Владарг Дельсат
Две жизни

Сирота

Обычный летний день. Деревня у самого города живёт своей жизнью, мы, юные пионеры, стоим лагерем почти за околицей. Слышно, как перекликаются женщины, мычат коровы, блеют козы. Пионерский лагерь у нас похож на настоящий – с палатками, импровизированной кухней, кострищем. Сегодня моя очередь завтрак готовить, поэтому я поднимаюсь пораньше. Ну не только я, Васька ещё Сазонов, доброволец по разжиганию огня, потому что на нашу ораву готовить не так просто.

Мы сироты, поэтому умеем многое. Кто-то изначально из детского дома и не помнит другой жизни, кто-то, как я, были выловлены на улице. В детдоме лучше, чем в подворотне, – и поесть дают, и бьют меньше. Ну и одежда по погоде, а не «как повезёт». Мне не везло, поэтому, когда меня нашли, я уже и жить не хотела.

А в детдоме хорошо – тепло, кормят. Не так, чтобы прямо досыта, но еда всегда есть. И надеть есть что ещё, а как в пионерки вступила, так и еды стало больше, и одежда получше, и отношение… Вот сейчас я в платье с галстуком занимаюсь большим котлом, в который сначала воду налить надо – за ней в деревню переться, а потом и перловку засыпать. К работе я привычна, уяснила уже: чтобы кормили, надо работать, но в любом случае это не пытаться хлеб украсть или побираться.

Взяв ведро, иду в сторону деревни. Тут нас уже знают, поэтому враждебно не реагируют, понимают, что выбор места лагеря от нас никак не зависит. Язык, на котором говорят вокруг, – помесь белорусского и польского, но по мне хоть китайский, я его всё равно не понимаю, ну или через пень-колоду. Жарко сегодня, даже слишком жарко, да ещё и самолёты разлетались, непонятно с чего. Я провожаю взглядом проплывающие в вышине птицы, отчего-то летящие на восток. Значит, не война. Что бы в войну самолётам на востоке делать?

– Дзень добрый! – здороваюсь я с тётей Анной.

– Здравствуй, Маруся, – с мягким акцентом, но по-русски, отвечает мне эта женщина.

Пани Анна выглядит тощей кочергой в платье синего цвета; она так-то не злая, но сейчас говорит ласково, что меня пугает, конечно. Не любят они детей, да и русских в принципе, поэтому ласка в её голосе – это очень странно. Впрочем, со мной, наверное, ничего случиться не может. Для того, о чём все мужики думают, я маленькая ещё, так что не боюсь ничего.

Родилась я, по слухам, в тридцатом году, сейчас мне, значит, одиннадцать, хоть и выгляжу на девять максимум – очень голодное детство у меня было. Мамку я ещё как-то помню, а батю нет. Был ли он у меня? Трудно сказать… Мамку мусора повязали и на «чёрном вороне» увезли навсегда, а я сбежать сумела. Говорили тогда, врагом народа оказалась мамка, а меня бы сразу в лагерь законопатили, несмотря на мои тогдашние семь лет. Страшно было – просто жуть как! У энкаведе, говорят, лагеря для детей малых страшные: бьют каждый день, голодом морят и заставляют без всего ходить. Просто отнимают одежду, и всё. Страшно от таких рассказов… Потому я сбежала, а когда ловили, чужой фамилией называлась, оттого я остаюсь Марусей, но фамилия у меня Найдёнова, так директор детдома записал.

С трудом вытаскиваю из колодца ведро с водой, заливаю её в принесённое с собой. Надо бы с двумя вёдрами ходить, да не унесу я, потому плетусь с одним. Надо будет Ваську со вторым послать… Или самой сходить? Потом решу.

Места здесь очень красивые, несмотря на то что военных много в округе – до границы километров сто, может, и все двести, я не интересовалась. Военных действительно много, особенно в последнее время, и далеко не все по-русски говорят. Вона вчера слышала, как говорили совсем не по-нашенски, я даже к милиционеру подошла в деревне, а он говорит, что кино снимают.

Вот и наша поляна. Огонь Васька разжёг и делся уже куда-то, придётся всё самой делать. Я заливаю воду в котёл, тянусь за перловкой. Ещё, наверное, можно тушёнкой кашу сдобрить, но за тушёнкой к вожатому идти нужно, а он меня не любит, всё ударить норовит, но я же беспризорница, я и не таких видала. Так что он на меня замахивается и выпороть обещает, я ему в ответ мелкие пакости. Так и живём…

Посолить надо не забыть, а то, если невкусно будет, тумаков надают. Ребята, даже несмотря на пионерские правила, вполне могут, это я уже проходила. И бьют, бывает, так, что не пожалуешься, потому что только хуже будет. А ещё могут под подол крапивы насовать… В общем, лучше посолить вовремя. Солю воду, пробую – вроде бы нормально, потом ещё добавлю, наверное.

Издали доносится треск какой-то, я просто пожимаю плечами – мне-то что? У меня вон каша подходит, скоро вожатый поднимет всех, будет на зарядку строить. Потом умываться, вода-то в рукомойниках с вечера стоит, так что есть чем. Ну а там и завтрак, вот к завтраку должно быть всё готово, а не то мало мне не покажется. Ну да не в первый раз, да и каша себя хорошо ведёт, правда, мешать её мне трудно – маленькая я. Авось не подгорит…

Мамку когда забрали, я убежала. Далеко убежала, так что и не нашли, а там на поезде товарном уехала аж в Белоруссию. Года два скиталась, а там меня и выловили, аккурат в Жлобине… Только так я и узнала, как местность-то зовётся. Платье моё тряпицей стало к тому времени, а бельё… ладно, прошло и прошло. Не заболела же, значит, всё хорошо. Особенно хорошо, что не знают о мамке.

Вот и каша готова, можно будить, но вожатый чего-то разоспался, надо бы глянуть… Или камнем ему в палатку запустить? Пойду, загляну, чего он спит, когда вставать пора.

Я подхожу к вожатской палатке и тут понимаю, чего он разоспался. Уговорил-таки Машку, ну или заставил. И то, и другое быть может, но я теперь туда не полезу. Поймёт, что я знаю, – бежать придётся, так что иду обратно к котлу, меня тут не было. Машка-то уже взрослая, но дурная, ничего, кроме треска по мотивам газет, не знает. Так что её проблема.

Я пробую кашу, вспоминая, что надо опять идти за водой – для чая. Вздыхаю, гашу огонь и берусь за ведро. Надо топать в деревню. Почему-то мне кажется, военные опять чего-то творят… или гроза идёт? Смотрю на небо – ни облачка. Значит, точно не гроза, а что тогда? Может, полез немец и наши по ним как раз могучим ударом? Ну полез и полез, мне-то что.

***

В обед я снова иду за водой, потому что дежурная. Вот что странно: девчата обычно парами дежурят, а я одна. Получается, вожатый меня прямо так сильно не любит? Ну да бог ему судья, или энкаведе, что ближе. Я захожу в деревню, сразу замечая, жители изменились. Некоторые смотрят на меня со злостью, некоторые с каким-то предвкушением, от которого страшно становится, а пани Анна…

– Маруся, иди сюда! – зовёт она меня к себе в дом.

Это очень странно, потому что местные жители нас недолюбливают, но я иду – терять мне нечего, максимум побьют, так не в первый раз уже. Пани Анна заводит меня в дом, усаживает на стул, и всё это молча. Комната у неё большая, светлая, образа в красном углу висят, и ещё тарелка репродуктора имеется. Стол застелен ажурной скатертью, чуть поодаль виднеется кровать с ходиками над ней. Они сейчас полдень с чем-то показывают.

– Передали, что будет важное сообщение, – показывает на репродуктор пани Анна. – Послушай, а потом поговорим.

Она произносит слова совсем без акцента, отчего я удивляюсь, но несильно. Кто её знает, отчего так? Я, например, не знаю и особо знать не хочу. Меньше знаешь… В общем, понятно… В этот самый момент пани Анна, подойдя к стене, чем-то щёлкает, и из репродуктора доносится сигнал «Слушайте все». Хорошо я этот сигнал знаю, он каждое утро у нас вместо будильника. И вот сразу после сигнала начинается речь, которую я не сразу даже понимаю.

– …Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города¹… – говорит спокойный, уверенный голос, но мне отчего-то становится зябко.

Я слушаю эту речь, стараясь вернуть уверенность в том, что наши быстро прогонят врага, но при этом вспоминаю взгляды жителей деревни, осознавая, что они ждут немцев, значит, могут предать. Вопрос только в одном: мне-то что делать? Надо нашим рассказать, обязательно надо, потому что в город же возвращаться придётся.

– Немец силён, – когда заканчивается речь, говорит мне пани Анна. – Очень силён, потому вам уходить надо, кто знает…

– Да, – тихо отвечаю ей. – Но мне могут не поверить…

– Тогда уходи сама, – качает она головой. – Я бы взяла тебя, но это опасно именно для тебя, поэтому просто иди на восток, поняла меня?

– Поняла, – киваю я, тяжело вздохнув.

Я осознаю очень хорошо: мне могут не поверить, особенно этот, вожатый, но что-то сделать я должна. Вспоминаются мои скитания, что неожиданно успокаивает. Я размышляю: возможно, придётся именно убегать, а это значит, надо хлеба с собой взять, колбасы, сыра… Небольшая котомка у меня есть, сама сшила, когда готовилась к побегу из детдома.

Я возвращаюсь обратно с водой, решив сначала собрать котомку, а потом уже говорить о войне. Очень уж пани Анна обеспокоенной выглядит, наверное, знает что-то такое, что мне неведомо. Что же, бережёного и бог бережёт. Лесом меня не напугать, дорогами тоже, значит, буду пробираться на восток. Глядишь, и доберусь. Ну это если не поверят, а если поверят, то хлеб лишним в пути не будет.

Закончив с приготовлением обеда, ухожу в палатку, чтобы собраться в дорогу. Сменной одежды у меня немного, но есть, а весь рюкзак таскать будет неудобно, это я просто знаю, потому что опыт есть. Ну вот, пока тихий час, я и собираюсь, лишь затем задумавшись: если взять котомку сразу с собой, то догадаются, а если не брать… Кто знает, поэтому я решаю припрятать её в лесу недалече.

Я понимаю, конечно, что уже настроена на побег, и другого варианта не рассматриваю. Наверное, это предчувствие или ещё что-то в таком роде, но задумываться я не люблю, поэтому действую по плану. Лесок у нас с севера. Он не сильно густой, но он есть. Вот тут я и прячу свои припасы меж корней дерева какого-то. Не знаю, какого, не разбираюсь я в них; знаю, какие ягоды можно, а какие нельзя, а вот в деревьях…

И вот я подхожу к о чём-то задумавшемуся вожатому, смолящему папиросу. Дым мне, конечно, неприятен, но сейчас проблема совсем в другом. Я не хочу, чтобы остальные услышали, запаниковать же могут, потому подхожу до окончания тихого часа. Зря я так, конечно, ведь знала же, как он ко мне относится.

– Чего тебе, Найдёнова? – интересуется он, раздражённо глядя на меня.

– Я в деревне радио слышала, – сообщаю ему. – Немцы напали. Сказали, что Отечественная война началась.

Я не успеваю даже договорить, как меня сбивает с ног сильная оплеуха. Я падаю на землю, да так, что у меня перед глазами темнеет.

– Ты лжёшь! – выкрикивает вожатый. – Лжёшь! Провокаторша! Паникёрша! – он бьёт меня ногой, потом что-то свистит, заставляя меня кричать от боли. – Молчать, сволочь! Вражина!

Он бьёт меня, а я откатываюсь в сторону, а потом… наверное, я убегаю, потому что обнаруживаю себя у самого леса. Оглянувшись, вижу, как ребята запрыгивают на обезумевшего вожатого, а он машет ремнём во все стороны. Вот, оказывается, чем он меня… Гад проклятый… Я всхлипываю от боли, потому что со всей силы же бил, а потом… Потом решаю не возвращаться.

Вот и опять я беспризорница. Взяв котомку, ухожу в сторону, чтобы найти место, где переночевать можно. Неожиданно недалеко нахожу что-то походящее на старую берлогу, куда натаскиваю лапника, чтобы помягче спалось. Ночи нынче тёплые, а лето жаркое, потому замёрзнуть не боюсь. Я слышу зовущие меня голоса, но не откликаюсь, а сворачиваюсь в клубочек, чтобы поплакать.

За что он меня так побил, за что? Я будто становлюсь той маленькой Маруськой, что скиталась по городам в надежде выжить. Снова я одна, и снова меня предали свои. Взяли и просто предали, ещё и избив напоследок. Потому что такие злые слова – это предательство. Вся левая сторона лица отекла, в голове гудит, а тело ноет и пульсирует от этой боли. Гадёныш наш вожатый, просто гадский гад, как говорил один босяк.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к отчётливо слышимым сейчас бахам и бумам. За что со мной так? Ну за что? Правильно я убежала, потому что ещё неизвестно, как ребята отреагировали бы. Вполне могли тумаков надавать так, что я бы и не встала. Не верю я им больше, совсем просто не верю. Пожалуй, случившееся стало последней каплей. С этой мыслью я и засыпаю.

Дядя Гриша

Будит меня какой-то очень громкий «бах», отчего я подскакиваю на своей лежанке. Взглянув наверх, понимаю, что разоспалась – солнце уже высоко. Не полдень, но и не раннее утро. Где-то в стороне дороги бахает, значит, туда нельзя, хоть и любопытно, что происходит. Надо будет одним глазком посмотреть, всё равно же идти надо на восток.

Нельзя попадаться милиции здесь, надо подальше отойти, тогда, может быть, найдётся другой детдом, особенно если фамилию чужую сказать. А то боюсь. Меня этот вожатый вообще забьёт. Набитые со вчера места ноют, и плакать ещё хочется, всё-таки давненько меня не били именно так. Вздохнув, раскрываю котомку, надо сыр в первую очередь съесть, он испортиться может, жалко будет.

Ещё бы умыться, но это можно и потом. Интересно, послышался мне какой-то очень отчаянный крик или нет? Скорее всего, послышался, нет же никого в округе. Нужно собираться и идти, хотя до вечера времени много, наверное, но я маленькая, идти будет непросто. Не было бы у меня опыта, точно в беду попала бы, это я понимаю, из кустов наблюдая за дорогой. А по ней движутся незнакомые машины, точно не наши, потому что кресты нарисованы. И движутся они к городу, а не от него. То есть это немцы? Почему наши не прогнали их прочь? Не захотели? А мне что делать?

Не знаю, чего от них ожидать, поэтому не пойду на дорогу. Тяжело вздохнув, возвращаюсь обратно к лесу, понимая, что лёгкой прогулки не получится. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь. Иду дальше по тропинке примерно в направлении города, а там указатели же будут, хотя восток по деревьям определить можно. Уж этому-то меня научили.

Я иду час, наверное, потом ещё один, бахи и бухи удаляются куда-то вперёд, а я не понимаю, где же наши? Ведь даже в песне было о могучем ударе, где он? Ощущаю себя какой-то потерянной, потому что за весь день, пока иду, не видела ни одного нашего. Разве такое может быть? Не верю и потому выхожу поближе к дороге, чтобы посмотреть, но там только с крестами машины и даже, кажется, танки, а больше ничего и никого нет. А нет, вон кто-то лежит, но я туда не пойду. Это дорогу переходить надо, а по ней машины носятся.

Переваливает за полдень, судя по солнцу, я останавливаюсь, чтобы поесть, и тут опять слышу крики. Вот кажутся они мне знакомыми, но кого я тут знать могу? А от лагеря я уже далеко отошла, да и вряд ли девчонки будут так ссориться, что окрест слышно. Наверное, птица какая так кричит, а я одна совсем, вот и кажется мне. Слыхала, что такое бывает, когда совсем одна… Эх… теперь мне долго одной быть придётся, боязно мне к людям идти.

Вот так я иду, рассматривая кусты, деревья, прислушиваясь, хотя, кажется, уже далеко бахает что-то. Наверное, город надо обойти, кстати. И вот тут я выхожу на поляну, которая совсем возле дороги находится. Заметно, что тут ездили, потому что трава примята, а на ней… Я даже сразу не понимаю, что вижу – тела белеют. Испугавшись, медленно подхожу поближе, замирая.

В скитаниях я много чего видела, потому знаю, для чего у нас срамное место используют, но вот вид истерзанных девочек заставляет меня сесть на корточки и заплакать. Это наши девочки из детдома, те, кто постарше, и они не дышат. Я сразу это вижу, когда медленно приближаюсь. Хочется визжать, но очень страшно, поэтому закрываю себе рот руками, увидев… И тут раздаётся тяжёлый стон. Я буквально прыгаю в ту сторону, чтобы увидеть Машку. Она вся в крови, не знаю, что с ней делали.

– Маша! Маша! – тормошу я её. – Что случилось, Маша?!

– Бе-ги… – с трудом произносит она. – Это не-лю-ди…

С большим трудом совершенно недвижимая Машка рассказывает мне, что произошло. Я слушаю её, понимая, от немцев надо держаться подальше. Они похватали девчат, что постарше, а младших убили, и мальчишек всех убили. А вожатый, оказывается, ночью сбежал. Потом привезли сюда и… случилось то, что я вижу. Машка только как-то выжила, а других они толпой целой, вот и померли девочки. Не закончив рассказа, она начинает дёргаться, как-то выгибается и замирает. Я понимаю: Машка умерла.

Получается, немцы – точно черти, ну батюшка как-то рассказывал. Его, правда, потом убили, но он очень складно о чертях рассказывал и об ангелах. А раз хотят убивать девочек, значит, получается, черти. Именно это заставляет меня уйти поглубже в лес. Страшно мне очень, просто невозможно страшно, потому что останься я в лагере… уберёг меня боженька, как есть уберёг.

Похоронить бы девочек, да нечем мне яму копать, так и оставляю их на той страшной полянке и вся в слезах ухожу дальше на восток. Как же наши дозволили такому непотребству случиться? А может, немцы убили всех наших и теперь защиты нет? От этой мысли становится как-то очень холодно, в глазах темнеет, что заставляет меня остановиться. Ведь если наших уже нет, то и защиты нет, а вот так, как Машка, я умирать не хочу! Я вообще не хочу умирать, но вот как Машка – это очень страшно, ведь она рассказала, что именно с ней сделали.

Я всё иду, а солнце уже склоняется к закату, завершая второй день войны. Как ни странно, но в лесу никого нет, кажется, что все вымерли, включая зверей диких да птиц певчих. Или их тоже немец побил? Страшно очень, так страшно, что хоть плачь, но плакать тут некому, и легче не становится. Надо идти дальше, потому что выбора же нет. Может быть, получится убежать от такого страшного немца?

Когда совсем становится темно, я ищу место, где можно поспать. Я же в лесу, поэтому мне надо только, чтобы не видно было, потому что кто ж знать может, что случится, пока я сплю? Вот нахожу прогалину, ем немножко хлеба и колбасы да спать укладываюсь. Устала я очень, просто жуть как устала, но заснуть сразу не выходит. Перед глазами моими виденное сегодня встаёт, ну и девочки, конечно, тоже.

Что, если действительно враги убили всех наших и теперь защиты от немцев нет? Тогда, если поймают, точно замучают так же, как девочек. Я живая, получается, только пока не поймали. А как только – то о смерти молить буду. Значит, нельзя, чтобы меня ловили, потому что очень страшными немцы оказались. А если хоть кто-нибудь из наших выжил, он же меня защитит?

Хотя кому я нужна… Нам всем это очень хорошо объяснили уже: не нужны мы никому, только самим себе, а немцам – и вообще только для одного, и то ненадолго. Я тихо всхлипываю, проваливаясь в тяжёлый сон.

***

К дороге идти было плохой идеей, я это теперь-то уже понимаю. Я вылезла осмотреться, но была замечена немцами. Они засмеялись и что-то кинули в меня. Теперь голова болит, и кровь ещё есть, поэтому я замываю её у ручья. Звери какие-то, что я им сделала? Страшные какие-то враги… Нельзя к дороге ходить.

Голова кружится, поэтому этот день я просто лежу. Когда идти трудно, надо полежать, тем более что хлеб пока есть. Водичку я тоже набрала и место себе устроила. Есть чем поплакать, и о чём тоже. Страшно мне так, как не было даже, когда мамку замели. Жутко просто, но нужно идти. Вот завтра, если полегче станет, хоть ползком, но пойду. Что происходит, я не понимаю.

Просыпаюсь, когда уже темно, от криков. Кто-то кричит, потом слышится «та-та-та», после чего становится тихо. Страшно… Но никуда я по темени, конечно, не иду, а стараюсь уснуть, что у меня не получается. Значит, надо дальше идти. Голова ещё побаливает и совсем чуточку кружится, но умирать я пока не хочу, поэтому небыстро иду, ориентируясь по деревьям. Нужно же с пути не сбиться ещё. Прохожу совсем рядом с дорогой, видя, кто кричал ночью. Лежат тела… По-моему, всю семью убили и ограбили, потому что нет у них почти ничего. Кажется, я скоро к этому привыкну. Мёртвые солдаты тоже встречаются.

Я иду… Иду, иду, при этом не происходит совсем, кажется, ничего. Шелестит ветвями лес, в синей высоте проплывают облака, ярко светит солнышко, и кажется, нет никакого врага вокруг, но рычит моторами недалёкая дорога, отчего мне просто очень страшно.

Дойдя до города, я всё же решаюсь зайти в него. Иду вдоль стеночек, как когда-то давно, потому что попадаться мне нельзя. Моя цель – станция, там поезда ходят, вдруг смогут меня хоть куда отвезти. На улицах мёртвые люди валяются, и город как будто вымерший, что меня пугает ещё сильнее, и я поворачиваю назад.

Я наблюдаю за происходящим в округе, не спеша выходить к людям. Просто-напросто не знаю, кому можно доверять, а кому нет. Выходит, что пока совсем никому доверять нельзя. Это странно, конечно, но возможно. Помню, и выдавали из «лучших побуждений», и били непонятно за что, так что сейчас, скорее всего, то же самое, только не бьют, а убивают. Уже несколько раз видела лежащих тётенек и дяденек. А быть на их месте я не хочу, поэтому и пробираюсь по лесу, случайно наткнувшись на него.

Военный лежит и тихо стонет, а ноги у него в крови все. Будто что-то толкает меня – я осторожно приближаюсь к нему и пою из фляги, найденной на мёртвом военном ещё в первый день, кажется. Глаза у него открываются, военный точно пытается понять, что происходит, а я пока пытаюсь ему ноги перебинтовать чистой тряпицей, ну, как умею. Незадолго перед войной девочек начали учить первой помощи и показывали, как бинтовать нужно, а я на что угодно согласна была, лишь бы в спальне пореже бывать. Он тихо стонет, а я вздыхаю только.

– Потерпите, дяденька, – прошу я его. – У меня и тряпок нет…

– Индпакет, – шепчет он так, что я едва слышу.

Поднимаю голову, а он на карман свой показывает. Осторожно залезаю и вынимаю оттуда аж целых три индивидуальных пакета! Это большое везение, о чём я и сообщаю дяденьке, начав его бинтовать. Наверное, это наш, тогда его нельзя никому видеть, а то убьют, как всех остальных наших. Я делаю перевязку, рассказывая ему, что на дороге только немцы, значит, наших всех убили ещё, а ещё что сделали с девочками и про вожатого тоже. Он первый, с кем я просто поговорить могу, поэтому и выбалтываю всё.

– Меня Гришей зовут, – представляется он. – Григорий, значит. Ты зря думаешь, что всех убили, мы ещё поборемся…

Оказывается, немцы называются «фашисты» и «гитлеровцы» ещё. Они очень плохие люди, поэтому хотят всех убить. Значит, надо их убивать, потому что иначе нельзя. А ещё всех наших убить невозможно, поэтому, даже если он умрёт, ничего для фашистов хорошего всё равно не будет.

Я с трудом оттаскиваю его в прогалину, чтобы не заметили случайно, и даже хлебом делюсь, потому что наш же. Хлеб всё равно рано или поздно закончится, и надо будет искать, как выжить. Дядя Гриша рассказывает мне о том, что фашисты просто хотят нас всех убить, и всё, а мы против же, чтобы нас убивали? И он начинает меня учить, как выжить в лесу. Оказывается, у него папа в лесу работает, поэтому Гриша много знает. Вот и рассказывает мне.

Мы никого не волнуем, и это хорошо, потому что голова у меня всё-таки иногда кружится. Смогу ли я быстро убежать, даже и не знаю. Наверное, это неважно… Важно, чтобы дядя Гриша выжил и мог опять врагов убивать. Они же рано или поздно закончатся, и тогда будет мир. Много хлеба будет и молока тоже. Я люблю молоко, когда оно тёплое, но в детдоме нам редко доставалось, разве что младшим…

– В мирное время я бы тебя в сестрёнки взял, – вздыхает дядя Гриша, а я от этих его слов просто замираю. Такого мне ещё никогда не говорили.

Он учит меня пользоваться винтовкой, не знаю, зачем, а я помогаю ему с туалетом, с едой ещё. Оказывается, у него в вещмешке есть целая буханка хлеба и консерва какая-то. Поэтому еды у нас пока хватает, можно дождаться, пока ноги заживут. Дядя Гриша меня к тому же учит, какие ягоды съедобные, а какие нет, поэтому я временами отхожу от него, чтобы ягод принести. Они и кисленькие, и сладкие, но и обмануться легко, поэтому я каждый раз показываю дяде Грише, что нашла.

А ещё он меня гладит. Ласково так по голове гладит, отчего мне как-то очень тепло на душе становится. Я думаю о том, что будет, когда дядя Гриша выздоровеет. Возьмёт ли он меня с собой, чтобы убивать фашистов, или бросит опять одну? Не знаю, а спрашивать боюсь. Не хочу, чтобы он мне врал, просто совсем не хочу, потому что я тогда в нём разочаруюсь…

Ну а пока что он мне рассказывает очень много всего о лесе, о том, как себя звери ведут, ну, кроме двуногих, конечно. И учит целиться, прижимать приклад к плечу и щёлкать курком, потому что стрелять мы не рискуем – патронов почитай что нет, да и услышать могут. А нам обоим совсем не надо, чтобы фашисты услышали, потому что тогда они придут нас убивать.

Мой страх почти исчезает, потому что меня защищает дядя Гриша, а с ним мне совсем-пресовсем не страшно, вот я и не боюсь. Засыпая, мечтаю о том времени, когда закончится война и меня возьмут в сёстры… а лучше – в дочки.

Наши

Всё-таки я слишком расслабилась. Привычно уйдя за водой, вдруг слышу выстрел. Присев в первый момент, затем сломя голову бегу к дяде Грише, а там…

На поляне обнаруживаются двое, они в костюмах совсем не военных – серый пиджак, серые штаны, повязка какая-то на руке. У них в руках винтовки. Я, обрадованная тем, что это не немцы, выскакиваю им навстречу, чтобы попросить с дядей Гришей помочь, но вот то, что это враги, понимаю слишком поздно.

– Дяденьки! Дяденьки! – тараторю я. – Помогите с дядей Гришей!

– Сейчас поможем, – ухмыляется один из них и резко хватает меня за волосы.

Он тащит меня к своим штанам, я пытаюсь вырваться, кусаю его, кажется, даже удачно, отчего лечу на землю, и… с меня срывают одежду, но я всё равно сопротивляюсь. Один из них кричит непонятно – и приходит боль. Она становится всё сильнее, потом что-то бьёт меня по голове, и я умираю, услышав в последний момент звук, на треск похожий.

Смерть какая-то странная: боли я почти не чувствую и плыву по какой-то чёрной реке. Плыву, но никуда не уплываю. Я теперь вечно буду в этой реке? И почему тогда боль чувствуется, пусть как будто через подушку, но есть же. Стоит мне об этом подумать, как меня будто молнией прошивает, отчего я вскрикиваю. И вот тут боль возвращается, она такая сильная, что я хочу обратно в реку…

– Потерпи, маленькая, – слышу я женский голос с ласковыми интонациями. – Сейчас дойдём и поможем тебе.

Я не могу сказать ни слова, но интонации у незнакомки такие… Я согласна на боль, лишь бы со мной так разговаривали. При этом мне кажется, я не умерла, а если и умерла, то пусть хоть на сковородке жарят, но чтобы так ласково разговаривали. Наверное, меня поджарили уже или в котёл со смолой намакали, а теперь немного погладят и опять будут? Значит, я плохая девочка?

– Света, что это? – интересуется кто-то суровым голосом. Скорее всего, главный чёрт.

– Это девочка, товарищ старший лейтенант, – сообщает та, что несёт меня. – Почти забили её полицаи. Не могли же мы…

– Не могли, – соглашается с ней главный чёрт. – Неси в лазарет.

– Терпи, маленькая, – это Света ко мне обращается, у неё голос сразу такой ласковый становится, что хоть плачь. – Совсем чуть-чуть осталось.

Я пытаюсь открыть рот, но понимаю, что ничего сказать не могу, и ещё от боли шевелиться тоже не получается. Это меня пугает, но не сильно, потому что если я уже в аду, как одна девочка рассказывала, то пугаться как-то поздно, нужно ждать, когда опять в горячую смолу макать начнут.

– Девочка лет девяти, – говорит эта самая Света кому-то. – Рядом труп бойца, два полицая избивали ребёнка. Видимо, она ухаживала, вот они её…

– Всё понятно, Света, – доносится до меня ещё один голос. – Иди с миром, а мы нашу маленькую лечить будем… Вера! Поди сюда!

Я стараюсь не кричать, хотя очень больно, а со мной что-то делают. По-моему, раздевают и моют, но точно сказать не могу, потому что больно очень. Кажется, я вся – сплошной комок боли, только одно помогает – ласка в голосах женщин, которые мной сейчас занимаются. Из того, что они говорят, я понимаю: дядю Гришу убили плохие люди, а со мной нехорошее сделать хотели, но я кусалась и разозлила их, поэтому меня сильно побили, но убить не успели, их самих поубивали неизвестно откуда взявшиеся наши. А меня принесли туда, где они живут, и теперь лечить будут.

– Говорить, похоже, не может, – озабоченно замечает та, кого зовут Варварой Дмитриевной. – Не бойся, маленькая, мы всё поправим. Ты выздоровеешь, обязательно.

– Малышка совсем… – вздыхает Вера.

Я их только по голосам различаю, потому что глаза почему-то не открываются совсем. Меня чем-то мажут, а потом и во что-то заворачивают. Наверное, это бинт, потому что во что ещё завернуть можно? Я стараюсь не плакать, чтобы меня ещё погладили. И Вера гладит, отчего глаза мои всё-таки открываются. Мне сразу же дают водички немного.

– Вот так, попей, – улыбается мне Вера. У неё круглое лицо с голубыми глазами, военная форма, на которую сверху белый халат наброшен. – Надо попить, чтобы было чем плакать, а чуть опосля и поедим, хорошо?

Я осторожно киваю, стараясь не разбередить головную боль. Лежу я на кровати или чём-то похожем, вокруг стены, и даже потолок есть. Значит, это дом. Вера разговаривает со мной так ласково-ласково, гладит ещё и вообще далеко не отходит, как будто я ей чем-то дорога. Форма на ней точно наша, значит, не убьёт. Вот и хорошо, наверное…

– Что у вас тут? – в комнату входит высокий мужчина, наверное, командир.

– Девочка не говорит, но боль терпит, при этом тянется к ласке, – сообщает ему Вера. – Думаю, вся семья на её глазах погибла, да ещё коллаборационисты за малым не убили, вот и… Пусть остаётся, товарищ капитан госбезопасности, а?

– Не группа, а цирк на колёсах… – вздыхает тот, но кивает, а потом гладит меня по голове. – Ладно, мы не звери. Но ты понимаешь, как это опасно?

– Увидят её такой полицаи… – начинает Вера, на что командир просто кивает.

Они знают что-то, что мне неизвестно. Очень любопытно, конечно, но я пока не говорящая, поэтому молчу и жду, что будет дальше. А дальше Вера садится рядом со мной и тихим голосом рассказывает мне о том, кто они такие и почему для меня опасно с ними, но я с трудом поднимаю руку, чтобы вцепиться в её юбку и не отпускать.

– Не бойся, маленькая, ты останешься с нами, – вздыхает Вера, продолжая меня гладить. От этого жеста мне становится очень спокойно и легко на душе, и я спокойно засыпаю.

Оказывается, не совсем спокойно, потому что меня будят, уговаривая не плакать, и я стараюсь, конечно. А потом опять засыпаю… И опять… И снова мне снится полянка с девочками. И кажется мне, что я тоже там лежу в таком же виде, отчего кричится, кажется, само собой.

Странно, но никто не сердится на меня за то, что я кричу. Женщины меня, скорее всего, жалеют даже. Кормят, умывают, пытаются разговорить, я тоже стараюсь, потому что страшно же, когда говорить не можешь. Вот я пытаюсь пищать или другие звуки издавать, что получается не очень хорошо, но мне не разрешают плакать, быстро успокаивая. Вера – она, как мама: моет меня, расчёсывает, кормит, и ласковая постоянно, отчего иногда даже плакать хочется. Тепло мне в её руках, даже очень тепло.

***

Эти наши – специальный отряд. Они смотрят за фашистами и передают сведения другим нашим, чтобы тем было легче убивать врагов. Я теперь воспитанница, хотя ещё не хожу, но уже понемногу говорю. Вот я и рассказываю маме Вере о том, как с девочками поступили и что случилось. И что вожатый сбежал, тоже рассказываю, потому что она же мама.

Это слово у меня вырывается как-то само, а Вера совсем не возражает. Я только надеюсь на то, что меня не предадут, потому что тогда я не буду жить. Устала я, получается, от того, что предать могут, вот и решила так. Мама Вера занимается со мной, не даёт отчаиваться и плакать, а ещё рассказывает о том, что происходит. Фашисты, оказывается, не убили всех наших, а только временно прогнали, но всё будет хорошо.

Постепенно у меня начинают лучше работать ноги, я их даже согнуть могу, но вся я теперь полосатая, и нос у меня сломан был. Заживёт, наверное, хотя шрамы останутся, а я же не мальчик, чтобы они меня украшали… От этого иногда очень грустно, но я всё равно не унываю, потому что меня учат многому: и как карты составлять, и как читать их, и как с ножом или пистолетом обходиться. Ко мне приходят дяди и тёти, они и помогают мне не чувствовать себя совсем не нужной.

Так проходят дни, даже недели, но я этого почти не замечаю, только постепенно ходить начинаю, ну и говорить тоже. Я говорю с каждым днём лучше, интересуясь всем, что происходит, а командир отвечает, что это хорошо, потому что нам скоро нужно будет переходить в другое место. Вместо моего изорванного платья у меня настоящая военная форма появляется, а тётя Варвара учит меня за ранеными ухаживать, чтобы я в помощь была. Вот я и учусь изо всех сил, а за это мне выдают настоящий пистолет! Теперь я не безоружная, вот.

– Завтра начинаем движение, – объявляет командир. – Нам нужно дойти досюда, – он показывает на карте. – Приказано создать на базе группы партизанский отряд.

Вопросы задают другие, а я понимаю: нужно помочь тёте Варваре с бинтами и спросить, где мне быть, потому что на марше мама Вера занята будет. Нужно же смотреть, чтобы фашисты не напали, вот поэтому. Я уже всё-всё понимаю, потому что мне дяденька комиссар объяснил, и почему столько немцев, и почему не прогнали. Оказывается, даже большие начальники могут предать совершенно неожиданно. Вот как вожатый меня избил, так и какой-то большой начальник тоже со всеми так поступил.

Мама Вера как-то выяснила про мою маму. Оказывается, её оправдали, но её у меня всё равно нет, так получилось. Я киваю, потому что у меня мама Вера же есть. Ну вот, значит, всё в порядке. Я будто бы маленькой становлюсь, потому что мне уже не нужно бояться и много думать, всё, что я должна делать, мне скажут. Ну и я послушная очень, так правильно, наверное. Не хочу задумываться, ведь дяденька комиссар сказал, что фашистов прогонят, значит, прогонят, и нечего много думать, вот.

– Вера, берёшь дочь и двигаетесь в середине построения, – командует командир, заставляя меня улыбаться. – Света, первый дозор, Илья, второй дозор.

Я просто радуюсь, потому что получается, я с мамой иду. Это же здорово! Она мне улыбается и обнимает, а за такое я что угодно вытерплю, потому что мама же. Вот мы и выходим, гуськом идём, друг за другом, а позади ещё кухня и медицина на тележках специальных. Мамочку со мной послали, чтобы я, наверное, не попала в беду, ну ещё вдруг ножки опять себя плохо вести будут…

Дорога до привала проходит спокойно очень, никто нас не тревожит, да и вообще ощущение, что лес вымер. Мне идётся не очень легко, но я не жалуюсь – надо терпеть, потому что мамочке тоже непросто. Я понимаю, что почти вынудила маму Веру стать мамой, но не могу ничего с собой поделать, а она говорит, чтобы я об этом не думала. Я и не думаю, потому что я же послушная!

– Привал, – коротко приказывает товарищ командир, отчего все садятся, где стояли, хоть это и неправильно.

Я уже знаю, что правильно, а что неправильно, потому что рассказывали мне обо всём. Вот я и понимаю: надо воды принести и ещё, наверное, помочь. С трудом поднимаюсь на ноги, но мамочка останавливает меня. Я сажусь обратно, потому что она лучше знает, как правильно.

– Девочки всё сделают, – объясняет она мне. – А ты лучше посиди, чтобы ножки отдохнули.

– Хорошо, мама, – киваю я, прислонившись спиной к берёзке. Так можно расслабить спину, но быть готовой в случае чего.

Дяди и тёти через минут десять начинают двигаться – за водой, чтобы фляги наполнить, а горячее мы не сейчас будем, потому что на марше нельзя, вокруг враг. Поэтому надо отдохнуть, сходить в кустики и идти дальше. Мама говорит мне в кустики сходить, что я и делаю, потому что она знает лучше.

Мы идём до самого вечера, под конец меня уже несут, потому что ноги подламываются и не хотят дальше идти, но мама мне испугаться опять не даёт, погладив по голове, отчего я не паникую. А потом меня дядя Витя на руки берёт и несёт уже сонную. Наверное, поэтому я совсем не знаю, когда мы приходим туда, куда командир сказал.

На третий день я уже привыкаю, и ноги перестают капризничать, хотя, конечно, болят. Мамочка рассказывает мне, что там, куда мы идём, ещё до войны была построена «база» по специальному приказу какого-то Судоплатова. Не знаю, кто это, но о нём говорят с уважением, значит, хороший человек. И вот к этой базе мы и идём, потому что там подземные квартиры есть, снаряжение, оружие и продукты даже.

Нам совсем недалеко остаётся, ещё часа два, наверное, идти, когда у нас вдруг привал происходит. Но сидят далеко не все – двое дядь с оружием в лесу исчезают. Я вопросительно смотрю на маму.

– Сначала разведают, безопасно ли, – объясняет она мне. – А потом уже и пойдём.

– Чтобы сюрпризов не было! – понимаю я. – Здорово!

Действительно же здорово, когда есть взрослые, на которых можно положиться, которые не предадут. Эти взрослые не повторят мне: «Ты никому не нужна», как было в детдоме, они, наоборот, показывают, что я нужна, учат меня. А ещё я обрела маму. Вот просто самую настоящую маму, поэтому я счастлива. А война… ну война, зато у меня мама есть! А это, по-моему, важнее войны, хотя я, конечно, прямо такими словами об этом не скажу. Но фашисты могут просто убить, замучить ещё, они страшные, а вот товарищ командир – он страшный для них, поэтому мне ничего и не страшно.

Сестрёнки

Отряд наш расширяется, да и другие отряды тоже, люди идут драться с нелюдью, и это, по-моему, правильно. Много бед творит фашистская нечисть на наших землях, ой, много, поэтому их нужно просто убивать. Я уже не та испуганная девчонка, ведь прошло уже два года. Два года, пролетевшие, будто сон. Для меня по сравнению с детдомом изменилось многое: я медсестра, у меня мама есть, и я больше никогда не буду ненужной. Вот что важно.

Бывают потери, горькие, но партизаны – так мы теперь называемся – только злее становятся и мстят. За каждую сожжённую деревню, за каждого убитого мстят. И фрицы – так про фашистов говорят – жутко боятся партизан. Но меня на задания не посылают, да и маму только в прикрытие, беречь стараются. Детей в отряде тоже много, и учителя есть, поэтому школа организована. И я тоже в школу хожу, потому что безумно интересно слушать уроки истории или литературы. Я очень многого не знала, оказывается.

А недавно Москва дала задание партизанам – нарушить снабжение. Это называется «рельсовая война». И группы уходят, чтобы пустить под откос поезд, а я очень надеюсь, что все вернутся живыми, но, конечно, готова ко многому. Моё место – в санитарной землянке, с ранеными, именно там я веду свой бой, так мамочка сказала. У всех детей есть занятия, чтобы не думали сбегать повоевать.

– Маруся! – зовёт меня тётя Варвара, заставляя отставить в сторону котелок с кашей и быстро бежать к ней. Потом поем, чего уж там.

В землянке девушка незнакомая лежит и плачет. Только я вижу, она не от того, что ноги прострелены, плачет, а потеряла кого-то. Я уже знаю, как плачут по близким, а как от боли, поэтому вздыхаю, принимаясь за дело. Нужно сапоги и штаны ей разрезать, чтобы ноги обнажить, а там тётя Варвара посмотрит и решит – просто бинтовать или надо оперировать.

– Потерпи, сейчас легче будет, – привычно уговариваю я девушку, которой, кажется, всё равно, что с ней делают.

– Напарницу она потеряла, – объясняет мама Вера, помогающая мне с раненой девушкой. – Сестру, считай, вот и…

– Поняла, – киваю я, начав совсем иначе разговаривать с Катей, её Катей зовут.

Я знаю уже, как правильно разговаривать надо, чтобы если не отвлечь, то хотя бы злость разбудить. Вот и говорю ей, что жизнь не закончилась, а за сестрёнку просто необходимо отомстить. Она лётчица, фрицев поганых бомбила, но ночью, а потом заблудилась, да и сбили её… Её сестрёнку убили, а она непонятно как сумела с парашютом выпрыгнуть. Фрицы хотели бы найти её, но партизаны их планы слегка подкорректировали, поэтому фашисты умерли, а Катю к нам принесли. Вот как-то так звучит её история.

– Навылет, – резюмирует тётя Варвара. – Но побилась, потому на шину бинтуй.

– Ага, – киваю я, принимаясь за дело.

Гипса у нас нет, поэтому нужно по-хитрому: сначала один слой, на него шину, а потом уже по-людски. Это целая наука, как правильно повязки накладывать – десмургия называется. Я уже хорошо умею, потому что научили, ну и практика большая, уже без пригляда работаю да ласково разговариваю с Катей, как с маленькой девочкой.

В прошлом году дело было, девочку нам принесли обожжённую, она как-то сумела из полыхающего амбара выскочить. Фрицы поганые людей жгли, а она спаслась. Вот эта Алёнушка и переменила меня, сестрёнка у меня меньшая теперь есть. Да, как я её выхаживала, свои страхи позабыв, так и стали мы родными будто. На урок с младшими сейчас убежала, потом вернётся, конечно. Любит она со мной сидеть, да и мама наша себя мамой действительно чувствует, это заметно.

– Ты заканчивай, а я вам поесть принесу, – говорит мама Вера, уходя, ну а я дальше работаю.

– Как звать тебя? – тихо спрашивает меня Катя.

– Марусей, – улыбаюсь ей я. – А ты моей сестрёнкой будешь, – уверенно говорю я.

Я вижу, что нет у неё никого. Не знаю как, но умею я чувствовать некоторые вещи, вот и сейчас точно ощущаю, а Катенька раскрывает глаза пошире – удивляется она сказанному. Так удивляется, что и плакать забывает. Вот и хорошо. Есть у меня младшая сестра, будет и старшая, потому что, если совсем один, это очень плохо, я по себе знаю. Вот так и ладно…

– Сейчас моя старшая сестрёнка кушать будет, – извещаю я её, когда улыбнувшаяся этой фразе мама появляется с мисками.

– И ты поешь, Маруся, – предлагает она мне. – А я Катеньку покормлю.

И вижу я, что жизнь появляется в глазах названой сестры. Потому что мама умеет ласково очень говорить, и, хотя она ненамного старше Кати, та её как-то вмиг принимает, позволяя себя покормить, а смотрит так, будто чудо видит чудесное. А нет у нас никаких чудес, мы же не фрицы, мы люди.

Это, наверное, самое главное – мы люди. И партизаны, приходя с задания, бывает, приводят потерявших смысл жизни людей, да и детей, потому что мы люди. Красная Армия наступает, отбирая обратно всё потерянное, а наша война тут, и нет фрицу покоя, пока жив хоть один человек. Это правильно, потому что фрицы – нелюди, страшнее чертей. И убивать их – благое дело. У нас батюшка даже есть, его партизаны спасли, когда фрицы на его глазах семью убивали и его самого хотели. Вот тогда батюшка и взял в руки винтовку, потому что благое это дело.

Катя ест, а я на часы поглядываю, потому что скоро и мне на урок нужно. У нас сегодня будет рассказ о двадцатых годах. Учитель наш очень подробно разбирает Гражданскую войну и на её примере показывает нам, что происходит сейчас. Ну и почему мы важны, в смысле, партизаны. Очень интересно, между прочим, потому что и в Гражданскую тоже были партизаны.

– Беги уж, – улыбается мне мама, объясняя затем Кате. – На урок она спешит, школа у нас. Вот младшая вернётся, познакомишься с сестрой.

– Она не шутила? – удивляется та, чуть не подавившись.

– Разве такими вещами шутят? – спрашиваю я её, уже вставая.

– Не шутят… – качает головой мама. – Беги уж.

Прошло то время, когда я не ходила почти, когда заикалась, и больше всего – когда боялась наказания. Мама мне объяснила тогда, что мы люди, а дети отлично понимают слова, особенно такие, как я. Всё тело моё в шрамах, напоминая при мытье о полицаях. Ничего, их довольно побили и ещё убивать будут, потому что незачем такой мерзости по земле ходить. Палачи должны в земле лежать, а не ходить по ней. Так правильно будет.

Я иду на урок, потому что вокруг меня люди, а фрицы и хотели бы нас всех убить, да вот фигушки им. У нас и пушки есть, и зенитки, так что ещё неизвестно, кто кого, а если они фронт ослабят, то Красная Армия сюда быстрей придёт. И поганая нечисть понимает это.

***

Когда товарищи приволокли этого немца с документами, стало понятно – надо уходить. А у нас и дети, и женщины… Ситуация оказалась патовой, когда выяснилось, что фрицы снимают с фронта дивизию, чтобы бросить против нас. Оставить детей в деревнях – это приговорить их, значит, надо уходить. Самолёты, посланные Москвой, были сбиты. Катя говорит, что фрицы сделают всё возможное, чтобы этот гадёныш не попал в Москву. И мамочка то же самое говорит.

– Идём на прорыв, – решает командир. – Детей, кого сможем, передаём в другие отряды и идём.

– Я с мамой! – требовательно смотрю на него, стоя в первых рядах.

Знаю, что приказы не обсуждаются, но я смотрю ему прямо в глаза, и наш несгибаемый командир кивает. Это, конечно, неправильно, ведь я могу погибнуть при прорыве, но для меня так лучше. На мгновение возвращается страх, но я прогоняю его, готовясь к переходу. Я уже не та дрожащая девчонка. Мне даже автомат дают в руки, хоть и тяжёлый он.

С автоматом получается сложно, потому что Алёнку не могут передать в другой отряд, она намертво вцепляется в нас с Катей. И тётя Варвара говорит, что без нас наша младшая просто не захочет жить. Поэтому наша с Катей задача – защитить младшую. Не очень это похоже на командиров, честно говоря, потому что приказ есть приказ и ничего с этим не поделаешь, но, выбирая между двумя плохими вариантами… В общем, нам позволяют.

Таких детей, как Алёнка, больше нет. Другие младшие плачут, но покорно идут, а наша просто намертво вцепляется и рвёт себе сердце до обморока, не оставляя никому выбора. Даже когда приходят женщины из других отрядов, Алёнка сопротивляется изо всех сил.

– Она просто уйдёт, товарищ Василий, – вздыхает какая-то незнакомая тётя. – Разве что связать, но и так гарантий нет.

– Хорошо, – тяжело вздыхает комиссар. – Знать, судьба такая…

Я понимаю его, но и Алёнку тоже: она маленькая, по сути, ещё и мы всё, что у неё есть. Взрослый человек принял бы необходимость, пионеры наши тоже, а она просто не хочет ничего принимать, потому и сопротивляется. Не хочет она без нас жить. Так тоже бывает, и ничего с этим не поделаешь, хоть и предстоит нам дело очень опасное. Но, если подумать, мы здесь каждый день по грани ходим.

Переход нам предстоит длинный, а потом Красная Армия ударит навстречу, чтобы помочь, так комиссар объясняет. Очень важного немца ведём, поэтому, наверное. Фрицы-то взбеленились, и самолётом опасно, скорее всего, собьют, как уже было, и тогда всё зря. Ну да всё решили уже, нечего и раздумывать.

Я рассказываю Алёнке, как нужно идти, когда говорить о кустиках, ну и обо всём остальном. Я просто знаю, что смогу её защитить, если надо – собой закрою. Кате тоже автомат дали и пользоваться научили, потому что оружия у нас много. Ещё из других отрядов передали, говорят, они себе ещё у фрицев отберут. Вот и идём мы, нас человек сто всего, прямо с утра собираемся и идём. Мамочка улыбчивая, а мне неспокойно, хоть прорыв, конечно, не сегодня будет, нам долго идти надо.

Так и выходим мы – по краям дозоры, а в основном строю женщины и мы. Дети, получается. Правда, внезапно оказывается, что не мы одни идём – ещё с десяток пионеров выпросили оружие. Ну правильно, в разведку же ходят, значит, и в бой можно, а то нечестно получается. А нечестно нам не надо, неправильно это, так комиссар говорит.

Нам, конечно, помогают, увлекают фрицев на других участках, чтобы создать видимость прорыва, отчего те не знают, куда эту дивизию приткнуть. А нам нужно тихо пройти, без шума, чтобы и не догадались. Чем позже догадаются о том, куда мы пошли, тем больше шансов выжить. Фриц, что интересно, даже не помышляет уже о побеге, правда, непонятно почему.

– Мама, а почему гнида не высматривает, куда убежать? – интересуюсь я.

– Ребята говорят, его теперь свои же расстреляют, – объясняет она мне.

Нелюди, что с них возьмёшь. Логику их поступков понять даже пытаться бессмысленно. Ну да и хорошо, что так меньше внимания нужно. На ночь останавливаемся рядом с болотами какими-то, а разведка уходит в разные стороны. Радистка наша закидывает антенну на дерево – слушает, значит. У нас пока радиомолчание, но слушать можно.

Возвращается разведка, рассказывая, что у фрицев нынче трагедия страшная – колонну на марше наши бомбардировщики размочалили, да и хорошо пробомбили в стороне от нас, так что они теперь уверены, что мы в другой стороне идём, и спешно заслоны создают, а перед нами пусто. Новость такая хорошая, что ночёвка сразу же отменяется, уставшую Алёнку Катя на руки берёт, а я – её автомат. Так и продолжаем движение, чтобы уйти как можно дальше.

Мамочка наша с нами идёт, рядом совсем, не забывая обнять и погладить ещё и Катю тоже, отчего мы ей улыбаемся, просто солнечно улыбаемся. Отряд идёт, а меня гложет предчувствие чего-то нехорошего, только не понимаю я, чего именно. В любом случае, я сумею защитить моих сестёр, а если повезёт – и мамочку. Так мы идём, осторожно обходя фрицевские дозоры, где-то шагом, где-то ползком, а где-то и ждать приходится.

Ближе к линии фронта фрицев становится всё больше, идти труднее, и вот наступает момент, когда километра два остаётся. Натыканы гады так плотно, что и не проскользнуть. Значит… Всем ясно, что это значит. И вот взлетает на дерево антенна, чтобы согласовать действия.

– В два часа ночи будет начата артподготовка с той стороны, – рассказывает командир, внимательно глядя на каждого из нас. – После неё взлетит зелёная ракета, и мы одновременно с частями Красной Армии ударим навстречу друг другу.

Комиссар говорит несколько слов, затем батюшка, а затем следует приказ – отдыхать. Мы с сёстрами, будто чувствуя что-то, устраиваемся возле мамы, чтобы обняться и запомнить тепло друг друга. Может так статься, что завтра кого-то из нас найдёт пуля. Война же… Я знаю, что такое возможно, и Катя знает, а Алёнка просто тихо плачет, вцепившись в меня. Как будто чувствует что-то… Я успокаиваю её, рассказывая о том, что будет после войны, но она всё равно плачет. Так и не спит совсем, да и мне не спится.

Но вот наступает время, нас всех будят, я ещё раз рассказываю Алёнке, как правильно идти, проверяю автомат. Катя рядом, ну и мамочка, конечно, прикрывает младшую нашу.

– Сестрёнка, – тихо говорит мне Алёнка, очень серьёзно глядя мне в глаза, – сколько бы лет ни прошло, ты должна знать: мы всегда будем ждать тебя.

Будто не она говорит, а кто-то другой, я даже переспрашиваю, но сестрёнка, по-моему, не понимает моего вопроса. Наверное, мне почудилось, такое бывает. В этот самый момент начинается артподготовка, хорошо слышимая здесь. Мы же готовимся, чтобы рвануться вперёд, навстречу нашим. Там, впереди, наши! Они помогут нам!

Это происходит внезапно – почти у наших ног падает граната. Я понимаю: мама не успеет отреагировать, а рядом же и Алёнка, и Катька, и мамочка… Мы все обречены, поэтому я плашмя падаю на готовую унести жизни гранату, огромный мой вещмешок придавливает сверху, и вдруг становится очень больно и жарко. Я будто горю в огне, но закричать не успеваю… меня уносит стремительная чёрная река, чтобы сбросить на что-то мягкое.

Я спасла тебя, мамочка…

Новая надежда

Я падаю на что-то мягкое, но боли не чувствую. Открыв глаза, оглядываюсь – обычный, даже привычный лес, поляна, и никого. Не осознавая, что делаю, вскакиваю на ноги, чтобы бежать к своим, Алёнка же плачет, наверное!

– Мама! Алёнка! Катя! – кричу я, но ответа нет.

Где же я? Неужели они ушли, оставив меня лежать? Ну нет, такого совершенно точно не может быть! Я бегаю по поляне, кричу, зову их, но в ответ тишина. Полная, абсолютная тишина, отчего я вдруг понимаю: их тут не может быть, ведь я же на гранату легла. От меня там, наверное, фарш остался, крупно порубленный… Главное, чтобы мамочка выжила! И Алёнушка! И Катенька ещё! Это самое главное!

– Ты погибла, Маруся, – слышу я голос сзади, отчего моментально оборачиваюсь.

Чёрная форма, непривычная, но чёрная, заставляет меня оскалиться, бросаясь на ненавистную гадину. Чёрная форма – значит эсэс, и она мне сейчас за всё ответит!

Бросаюсь вперёд, но такое ощущение, что сквозь неё пролетаю. Скорей всего, увернулась, гадюка, но я её всё равно достану, не сможет она долго бегать от меня. Мне есть за кого мстить.

– Да, вот прямо так – это впервые, – замечает незнакомка, увернувшись в третий раз. – Ты не сможешь на меня напасть, дитя.

– Чего это вдруг? – интересуюсь я, представляя, как буду её душить.

– Потому что я Смерть, – неизвестно откуда она достает косу чёрного цвета, опершись на неё. – А ты погибшая душа, позже погибшая, чем должна была, между прочим. Не уследила я.

– Значит, хотела ты, чтобы я пораньше… – усмехаюсь, готовясь прыгнуть ещё раз. – Тварь фашистская! Ты, верно, хотела, чтобы Алёнка плакала! Чтобы Катя… Да я тебя!

Я снова пытаюсь её достать, а эта фашистская тварь только сплёвывает и что-то делает, отчего я и пошевелиться не могу. Я стараюсь высвободиться из невидимых пут, вцепиться ей в горло, чтобы почувствовать, как эта «Смерть» сдохнет, чтобы видеть, как погаснут глаза у твари поганой. Эх, мне бы нож, уж я бы достала её!

– Ты отправишься в переходный мир, – сообщает она мне. – Там встретишь свой кошмар, и лишь когда будешь готова, окажешься в школе Ведовства.

Сила, меня державшая, исчезает, а я с рычанием прыгаю вперёд, вцепляясь когтями. В первые мгновения я даже не понимаю, что происходит, но, ощутив ладонями податливую плоть, сжимаю пальцы да добавляю зубами, отчего неизвестный мне нелюдь падает наземь. Вот только теперь я чувствую слабость, головокружение и жуткую боль во всём теле. Оглядевшись, я осознаю себя не сильно одетой, в каком-то сарае. Мне всё ясно – фашистские твари поймали меня, чтобы замучить. Но прошло то время, когда я не знала, как сопротивляться.

На земляном полу я обнаруживаю тряпку, оказавшуюся платьем. Не сильно целым, но платьем, поэтому прикрыться хватит. Вот белья я нигде не вижу, но придушенный мне сейчас всё расскажет. А нет, не расскажет… Похоже, он убился в падении. Обыскиваю, обнаруживаю наган с горсткой патронов, шашку и символику на папахе, мне что-то напомнившую. Вот только что, запамятовала.

В сарай никто не ломится, значит, время есть. Надо себя осмотреть хоть как-нибудь. Что со мной случилось и почему я ничего не помню – вот в чём вопрос. Почему полицай так одет, меня не интересует, как и то, чем он меня. Предатель есть предатель, нечего и размышлять. Кажется, я то ли похудела, то ли младше стала… Ноги подгибаются, но это и понятно.

Выходит, снова я одна в тылу подлого врага, ну да ничего. Главное, чтобы с мамой, Катей и Алёнкой всё было хорошо, а фрицев поганых я сама поубиваю. Надо будет партизан найти, медсестра им точно пригодится. За голенищем сапога предателя нахожу неплохой нож, потому, натянув на себя остатки платья, осторожно пробираюсь к двери, оказавшейся незапертой.

– Эй, Василь! – слышу я. – Ну что, оприходовал кусачую?

Судя по всему, это обо мне. Учитывая хохот, это не один человек, значит, сразу стрелять нельзя, надо или темноты дождаться, раз уже первые звёзды появились, или осмотреться повнимательнее. Решаю сначала осмотреться, потому что в отряде я хорошую школу прошла.

Итак, вижу с пяток коней, телегу с пулемётом, по типу тачанки Гражданской, лежащие мёртвые тела женщины и двоих детей лет семи-восьми. Судя по характеру ранений, шашкой их убили. А меня, видимо, снасильничать хотели, да не далась я, потому решили забить из злости своей звериной. По крайней мере, на это похоже, выходит, нужно мне подождать, пока полицаи успокоятся… Хотя… Если они все здесь, то за тачанкой не смотрит никто.

Шанс у меня есть, и хороший шанс. Ведь они же думают, что всех убили, а девчонка разве сладит с пулемётом? Вот если была бы я простой девчонкой, то запорол бы меня фашист проклятый, а потом всё равно сделал бы своё дело, как с девочками на той самой полянке. Но только я партизанка, и так просто им не уйти. Хоть одного фрица убить – уже помощь великая, а их тут вона сколько, ещё самогоном наливаются, палачи проклятые…

Я ползу в сторону тачанки, решаю её так называть. Темнеет постепенно, но мне не страшно, потому что я партизанка, а передо мной враг. И этот враг должен лежать в земле – за маму, за Алёнку, за Катю! Странно, но конь, впряжённый в телегу, никак на меня не реагирует. Я растягиваюсь на свежем сене, которым укрыто дно, ещё раз рассматривая врагов. В пулемёт заправлена лента, и только предохранитель стоит. Головотяпство знатное, товарищ командир бы за такое точно не похвалил. Ну а мне легче.

Ещё даже не понявшие, что за щелчок донёсся до них от телеги, гадины фрицевские начинают умирать. Они не стремятся упасть на землю, а начинают носиться по двору, как идиоты. Пулемёт бьётся в моих руках, грозясь соскочить с борта телеги, но я пока справляюсь, хотя силы у меня мало. Хорошо, что он разболтанный немного, потому что пули веером ложатся, попадая и в ни в чём не повинных коней. Кажется, проходит мгновение, а все полицаи уже дохлые лежат.

Теперь, как дядя Петя учил, надо проверить, действительно ли сдохли, и оружие забрать. Ну и еду, конечно, потому что здесь-то точно оставаться нельзя. Надо к нашим, а где те наши находятся – бог весть. Но скорей всего, на востоке. Поэтому попробую на телеге сколько возможно, а там – лесами пойду…

И вот только осознав, что полицаи дохлые, я забираюсь обратно на телегу и горько плачу.

***

Телега летит по дороге, я всё настёгиваю вожжами коня, такого совсем не ожидавшего, а вокруг как вымерло всё. Необычно это, вот просто совсем необычно: ни фрицев, ни партизан – никого. Пару раз мне встречаются будто вымершие деревни. Остановить меня никто не пытается, при этом я останавливаюсь, чтобы напоить коня да сухарик погрызть, ну и воды набрать.

Какое-то всё нереальное вокруг, как будто я во сне скачу, странно даже. Вот, наконец, ещё одна деревня, тоже пустая… А нет, не пустая. Осадив коня, притормаживаю у избы, где старик какой-то сидит на скамейке небольшой. Он в пиджаке, на котором ордена странные развешены – крестообразные, как будто царские. Я с наганом в руке подхожу к старику.

– Добрый день, – здороваюсь я с ним, поглядывая по сторонам.

– Добрый, ежели не шутишь, – отвечает он мне с усмешкой. – Поесть ищешь, али что?

– Узнать, где наши, – объясняю я ему.

– А это смотря, кто тебе наш, – хмыкает он мне в ответ. – Кому-то Краснов «наш», а кому-то и Махно. Тебе какого?

– Наши – советские, – объясняю я, задумавшись о том, почему старик фамилии Гражданской называет. – Красная Армия, – добавляю я.

– Советские, говоришь… – вздыхает он. – Тогда правильно скачешь, по той дороге и надо, да… Вот только порадуются ли они тебе?

– Всё лучше, чем фрицы поганые, – усмехаюсь я, не опуская револьвера. – А день нынче какой?

– Да двадцать пятое мая уже… – вздыхает он, а потом заставляет чуть ли не выронить оружие. – Одна тысяча девятьсот двадцатого года.

Нет! Такого не может быть! Может, он врёт? А зачем ему врать-то, да ещё и так? Но тогда… тогда мамочке два года, а Катенька и Алёнка ещё даже не родились. Револьвер в моей руке опускается и очень плакать хочется, потому что… Куда теперь спешить? Стоп, сейчас же Гражданская идёт, а я её хорошо знаю, можно же уберечь товарищей от ошибок! Нужно спешить! Но стоит мне только повернуться спиной к деду, как он приглушённо охает. Наверное, кровь проступила, но это и неважно, сейчас моё платье само по себе повязка.

Я забираюсь в телегу и продолжаю движение. Только затем понимаю, что сваляла дурака, не спросила, где нахожусь. Хорошо бы выйти в полосе первой конной… Там я много кого знаю по именам, потому что наш учитель у самого Будённого служил! А им мне есть что сказать, изображу, что узнала важную информацию, тогда и поверят, да, правильно!

Наверное, надо будет остановиться и дальше по лесам, потому что в одно лицо я фронт не прорву. Встану где-нибудь, где белых поболе, и накрошу, сколько ленты хватит, а потом убегу. Решив, что так правильно, несусь дальше, слыша уже не только далёкую, но и близкую орудийную пальбу. Значит, линия фронта близко, надо подобраться поближе, очень надо…

За пригорком открывается небольшой лес, за которым в чистом поле стоят пушки. Значит, можно поставить телегу в упор, рядом с деревьями, а когда патроны кончатся, в лес уйти. Там не достанут, кишка у беляков тонка, я это точно знаю. Какое-то у меня весёлое такое состояние, наверное, это потому, что наплевать мне на смерть. Гражданская вокруг или же новая фрицевская игра – я просто накрошу их побольше, а потом будь что будет.

Спине неожиданно становится больнее настолько, что голова кружится и во рту металлический вкус появляется. Ну хирургов здесь нет, бинтов тоже – помру, так помру, хоть чего полезного перед смертью сделаю. Побили меня сильно, видать, ну да за себя я уже отомстила, а теперь и за других отомщу.

Выставляю телегу так, что от позиций, где беспечные артиллеристы куда-то палят, меня не заметно. Видно, что не фрицы, у тех и охранение есть и много чего ещё, а эти считают, наверное, себя бессмертными – вот и хорошо. Я ложусь в телегу, меняю ленту, хотя второго номера у меня нет, но, надеюсь, не заклинит. И вот тут как раз откуда-то доносится «Ура». Артиллеристы начинают бегать активнее, значит, пришло моё время.

Первая пристрелочная очередь ложится хорошо, ну а потом я бью по мечущимся, не понимающим, откуда стреляют, врагам. Огонь смолкает, не до пушек им, а я всё стреляю, пока пулемёт работает. От сотрясения становится всё больнее, я уже и не вижу, куда бью, потому что голова кружится, перед глазами темнеет, но падаю на дно я только тогда, когда вижу красный флаг.

Чёрная река несёт меня куда-то, слегка покачивая, пока, наконец, не приносит чьи-то голоса. Я ощущаю себя лежащей и, судя по всему, перебинтованной. Глаза открываются с усилием, хочется пить, даже слишком, как будто я не пила весь день. Но я всё-таки осматриваюсь, увидев что-то похожее на нашу санитарную землянку. Рядом со мной женщина какая-то, она сидит, поглядывая на меня.

– Очнулась, – улыбается тепло. – На-кось, попей.

Она подаёт мне кружку, приподнимая, чтобы помочь попить какой-то удивительно вкусной воды. Я медленно собираюсь с мыслями, потому что не знаю, где оказалась. Ну беляки, положим, меня бы вряд ли спасать стали, скорей пристрелили бы, а вот наши… В это время, учитель говорил, не было ещё особого отдела, а было… Гепеу или чека? Не помню, но попробуем со второго, может простят незнание.

– Мне… – с трудом набираю воздух. – Из чека кого-нибудь позовите… Очень нужно…

– Героическая ты наша, – вздыхает она. – Погодь-ка, сей минут позову.

Говорит она немного странно, что убеждает меня – я действительно в Гражданской, и, значит, надо предупредить о предательстве. Всё-таки не люблю я предателей, а тут несколько дней осталось. Всех бы расстреляла, да не подняться. Судя по слабости, завод у меня кончился… эх… сейчас буду своим врать, потому что в правду никто не поверит. Но тут мои раны за меня скажут, так что всё ладно будет.

Появляется дядька в кожаной куртке, перепоясанной ремнями. Вот интересно, не жарко ему? Он подходит ко мне поближе, садится на стул, заглядывая мне в глаза. Прямой у него взгляд, открытый, может, и поверит… Я же для него, вроде, своя?

– Ну, что принесла героическая девочка, пострелявшая беляков? – улыбается он мне вдруг. – Не просто ж так ты меня позвала?

– Я… – сглатываю, будто боюсь чего-то, но не боюсь уже, отбоялась я своё. – Я важное услыхала! А меня поймали, но я всё равно убежала!

– Вот чего тебя так иссекли… – кивает он, считая, наверное, что всё понял. – Что ты услыхала?

И вот тут я ему рассказываю, что услышала, как договаривались о предательстве люди какого-то Яковлева², который, вроде, у Деникина воевал, а теперь в Красной Армии казаками командует. И вот они хотят на польскую сторону перейти. При этом я говорю и когда, и где, и ещё деталей об этом предателе, чтобы достоверно было. А чекист становится хмурым, хорошо понимая, что именно это значит. Он меня хвалит, гладит и моментально исчезает, а я раздумываю о том, что теперь будет.

Встреча с легендой

Вот этого дядьку я хорошо знаю. Да его все хорошо знают, потому что это сам Будённый! Я даже привстаю, чтобы поприветствовать его, но слабость не даёт мне это сделать, и я снова падаю на подушки. Но он видит это, сделав жест рукой – лежи, мол. Он подходит ко мне, беря стул, чтобы усесться. Его сопровождают ещё товарищи, но я вижу только легендарного командарма, только на него смотрю.

– А узнала меня пигалица, – усмехается он в свои знаменитые усы. – Значит, поговорим.

– Ага, – киваю я, стараясь не поприветствовать его, как положено.

– Ну, откель ты меня знаешь, потом расскажешь, – начинает он разговор с благодарности. – Я пришёл спасибо тебе сказать, девица. Большое дело ты сделала, за то и награда.

И тут я вижу в его руках орден, который сразу же узнаю³. Товарищ Будённый говорит, что я первая девочка, награждённая этим орденом, поэтому он меня поздравляет от всей души, но потом становится серьёзным. Я понимаю, что теперь решается моя судьба, при этом осознавая, что не смогу смолчать.

– Предлагают тебя в разведотдел, – говорит мне легендарный Будённый. – А ты сама-то чего хочешь? Говори, всё исполню!

– Мне бы в госпиталь, я за ранеными ходить умею и перевязки делать ещё, – говорю я ему. – А я за это вам сказку расскажу, а если карту дадите, то и покажу.

Я вижу, что озадачила его, но просто не могу молчать. Ведь то, что я знаю о ходе Гражданской, может спасти жизни. Много жизней спасёт, и тогда, может быть, мамку по навету не заберут, потому что… тридцать седьмой же не просто так начался, Ежову поверили не только потому, что он хорошо скрывался. Комиссар мне это очень подробно объяснял, и вот теперь я могу что-то сделать!

– Ну-ка, карту мне, – приказывает товарищ Будённый и добавляет, обращаясь к чекисту, ну, тому самому. – Всех вон и смотри, чтобы птица не проскочила!

– Сделаю, – кивает тот, кинув на меня заинтересованный взгляд.

– Ну, рассказывай свою сказку, – улыбается мне командарм. – Вот и карта.

Я с трудом приподнимаюсь на подушках, не понимая, откуда такая слабость. Ведь в сорок первом меня тоже избили, но я быстро в себя пришла… Хотя тоже долго ходить не могла. Значит, правильно всё.

Путь Первой Конной я хорошо знаю, начав с прошедшего времени, замечая при этом, как кивает Будённый, выходит, всё верно, ну а потом рассказываю о том, что произойдёт до августа и почему оно произойдёт именно так. Подробно, как наш учитель это разбирал, ошибки каждого, ну и потом, потому что Гражданской войне ещё два года…

– Вот оно как… – задумчиво произносит Будённый, подав мне воды. – Не похоже это на сказку. Ты не ведьма? Откуда всё знаешь?

– Учитель рассказывал, – честно отвечаю ему, а потом вздыхаю и начинаю рассказывать совсем другое.

В моём рассказе есть и мама Вера, и сестрёнки, и хорошие, добрые люди вокруг. Вокруг война, кровь, смерть, а я ему рассказываю, какой была Алёнушка, и мама тоже, я говорю ему и вижу: понимает меня командарм. Чувствует, что я правду говорю, особенно когда читаю стихи, которые в сорок втором нам радистка записала.

– А погибла там как? – спокойно интересуется он.

– На гранату легла, – улыбаюсь я. – Зато мамочка жива осталась и Алёнушка…

– Вот как… – задумчиво говорит он мне. – Земной поклон тебе за то, что рассказать не убоялась. Как оправишься чуть, поедешь с моими людьми в Петроград, к товарищам, которые тебя точно смогут правильно оценить.

– А что это «Петроград»? – удивляюсь я, потому что историю Ленинграда не помню даже. – Столица же в Москве… или ещё нет?

– Ещё пока нет, – хмыкает он в усы. – Пока она там, откуда всё началось.

– А, так это Ленинград! – понимаю я.

И вот теперь он мне, похоже, окончательно верит, потому что, наверное, не знать о Петрограде здесь – это как не знать о товарище Сталине там. Будённый расспрашивает меня, качая головой, а потом зовёт чекиста. Тот подходит, с интересом поглядывая на меня, потому что чекист был у дверей и не слышал нашего разговора, зато видел, как я с картой обращалась.

– Девчонку беречь как зеницу ока, – приказывает Будённый. – При первой же возможности её в Петроград!

– К товарищу Дзержинскому! – вспоминаю я. – Его же не отравили ещё?⁴

Что-то такое рассказывал товарищ комиссар, только я не помню, что именно. А вот чекисту становится явно не по себе. Он с тревогой смотрит на кивающего командарма. Такое ощущение, как будто они переговариваются о чём-то, а я беру в руки орден, рассматривая его. Даже и не верится, что он мой, ну, то есть, что его мне вручили. Всё-таки непростой он, потому что пока единственный.

Командарм уходит, попрощавшись, а вот чекист остаётся. Он начинает меня мягко расспрашивать, а я вспоминаю картины детства, ну, пока ещё мама была, и рассказываю ему о нашем городе, о мороженом ещё, о том, что одно время с продуктами грустно было – всё, что могу вспомнить, а он слушает меня. Кажется, он свои выводы делает, а я понимаю: ну не сказала бы я ничего, и что? Всё равно бы засыпалась, потому что я мир, который вокруг меня, знаю только по рассказам да по урокам. Ну ещё стрелять умею, воевать с нечистью поганой тоже, так что я нужна им на фронте, но с девочками тут сложно, я помню рассказы…

Получается, правильно я сделала, что рассказала. А раз так, то и нечего волноваться. Самое главное ведь что? Самое главное, чтобы страна жила, чтобы укреплялась получше, и тогда, наверное, предатели не будут фронтами командовать. И наших не отбросят так далеко. И всё иначе пойдёт, потому что я смогу рассказать. Если даже не поверят сразу, то потом наверняка же! Ну а если надо будет за это заплатить, то я готова!

– Нельзя ждать, – произносит чекист. – Завтра же повезём тебя, – говорит он мне.

– Хорошо, товарищ, – киваю я. – А у вас хлеба немного не найдётся?

– Сейчас тебя покормят, – вздыхает он. – Ты стрелять только из пулемёта умеешь?

– Что вы, товарищ, – хихикаю я. – Из пистолета и автомата ещё.

Он удивляется, потому что не знает такого оружия, я ему с готовностью рассказываю всё, что знаю об устройстве такой штуки, как автомат. Он не записывает ничего, значит, память хорошая. Так мы разговариваем, потом приносят мне поесть – каши с мясом, отчего я всхлипываю, вспоминая тот самый летний день.

***

Почему Смерть сказала, что я встречу свой кошмар? Вот что мне непонятно. Ну, допустим, она могла не принимать во внимание, что я партизанка. Тогда избиение, а потом, наверное, насилие… да, это был бы кошмар, он бы меня убил наверняка. Но что, если кошмар только предстоит, что тогда?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Выступление по радио Заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров СССР и Народного Комиссара Иностранных Дел тов. В. М. Молотова 22 июня 1941 года.

Вернуться

2

В. Яковлев – командир 3-й донской кавалерийской бригады, в составе Первой Конной Армии. В начале июня 1920 года вместе со своей бригадой перешёл на сторону польских войск, затем воевал против Красной Армии. Бригада известна мародёрством и еврейскими погромами.

Вернуться

3

Орден «Красного знамени». На тот момент единственный орден молодой республики.

Вернуться

4

Были такие версии на уровне слухов в 30—40х годах.

Вернуться