлялась. Свет не мигнул.

– Это она! – с облегчением произнёс он, будто наконец сбросил тяжесть с плеч.

Рамка приняла фотографию, как будто именно эта деталь и должна была быть на своём месте. С этим успехом что-то в комнате слегка изменилось. Но, несмотря на это, взгляд Мартина снова затуманился, когда он посмотрел на вставленную фотографию. Он не сказал ни слова, просто отошёл в тень. Снимок, наконец, лёг в рамку. Мия почувствовала облегчение, но не сразу освободилась от напряжения. Всё ещё было слишком тихо, слишком жутко. Внутри неё нарастало чувство, что что-то недосказанное висит в воздухе. Она взглянула на Эда – тот стоял, уставившись на рамку, его руки чуть дрожали.

– Ты в порядке? – спросила она.

Эд кивнул, но в его глазах была тень тревоги. Он не сразу ответил, а потом выдохнул:

– Это как-то слишком странно, да?

Мия посмотрела на Мартина. Он стоял в углу комнаты, его взгляд не покидал стену, хотя казалось, он не замечал того, что происходило. Лишь изредка его глаза слегка морщились, когда что-то изменялось в комнате.

– Мартин, Вы уверены, что не помните ничего, что было раньше? – спросила она, хоть и знала, что ответа не будет.

Мартин лишь тихо зашаркал ногами, будто что-то искал. Он снова взглянул на стену и как будто обнаружил что-то важное.

– Туда, – он тихо сказал, указывая на левую сторону стены. – Там ещё должно быть.

Эд и Мия обменялись взглядами, но не стали спорить. Они начали двигаться туда, где Мартин указал, хотя внутри их обоих поднимался тревожный холод. В этом месте воздух был тяжелее, и чем ближе они подходили, тем тише становилось вокруг. Тени на стенах словно тянулись за ними, вытягиваясь в длинные полосы. Комната как будто начинала сжиматься. Мия почувствовала, как её сердце заколотилось быстрее. Её пальцы нащупали следующую фотографию, но она была другой. Снимок был не как все остальные. На нём был не просто чьей-то край одежды или осколок света, а изображение дома. Чистого, с аккуратными окнами и дверями. Мия сразу почувствовала, что это не подходило – это было чужое.

– Эд, не эта, – она потянулась к следующей фотографии, с нервным выражением на лице.

Но когда Эд попытался вставить свою фотографию в рамку, она сжалась в руках, как будто воздух вдруг сжался вокруг них. Он мгновенно понял: эта фотография, как и предыдущая, не подошла. Он положил её обратно, и на мгновение, словно всё вокруг потемнело. Секунда молчания, и они оба снова начали искать.

– Почему ничего не подходит? – спросил Эд, и его голос дрогнул.

В этот момент Мартин снова подошёл к стене и вытащил из-под множества снимков один единственный. Это был кусок с краем какой-то тёмной лестницы и видом на пустой коридор. Странно, но он вдруг почувствовал, что это должно быть верным. Он не спрашивал, не сомневался. Только молча подошёл к рамке и вставил фотографию. Рамка отреагировала на это по-другому: она не приняла снимок сразу, но после короткого колебания снимок оказался частью рамки. Тот же свет, но чуть ярче.

– Что-то нашёл, – прошептал Мартин.

Эд с Мией снова почувствовали, как стены слегка ослабили своё давление. Но в воздухе всё равно было что-то неясное, как будто они шагали по границе реальности и иллюзии. Эта фотография тоже была не просто изображением. Это был фрагмент воспоминаний, от которого что-то на миг щёлкнуло в их подсознании. Мартин отступил назад и снова смотрел на стену, на которую они продолжали вставлять фотографии.

– Это ещё не всё, – сказал он, как будто сам для себя.

Но всё было слишком тихо. И чем дальше они шли, тем чётче ощущали, что эта комната не просто место, а нечто большее. Как будто это место начало меняться с ними, как-то на них влиять. Мия и Эд стояли перед стеной, теперь полностью покрытой фотографиями. Все кусочки пазла были на своих местах. Каждое изображение, которое они вставляли, становилось всё более чётким, как если бы они восстанавливали не просто память, а саму реальность. Детские ботинки, пустой коридор, тёмные окна, лестница. Всё стало на свои места. Тишина, которая заполнила комнату, была удушающей. В этом моменте не было ни звука, ни движений. Казалось, что сама комната затаила дыхание, и всё вокруг остановилось. Но затем произошло нечто странное. Рамка, в которую были вставлены все фотографии, начала искажаться. Её края начали расплываться, словно их скользящее движение сжигало пространство вокруг. Постепенно, на месте стены, в которой висела рамка, начала образовываться дверь. Стена, ещё мгновение назад казавшаяся твёрдой и непреодолимой, теперь становилась чем-то иным. Гладкая поверхность начала трещать, и в воздухе промелькнуло слабое мерцание. Дверь постепенно распахнулась, и за ней открывался новый мир. Это был тот же коридор, та же лестница, те же окна – но теперь эти элементы казались совершенно чуждыми, искажёнными, как если бы они всё это время были частью другого пространства. Когда дверь полностью открылась, и пространство за ней стало чётким и осязаемым, ощущение замкнутого пространства вокруг исчезло. Вместо этого, каждый шаг на пороге двери ощущался как переход в новую реальность. Пространство за дверью теперь не было зыбким и неясным, а обрело чёткость, пусть и странную. Мия сделала шаг вперёд, и её пальцы коснулись поверхности двери. В тот момент, как её руки коснулись холода, раздался лёгкий треск, и воздух вокруг изменился. Образы, заполнившие пространство за дверью, стали яркими и чёткими, как если бы они сейчас стали частью этого мира. Комната за дверью больше не была просто изображением или воспоминанием. Это было место, настоящее и чуждое одновременно. И когда они пересекли порог, комната осталась позади, как пустая рамка, а их шаги, эхом отдаваясь, вели их в неизведанное.

Глава 5: Клоун, который плачет. Часть 2.

Дети с Мартином шагнули через порог двери, и мир за ней был совершенно другим. Это было место, где свет и тени смешивались, где воздух казался тяжёлым, а звуки – приглушёнными и странными. Коридор, в котором они оказались, был знакомым и чуждым одновременно. Стены, поросшие следами времени, казались давно забытыми, но они не знали почему. Они двигались по коридору, с каждым шагом ощущая, как пространство вокруг меняется. Здесь не было пустоты, здесь были шаги, шёпот, и лёгкая музыка, доносившаяся из-за двери, ведущей в следующую комнату. Мия оглядывалась, чувствовала, что что-то не так, но не могла понять, что именно. Они вошли в гримёрки, наполненные суетой и ярким светом, который никак не мог осветить тьму, скрывавшуюся в уголках. Люди в костюмах, с красными щеками и наполовину одетые, спешили к зеркалам, в которых отражались их образы, но не их души. В этих зеркалах было что-то странное, что-то не совсем настоящее. Тишина, которая окружала детей, резко оборвалась, когда одна из женщин, молодая артистка, заметила Мартина. Она воскликнула и подошла к нему с радостной улыбкой.

– Мартин! Наконец-то! – её голос был живым, а глаза искрились радостью. – Пойдем, скоро твой выход. У тебя маленькие помощники? Идёмте, я вас подготовлю.

Мартин сразу же заговорил с ней, но слова его были неясными, как будто слышал их впервые. Он улыбался, но всё его существо, казалось, было оторвано от того, что происходило вокруг. Мия не понимала, что происходит. Она чувствовала, как её сердце начинает колотиться быстрее. Всё происходящее было слишком настоящим, но слишком чуждым. Гримерки, артисты, эта женщина, которая обращалась к ним как к старым знакомым – всё это казалось знакомым, но также – необъяснимым. Девушка жестом позвала их за собой и направилась к одному из столов. Мартина быстро окружили другие артисты, начали менять его одежду, укладывать волосы, прилаживать костюм. Он не сопротивлялся, его лицо было спокойным, как будто это было его место, его жизнь. Эд сразу почувствовал отвращение. Что-то в этой ситуации было слишком чуждое, и он не мог понять, как они оказались здесь. Когда начали работать с ним, он яростно сопротивлялся. Каждое прикосновение, каждый шаг казался ему насилием. Он дёргал руку, старался вырваться, кричал на каждого, но никто не обращал внимания. Артисты продолжали работать, будто его сопротивления не существовало. Мия, с другой стороны, была в полном замешательстве. Её руки холодели, она не могла понять, что происходит. Женщина в костюме посмотрела на неё с лёгкой улыбкой, направила её к другому столику и начала помогать ей переодеваться. Мия ничего не понимала, но её тело не двигалось, как будто оно подчинялось какой-то невидимой силе. Она не могла найти в себе силы сопротивляться. Вся сцена казалась ей фрагментами собственного сна, где она была не в силах понять, что из этого – реальность, а что – просто игра, в которой она не знала своих правил. Эд продолжал бороться с руками, которые его держали. Он знал, что не хочет быть здесь, но его усилия не приносили результатов. Он выглядел так, как будто хотел сбежать, но не знал, куда идти. И тогда Мия почувствовала, как его взгляд пересёкся с её глазами – полные страха и неведомой тревоги. В его глазах она прочитала одно: сопротивление было бесполезно. Артисты, занятые своими делами, словно не замечали, как каждый шаг Мии и Эда приближает их к ещё одной неизвестной части этого странного мира. Мия и Эд стояли в углу гримерки, когда их быстро привели в порядок. Вокруг были уже готовые артисты, каждый в своём костюме, занятые последними приготовлениями. Всё, как всегда, казалось обычным и знакомым – до тех пор, пока Эд не почувствовал, как если бы вокруг всё начинало двигаться неестественно медленно. Мартин стоял рядом, его лицо сияло под слоями грима, а костюм клоуна был безупречен. Он смотрел на арку, ведущую на арену, с нетерпением, почти как маленький ребёнок перед долгожданным праздником. Его глаза сверкали, и казалось, что он был в своей стихии.

– Мы уже проходили это, – прошептал Эд, глядя на Мию с тревогой в глазах. – Нам нужно уходить, Мия.

Мия, несмотря на свою решимость, почувствовала, как её собственные сомнения начинают расползаться по груди. Она не могла объяснить, что происходило, но в её сердце было какое-то неопределённое знание, что они не должны оставаться. Она просто молча кивнула, её взгляд не был таким твёрдым, как прежде. Эд сжал её руку, его нервозность становилась очевидной, но он также знал, что их нельзя держать здесь. Это было слишком неправдоподобно, слишком странно. Они не должны были быть частью этого мира. Но Мартин стоял, не обращая внимания на их разговор. Его лицо расплылось в тёплой улыбке, а его глаза были прикованы к сцене. Танцовщицы уже начали своё выступление, и он смотрел на них с по-настоящему детским восхищением. Его взгляд блуждал по их движениям, и в его глазах не было ни тревоги, ни страха. Было только счастье. Он не хотел уходить. Эд почувствовал, как его тревога превращается в страх. Всё, что происходило вокруг, становилось более и более нереальным. Он ощутил, как его тело напряглось, его мысли метались, пытаясь найти объяснение, но он знал, что его здесь не должно было быть. Он снова оглянулся на Мию, и она, несмотря на свою привычную стойкость, тоже ощущала нарастающую странность этого мира. Танцовщицы на арене продолжали своё представление, и Мартин, как будто находясь в другом мире, наслаждался каждым движением, каждой деталью шоу. Для него это было что-то знакомое, что-то важное и родное. Он не хотел покидать этот момент. Это был его мир. На арене, под ярким светом, девушки в сверкающих костюмах, их движения плавно перетекали в ритмичные, почти гипнотические хореографические комбинации. Световые лучи играли на их костюмах, создавая эффект, будто каждая из танцовщиц была окружена своим собственным ореолом, мягким и магическим. Зрители, сидящие в полумраке, молчали, их взгляды были прикованы к сцене, но не было ни аплодисментов, ни волнений. Это было странное молчание, как будто каждый зритель был в трансе. Танцовщицы двигались с безупречной синхронностью, словно сливались в одно целое, а их движения были одновременно воздушными и строгими, точно выверенными. Их тела, казалось, не касались земли – они будто скользили по ней, излучая странную, неуловимую лёгкость. В какой-то момент одна из девушек сделала невероятно сложный поворот и вскоре исчезла в темноте за сценой, а на её месте появлялась другая. Бесплотные и грациозные, они создавали ощущение иллюзии, как будто это было не физическое движение, а нечто большее, нечто, что невозможно было описать словами. Мартин стоял, не отрывая взгляда от сцены. В его глазах был свет, будто он видел не просто танец, а нечто большее – воспоминания или переживания, скрытые за каждым движением. Его губы слегка приоткрылись, он смотрел на танцовщиц так, как если бы они были частью его самой глубокой внутренней реальности. Эд и Мия стояли в тени, наблюдая. Эд чувствовал, как его кожа покрывается мурашками от странной атмосферы. Не было никакой музыки в его ушах, только тихий шум, который казался не музыкой, а дыханием самого пространства. В этот момент всё вокруг казалось наполненным чем-то невидимым – энергией, которой не было в обычной жизни. Он не мог объяснить, почему он чувствовал это, но ему было не по себе. Он оглянулся на Мию, но её лицо было напряжённым. Она тоже что-то ощущала, но не могла понять, что именно. Она смотрела на танцовщиц, не видя их, а как будто пытаясь увидеть что-то за ними. Эд понял, что они оба находятся в какой-то ловушке этого мира. Но Мартин, Мартин был поглощён полностью. Он не заметил их тревогу. Он был счастлив. Зрители не двигались. Их лица были застывшими, как маски, будто они тоже стали частью спектакля, частью этого мира, в котором было не место для вопросов или сомнений. Они просто сидели, смотрели, не реагируя. Их взгляд был одинаковым, пустым. Мия подала Эду тихий сигнал, её губы не произнесли ни слова, но её взгляд был полон беспокойства. Она поняла – это было не просто представление, это было нечто большее. Но до тех пор, пока они не разберутся, что происходит, они были не в силах вырваться. На арене танцовщицы менялись, их костюмы мелькали, и каждое движение становилось всё более странным и изысканным. Они почти не касались пола, их тела словно парили в воздухе, а движения казались бесконечными. С каждым новым шагом танца зрители становились всё более затуманенными, а Эд ощущал, как его сознание начинает размываться. Он пытался схватиться за реальность, но она ускользала, как вода сквозь пальцы. И вот, когда свет на арене померк, танцовщицы исчезли в темноте. Они оставили за собой лишь эхом звучащий шёпот, как будто сама сцена была живой, и все, кто на ней оказался, стали частью её воспоминаний. Мартин встал, широко расправив плечи, его глаза блеснули. Он был готов. Это было его место, его шоу. Всё замерло, и в этот момент Эд понял – они не просто наблюдали. Они были частью этого мира. Танцевальный номер закончился. Внезапно свет на арене потух, и в тот момент, когда всё вокруг казалось замирающим, шторы стремительно распахнулись. Зрители, как по сигналу, начали фокусироваться на центре сцены. Танцовщицы, синхронно, в точно выверенном движении, указали пальцами на Мартина с детьми, их жесты были чёткими, словно заранее отрепетированными. Эд, не ожидая такой развязки, замер, его взгляд быстро перемещался от Мии к сцене, к танцовщицам, и обратно. Его сердце пропустило удар, когда прожекторы вдруг вспыхнули с ослепительной яркостью, застигнув их врасплох. Мия, как и он, не успела среагировать на неожиданное освещение. Эд почувствовал, как его тело напряглось, готовое к чему-то неизбежному. Но среди всего этого хаоса взгляд Эда оказался прикован к Мартину. Он стоял неподвижно, будто весь мир вращался вокруг него. В его глазах не было страха – только бесконечное любопытство и радость. Он наблюдал за происходящим с удивлением, его лицо сияло, словно в нём вновь пробудился какой-то искренний детский восторг. Эд быстро сориентировался и, заметив, как всё вокруг начинает приобретать какой-то гипнотический ритм, шепотом сказал Мартину: «Выходите». Его голос был почти невнятным, но в нём звучала настоятельная просьба. Он знал, что сейчас их присутствие на сцене под пристальным взглядом зрителей может быть слишком опасным. Нужно было действовать быстро. Мартин не обратил внимания на его слова. Он продолжал смотреть на арку сцены, наслаждаясь происходящим. Эд понял, что у него не было другого выбора, как подыграть этому миру, даже если это означало потерять ещё одну часть своей реальности. Теперь, когда они оказались в центре этого мира, было трудно отделить что было настоящим, а что – игрой. Взгляд Эда вернулся к Мие. Она стояла, слегка напряжённая, но её глаза также скользили по танцовщицам и зрителям, пытаясь уловить, что дальше. Когда Мартин встал на сцену, его неуклюжие движения сразу же привлекли внимание. Он пытался сделать вид, что уверен в себе, но его походка была странной и перекошенной, словно он был не в своём теле. Он шагал с излишней театральностью, то резко поднимая ноги, то спотыкаясь и делая «ляпы», будто случайно. Это было настолько нелепо, что в зрительном зале, несмотря на напряжённую атмосферу, уже начали раздаваться сдержанные смешки. Его одежда – огромный яркий костюм, с излишне большими пуговицами и ошмётками ткани, с яркими разноцветными лентами и помпонами – сидела на нём как старое, забытое облачение, которое когда-то носили с гордостью, а теперь оно стало только раздражающим атрибутом. Мартин, несмотря на свои ошибки, продолжал действовать, старался быть смешным и неуклюжим. Но его движения становились всё более глупыми и абсурдными: он старался прыгнуть, но не мог подскочить, его ноги запутались, он упал на колени, но тут же попытался встать, не заметив, что его большой нос вдруг «перелетел» в сторону, а резинка на костюме лопнула с характерным «пффф» – эти клоунские фокусы начинали казаться ещё более нелепыми. Дети наблюдали за этим с растерянностью. Эд почувствовал, как его лицо заливает стыд – этот мир, в который они попали, казался им таким чуждым. Он нервно оглядывался по сторонам, не зная, что делать, как помочь. Мия, не в силах отвести взгляд, почувствовала, как её внутренности сжались. Это было странно и унизительно. Мартин когда-то был настоящим клоуном – он мог смешить людей, его выступления были живыми, яркими, полными радости. Но сейчас всё изменилось. Его жесты, его смех, его странные падения и нелепые попытки взаимодействовать с «воображаемыми» партнёрами, зрителями, теперь казались болезненными. Это было трагично. Всё, что делал Мартин, превращалось в абсурд. Он пытался сделать «классический» клоунский фокус с шариками, но они бесконечно катились из его рук, словно ускользая от него, как его собственная память и способность справляться с реальностью. Всё, что могло бы вызвать смех, только усугубляло чувство стыда у детей, заставляя их смотреть на него с грустью. Мия не могла просто стоять и наблюдать. Она чувствовала, как её горло сжимается от напряжения, и что-то внутри её начинало требовать действовать. В голове мелькали мысли о том, как он был раньше – весёлым и уверенным, живым, с радостью в глазах. Но теперь всё было иначе. Она подошла к Мартину, и её движения были быстрыми и решительными. Он продолжал свои нелепые движения, как будто ничего не происходило, но, когда она дотронулась до его плеча, он замер. Она протянула ему руку, пытаясь направить его на следующую часть его «выступления», помогая не только физически, но и словесно, хотя и не говорила ничего. Только мягким движением вела его дальше. Мартин с каждым шагом всё больше терял ориентацию в пространстве. Он не мог вспомнить, что нужно делать дальше. Но Мия не отступала. Она помогала ему продолжать, подсказывала, что делать. Её движения были осторожными и лёгкими, словно она старалась вернуть его к тем дням, когда он был настоящим клоуном – живым и полным энергии. Но всё равно, как бы она ни пыталась, абсурдность происходящего не исчезала. Это был мир, в котором Мартин уже давно утратил свою роль, а дети оказались втянуты в этот цирк. Они были частью этой игры, и их присутствие становилось только ещё более мучительным. Мия продолжала вести Мартина через его выступление, стараясь делать его немного менее нелепым, хотя сама чувствовала, как её собственное внутреннее напряжение возрастает. Мартин с радостным видом сделал несколько неуклюжих шагов, вертясь на месте. Но вот он решил «зажигать», взял шляпу и попытался сделать эффектный жест, но в этот момент, к его ужасу, она не влезла на голову, а соскользнула на лицо, словно банальный трюк, который всегда заканчивается провалом. Зрители начали смеяться, а Мартин, смущаясь, быстро отстегнул шляпу и подбежал к Эду, как будто это был очередной момент для взаимодействия. Он хотел сделать «трюк», но запутался в собственных движениях. Эд, пытаясь сохранить серьёзное лицо, помог ему, подстраивая свои шаги под странные танцы Мартина. Мия, тем временем, не удержалась и начала подыгрывать, делая несколько шуточных движений. Вместо того, чтобы просто продолжать двигаться в ритме, она случайно перешла в один из клоунских жестов, и в итоге оказалась в положении, похожем на позу «падения», когда она перевернулась на спину. Мартин, увидев её, решил, что это тоже часть номера, и попытался подкатить к ней, но сам случайно встал на её руку. Мия вздохнула, но, заметив, что зрители продолжают смеяться, встала и продолжила «танцевать» в том же стиле. В какой-то момент Мартин попытался покрутиться, но на нём вдруг открылся большой карман, и оттуда вылетели пёстрые бантики. Эти бантики как раз вовремя оказались под ногами Мии, и она, наступив на один из них, потеряла равновесие и влетела в большой ведро с краской, которое стояло рядом. Она упала с глухим «плюхом», а краска разлетелась по всей сцене, окрасив пол и её костюм в ярко-зелёный цвет. Зрители начали хихикать ещё громче, и когда Мартин подбежал, чтобы помочь Мие встать, он тоже зацепился за её костюм и наклонился, скользя по сцене прямо в ведро с краской. Весь зал взорвался от смеха. Эд, отчаянно стараясь не рассмеяться, подбежал к Мартину и быстро пытался поддержать его, на ходу показывая какие-то «клоунские» трюки, чтобы хоть немного смягчить ситуацию. Но всё, что получалось – это только усиливать абсурдность происходящего. Мартин, тем временем, не терял самообладания и продолжал в этом безумном темпе: он размахивал руками, делая вид, что пытается «улететь» на огромных надувных шарах. Один из них взорвался, и все вокруг попало в облако разноцветных мелких шариков. Всё, что могли сделать дети – это продолжить танцевать в том же ритме, стараясь избежать новых препятствий. Зрители, смеясь, искренне наслаждались этим беспорядочным и нелепым представлением. Мартин был полон решимости – каждый его шаг, каждый жест – были настоящими клоунскими акробатическими движениями. И хотя дети чувствовали некоторое смущение, они подыгрывали, чтобы поддержать его, да и потому что понимали – иначе этот номер никак не закончится. Когда выступление наконец завершилось, весь зал взорвался в овациях. Зрители смеялись и аплодировали, их улыбки были искренними, а смех – беззаботным. Мартин, сияющий, словно получил награду за лучшие актёрские таланты, с улыбкой поклонился, не замечая, как его костюм всё ещё болтается по бокам, как будто не пережил настоящую бурю. Дети, несмотря на смущение, последовали за ним, делая вид, что они абсолютно уверены в происходящем. Они тоже встали на сцену и, слегка опоздав, поклонились. Но их поклон был немного менее уверенным, чем у Мартина. Эд, с трудом сдерживая улыбку, попытался выглядеть как настоящий профессионал. Мия же, наоборот, слегка смущённо выглядывала в зал, всё ещё не до конца понимая, что произошло, но, тем не менее, делала вид, что всё это было частью плана. Вернувшись за кулисы, дети выдохнули, их сердца продолжали стучать от волнения. Мартин, счастливый и довольный, поспешил к гримерному столику, где его костюм нуждался в некоторых поправках. Он продолжал что-то напевать себе под нос, словно не осознавая всей нелепости происходящего. Эд и Мия молча подошли к нему, и только когда они оказались вдвоем, начали немного расслабляться. В этом странном и напряжённом моменте им было одновременно и смешно, и стыдно, но главное, что они спасли Мартина от более крупных ошибок. Мартин снова повернулся к ним с сияющей улыбкой, явно гордый своим выступлением.

– Как вам номер? – спросил он.

Мия взглянула на Эда, и только теперь она поняла, что они действительно помогли ему. Когда они только собрались немного передохнуть, в гримерке появилась новая фигура. Мужчина в цилиндре, с утончённым видом и уверенной походкой, появился в дверях. Его костюм был безупречным, словно он только что сошел с обложки глянцевого журнала. На первый взгляд, он мог бы быть старым другом, знакомым, но чего-то в нём было не так. Он стоял в дверном проёме, оглядывая детей и Мартина с немного странным, даже холодным взглядом. Лицо его было выражено с той самой изысканностью, что и у Адама. Мартин, увидев его, немного насторожился, но, похоже, не мог вспомнить, откуда он его знает.

– О, новый акт, – тихо пробормотал мужчина в цилиндре, заметив детей, но не подавая признаков того, что его интересует их участие. Он был сосредоточен исключительно на том, чтобы добраться до своей части шоу. – Очень интересный подход, ребята, – добавил он с улыбкой, которая была как-то неестественно застывшей.

Мартин, в свою очередь, словно ничего не замечая, продолжал напевать себе под нос, а дети стояли, ошеломлённые, не понимая, как и что именно происходит. Они ощущали, что что-то странное таилось в этом новом фокуснике, в его слишком уверенной манере, в его движениях, которые были не совсем человеческими, как будто он был на несколько шагов впереди их понимания. Мужчина в цилиндре не обращал внимания на реакцию детей, и, прежде чем они успели что-то сказать, он повернулся и направился к сцене. В его руках был не просто волшебный посох, а нечто большее – что-то, что могло бы полностью изменить ход этого странного представления. Эд, почувствовав какой-то странный холод, снова взглянул на Мию. Он чувствовал, как напряжение снова нарастает в воздухе. Всё было как-то не так, и каждый следующий шаг этого фокусника словно приближал их к чему-то неизбежному, что они всё ещё не могли осознать. Дети стояли за кулисами, и их ощущение тревоги нарастало с каждым мгновением. Всё происходящее казалось неправильным. Пространство вокруг них как будто переставало быть знакомым, даже воздух становился плотнее. Мия чувствовала, как её сердце начинает биться быстрее, а Эд, обычно более спокойный, сжимал кулаки, пытаясь понять, что происходит. Фокусник, заметив их растерянность, вдруг оглянулся через плечо. Его взгляд не был таким, как у обычного артиста, не было ни веселья, ни радости – только странная, ледяная настороженность. Он словно проверял, кто стоит за ним, но не с интересом, а с какой-то холодной уверенностью. Как будто они были частью его плана, и он знал, что они не смогут просто так уйти. После короткого осмотра, он снова вернулся к сцене, но перед тем, как продолжить, произнёс с легкой усмешкой:

– Вы ведь хотите быть частью этого, правда? – сказал он, его голос был мягким, но с неприятным оттенком, словно он уже давно знал ответ.

Его слова не звучали как предложение. Это было утверждение. Но больше всего Мия и Эд почувствовали не желание присоединиться, а страх. Ощущение, что они не должны быть здесь, что что-то не так. Этот фокусник был чужд, не как те, кто выходили на сцену и веселили зрителей, а как что-то, что навязывало себя, что тянуло их в ловушку. Мия слегка отступила назад, её взгляд метался по темному коридору. Эд шагнул вперёд, будто инстинктивно пытаясь заблокировать путь для Мии, но в этот момент его нога двигалась сама собой, а тело не слушалось. Он пытался сопротивляться, но фокусник всё равно заставил их двигаться к сцене. Как будто что-то невидимое тащило их за собой.

– Пойдемте, – произнёс фокусник, не глядя на них, а его шаги уже звучали на сцене. Он снова не торопился, но каждый его жест был как команды, отдаваемые без слов. Никакого выбора у детей не было.

Мия с тревогой оглянулась на Эда, её глаза полные беспокойства, но Эд ничего не мог сказать. Он чувствовал, как его тело, его движения – всё было под контролем этого странного человека. Они медленно, почти не осознавая, двигались за ним. И каждый шаг наполнял их всё большим беспокойством, как если бы пространство становилось всё более чуждым, а фокусник, с каждым мгновением, становился всё менее человеком и всё больше чем-то неуловимым, отвратительным. Всё это было не так, и они оба это чувствовали. Но уже было поздно. Когда свет прожекторов выхватил лицо фокусника, дети замерли. Он был почти точной копией Адама, но в то же время совершенно другим. Это лицо было моложе, полное уверенности, почти аристократичное, но всё же с характерными чертами, которые Эд и Мия не могли игнорировать. Линии его лица были более чёткими, резкими, глаза – ярче, а выражение – спокойнее, не перегруженное той усталостью, которая всегда скрывалась за взглядом Адама. С каждым шагом фокусник казался всё более уверенным, его движения были плавными, а поза – величественной. Мия и Эд, хотя и чувствовали что-то знакомое в этих чертах, одновременно ощущали странную угрозу от того, что стояло перед ними. Но здесь, в его присутствии, не было той тревожной неуверенности, которая сжала их сердце, когда они думали о настоящем Адаме. Нет, этот мужчина был как щит, словно олицетворение того, что могло бы защитить их от опасности, исходящей от старого друга. Фокусник как бы стоял между ними и тем миром, который они покинули, словно барьер, защищающий от того, что было знакомо, но теперь казалось тёмным и чуждым. Его спокойствие, уверенность и даже лёгкая загадочная улыбка не казались угрожающими – скорее, он был тем, кто может помочь им справиться с тем, что они оставили позади. Он не смотрел на детей с пустым лицом, как мог бы Адам. Напротив, его взгляд был всё тем же спокойным, защищённым. Он не торопился, его шаги мягкие и беззвучные, но уверенные, и с каждым движением он становился ещё более убаюкивающим, словно обнимая их этим своим образом. Когда их глаза встретились, Мия ощутила, как напряжение, которое она чувствовала с самого начала, немного ослабло. Она не могла объяснить, почему, но этот мужчина, несмотря на свою внешнюю схожесть с Адамом, казался скорее другом, чем врагом. Что-то в нём давало ощущение защиты. Фокусник обернулся к зрителям, его лицо светилось уверенностью и харизмой. Он поднял руки, делая драматическую паузу, словно готовился к грандиозному моменту, и весь зал сразу замер.

– Дамы и господа, – произнёс он, его голос был мягким, но с такой силой, что каждый зритель почувствовал себя вовлечённым в происходящее. – Сегодня я покажу вам нечто особенное. Не просто фокус, а волшебство, которое живёт в нашем восприятии. И для этого мне нужна помощь моих друзей, – он указал рукой на детей, и зрители начали аплодировать.

Фокусник в тот момент снова перевёл взгляд на Мию и Эда, как будто всё, что происходило в этот момент, было для них. Он сделал шаг к детям и, не обращая внимания на их растерянные лица, спокойно продолжил:

– Итак, мои дорогие, вы теперь – часть магии. Не переживайте, всё будет в порядке. Я лишь покажу вам, как с помощью веры и немного фантазии можно создать нечто удивительное.

Его манера была словно постановочная, уверенная, словно он давно был знаком с тем, как дети реагируют на такие ситуации. Он аккуратно, но уверенно подвёл Эда к центру сцены, затем повернулся к Мие, взглянув на неё с лёгкой усмешкой, как если бы этот момент был частью тщательно продуманного спектакля.

– Эд, – сказал он, – Ты будешь моим первым помощником. Простой фокус, но зрелищный. Ты покажешь всем, что даже самые незначительные вещи могут стать чудом. Не переживай, я буду рядом.

Затем его взгляд мягко скользнул к Мие.

– А ты, Мия, будешь моей второй помощницей.

Дети молча кивнули, их руки нервно сжались, но они не могли отойти. Магия фокусника была слишком сильной. Он словно притягивал их к себе, не давая выбора, а его уверенность вселила странное чувство, что они не могут отказаться. Фокусник вновь направил взгляд в зал, но теперь с особым вниманием вернулся к детям.

– Приготовьтесь, – сказал он, и в его голосе была нотка, будто бы он был готов сделать что-то важное, не обратив внимания на страх или сомнения.

Фокусник поднял руки и тишина в зале стала оглушающей. Свет на сцене начал тускнеть, оставив лишь яркие прожекторы, освещающие его и детей. С этим движением он мгновенно овладел вниманием зрителей, их взгляды устремились к нему, как будто магия в воздухе становилась всё сильнее.

– Вы готовы увидеть чудо?

И вот, как по волшебству, фокусник быстро повёл руками, и в один момент из воздуха словно появились шары. Сначала один, потом ещё два, которые начали кружиться вокруг него, отбрасывая вспышки света. Лёгкие, воздушные, они плавно двигались в такт его жестам, будто были живыми. Он быстро перепрыгнул с одного движения на другое, каждый жест – мастерски выверенный, каждый шаг – чётко отрепетированный. Зрители ахнули, когда фокусник вдруг растворился в воздухе, и через мгновение снова оказался на другом конце сцены. Свет за ним заиграл, его фигура как будто расплылась в миллионы искр, а потом снова собрала себя в целое, так искусно, что никто не успел понять, что произошло. Теперь его внимание было на Эде. Он мягко подошёл к нему, и с точностью до миллиметра расправил его руки, в нужный момент произнося несколько слов, почти шепотом. Эд чувствовал, как его тело как бы перестаёт сопротивляться, не совсем осознавая, что происходит, и тут же фокусник плавно провёл его к огромному цилиндру, стоящему рядом. Дети замерли, не понимая, что будет дальше, но из зрительских рядов раздались восхищённые вопли.

– И вот, сейчас, – сказал фокусник, его голос был магически гипнотизирующим, – Я превращаю реальность.

Он махнул рукой, и цилиндр вокруг Эда закружился, как в каком-то магическом вихре. Потом он резко опустил руки, и перед зрителями, казалось, произошло настоящее чудо. Эд исчез, но не по тому старому фокусу, что все могли ожидать. Он будто бы испарился, растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкую дымку, которая вскоре тоже исчезла. Зрители воскликнули в удивлении, а фокусник не спешил, не спешил и с улыбкой направился к Мие, которая всё это время стояла, не зная, что делать, но уже почувствовав, как её роль приближается. Он повернулся к ней и сказал с лёгкой улыбкой:

– Теперь ты, Мия.

Мия робко подошла, но её сердце билось всё быстрее. В этот момент она была не просто частью представления, а в самом центре магии, обрушившейся на них, будто мир вокруг начал подчиняться только этим мгновениям. Фокусник снова поднял руки. В ту же секунду он с невероятной ловкостью подбросил в воздух ещё один предмет, и этот момент заполнил всё пространство вокруг. Но на мгновение мир вокруг них словно замер. Фокусник смотрел на Мию с загадочной, почти отстранённой улыбкой, его глаза словно теряли фокус, поглощённые чем-то другим. Он встал рядом с шкафчиком для фокуса, в котором обычно исчезают помощники. Мия, всё ещё немного растерянная, не успела понять, что происходит, как его голос мягко прорезал воздух.

– Передавай привет моему сыну, – сказал фокусник с лёгким, почти не заметным нажимом в голосе. Он был спокоен, но слова прозвучали так, как будто что-то, что должно было быть сказано давно, наконец-то прозвучало.

Мия сжалась от странного ощущения, что эти слова не относятся к ней. Что-то в этих словах заставило её сердце вдруг забиться быстрее. Что-то было не так. Она хотела что-то сказать, но в этот момент фокусник легко открыл дверцы шкафа, аккуратно и почти без усилий вложив её в него. Внутри было темно, и запах старого дерева моментально наполнил её нос. Это было знакомо и незнакомо одновременно. Мия даже не успела ощутить страха, как двери шкафа с громким звуком закрылись. В следующий момент шкафчик неожиданно стал двигаться. Девочка не успела ничего понять, как её уносит вниз, словно она поехала в лифте, но движения были странно резкими и неестественными. Всё происходило настолько быстро, что у неё не было времени на осознание того, что происходит. Сначала её тело начало слегка качаться, затем скорость ускорилась. Звук, который производил механизм, был похож на резкие, но монотонные шумы, будто она спускалась в подземелье. Никаких световых эффектов, только тяжёлое дыхание и шёпот её мыслей. Мия почувствовала, как её сердце начинает биться ещё быстрее, не от страха, а от непонимания, что дальше. Её мысли были спутаны, странное ощущение после слов фокусника. "Передавай привет моему сыну" – эти слова не покидали её. Мия пыталась успокоиться, но спуск продолжался, и в голове её всё больше запутывались мысли. Когда двери шкафа с тихим скрипом открылись. Вместо привычной темноты или снова мистического театрального пространства, её окружил ясный, яркий свет. Она зажмурила глаза, но вскоре адаптировалась, и, когда её взгляд снова сосредоточился, то увидела нечто неожиданное. Она стояла на свежем воздухе. Вокруг не было ни цирка, ни мрачных коридоров, ни кулис. Всё было совершенно иначе. Перед ней протянулась гладкая, серебристая река, чьи воды переливались на солнце, а берега были утоплены в зелени. Легкий ветерок касался её лица, несомненно, тёплый, с запахом влажной травы и воды. Вдалеке стояли деревья, с их зелёной листвой, а среди них простирался невидимый путь, скрытый в тени. Мия сделала шаг вперёд, не понимая, как она здесь оказалась. Почувствовала под ногтями землю, мягкую, как в лесу, и посмотрела вокруг, пытаясь осознать, что происходит. На секунду она даже подумала, что это всё – часть нового фокуса, что это просто игра света и тени, но всё ощущение было слишком реальным, чтобы игнорировать. Вглядываясь в реку, Мия поняла, что вода не движется. Не как обычная река – её поверхность была почти неподвижной, как зеркало. В отражении деревьев и неба она увидела свой собственный силуэт, но с чем-то странным. Она выглядела так, будто не должна была быть здесь, как будто её отражение не согласовывалось с окружающей реальностью. Мия оторвала взгляд от воды и огляделась вокруг. Она не увидела ничего, что могло бы объяснить её положение. Этот мир был чуждым, как кадр из старого фильма, и с каждым её шагом ощущение странности только усиливалось. Здесь не было ни людей, ни фокусников, ни цирка. Всё было тихо, почти слишком тихо. И хотя её разум пытался осознать, что происходит, чувства внутри неё подсказали, что она оказалась не в том месте, где ей было нужно. Она обернулась, но пути назад не было. Двери шкафа исчезли, растворились в воздухе, как будто их и не было. Единственный путь – это идти вперёд. Мия сделала шаг в сторону реки, её нога едва коснулась воды, когда она почувствовала, что что-то в этом месте не так. Это ощущение не покидало её – и даже если это был просто фокус, что-то изнутри вело её куда-то дальше. Мия сделала ещё несколько шагов вдоль берега, когда её взгляд случайно упал на старый мостик, который тянулся через реку. Он был деревянным, давно не крашеным, с покорёженными балками и облезлой краской, как будто кто-то забыл о нём много лет назад. На мостике сидели два мальчика. Они выглядели как будто вписаны в этот мир, словно не были частью чего-то чуждого. Один был старше, лет одиннадцати, а другой младше, лет девяти. Они разговаривали между собой, не замечая её приближения, или, может, и не обращая внимания вообще. Мия остановилась на мгновение, наблюдая за ними. Мальчики были одеты в простую одежду – такие, как можно было бы увидеть в старом фильме. Обычные, незатейливые костюмы, но их лица были живыми, выражения на них – искренними. Это было странное чувство – такое ощущение, что она вернулась в детство, в какой-то момент времени, не поддающийся логике. Мия подошла ближе, её шаги были осторожными, но решительными. Мальчики сидели на старом мостике, не обращая внимания на её приближение, но она всё же решила заговорить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.