А. В. Наумов

Российское уголовное право.
Общая часть

Курс лекций

Издание седьмое,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.2(075.8)

ББК 67.408я73

Н34

Автор:
Наумов А. В., известный российский криминалист, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, главный научный сотрудник Университета прокуратуры Российской Федерации, лауреат Национальной премии по литературе в области права. Член Союза писателей Москвы. Автор более 550 работ, в том числе «Российское уголовное право» (курс лекций: в 2 т., 2004), «Российское уголовное право. Общая часть» (курс лекций. 6-е изд., 2019), «Преступление и наказание в истории России» (ч. I и II, 2021), «Уголовный кодекс Российской Федерации. Историко-филологический и доктринальный (научный) комментарий. Общая часть» (4-е изд., 2021), «Преступный сюжет в русской литературе» (2021), «Посмертно подсудимый» (4-е изд., 2021).

В книге предлагается более детальное изложение проблем современного уголовного законодательства, судебной практики и уголовно-правовой науки, включая характеристику процесса эволюции уголовно-правовых взглядов и дискуссионных вопросов.

Седьмое издание курса существенно обновлено и дополнено. В том числе и с учетом новых геополитических условий – противостояния Запада и России, стержнем которых стали февральские 2022 г. и последующие события, в частности осуществление Российской Федерацией специальной военной операции по защите и освобождению Донбасса, а после вхождения ДНР, ЛНР и других территорий русскоязычной Украины в состав России продолжающейся уже и на ее территории. Дана характеристика принятых в связи с этим изменений уголовного законодательства Российской Федерации и его применения.

Законодательство приведено по состоянию на 30 апреля 2023 г.

Для практических работников правосудия, дознания и следствия, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов.

УДК 343.2(075.8)

ББК 67.408я73

© Наумов А. В., 2011

© Наумов А. В., 2023, с изменениями

© ООО «Проспект», 2023

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Предлагаемый читателю курс продолжает дореволюционную традицию российской юридической науки — издания авторских (т. е. одного автора) учебников и курсов лекций (последний такой курс по Общей части уголовного права — знаменитый курс Н. С. Таганцева — был опубликован в 1902 г.).

Курс лекций отличается от учебника следующими основными чертами.

Во-первых, курс предполагает более детальное изложение соответствующих проблем уголовного законодательства и уголовно-правовой науки, включая характеристику процесса эволюции уголовно-правовых взглядов и дискуссионных вопросов.

Во-вторых, излагая учебный материал, автор стремился избежать обычного для учебников «академического» характера изложения. Жанр курса лекций предполагает подробный пересказ наиболее интересных по сюжету примеров из судебной практики, широкое привлечение материалов художественной литературы и публицистики, использование учебных схем.

Курс написан на основе нового Уголовного кодекса Российской Федерации, принятого в 1996 г. Он отражает новое российское уголовное право, основанное на концепции прав человека, приоритете общечеловеческих ценностей, признании проблемы уголовно-правовой охраны прав и свобод человека как основополагающей идеи уголовного права, соответствии уголовно-правовых запретов условиям нарождающейся рыночной экономики. Вместе с тем автор попытался сохранить проверенные временем определенные отечественные традиции уголовного законодательства и уголовно-правовой науки. Это выразилось, в частности, в том, что в текст курса вошли составленные автором биографические справки выдающихся отечественных криминалистов (как дореволюционного, так и советского периодов). Внимание читателя привлекается к тем положениям российского уголовного законодательства и уголовно-правовой науки, которые сохранили свое значение до настоящего времени. Этим объясняется и то, что в качестве иллюстрации используются материалы практики не только Верховного Суда РФ, но и Верховного Суда СССР. Справедливости ради следует отметить, что уровень решений по уголовным делам Верховного Суда СССР и руководящих разъяснений Пленума Верховного Суда СССР — особенно их теоретическое значение — был очень высок.

Автор курса знакомит читателя с основными достижениями современной зарубежной уголовно-правовой мысли, законодательством и практикой борьбы с преступностью в развитых демократических странах.

Курс подготовлен на основе типовой программы по уголовному праву для высших учебных заведений и может быть использован в качестве учебника при изучении этого предмета в юридических вузах и на юридических факультетах.

Автор сознает всю сложность решения поставленных им задач, выражает надежду на благосклонное отношение читателя и с признательностью готов встретить любые замечания, которые он мог бы использовать в процессе дальнейшей работы над курсом.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

После выхода в свет первого издания курса в 1996 г. автор продолжил работу над ним. Это было вызвано рядом причин.

Во-первых, в ряде отечественных и зарубежных изданий на курс были опубликованы рецензии¹. В целом в них дана доброжелательная и положительная оценка (за что мы выражаем искреннюю благодарность их авторам) и было высказано пожелание автору продолжить дальнейшую работу над курсом. Наряду с этим по некоторым позициям были высказаны и критические замечания. С частью из них автор согласился и учел, относительно других ему потребовались дополнительные аргументы в пользу той или иной позиции.

Во-вторых, ряд разделов курса был существенно дополнен в теоретическом плане (уголовный закон, причинная связь, теории наказания и др.).

В-третьих, в 1998 г. в Уголовный кодекс Российской Федерации, принятый в 1996 г., были внесены первые изменения и дополнения, что также вызвало необходимость внести определенные поправки во второе издание курса.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

После выхода в свет второго издания курса (1999 г.) прошло около 5 лет. Автор продолжил работу над курсом, чтобы отразить в нем изменения и дополнения, внесенные в Уголовный кодекс Российской Федерации, конкретизацию многих его норм в судебной практике, новые теоретические разработки в уголовно-правовой науке. Но главная особенность настоящего издания заключается в другом. В этом виде курс охватывает не только Общую, но и Особенную части уголовного права. Первый том посвящен Общей части, а второй — Особенной части уголовного права. Автор надеется на благожелательное отношение читателя к новому изданию. Надежда эта основана на положительной оценке как первого², так и второго изданий в отечественной и зарубежной уголовно-правовой литературе. Благожелательная оценка последнего издания была сделана на страницах авторитетных юридических журналов³. Ссылки на него сделаны едва ли не во всех вышедших за это время учебниках по Общей части уголовного права⁴.

Автор выражает признательность своим коллегам по уголовно-правовому перу за положительную оценку его труда, в том числе и за благожелательную критику некоторых положений курса Общей части. В ряде случаев это побудило автора еще раз вернуться к занимаемой им позиции по соответствующим дискуссионным вопросам, порой согласившись с позицией своих коллег (автор никогда не претендовал на безгрешность в этом отношении), а иногда их осмысление потребовало приведения дополнительных аргументов в пользу отстаиваемой позиции. Но, как говорится, критика есть критика. Есть методологические подходы, которые не могут быть пересмотрены автором по принципиальным причинам. Так, автор всегда оставлял за собой право на оспаривание тезиса о том, что законодатель всегда прав и, по его глубокому убеждению, ссылка в теоретическом споре на позицию законодателя не всегда может быть признана убедительной (хотя для автора несогласие с позицией законодателя является не столь частым).

В связи с этим автор категорически выступает против таких, например, аргументов в теоретическом споре. «Надо сказать, что несмотря на строгую формулировку закона о том, что уголовной ответственности подлежит только физическое лицо, в теории уголовного права продолжаются высказывания в пользу установления уголовной ответственности юридических лиц»⁵ (выделено мной — А. Н.). «Особенно настораживает в этом плане то, что в УК РФ 1996 г. законодатель выделил главу 6, в которой регламентирует неоконченное преступление с его видами — приготовлением и покушением, а теоретики уголовного права с завидным упорством продолжают относить указанные виды неоконченного преступления к стадиям совершения преступления, основательно затрудняя их применение. Естественно, настоящая наука и положительная практика не должны иметь ничего общего с таким положением вещей»⁶ (выделено мной — А. Н.).

Авторов указанных пассажей настораживают отличные от законодательных установок теоретические позиции тех или иных исследователей. А вот автора курса гораздо серьезнее заботит другое — безапелляционность критиков, не понимающих различие теории уголовно-правовой науки и уголовного законодательства.

Как и прежде, автор надеется на благосклонное отношение читателей и с признательностью готов рассмотреть любые замечания, которые он мог бы использовать в процессе дальнейшей работы над курсом.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ЧЕТВЕРТОМУ ИЗДАНИЮ

Положительная оценка читателями третьего издания курса лекций⁷ вдохновила автора на продолжение работы над курсом. Кроме того, за прошедшее время появилось немало публикаций теоретического характера (и не только в плане Общей части, но и Особенной части уголовного права), которые необходимо было учесть в данном издании. Подвергся изменениям ряд статей Уголовного кодекса Российской Федерации. Продолжалась конкретизация его норм в судебной практике. Все это вместе взятое и обусловило необходимость нового издания курса. Наибольшие изменения и дополнения были сделаны в его общей части. Например, появилась самостоятельная глава об истории уголовного права. Она состоит из истории уголовного законодательства (дополненной характеристикой уголовно-правовых норм договоров Руси с Византией и законодательства Временного правительства) и нового раздела об истории российской науки уголовного права (от ее зарождения во второй половине XVIII в. и до настоящего времени). Курс завершается заключением, отсутствовавшим в предыдущих изданиях, о будущем российского уголовного права (не только законодательства, но и науки). В курсе появились и новые персоналии — краткие справки, посвященные творчеству видных российских ученых в области уголовного права — дореволюционных (Н. Д. Сергеевский, И. Я. Фойницкий, А. А. Пионтковский [отец], а также ученых советского и постсоветского периодов [Б. С. Волков, М. И. Ковалев, Ф. М. Решетников]).

Курс Особенной части ввиду его значительного объема технически поделен на два тома, и теперь весь курс состоит из трех томов. Как и прежде, автор надеется на благосклонное отношение читателей.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЯТОМУ ИЗДАНИЮ

С момента выхода в свет четвертого издания курса прошло всего лишь 3 года. Однако это было время достаточно интенсивного изменения действующего уголовного законодательства. За это время в УК РФ были внесены многочисленные поправки, в том числе и принципиального характера. На развитие уголовного права и судебной практики не могли не повлиять и постановления Конституционного Суда Российской Федерации, принятые в связи с решением вопроса о соответствии некоторых уголовно-правовых норм Конституции РФ. Было принято немало постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации (как результата обобщения судебной практики по уголовным делам), конкретизировавших в порядке судебного толкования положения многих уголовно-правовых норм, содержание которых вызывало трудности в правоприменительной практике. Наконец, также достаточно интенсивно развивалась теория уголовного права (изданы новые учебники по Общей и Особенной частям уголовного права, многочисленные монографии, содержательные статьи в периодических изданиях, высказаны достаточно оригинальные идеи совершенствования уголовного законодательства, зафиксированные в опубликованных тезисах научных и научно-практических конференций и теоретических семинарах). Все это требовало серьезного осмысления и не могло не отразится в новом издании курса. Не мог автор обойти вниманием и определенные критические замечания по поводу некоторых собственных позиций, зафиксированных в четвертом издании курса (при общей самой доброжелательной и положительной оценке этого издания в целом)⁸.

В связи с этим автор дополнил содержание курса рядом положений, развивающих его позицию по соответствующим вопросам. Например, им высказаны новые соображения о содержании современной уголовной политики, о юридической природе и значении постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации по применению уголовного законодательства, о пределах судебного усмотрения, о путях реформирования действующего УК РФ и некоторые другие. Новое издание дополнено краткими историческими справками, посвященными творчеству видных российских ученых-криминалистов (Б. В. Волженкина, Б. С. Волкова, В. Н. Кудрявцева, А. А. Тер-Акопова).

Как и прежде, автор надеется на благосклонное отношение читателя.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТОМУ ИЗДАНИЮ

После выхода последнего (пятого) издания курса прошло более 5 лет. Чем был вызван столь значительный перерыв во времени? Пятое издание разошлось, как обычно, достаточно быстро, и уже через год в книготорговой сети приобрести его было невозможно (что же поделать? Рынок, в том числе и книжный, не обманешь, и покупатель тут, как ни обижайся на него, всегда прав). Причина же авторского «молчания» проста. Одно из лучших книжных издательств России — «Волтерс Клувер» — приказало долго жить, т. е. прекратило свою деятельность. Так что возможности обычного, «безболезненного» для автора, переиздания он был лишен. К тому же автора «поджимала» и его давняя мечта закончить основной, по его мнению, труд (своего рода итог его творческих изысканий) — «Преступление и наказание в истории России», который он и осуществил к 2014 г. в двух частях общим объемом около 90 п. л. и опубликовал тогда же в издательстве «Юрлитинформ»⁹. «Опус» был встречен читающей публикой благожелательно. Достаточно сказать, что на него было опубликовано 11 рецензий в престижнейших научных изданиях («Уголовное право», «Законность», «Российская юстиция», Russian Journal of Criminology и др.), а также и за рубежом (например, в Германии, Китае, Казахстане). Тем не менее к возможности продолжить работу над своим курсом лекций меня подвигла не приобретенная авторская «свобода», а другое, достаточно неожиданное для меня обстоятельство.

В апреле 2016 г. Федеральная палата адвокатов России учредила (впервые в России) Национальную премию по литературе в области права, и ее первыми лауреатами стали Г. Мальцев (посмертно) за книгу «Нравственные основания права», А. Наумов за курс лекций «Российское уголовное право» в 3 томах (5-е изд. М., 2011) и первый заместитель председателя Верховного Суда РФ П. Серков за книгу «Конституционная ответственность в Российской Федерации: современная теория и практика». К торжественной церемонии вручения премии ее учредители опубликовали книги лауреатов с соответствующей отметкой на переплете: «Лауреат Национальной премии по литературе в области права 2016 года», с изображением статуэтки — лауреатского знака¹⁰. Порядок номинации на данную премию был следующий: было отобрано 26 работ по различным отраслям права и разослано в 50 юридических вузов России. Результат голосования определялся по итогам данного опроса. Тогда-то и пришла автору курса мысль об очередном и обязательно переработанном уже шестом его издании. Что же касается доработки последнего, то в этом отношении у автора возможности были достаточно большие. Во-первых, как известно, именно за прошедшие после пятого издания годы в текст Уголовного кодекса были внесены серьезнейшие и весьма многочисленные изменения. Во-вторых, по многим позициям, естественно, изменялись и судебная практика, и судебное толкование в виде постановлений Пленума Верховного Суда РФ. И в-третьих, интенсивно развивалась и теоретическая мысль в рамках доктрины уголовного права. При этом количество новелл законодателя, особенно в Особенной части Уголовного кодекса, вернуло автора (нужно было едва ли не заново писать и Особенную часть курса лекций) к формату первого издания курса как курса лекций Общей части уголовного права, сосредоточив свое внимание именно на теории уголовного права, в первую очередь на теоретическом обобщении предложенных в доктрине путей реформирования действующего российского уголовного законодательства (УК РФ).

Как и раньше, автор надеется на благожелательное отношение читателя к новому изданию его курса.

ПРЕДИСЛОВИЕ К СЕДЬМОМУ ИЗДАНИЮ

Чем вызвана необходимость нового издания книги? Предыдущее заканчивалось обзором уголовного законодательства и его применения на период до 1 июля 2017 г. Но ведь жизнь (в том числе и законодательно-правоприменительная) продолжалась и требовала доктринальной оценки ее итогов. Но это не главное. Последнее же заключается в другом. В резком изменении, происшедшем в геополитике, в части взаимоотношений России и Запада (в лице руководства США — НАТО, Евросоюза и крупнейших стран Европы), «фоном» и стержнем которых стали февральские (и последующие) события 2022 г. Российская Федерация вынужденно начала специальную военную операцию силами своих вооруженных сил (сначала на территории Украины) по защите и освобождению Донбасса, а после присоединения к Российской Федерации ДНР, ЛНР и других территорий русскоязычной Украины (в результате проведенных среди населения референдумов) продолжающуюся уже и на территории России. В своих обращениях к гражданам Российской Федерации Президент РФ В. В. Путин неоднократно объяснял именно вынужденность принятия указанных мер (защита не только русскоязычного населения Донбасса, но и безопасности самой Российской Федерации) и их цели — демилитаризация и денацификация правительственного режима на Украине (см., например: Российская газета. 2022. 23 февраля; 25 февраля). Чуть позже наш Президент также (в своих публичных выступлениях) подробно останавливался на анализе того, как и каким образом Запад (с его пропагандой) настойчиво шел в направлении нагнетания русофобских настроений и постоянных обвинений России в нарушении (в его, Запада, понимании) «демократических» прав и свобод, наказывая ее всевозможными санкциями, стремясь разрушить экономику страны. Но таких средств воздействия на Россию оказалось недостаточно, и Запад (в первую очередь США) стал предпринимать решительные шаги по продвижению НАТО к границам России. В этих же целях в 2014 г. был совершен по-настоящему государственный переворот на Украине, и Запад при этом приложил немало усилий для того, чтобы превратить Украину во враждебное России и русскоязычному населению государство (чего стоит лишь одобрительный призыв к убийству русскоязычного населения — «москаляку на гиляку»!). После начала осуществления Россией специальной военной операции США — НАТО при поддержке руководства европейских стран (например, Германии, Польши, прибалтийских стран) стали обильно снабжать украинскую сторону своим оружием, привлекая к участию в военных действиях и иностранных наемников. В этих условиях достижение успеха не только на «поле боя», но и в информационной войне приобрело едва ли не решающий характер (см., например: Российская газета. 2022. 22 сентября; 28 октября).

Президент РФ напомнил, что две самые страшные для России войны начинались с внезапного нападения вооруженных сил другого государства. Не случайно именно они сохранились в истории как войны «отечественные». Это Отечественная война 1812 г. и Великая Отечественная война 1941—1945 гг. Внезапное нападение ставит в явно невыигрышное положение обороняющееся государство, а применительно к ситуации 1941 г. — в катастрофическое (оставим за скобками оценку советским руководством степени внезапности нападения Германии, где много субъективного, и будем исходить из оценки, зафиксированной в решениях Нюрнбергского военного трибунала). Зададимся лишь вопросом: если бы советское правительство решилось на применение упредительных мер военного характера хотя бы за день-два до предполагаемого нападения, то как развивались бы дальнейшие события? Война и в этом случае была бы трудной и кровопролитной, но жертвы были бы все же меньшими, жизни скольких миллионов людей были бы сохранены, сколько при этом было бы спасено городов и сел! И Владимир Владимирович Путин откровенно указал на это в своем обращении к гражданам России: «Мы хорошо знаем из истории, еще в 40-м году и в начале 41-го года прошлого века Советский Союз всячески стремился предотвратить или хотя бы оттянуть начало войны. Для этого, в том числе, старался буквально до последнего не провоцировать потенциального агрессора, не осуществлял или откладывал самые необходимые, очевидные действия для подготовки к отражению неизбежного нападения. А те шаги, которые все же были в конце концов предприняты, уже катастрофически запоздали. В результате страна оказалась не готова к тому, чтобы в полную силу встретить нашествие нацистской Германии, которая без объявления войны напала на нашу Родину 22 июня 1941 г. Врага удалось остановить, а затем и сокрушить, но колоссальной ценой. Попытка ублажить агрессора в преддверии Великой Отечественной войны оказалась ошибкой, которая дорого стоила нашему народу. В первые месяцы боевых действий мы потеряли огромные, стратегически важные территории и миллионы людей. Второй раз мы такой ошибки не допустим, не имеем права» (Сила — в справедливости и правде. А правда на нашей стороне // Российская газета. Неделя. 2022. 2 марта. № 45 [8693]).

Новые геополитические условия — противостояние Запада России уже не только путем постоянного санкционного воздействия с целью разрушения последней на ее экономику, но теперь и военное (хотя бы усилиями НАТО) — потребовали коренного изменения существовавших ранее привычных представлений в сфере политики, экономики и культуры. Происходящее по своему историческому значению вполне сопоставимо с такими для России событиями, как Февральская и Октябрьская революции 1917 г., Великая Отечественная война 1941—1945 гг., прекращение существования Советского Союза (декабрь 1991 г.). Разумеется, что это относится и к уголовному праву в его законодательном, правоприменительном и доктринальном аспектах и предполагает пересмотр привычных в этом плане методологически подходов.

Автор высказывает глубокую признательность жене — Юлии Наумовой, без чьей помощи он не смог бы реализовать задуманные изменения Курса и воплотить их в новом его издании.

УКАЗАТЕЛЬ СОКРАЩЕНИЙ

Нормативные акты

КоАП РФ — Кодекс РФ об административных правонарушениях

УИК РФ — Уголовно-исполнительный кодекс РФ

УК РФ — Уголовный кодекс РФ 1996 г.

УК РСФСР 1922 г. — Уголовный кодекс РСФСР 1922 г.

УК РСФСР 1926 г. — Уголовный кодекс РСФСР 1926 г.

УК РСФСР 1960 г. — Уголовный кодекс РСФСР 1960 г.

УПК РФ — Уголовно-процессуальный кодекс РФ

УПК РСФСР — Уголовно процессуальный кодекс РСФСР

Государственные органы

ВС РФ — Верховный Суд РФ

КС РФ — Конституционный Суд РФ

МВД России (СССР) — Министерство внутренних дел РФ (СССР)

Минводхоз СССР — Министерство мелиорации и водного хозяйства СССР

Минюст России — Министерство юстиции РФ

НКЮ — Народный комиссариат юстиции РСФСР

Источники опубликования

БВС РФ (СССР, РСФСР) — Бюллетень Верховного Суда РФ (СССР, РСФСР)

БНА — Бюллетень нормативных актов федеральных органов исполнительной власти

ВВС РФ (СССР, РСФСР) — Ведомости Верховного Совета РФ (СССР, РСФСР)

Ведомости СНД и ВС РФ (СССР, РСФСР) — Ведомости Съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ (СССР, РСФСР)

РГ — Российская газета

СААП РФ — Собрание актов Президента и Правительства РФ

СГП — Советское государство и право

СЗ РФ — Собрание законодательства РФ

СЮ — Советская юстиция

Глава I.
ПОНЯТИЕ, СИСТЕМА И ЗАДАЧИ УГОЛОВНОГО ПРАВА. НАУКА УГОЛОВНОГО ПРАВА

1. Понятие уголовного права, его предмет, метод и система

Вначале несколько слов о названии «уголовное право». На языке некоторых европейских народов оно нередко имеет двойное название, в зависимости от того, какая идея лежит в основе уголовного права. Если в основе заложена идея преступления, то его называют criminal law (англ.), droit criminel (франц.), criminalrecht (нем.) — от лат. crimen (преступление), т. е. право о преступлении. Если же на первое место выдвигается идея наказания за преступление, то его называют иначе — penal law (code), droit penal, strafrecht — от лат. роеnа (наказание), т. е. право о наказании.

В русском языке такой двойственности в названии нет. И в этом смысле понятие «уголовного права» как бы объединяет обе идеи (и преступления, и наказания), не отдавая предпочтения ни одной из них. В то же время точное происхождение названия «уголовное право» в русском языке до сих пор не выяснено. Обычно считается, что уголовными стали называться такие законы, в которых речь шла об ответственности «головой», т. е. жизнью. Учитывая же, что в ранних правовых памятниках Древней Руси ответственность «головой» вообще связывалась с ответственностью субъекта за те или иные поступки и что истоки такой ответственности можно отыскать в кровной мести, подобное объяснение следует считать вполне правдоподобным. Так или иначе понятие уголовного права всегда связывалось с правом (законом), определяющим наказание за преступное поведение.

Известно, что система права любого современного государства состоит из ряда отраслей: конституционное право, административное, гражданское и т. д. В этом ряду находится и уголовное право. Будучи составной частью системы права, уголовное право является одной из его отраслей, которой присущи все признаки, свойственные праву в целом (нормативность, обязательность для исполнения и т. д.), а также специфические отраслевые признаки. От других отраслей оно отличается в первую очередь предметом, т. е. кругом регулируемых общественных отношений. Правда, в общей теории права получила распространение точка зрения, в соответствии с которой уголовное право лишено самостоятельного предмета регулирования; общественные отношения регулируют другие отрасли права (государственное, административное, гражданское и т. д.), уголовное же право лишь охраняет эти отношения, являясь своеобразным средством их обеспечения¹¹. Такие взгляды высказаны и в уголовно-правовой литературе. Так, А. А. Пионтковский считал, что «уголовные законы с их карательными санкциями за правонарушения придают особую силу уже существующим нормам других отраслей права (и соответствующим им правоотношениям), нарушение которых признается преступлением»¹². В. Г. Смирнов также считает, что нормы уголовного законодательства не регулируют отношений, но охраняют общественный порядок¹³.

Отрицание самостоятельного предмета регулирования уголовного права не так уж и оригинально. Еще во второй половине XIX в. немецкий криминалист К. Биндинг считал, что уголовная противоправность выражается в санкции уголовного закона за нарушение нормы права, содержащейся в других отраслях права¹⁴. Однако такое понимание уголовно-правовой нормы вызывало обоснованную критику еще у выдающихся представителей «классической» школы. Н. С. Таганцев показал несостоятельность теории Биндинга, ссылаясь на принятие государством новых уголовных кодексов, в которых всегда будут нормы, не нашедшие своего выражения в других отраслях права и обладающие самостоятельной юридической природой¹⁵. Аналогичный довод приводил и Н. Д. Дурманов, указавший на существование ряда уголовно-правовых запретов, являющихся чисто уголовно-правовыми и не дублирующими запреты других отраслей права (например, запрет многих посягательств против личности, не предусмотренных ни в одной отрасли права, кроме уголовного)¹⁶.

Поскольку право диктует исходящие от государства общеобязательные правила, оно есть регулятор поведения людей в обществе. В этом смысле не является исключением и право уголовное. Поэтому неверно представлять дело таким образом, что нормы уголовного права лишь охраняют общественные отношения, регулируемые нормами иных отраслей права. В действительности нормы каждой отрасли права обычно сами охраняют собственные предписания. Уголовно-правовая санкция в принципе не может применяться за нарушение, например, административно-правового запрета, касающегося специфических общественных отношений. Такое правоприменение означало бы грубейшее нарушение законности.

Сведение функций уголовного права лишь к охранительной нередко приводит к расширению сферы охраняемых им общественных отношений. В юридической литературе встречаются утверждения, что «нормы уголовного права являются средством охраны всех общественных отношений, регулируемых другими отраслями права»¹⁷. Здесь налицо явное преувеличение охранительной роли уголовного права. Уголовно-правовые санкции призваны защищать наиболее важные права, свободы и интересы личности, общества и государства. Применение уголовно-правового «оружия» требует соответствующих «мишеней». Чрезмерное расширение сферы уголовного права может привести лишь к отрицательным последствиям как для общества, так и для личности.

При решении вопроса о наличии самостоятельного предмета регулирования и, следовательно, о самостоятельной юридической природе уголовного права следует учитывать и то, что еще в теории советского права наметился новый подход к соотношению регулятивных и охранительных моментов любых отраслей права. Так, в Курсе общей теории государства и права говорится: «Конечно, в системе права все нормы связаны между собой и взаимно обусловливают друг друга, но выделять из них только правоохранительные нормы не представляется возможным. Одна и та же норма может быть регулятивной в одном отношении и правоохранительной в другом (например, нормы уголовного и процессуального права). Иными словами, каждая норма имеет как регулятивный характер (поскольку она предназначена регулировать поведение), так и правоохранительный (поскольку она, будучи оснащенной государственной санкцией, охраняет возможность и необходимость определенного поведения)»¹⁸. Уголовное право регулирует общественные отношения, направленные на охрану личности, ее прав и свобод, общества и государства от преступных посягательств. Как всякое право, оно может выполнить свою задачу только путем регулирования соответствующих отношений. В уголовном праве регулятивная функция есть проявление его охранительной функции, есть форма и способ осуществления последней.

Вывод о самостоятельной природе уголовного права, выражающейся в существовании особого предмета уголовно-правового регулирования, вовсе не означает, как это иногда утверждается, что уголовно-правовая норма не воспроизводит каких-либо норм других отраслей права и что уголовная противоправность определяется уголовным законом независимо от других отраслей права¹⁹. Данная точка зрения не учитывает системности норм права в целом. Поскольку самостоятельность норм любой отрасли права относительна, «в праве не может быть абсолютно изолированных друг от друга отраслей»²⁰. Это положение особенно ярко подтверждается на примере взаимосвязи именно уголовно-правовых норм с нормами других отраслей права. Многие уголовно-правовые нормы включают нормы самых различных отраслей. Более того, анализ действующего уголовного законодательства позволяет утверждать, что вообще нет такой отрасли права, нормы которой не входили бы органически в уголовно-правовые. Так, в содержание бланкетных диспозиций уголовного закона входят нормы и конституционного (например, ст. 136 УК РФ), и административного (например, ст. 264 УК РФ), и гражданского (например, ст. 146 УК РФ), и других отраслей российского права. В этих случаях условия уголовной ответственности за совершение соответствующих общественно опасных деяний предусмотрены не только нормами уголовного права, но и нормами других отраслей. И это не противоречит самостоятельности уголовно-правового запрета, так как нормы других отраслей права, помещенные в оболочку уголовного закона, превращаются в «клеточку» уголовно-правовой нормы, образуя вместе с последними уголовно-правовую материю.

При этом возникает вопрос о соотношении предмета уголовно-правового регулирования и смежных с ним отраслей права. Так, ссылаясь на специфику уголовно-правовых норм с бланкетными диспозициями, Ю. Е. Пудовочкин и С. С. Пирвагидов утверждают: «Уголовное право содержит запреты на нарушение отношений, которые урегулированы нормами иных отраслей права, что особенно четко проявляется при конструировании уголовно-правовых норм с бланкетными диспозициями, применение которых невозможно без обращения к содержанию соответствующих нормативно-правовых норм»²¹. Таким образом, получается, что в этих случаях предмет уголовно-правового регулирования расширяется за счет предмета других отраслей права. С этим трудно согласиться. Уголовное право и в этих случаях не «вмешивается» в область правового регулирования других отраслей права. Дело заключается лишь в особенностях техники уголовного закона, включающего в содержание уголовно-правовой нормы и нормы других отраслей права. Бланкетные диспозиции не определяют содержание «бланкетных» признаков преступного деяния, а отсылают для их определения к другим законам или к иным нормативным актам другой отрасли права. Однако сами по себе соответствующие нормы (правила) не превращаются в уголовно-правовой акт (в уголовный закон). В «клеточку» уголовно-правовой материи они превращаются лишь в рамках диспозиции уголовного закона. За ее пределами они, разумеется, сохраняют свою самостоятельность. И правила, например, дорожного движения, регулируются не ст. 264 УК РФ, а известными Правилами дорожного движения, утвержденными постановлением Совета Министерств Правительства РФ от 23 октября 1993 г. № 1090²². Как уже отмечалось, нормы каждой отрасли права сами охраняют собственные предписания и предписания ст. 264 УК РФ, совсем иные по сравнению с предписаниями норм административного права об административной ответственности за нарушение Правил дорожного движения.

Любые правовые нормы и право в целом предназначены для воздействия на волевое поведение людей, а предметом правового регулирования являются общественные отношения. Содержание таких отношений, регулируемых уголовным правом, является, во-первых, вполне специфическим, а во-вторых, сложным и неоднозначным²³. Можно выделить три основные разновидности этих отношений, образующих в совокупности предмет уголовно-правового регулирования.

Первой разновидностью таких отношений являются так называемые охранительные уголовно-правовые отношения (в их традиционном понимании), возникающие в связи с совершением преступления. Это отношения между лицом, совершившим запрещенное уголовным законом преступное деяние, и государством в лице суда, следователя, прокурора, органа дознания. Каждый из субъектов этого правоотношения обладает определенными правами и несет корреспондирующие им обязанности. Так, первый обязан претерпеть неблагоприятные последствия, которые уголовный закон связывает с совершением преступления, в конечном счете понести наказание, предусмотренное той уголовно-правовой нормой, которую он нарушил. Другой субъект — суд (с помощью следственных, прокурорских органов и органов дознания) вправе принудить первого к исполнению этой обязанности. Но это право сопровождает обязанность тех же органов привлекать лицо к уголовной ответственности, а суда — назначать наказание или меру, его заменяющую, в соответствии с тем, как уголовный закон формулирует особенности условий уголовной ответственности лица, совершившего определенное преступление. Таким образом, предметом охранительных уголовно-правовых отношений является реализация уголовной ответственности и наказания, связанная как с установлением события преступления, так и с назначением наказания, освобождением от уголовной ответственности и наказания (включая и применение принудительных мер медицинского и воспитательного характера).

Второй разновидностью отношений, которые входят в предмет уголовного права, являются отношения, связанные с удержанием лица от совершения преступления посредством угрозы наказания, содержащейся в уголовно-правовых нормах. Отрицать за уголовно-правовыми запретами роль праворегулирующего начала — значит утверждать, что они не упорядочивают поведение людей в обществе. В действительности это не так. Установление уголовно-правового запрета есть выражение принудительной силы государства. Нарушение запрета предполагает применение наказания к лицу, совершившему преступление. В этом заключаются специфика обязанности, устанавливаемой уголовным законом (обязанности не совершать преступления), ее отличие от обязанностей морально-нравственного порядка. Уголовный запрет налагает на граждан обязанность воздержаться от совершения преступления и потому регулирует поведение людей в обществе.

По характеру воздействия на граждан запрета, содержащегося в уголовно-правовых нормах, все общество условно можно разделить на три группы. Одну составляют те граждане, поведение которых не вызывает необходимости установления уголовно-правовых запретов. Они не совершают преступлений в силу осознания того, что преступление противоречит не только интересам других лиц, общества и государства, но и их личным нравственным представлениям о добре и зле. Другую группу образуют лица, для которых существование угрозы наказания недостаточно и которые все же совершают преступления, несмотря на наличие уголовно-правовых запретов. Именно поэтому даже самые строгие уголовно-правовые санкции далеко не всех побуждают воздержаться от совершения преступных деяний²⁴. Любопытные в этом отношении данные приводил еще в позапрошлом веке Ч. Диккенс. Опровергая мнение о предупредительном значении смертной казни, он писал, что «из ста шестидесяти семи человек, на протяжении многих лет приговоренных в Англии к смерти, только трое ответили “нет” на вопрос напутствовавшего их священника, видели ли они смертную казнь»²⁵.

«Промежуточную» группу составляют граждане, которые не совершают преступлений именно потому, что опасаются уголовного наказания. О предупредительном воздействии на эту группу угрозы, содержащейся в санкциях уголовно-правовых норм, хорошо сказал М. Д. Шаргородский: «Достаточно только поставить вопрос, увеличилось ли бы число преступлений, если бы были отменены нормы уголовного права, чтобы всякий понял, что число преступлений в таком случае, безусловно, возросло бы. Отсюда следует сделать вывод, что рост преступлений имел бы место за счет категории неустойчивых и склонных к совершению преступлений лиц, которые боятся наказания и поэтому не совершают преступлений»²⁶.

М. Д. Шаргородский (1903—1973) — профессор, доктор юридических наук, один из крупных советских криминалистов, автор многих работ по уголовному праву, криминологии, теории и истории права. В уголовно-правовой науке особое место занимают его труды по проблемам уголовного закона, наказания, ответственности за преступления против личности, уголовно-правовым аспектам научно-технического прогресса. Творческая деятельность М. Д. Шаргородского была тесно связана с Ленинградским университетом (декан, заведующий кафедрой уголовного права, главный редактор журнала «Правоведение»). Основные работы: Уголовный закон. М., 1948; Преступления против жизни и здоровья. Л., 1948; Вопросы Общей части уголовного права (законодательство и судебная практика). Л., 1955; Наказание по уголовному праву эксплуататорских обществ. М., 1957; Наказание по советскому уголовному праву. М., 1958; Наказание, его цели и эффективность. Л., 1973.

Разумеется, ни одна страна не пойдет на постановку эксперимента по отмене уголовного кодекса, чтобы выяснить, как это повлияет на рост совершения общественно опасных деяний. Однако история «подбрасывала» и незапланированные эксперименты, фактически означавшие приостановление действия уголовного законодательства. Например, забастовка ливерпульских полицейских в Англии в 1919 г., сопровождавшаяся внезапной вспышкой грабежей и погромов, или арест национальной полиции Дании немецкими оккупационными властями в 1944 г., вследствие чего резко возросла преступность в стране, или нью-йоркское «затемнение» 1977 г., когда на 25 часов было парализовано снабжение города электричеством, что вызвало волну насилия и грабежей²⁷. К великому сожалению, список таких незапланированных экспериментов можно пополнить за счет резкой вспышки преступности на территориях бывшего Союза ССР, где распад союзного государства сопровождался вооруженными конфликтами, в том числе и на почве межнациональных отношений (например, в Кавказском регионе).

Таким образом, уголовно-правовой запрет фактически регулирует поведение не всех членов общества, а некоторой его части. Криминологи неоднократно предпринимали попытки установить примерную (относительную) численность этой группы. По данным М. М. Исаева, полученным в 20-х гг. XX в., страх перед наказанием удержал от совершения преступления около 20% опрашиваемых. По результатам аналогичного опроса, проведенного в 70-х гг. болгарскими криминологами, этот показатель составил 6%; советскими — 9% для городских и 21% для сельских жителей; польскими (выяснялось действие уголовно-правового запрета кражи имущества) — примерно 20%²⁸. В 1981 г. по специально разработанной анкете было опрошено свыше 400 рабочих и служащих нескольких предприятий Москвы. На вопрос: «Почему, по Вашему мнению, большинство людей не совершают преступлений?» 17,4% опрашиваемых ответили: «Из-за страха перед наказанием»²⁹. Конечно же, приведенные данные исследований дают лишь ориентировочное представление о числе лиц, на которых оказывает предупредительное воздействие уголовный закон. Однако они позволяют сделать вывод о том, что такое воздействие существует и размеры его нельзя ни преуменьшать, ни преувеличивать. Таким образом, отношения по поводу воздержания лиц от совершения преступления, вытекающие из уголовно-правового запрета (назовем их общепредупредительными уголовно-правовыми отношениями), также входят в предмет уголовно-правового регулирования.

Наличие общепредупредительных уголовно-правовых отношений отрицают Ю. И. Ляпунов³⁰ и Г. О. Петрова. Свое категорическое неприятие существования таких уголовно-правовых отношений Г. О. Петрова связывает с тем, что, по ее мнению, включая в предмет уголовно-правового регулирования общепредупредительные уголовно-правовые отношения, авторы, во-первых, принимают за основу своей концепции статьи уголовного закона и его задачи, а, во-вторых, стремятся связать положения уголовно-правовой нормы с правомерным поведением, тогда как правомерное поведение («правомерная деятельность человека») «соответствует требованиям ст. 15 ч. 2 Конституции Российской Федерации и не входит, соответственно в уголовно-правовую норму, соответственно и в уголовно-правовое отношение» и что указанная конституционная норма «свидетельствует о том, что правомерное поведение — это реализация конституционной обязанности соблюдать Конституцию Российской Федерации и законы»³¹. Во-первых, непонятно, почему является ущербным принятие за основу решения о предмете уголовно-правового регулирования статьи уголовного закона и его задачи? При всем отличии нормы уголовного права и статьи уголовного закона первые не могут не основываться на содержании статей уголовного закона. Во-вторых, в известном смысле (самом что ни на есть методологическом) уголовное право есть реализация (охранительная) конституционных норм и Конституции в целом. Охранительная же функция уголовного права, как уже отмечалось, не существует вне регулятивной функции. И, в-третьих, несмотря на первичность конституционных норм в определении правомерного поведения, пределы такого поведения, например, при той же необходимой обороне сформулированы все-таки именно в нормах уголовного права, а не Конституции РФ, и в этом смысле ч. 2 ст. 1 УК РФ юридически безупречно формулирует правило о том, что УК РФ «основывается на Конституции Российской Федерации». Но именно основывается, и только. А содержание правомерного поведения при необходимой обороне раскрывается лишь в ст. 37 УК РФ, и нигде больше. Преступное же поведение, означающее нарушение права (конституционного) на необходимую оборону, выражено лишь в следующих словах ч. 2 ст. 37 УК РФ: «если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны, то есть умышленных действий, явно не соответствующих характеру и опасности посягательства». Весь остальной (достаточно «громоздкий» для кодекса) текст этой статьи УК РФ формулирует уголовно-правовое содержание необходимой обороны как разновидности правомерного поведения.

Третья разновидность общественных отношений, входящих в предмет уголовного права, регулируется уголовно-правовыми нормами, которые наделяют граждан правами на причинение вреда при защите от опасных посягательств, при необходимой обороне, а также при крайней необходимости и других обстоятельствах, исключающих преступность деяния. Эти отношения специфичны, в частности, по своему субъектному составу. Осуществляющий, например, свое право на необходимую оборону вступает в правовые отношения, с одной стороны, с лицом, посягающим на интересы личности, общества или государства и обычно нарушающим соответствующий уголовно-правовой запрет (приобретает право на причинение вреда посягающему). С другой стороны, поведение обороняющегося компетентны признать правомерным только суд и прокурорско-следственные органы. В каждом случае именно они обязаны всесторонне рассмотреть событие, связанное с причинением вреда при защите от опасного посягательства, и подтвердить правомерность действий обороняющегося, официально освободив его от ответственности за причиненный им вред. Таким образом, обороняющийся вступает в правовые отношения и с государством в лице суда, прокурорско-следственных органов. Эти отношения можно именовать регулятивными уголовно-правовыми отношениями (в отличие от охранительных уголовно-правовых отношений), так как они складываются на основе регулятивных (управомочивающих) норм и регулируют правомерное поведение лица, являющееся одновременно и социально полезным.

Выделенным разновидностям общественных отношений, образующим предмет уголовного права, соответствуют специфические методы их регулирования³². Метод как совокупность правовых средств воздействия на общественные отношения с целью их урегулирования является важной характеристикой отрасли права, выступает в качестве дополнительного основания деления права на отрасли (главный критерий, как известно, — предмет правового регулирования). Проблема метода правового регулирования — одна из сложных и малоразработанных в юридической науке. В советской уголовно-правовой науке на уровне вводных глав курсов и учебников он обычно сводится к применению наказания за нарушение уголовно-правового запрета³³. На самом деле метод правового регулирования — весьма емкое понятие, характеризующееся множеством компонентов. Среди них можно назвать:

1) порядок установления прав и юридических обязанностей;

2) степень определенности предоставленных прав и автономности действий их субъектов;

3) подбор юридических фактов, влекущих правоотношения;

4) характер взаимоотношения сторон в правоотношениях, в которых реализуются нормы;

5) пути и средства обеспечения субъективных прав³⁴.

В зависимости от сочетания указанных характеристик в общей теории права обычно выделяют три метода (типа) правового регулирования: дозволение, предписание и запрет. Первый связывается с гражданско-правовым регулированием, дозволительная направленность которого выражается главным образом в «первичности управомочивающих норм» (нормы, определяющие круг субъектов гражданского права, содержание их правоспособности, основание возникновения гражданско-правовых связей, способы защиты гражданских прав и т. д.)³⁵. Предписание выступает как административно-правовой тип регулирования (материальное административное право в основном закрепляет юридические обязанности, носящие характер предписания). Запрет как метод правового регулирования связывается с уголовным правом (учитывается, что уголовное право призвано определять преступность и наказуемость деяний, опасных для личности, общества и государства, и формулировать модели запрещенного общественно опасного поведения).

Из подобной традиционной классификации типов правового регулирования вовсе не вытекает, что дозволение присуще только гражданскому праву, предписание — административному, а запрет — уголовному. Все три типа правового регулирования можно обнаружить в различных отраслях права, но в одних отраслях решающим является дозволение, в других — предписание, в третьих — запрет³⁶. Так, гражданское право, будучи в основном управомочивающим, содержит и запретительные (охранительные) нормы, однако, по сравнению с дозволяющими, они в этой отрасли носят вспомогательный характер. Значителен удельный вес запретительных норм в административном праве (существует даже Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях РФ). Уголовно-правовой метод регулирования также не может быть сведен только к запрету. Например, как отмечалось, нормы уголовного закона о необходимой обороне носят управомочивающий характер, что позволяет говорить в этих случаях о дозволении как разновидности уголовно-правового метода.

Три названных типа правового регулирования в каждой отрасли права могут иметь дополнительные характеристики, выступать в виде специфических методов, представляющих конкретизацию методов межотраслевых.

Так, охранительные уголовно-правовые отношения регламентируются следующими методами:

1) применение санкций уголовно-правовых норм (уголовного наказания);

2) освобождение от уголовной ответственности и наказания (включая применение принудительных мер воспитательного воздействия к несовершеннолетним, совершившим преступления);

3) конфискация имущества как разновидность иных мер уголовно-правового характера (ст. 104¹–104³ УК РФ);

4) применение принудительных мер медицинского характера к лицам, в состоянии невменяемости совершившим общественно опасные деяния, запрещенные уголовным законом, и к лицам, у которых после совершения преступления наступило психическое расстройство, делающее невозможным назначение или исполнение наказания; к лицам, совершившим преступления и страдающим психическими расстройствами, не исключающими вменяемости³⁷.

Фактически первые три метода в той или иной степени имеют аналоги в других отраслях права. Применение, например, санкций присуще и административному, и гражданскому праву; эти отрасли предусматривают и возможности освобождения от ответственности за правонарушения. Но, несмотря на внешнее сходство, эти методы в уголовном праве являются сугубо специфическими по содержанию. Возьмем, к примеру, тот же метод применения санкций. Уголовное наказание как реализация уголовно-правовых санкций является самым суровым видом государственного принуждения. Строгость наказания соответствует тяжести содеянного и степени общественной опасности лица, совершившего преступление. Административное право знает близкие по форме взыскания (административный арест, исправительные работы, штраф), но карательное их содержание лишь приблизительно напоминает уголовно-правовые аналоги.

В связи с этим охранительные уголовно-правовые отношения, регулируемые специфическими уголовно-правовыми методами, ставятся законом в рамки строжайшей правовой регламентации. Так, преступление, совершение которого представляет собой юридический факт и с которым связывается возникновение охранительных уголовно-правовых отношений, определяется конкретными признаками, непосредственно указанными в уголовном законе. Установление этого юридического факта (совершение преступления), а также реализация прав и обязанностей субъектов охранительного уголовно-правового отношения осуществляются в строго определенном законом порядке. Окончательный вывод о виновности лица в совершении преступления, о его ответственности и применении к нему наказания делается только судом (ст. 49 Конституции РФ).

Освобождение от уголовной ответственности и наказания, являясь специфическим методом регулирования охранительных уголовно-правовых отношений, применяется, когда и задача исправления лица, совершившего преступление, и задачи общего и частного предупреждения могут быть выполнены без привлечения лица к уголовной ответственности, назначения и исполнения наказания. Освобождение от столь серьезных последствий, предусмотренных законом, требует жесткой правовой регламентации этого института, поэтому основания его применения сформулированы в самом уголовном законе, служащем гарантией обеспечения прав и выполнения обязанностей субъектов уголовно-правового отношения.

Общественные отношения, вытекающие из уголовно-правового запрета, регулируются путем установления этого запрета. Его специфика проявляется в том, что запрещаются наиболее общественно опасные деяния. Специфика уголовно-правового запрета заключается также в тяжести правовых последствий, которые наступают для лица, нарушившего уголовно-правовой запрет (неисполнение его сопряжено, как было отмечено, с угрозой применения самого строгого государственного принуждения — уголовного наказания).

Выделенные регулятивные уголовно-правовые отношения связаны с методом наделения граждан правами на активную защиту от общественно опасных деяний и предупреждение общественно опасных последствий (например, право на необходимую оборону, причинение вреда при задержании преступника и крайней необходимости).

Дозволение как обобщающий способ наделения субъектов правомочиями присуще и другим отраслям права (в наиболее завершенной форме — гражданскому праву), но в уголовном праве его содержание является также специфическим. Уголовное право при реализации указанных прав допускает причинение самых тяжких последствий (наступление смерти, причинение тяжкого вреда здоровью других лиц, причинение тяжких имущественных последствий), что опять-таки обусловлено высоким уровнем опасности деяний, запрещенных уголовным законом. Нормы никакой другой отрасли не представляют субъектам права в соответствующих ситуациях возможности причинять серьезный вред личным или общественным интересам. Хотя в административном праве также имеются институты необходимой обороны и крайней необходимости, однако причинение вреда при этом допускается в значительно меньшей степени, чем в аналогичных случаях, регулируемых уголовным правом. Это связано с различным уровнем общественной опасности преступлений и административных правонарушений. Первый на порядок выше второго, поэтому необходимая оборона и крайняя необходимость в уголовном праве не совпадают по содержанию с аналогичными обстоятельствами в административном праве. Институты необходимой обороны (самозащита гражданских прав) и крайней необходимости известны и гражданскому праву, однако если, например, в уголовном праве крайняя необходимость исключает уголовную ответственность, то в гражданском праве исходя из специфики гражданско-правовых отношений при наличии крайней необходимости соответствующие гражданско-правовые санкции могут и применяться.

Анализ предмета и метода уголовного права позволяет сформулировать понятие уголовного права как отрасли права.

Уголовное право — это отрасль права, объединяющая правовые нормы, которые устанавливают, какие деяния являются преступлениями и какие наказания, а также иные меры уголовно-правового воздействия применяются к лицам, их совершившим, определяют основания уголовной ответственности и освобождения от уголовной ответственности и наказания.

Крайне непростые реалии нашего весьма противоречивого сегодняшнего общественного бытия заставляют внимательнее относиться к бесценному опыту, накопленному в истории политической и правовой мысли, без какой-либо идеологической предвзятости вновь обращаться к известным теориям и пытаться переосмыслить их применительно к современным проблемам и ситуациям. В этом отношении и сейчас имеют непреходящее значение гегелевские идеи о праве и правосудии. Думается, что, очищенные от налета известных идеологических предубеждений ортодоксально-марксистского порядка, многие из них вполне применимы для поиска методологических подходов к решению тех задач, которые стоят перед отечественной юридической наукой и правоприменительной практикой, в том числе и в сфере уголовного права и его реализации. И главной из них, на наш взгляд, является последовательно и всесторонне развитая Гегелем философская идея права как свободы³⁸. По своей сущности она является именно философской, отвлекающейся как от нормативной формы права, так и от какого-либо нормативно-юридического подхода к определению содержания права. «Наука о праве, — утверждал Гегель, — есть часть философии. Поэтому она должна развить из понятия идею, представляющую собой разум предмета, или, что-то же самое, наблюдать имманентное развитие самого предмета... Поэтому понятие права по своему становлению трактуется вне науки права...»³⁹ Идеей права, по Гегелю, является свобода: «Идея права есть свобода, и истинное ее понимание достигается лишь тогда, когда она познается в ее понятии и наличном бытии этого понятия»⁴⁰. Думается, что такое определение права как нельзя лучше соответствует отказу отечественного правоведения от приоритета классового подхода к государственно-правовой материи, признанию им приоритета общечеловеческих ценностей, каковыми в первую очередь являются права и свободы человека.

Конечно же, этой гегелевской идее было, мягко говоря, не совсем «уютно» в рамках марксистско-правовой идеологии. Однако, к чести отдельных советских ученых-юристов, и в доперестроечное время эта идея получила свое освещение и определенное развитие⁴¹.

К сожалению, еще меньшей популярностью гегелевская идея права как свободы пользовалась (и пользуется в настоящее время) в отечественной уголовно-правовой науке. По крайней мере, ни в курсах, ни в учебниках советского уголовного права эта идея даже не упоминается (едва ли не единственным исключением в этом отношении являются работы крупнейшего советского криминалиста А. А. Пионтковского)⁴².

А. А. Пионтковский (1898—1973) родился в семье видного российского ученого криминалиста, профессора Казанского университета А. А. Пионтковского. Он рано стал серьезно заниматься уголовно-правовой наукой. Уже в 20-х гг. XX в. им были написаны учебники по Общей и Особенной частям советского уголовного права. Круг его научных интересов был весьма широк. Им опубликовано около 200 работ, среди которых важное место занимают труды, посвященные уголовно-правовым взглядам И. Канта, Л. А. Фейербаха, И. Г. Фихте, Г. В. Ф. Гегеля, а также труды по сложным проблемам общей теории права, философии и методологии юридической науки. Центральной идеей, красной нитью проходящей через все его работы, была идея укрепления законности при отправлении правосудия по уголовным делам. Активную научно-исследовательскую работу А. А. Пионтковский успешно сочетал с практической деятельностью. В 1946—1951 гг. он был членом ВС СССР. А. А. Пионтковский участвовал в разработке всех основных законодательных актов по уголовному праву (в особенности в разработке проекта Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. и УК РСФСР 1960 г.). Он пользовался заслуженным авторитетом не только у нас в стране, но и за рубежом, был избран вице-президентом Международной ассоциации уголовного права, почетным доктором Варшавского университета⁴³.

Конечно же, на то были и есть специфические причины доктринального характера и соответствующие им объяснения. В первую очередь это связано с тем, что уголовное право в своей основе есть запретительное право, как бы высоко мы ни оценивали позитивно-стимулирующие аспекты его содержания. По сути дела, вся особенная часть любого уголовного кодекса (любых времен и народов) есть система уголовно-правовых запретов. И в этом смысле получается, что, хотя уголовно-правовые запреты направлены на ограничение свободы преступника, тем не менее сама идея свободы как бы исчезает из уголовного права, а последнее едва ли не превращается в право ограничения свободы, в право несвободы.

Однако указанные препятствия для приложения гегелевской идеи права к уголовному праву являются не только преодолимыми, но и в значительной степени мнимыми. Во-первых, уголовное наказание, являясь главным атрибутом любого уголовно-правового запрета (без которого, как известно, не существует и самого запрета как такового), по Гегелю, есть также проявление свободы преступника: «Наказание, карающее преступника... есть вместе с тем его в себе сущая воля, наличное бытие его свободы, его право, — но есть также право, положенное в самом преступнике, т. е. в его налично сущей воле, в его поступке. Ибо в его поступке разумного существа заключено, что он нечто всеобщее, что им устанавливается закон, который преступник в этом поступке признал для себя, под который он, следовательно, может быть подведен как под свое право»⁴⁴.

Второй довод, подтверждающий возможность применить гегелевскую идею права к уголовному праву, состоит в следующем. Бесспорно, что преступление является, пожалуй, самым серьезным отрицанием свободы, самой ее субстанции, включая жизнь и здоровье человека. Но именно поэтому уголовное право, категорически запрещающее совершение преступления, можно и нужно считать одним из важнейших инструментов той же свободы (хотя сам Гегель рассматривал последнее несколько иначе). Инструментом, без которого не способно обойтись никакое общество. Именно уголовное право защищает наиболее значимые проявления свободы человека. И существуют такие посягательства на свободу, от которых вообще охраняет лишь уголовное право (например, умышленные посягательства на жизнь и здоровье, на половую свободу).

Вместе с тем очевидно, что уголовно-правовая защита свободы — это своего рода «идеал» уголовного права, подчас расходящийся с реальным его воплощением в жизнь (например, нынешнее состояние охраны правопорядка, прав и интересов граждан в России является печальным, но достаточно убедительным подтверждением этого). Издержки его практической реализации могут быть больше или меньше в зависимости от политических, социально-экономических условий и нравственных устоев общества.

Для характеристики охранительного (уголовно-правового) аспекта свободы важное значение имеет определение степени криминализации поведения человека как степени ограничения его свободы. Следует согласиться с Н. Ф. Кузнецовой в том, что распространенность или массовость того или иного антиобщественного поведения является скорее всего доводом против возведения его в «ранг» преступления⁴⁵. Дело в том, что содержащий чрезмерное число уголовно-правовых запретов уголовный кодекс превращает свободу в противоположность, в несвободу, поскольку во имя защиты свободы ее же серьезно и ограничивает. Такой кодекс есть не что иное, как своеобразное проявление тоталитаризма, хотя бы и с помощью внешне законных средств. И в этом смысле количество уголовно-правовых запретов должно определяться разумным компромиссом между законодательным (в виде системы уголовно-правовых запретов) ограничением свободы и определенной дозволенностью с точки зрения его же (уголовного права) некоторых форм антиобщественного поведения (например, мелкие хищения имущества), т. е. компромиссом свободы и ее ограничения.

С этим же едва ли не напрямую связан и вопрос о степени жесткости уголовно-правовых санкций и особенно об их реализации в деятельности пенитенциарных учреждений. Здесь следует сказать о нашем традиционном «переборе» с такой мерой наказания, как лишение свободы (причем этот «перебор» характерен не только для советской эпохи). Вряд ли кто будет отрицать необходимость применения этого вида наказания к лицам, виновным в насильственных преступлениях. Увы, человечество не изобрело других уголовно-правовых мер реагирования на них. Однако по действующему уголовному законодательству лишение свободы довольно широко применяется и к виновным в должностных и хозяйственных преступлениях, хотя во многих случаях это лишение свободы является, очевидно, завышенным (а главное, неэффективным) пределом ее ограничения. Точно так же ничем не могут быть оправданы подчас нечеловеческие условия содержания лиц, осужденных к лишению свободы, в исправительных учреждениях. Уголовный закон и приговор суда призваны именно лишить преступника свободы, а не ставить его в условия, способные причинить вред его здоровью или нравственно унижающие его.

Приложение рассматриваемой гегелевской идеи права к уголовно-правовой сфере может быть достаточно широкое. Это и соответствующие аспекты правотворчества и правоприменения, и обоснование механизма преступного поведения, и проблемы вины, ответственности и наказания. Разумеется, немецкий философ не рассматривал непосредственно большинство этих вопросов, а некоторые из них в его трудах даже не были обозначены. И тем не менее их трактовка вполне уместна именно с позиции гегелевской идеи права как свободы.

Как уже отмечалось, по предмету и методу правового регулирования уголовное право отличается от других отраслей права. Вместе с тем по сфере своего действия оно тесно сближается с некоторыми другими отраслями, прежде всего с административным, уголовно-процессуальным и уголовно-исполнительным правом.

Так, административное право регулирует общественные отношения в сфере государственного управления и отношения управленческого характера, возникающие при осуществлении иных форм государственной деятельности (в том числе и правосудия). Особенно близко нормы уголовного права соприкасаются с теми нормами административного права, которые определяют, какие деяния являются административными правонарушениями (проступками) и какие меры административного взыскания применяются к лицам, их совершившим. В ряде случаев границы между уголовно наказуемыми деяниями и соответствующими административными правонарушениями подвижны и при определенных обстоятельствах и условиях отдельные административные правонарушения могут «перерастать» в преступления и наоборот. Речь идет, например, об административно наказуемых контрабанде, мелком хищении чужого имущества, хулиганстве и т. д.

Уголовно-процессуальное право определяет порядок и формы деятельности суда, прокурора, следователя, органа дознания при расследовании преступлений и рассмотрении уголовных дел в суде, гарантирующие права граждан и соблюдение законности в сфере уголовной юстиции. Тесная связь уголовного и уголовно-процессуального права проявляется, в частности, в том, что нормы уголовного права во многом определяют предмет доказывания при расследовании и судебном рассмотрении уголовных дел (в первую очередь уголовно-правовое содержание состава соответствующего преступления). Нормы же уголовно-процессуального права обусловливают порядок официального признания установленных фактов как основания их уголовно-правовой оценки. И в этом смысле уголовно-правовое значение приобретают не все установленные, например, следователем и судом факты и обстоятельства, а лишь те, которые установлены в соответствии с требованиями уголовно-процессуальных норм. В связи с этим и по сей день не устарело следующее определение немодного нынче К. Маркса: «Один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона»⁴⁶.

Следует отметить, что взаимосвязь между материальным уголовным правом и уголовно-процессуальным правом настолько тесная, что первое без второго не может быть реализовано, а второе без первого станет беспредметным (процесс может осуществляться только в связи с совершением преступных деяний, определяемых уголовным законом). Это обстоятельство налагает на законодателя обязанность строго следить за тем, чтобы одна отрасль права не «вторгалась» в компетенцию другой отрасли. К сожалению, такое случается, и подтверждение тому — новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации (далее — УПК РФ). Приведем лишь один пример.

В ст. 25 УПК РФ распространил возможность прекращения уголовного дела в связи с примирением с потерпевшим не только на преступления небольшой, но и средней тяжести. Эта норма прямо противоречила существовавшей тогда редакции ст. 76 УК РФ, в соответствии с которой освобождение от уголовной ответственности в связи с примирением с потерпевшим распространялось лишь на лиц, совершивших преступления небольшой тяжести. Тем самым в УПК РФ был нарушен основополагающий принцип уголовного права, выражающийся в том, что преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только УК РФ (ч. 1 ст. 3 УК РФ). В содержательном плане позиция нового УПК РФ представляется более предпочтительной, однако норма уголовно-процессуального законодательства не компетентна вторгаться в область, «подведомственную» материальному уголовному праву. Процессуальная норма подобного содержания должна была появиться лишь после соответствующего изменения материального уголовного права (ст. 76 УК РФ). Более того, до внесения указанного изменения в УК РФ эта процессуальная норма являлась нелегитимной и не должна была реализовываться на практике. С изменением ст. 76 УК РФ (в декабре 2003 г.) все встало на свои места.

Уголовно-исполнительное право регламентирует порядок исполнения наказания, и результаты его применения дают представление об эффективности уголовно-правовых норм о наказании и освобождении от наказания.

Уголовное право разделяется на две части: Общую и Особенную. Общая часть включает нормы уголовного права, в которых закрепляются его общие принципы, институты и понятия, а также основные положения, определяющие основания и пределы уголовной ответственности и применения наказания, порядок и условия освобождения от уголовной ответственности и наказания. В нормах Общей части регламентируются наиболее важные вопросы, относящиеся к основным понятиям уголовного права — уголовному закону, преступлению и наказанию.

Особенная часть уголовного права включает нормы, в которых определяются конкретные преступления по родам и видам, а также наказания, установленные за их совершение.

Общая и Особенная части уголовного права органически связаны и лишь в единстве представляют собой уголовное право как систему уголовно-правовых норм.

2. Задачи уголовного права

Задачи уголовного права вполне традиционны и в принципе однозначны для любого общества и государства. Они вытекают из исторической предопределенности происхождения уголовного права. Последнее возникло как реакция общества и государства на преступление — наиболее опасное для интересов личности, общества и государства деяние. И в этом смысле уголовное право, как и право вообще, вполне может претендовать на то, чтобы считаться явлением цивилизации и культуры (не случайно и сегодняшние основные уголовно-правовые запреты типа «не убий» и «не укради» восходят еще к знаменитым библейским заповедям, сформулированным в Ветхом Завете). Уголовное право возникло, чтобы защитить своими специфическими средствами (главным образом угрозой наказания и его применением) личность, общество и государство от преступных посягательств. Охранительная задача уголовного права⁴⁷ и есть его основная историческая задача, не зависимая, как отмечалось, от политического строя соответствующего государства либо особенностей его экономики. Сопоставим, например, как сформулированы эти задачи в уголовном законодательстве столь разных государств, как США и Российская Федерация.

Уголовный кодекс штата Нью-Йорк называет, в частности, такие задачи уголовного права, как «запретить поведение, которое неоправданно и неизвинительно причиняет или угрожает причинить существенный вред индивидуальным или публичным интересам» (эта цель поставлена на первое место); «обеспечить публичную безопасность, предупреждая совершение посягательств посредством устрашающего воздействия налагаемых наказаний, социального восстановления личности осужденных, а также их изоляции, когда это требуется в интересах охраны общества».

УК РФ также выдвигает на первый план охранительные задачи: «Задачами настоящего Кодекса являются: охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений» (ч. 1 ст. 2).

Следует отметить, что в ранее действовавшем УК РСФСР 1960 г. обозначенные в нем объекты уголовно-правовой охраны располагались в иной последовательности. Прежний кодекс, будучи законом своего времени, отражал приоритеты тоталитарного государства, основанного на коммунистической идеологии, в связи с чем на первое место в числе задач УК РСФСР 1960 г. была поставлена задача охраны государственных интересов, затем общественных и уже только потом — личных интересов (ст. 1). В связи с коренной идеей перестройки и реформирования нашего общества — признанием приоритета общечеловеческих ценностей по отношению к классовым и иным — в новом УК РФ изменена последовательность сформулированных в нем задач. Следует отметить, что смена приоритетов уголовно-правовой охраны в новом УК РФ явилась отражением идей, выдвинутых в ходе дискуссий в отечественной науке уголовного права⁴⁸.

Говоря об охранительной задаче уголовного права, можно выделить два аспекта этой проблемы. Это, во-первых, общая превенция уголовного закона, т. е. предупреждение совершения преступления гражданами под воздействием уголовно-правового запрета. Общей превенции уголовного закона способствует существование не только самих уголовно-правовых запретов, но и выделенных нами управомочивающих, дозволительных норм (например, о необходимой обороне и крайней необходимости), поскольку эти нормы также содействуют предупреждению преступлений. Их можно назвать нормами, стимулирующими предупреждение преступлений и правомерное поведение вообще. К ним следует отнести и нормы об освобождении от уголовной ответственности в случае позитивного послепреступного поведения виновного (например, сформулированные в примечании к ст. 275 УК РФ, в котором освобождение от ответственности за государственную измену, шпионаж и насильственный захват власти или насильственное ее удержание связываются с добровольным и своевременным сообщением лица органам власти о содеянном или иным его поведением, способствовавшим предотвращению ущерба интересам Российской Федерации).

Другим аспектом уголовно-правовой охраны является частная превенция уголовного закона. Под ней понимается предупреждение совершения новых преступлений лицами, уже совершившими какие-либо преступления, что достигается путем применения к ним мер уголовного наказания, а также принудительных мер медицинского и воспитательного характера, условного осуждения, которые также связаны с усилением социального контроля над осужденными.

Задачи уголовного права реализуются через уголовную политику. В широком смысле под уголовной политикой понимается государственная политика в области борьбы с преступностью. Последняя, в свою очередь, реализуется путем правотворчества (принятия соответствующих законов) и правоприменения. Советская уголовная политика традиционно была проникнута тоталитарным содержанием и исходила из двух основных постулатов.

Во-первых, из идеологического представления о классовом содержании уголовного права, об антинародной и реакционной сущности уголовного права буржуазных (эксплуататорских) стран и принципиальной противоположности ему советского уголовного права как нового и высшего типа уголовного права.

Во-вторых, из идеализированного объяснения существования преступности в связи с существованием капиталистического (буржуазного) общества (строя) и вытекающего из него идеологизированного мифа о ликвидации преступности лишь в связи с построением коммунизма.

В ходе сложных и неоднозначных процессов реформирования нашего общества в политической и экономической сферах постепенно происходит отказ от указанных идеологических мифов и представлений в области уголовной политики.

Возвращаясь к содержанию и назначению общей и частной превенции уголовного закона, необходимо заметить, что не следует возлагать на них и преувеличенные надежды. Между уровнем и динамикой преступности и уровнем уголовного законодательства существует определенная связь. Однако известно, что преступность есть сложное социальное явление, и эта связь не является механически коррелятивно-зависимой. Уровень преступности определяется не столько уровнем законодательства, сколько социально-экономическими, политическими, нравственными и иными факторами. Забвение этих истин было присуще, например, общесоюзным властным структурам перед распадом Союза ССР. Известно, что и Съезд народных депутатов СССР, и Верховный Совет, и Президент СССР объявляли самую «решительную и бескомпромиссную» борьбу с преступностью. Известно и то, что все эти намерения потерпели сокрушительное поражение. Воевать предполагалось в основном путем совершенствования уголовного законодательства и различного рода организационно-пропагандистскими методами (например, созданием комитетов по борьбе с преступностью, рабочих отрядов). Российские власти извлекли определенные уроки из этого поражения. Наконец-то было признано, что в основу борьбы с преступностью должна быть положена государственная программа, наполненная в первую очередь экономическим, в том числе и материально-техническим содержанием (созданы, например, фонды укрепления и развития правоохранительных органов)⁴⁹. Первой такой программой явилась Федеральная программа Российской Федерации по усилению борьбы с преступностью на 1994–1995 гг., утвержденная Указом Президента РФ от 24 мая 1994 г. № 1016 // СЗ РФ. 1994. № 5. Ст. 403; 1995. № 23. Ст. 2206; 2001. № 31. Ст. 3235. В ее основу была положена теоретическая модель комплексной программы борьбы с преступностью, разработанная главным научным сотрудником Института государства и права Российской академии наук профессором С. В. Бородиным⁵⁰. Однако до реальной разработки соответствующей программы, и главное, до ее практической реализации было еще далеко.

Бородин Станислав Владимирович (1924—2005) — выдающийся советский и российский ученый, специалист в области уголовного права, криминологии и уголовного процесса, доктор юридических наук, профессор, Заслуженный юрист РФ, генерал-лейтенант внутренней службы, участник Великой Отечественной войны. В 1951 г. экстерном окончил Московский юридический институт. С 1946 по 1952 год С. В. Бородин трудился в судебной системе (начав с должности секретаря судебного заседания), с 1952 по 1961 гг. — судья Верховного Суда РСФСР. В 1954 г. защитил кандидатскую диссертацию на тему «Верховный Суд союзной республики как орган надзора за работой судов», а в 1963 г. — докторскую диссертацию на тему «Ответственность за убийство по советскому праву. Уголовно-правовой и уголовно-процессуальный аспекты». С 1961 г. трудовая деятельность С. В. Бородина связана с педагогической работой в системе Министерства внутренних дел. С 1961 по 1965 гг. он — начальник кафедры уголовного права Высшей школы МВД, с 1965 по 1979 г. — начальник НИИ МВД СССР, с 1979 по 1984 г. — начальник Академии и член коллегии МВД СССР. С 1984 г. до конца своей жизни С. В. Бородин работал в должности главного научного сотрудника Института государства и права Академии наук СССР, а затем РФ. С 1963 по 2001 г. — член Научно-консультативного совета при Верховном Суде РСФСР и Верховном Суде РФ, в 1977— 1984 гг. — представитель в Комитете ООН по предупреждению преступности и эксперт от СССР в ООН. С.В. Бородин принимал активное участие в законотворческой деятельности.

Станислав Владимирович Бородин является выдающимся специалистом в области уголовного права, уголовного процесса и криминологии — автор более 300 научных трудов. Среди них: «Преступления против жизни». М., 1999 (книга, выдержавшая несколько изданий), «Рассмотрение судами уголовных дел об убийстве». М., 1964, «Преступное поведение и психические аномалии» (в соавторстве). М., 1998, «Борьба с преступностью: теоретическая модель комплексной программы». М., 1990 и многие другие.

К тому же и мировые тенденции преступности не выглядят оптимистическими. Об этом свидетельствует, например, мировой опыт как благополучных, так и неблагополучных в экономическом отношении государств. Анализ преступности в мире (по данным, собираемым ООН) и особенно изучение ее тенденций в индустриально развитых демократических государствах с рыночной экономикой не дают оснований для оптимистичных выводов. Определяющей тенденцией преступности в мире (согласно указанным данным) является ее абсолютный и относительный рост. За последнюю четверть века, когда ООН стала отслеживать преступность в мире, последняя возросла в среднем в два–три раза. За это же время преступность в развитых странах увеличилась в четыре–пять раз, а коэффициент преступности превысил 8 тыс. на 100 тыс. населения. В 1960–1990 гг. среднегодовой прирост преступности, например, в США составил 6,75%, во Франции — 5,55%, в Великобритании — 5,4%, в ФРГ — 3,9%⁵¹. Не удалось избежать этой тенденции и постсоветской России. По крайней мере, об этом свидетельствуют статистические данные за 1976–2006 гг. (официальная статистика показывает снижение преступности с 2007 г.)

Как прокомментировать определенное снижение роста преступности в России, отражаемое в приведенной статистике? В уголовно-правовой литературе подобное снижение обычно отрицается⁵² обычно со ссылкой на неучтенную, т. е. латентную преступность. Но каковы поправки на этот счет наших криминологов?

Например, в 2007 г. в России зарегистрировано 3 582 541 преступление. Согласно одним экспертным оценкам, уровень латентной преступности составляет 70–80% от реальной преступности. Это означает, что в России фактически в тот год совершалось примерно 6–6,5 млн преступлений, по другим экспертным оценкам — более 15 млн; а «по обоснованным подсчетам ВНИИ МВД — 22–25 млн»⁵³. Разница предлагаемых нам «действительных» показателей преступности, превышает официальные статистические данные в 2–4 раза, а в количественном исчислении — на 20 млн преступлений. Кто спорит, что латентная преступность существует и существовала всегда? Но между 3,6 млн регистрируемых и 20–25 млн «реально» совершаемых преступлений — «дистанция, куда более серьезного размера», чем у грибоедовского Скалозуба.

Официальная статистика лукава, однако, и, с другой стороны. Нас приучают к тому, что она всегда уменьшает количество совершаемых преступлений. Но, как ни странно, бывает и наоборот. В частности, порой есть существенная разница между статистикой регистрируемых преступлений (в рассматриваемое время ГИАЦ МВД России) и судебной статистикой (по так называемой форме № 10а). Например, в 2005 г. было зарегистрировано 114 888 преступлений о незаконном производстве, сбыте или пересылке наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов (ст. 228¹ УК РФ). За данные преступления осуждены 15 997 человек. Это означает, что число регистрируемых преступлений рассматриваемого вида примерно в 7 (!) раз выше числа осужденных за их совершение лиц. Куда же делись еще десятки тысяч (!) зарегистрированных преступлений и преступников? Мы, конечно, слышали, что есть уголовно-правовые нормы об освобождении от уголовной ответственности и наказания. Однако известно и то, что они рассчитаны не на лиц, совершивших такие преступления⁵⁴.

Таблица 1

Зарегистрировано преступлений в Российской Федерации⁵⁵

Годы

Всего

Прирост (снижение) в процентах

к предыдущему году

к 1976 г.

1

2

3

4

1976

834 998

—

—

1977

824 243

–1,3

–1,3

1978

889 599

+7,9

+6,5

1979

970 514

+9,1

+16,2

1980

1 028 284

+6,0

+23,1

1981

1 087 908

+5,8

+30,3

1982

1 128 558

+3,7

+35,2

1983

1 398 239

+23,9

+67,5

1984

1 402 294

+0,3

+68,0

1985

1 416 935

+1,0

+69,7

1986

1 338 424

–5,5

+60,3

1987

1 185 914

–11,4

+42,0

1988

1 220 361

+2,9

+46,2

1989

1 619 181

+32,7

+93,9

1990

1 839 451

+13,6

+120,3

1991

2 167 964

+17,9

+159,6

1992

2 760 652

+27,3

+230,6

1993

2 799 614

+1,4

+235,3

1994

2 632 708

–6,0

+215,3

1995

2 755 700

+4,7

+230,0

1996

2 625 081

–4,7

+214,4

1997

2 397 311

–8,7

+187,1

1998

2 581 940

+7,7

+209,2

1999

3 001 748

+16,3

+259,5

2000

2 952 367

–1,6

+253,6

2001

2 968 255

+0,5

+255,5

2002

2 526 305

–14,9

+202,6

2003

2 756 639

+9,1

+230,1

2004

2 893 810

+5,0

+246,6

2005

3 554 738

+22,8

+325,7

2006

3 855 373

+8,5

+361,7

2007

3 582 541

–7,1

+329,1

2008

3 209 862

–10,4

+284,4

2009

2 994 820

–6,7

+258,7

2010

2 628 799

–11,3

2011

2 404 807

–8,5

2012

2 302 168

–4,3

2013

2 206 249

–4,2

2014

2 166 399

–1,8

2015

2 388 476

+8,6

2016

2 160 063

–9,6

В связи с этим необходима постановка реальных задач в борьбе с преступностью, каковыми могут являться снижение темпов ее роста, удержание ее на более или менее социально терпимом уровне, осуществление над ней более или менее удовлетворительного контроля государства и общества. Более радикальные цели на сегодняшний день утопичны⁵⁶.

Такой «умеренный» характер задач в сфере борьбы с преступностью объясняется, в частности, тем, что социальный контроль над преступностью в условиях демократического общества сталкивается с бóльшими трудностями, чем в обществе тоталитарном. И в этом смысле история борьбы с преступностью преподносит удивительные на первый взгляд парадоксы. Статистика свидетельствует о том, что в демократическом обществе уровень преступности гораздо выше, чем при тоталитарных режимах. Фашизм и сталинизм и в самом деле были способны активно воздействовать на преступность. Получается, что преступность — своеобразная плата за демократию. Однако реальный уровень свободы человека в обществе нельзя измерять лишь уголовно-статистическим инструментом. Действительно, при фашизме, как и при сталинизме, количество совершаемых преступлений против личности (тех же убийств) было сравнительно невелико. Однако одновременно имело место невиданное по масштабам ограничение прав человека, не связанное с совершением преступных деяний в понимании действовавших тогда уголовных кодексов. Это ограничение свободы слова, собраний, митингов и демонстраций, свободы объединения в партии и другие общественные движения и организации, свободы передвижения и выбора места жительства, многих других естественных прав и свобод человека. Концентрационные лагеря существовали при тоталитарных режимах для содержания не столько действительных преступников, сколько мнимых (и вовсе не всегда противников этого режима). Большие трудности жесткого контроля над преступностью в демократическом обществе объясняются и тем, что в таком обществе этот контроль преследует двуединую задачу: обеспечивать правопорядок и пресекать преступления (как и прежде), но обязательно в рамках закона, гарантируя при этом неприкосновенность прав и свобод граждан. В условиях роста преступности и социальной нестабильности соединить эти задачи для правоохранительных органов (например, для органов внутренних дел) нелегко, и вполне понятно, что у них может возникнуть стремление пожертвовать демократическими принципами (свободой, правами граждан) во имя безопасности общества. История же свидетельствует, что в этом случае общество лишается и безопасности, и свободы. С другой стороны, необходимо подчеркнуть, что идея демократизации не должна служить оправданием бездеятельности или недостаточной активности тех же правоохранительных органов в их повседневной деятельности по борьбе с преступностью.

Возвращаясь к мировым и российским тенденциям преступности, все же зададимся вопросом: «Существуют ли пределы роста преступности?»⁵⁷. Наша отечественная криминология дает категорически отрицательный ответ на этот вопрос. «Оптимистические прогнозы о ее (преступности. — А. Н.) сокращении и отмирании в процессе развития социума не оправдываются ни в развитых, ни в развивающихся, ни в капиталистических, ни в социалистических странах, хотя уровень учтенной преступности в различных государствах и регионах мира может различаться на порядок и больше, а динамика преступности в некоторых странах и в некоторые годы может быть позитивной. Причин к этому много, в том числе и социальных. Но надежных данных о серьезном сокращении преступности в связи с социально-экономическим прогрессом той или иной страны нет»⁵⁸. Оставим в качестве риторического вопрос об отмирании преступности, а вот применительно к ее серьезному сокращению категорическое отрицание такой возможности по меньшей мере представляется нам спорным. Обратимся в первую очередь к опыту США как богатейшей и «образцово-показательной» капиталистической страны. Сошлемся при этом на официальные статистические данные (о совершаемых в этой стране убийствах, изнасилованиях и кражах). Абсолютные показатели выглядят следующим образом:

Таблица 2

Преступления, зарегистрированные в США

Год

Убийства

Изнасилования

Кражи

1980

1981

1982

1983

1984

1985

1986

1987

1988

1989

1990

1991

1992

23 040

22 520

21 010

19 310

18 690

18 980

20 610

20 100

20 680

21 500

23 440

24 700

23 760

82 990

82 500

78 770

78 920

84 230

88 670

91 460

91 100

92 490

94 500

102 560

106 590

109 066

3 795 200

3 779 700

3 447 100

3 129 900

2 984 400

3 073 300

3 241 400

3 236 200

3 218 100

3 168 200

3 073 900

3 157 200

2 979 900

1993

1994

1995

1996

1997

1998

1999

2000

24 530

23 330

21 610

19 650

18 210

16 914

15 522

15 517

106 010

102 220

97 470

96 250

96 120

93 103

89 411

90 186

2 834 800

2 712 800

2 593 800

2 506 400

2 461 100

2 329 950

2 100 739

2 049 946

Из расчета на 100 тыс. жителей эти показатели снизились за тот же временный период: убийства — с 10,2 до 5,5; изнасилования — с 36,5 до 32,0; кражи — с 1684,1 до 728,4.

Таким образом, в течение 20 лет в США прослеживается устойчивая тенденция к снижению наиболее опасных насильственных (убийства, изнасилования) и наиболее распространенных имущественных (кражи) преступлений. При этом можно не принимать во внимание различий в отчетности, вызванных, например, различным определением в уголовном законодательстве соответствующих преступлений (тех же краж) или особенностями статистических форм (в данном ракурсе эти различия не существенны). Следует иметь в виду, что указанные показатели соответствуют снижению и общего числа зарегистрированных в США преступлений с 13 408 300 в 1980 г. до 11 605 751 — в 2000 г. (из расчета на 100 тыс. жителей эти показатели выглядят как 5950 и 4124)⁵⁹.

Статистические данные о преступности в ФРГ подтверждают ту же закономерность⁶⁰:

Таблица 3

Преступления, зарегистрированные в ФРГ

Год

Количество преступлений

Коэффициент преступности на 100 тыс. жителей

1

2

3

1980

1981

1982

1983

1984

1985

1986

1987

1988

3 815 774

4 071 873

4 291 975

4 345 107

4 132 783

4 215 451

4 367 124

4 444 108

4 356 726

6198

6603

6963

7074

6755

6909

7154

7265

7094

1989

1990

1991

1992

1993

1994

1995

1996

1997

1998

1999

2000

4 358 573

4 455 333

4 752 175

5 209 060

6 750 613

6 537 748

6 668 717

6 647 598

6 586 465

6 456 996

6 302 316

6 264 723

7031

7108

7311 воссоединение с ГДР

7921

8337

8038

8179

8125

8031

7869

7682

7625

Как видно, воссоединение Германии дало резкую вспышку преступности, однако через год–два опять стала прослеживаться тенденция к ее сокращению. В Канаде число официально зарегистрированных за период с 1991 по 2001 г. преступлений сократилось на 17%, в том числе сократилось число наиболее тяжких преступлений — убийство и берглэри (насильственное проникновение в жилище с целью совершения тяжкого преступления)⁶¹.

Из «Белой книги полиции», помещенной в Интернете, можно почерпнуть следующие статистические данные о преступности во Франции в 1996–1998 гг.⁶²

Таблица 4

Преступления, зарегистрированные во Франции

Год

Количество убийств

Коэффициент
преступности на 100 тыс. жителей

Количество краж

Коэффициент
преступности на 100 тыс. жителей

1996

1997

1998

2385

2085

2150

4,1

3,6

3,7

2 217 217

2 182 422

2 168 256

3806

3639

3692

Как оценить эти данные? Как временную случайность? Может быть и так, но тогда криминологи должны внятно объяснить ее причины. А если это не случайно и приведенные данные свидетельствуют об определенной тенденции к сокращению преступности в США и крупнейших странах Западной Европы? И в этом случае отечественная криминология второй раз в истории окажется в положении «слепоглухого». Под первым мы имеет в виду не столь давнее идеализированное объяснение советской криминологией существования преступности в связи с существованием капиталистического (буржуазного) общества (строя) и вытекающего из него идеологизированного мифа о ликвидации преступности лишь в связи с наступлением коммунизма (представление, ушедшее в прошлое лишь в ходе сложных и неоднозначных процессов реформирования нашего общества в политической и экономической сферах).

Если же опять-таки непредвзято оценить приведенные статистические данные исходя из макроэкономических и иных социально значимых показателей, то объяснение столь странному для российской криминологии феномену найти не столь уж и трудно. Как бы мы ни искали недостатки в культуре, нравах, в приверженности к вещизму, в бездуховности населения этих стран, все же, сохраняя объективность, мы должны признать, что эти страны вполне справедливо претендуют на отнесение их к благополучным странам. К благополучным с точки зрения условий проживания для их жителей, и в первую очередь экономических. Последнее приводит к разительным (по сравнению с современной Россией) социально-демографическим последствиям. Одно из главных — резкое увеличение доли лиц пенсионного возраста. Последнее не может резко не снижать долю населения, потенциально заинтересованного (мотивированного) в совершении преступлений (применительно, например, к насильственным половым преступлениям). Можно, конечно, утверждать, что эта тенденция («старение» населения) является общей для развитых стран, в том числе и для России, однако одно упоминание при этом средней продолжительности жизни мужчин в современной России (58–59 лет) заставляет исключить нашу страну из сравниваемых по этому показателю. Для США в числе таких сдерживающих совершение преступлений факторов является, к примеру, решение там вековой проблемы сосуществования «белой» и «черной» расы. Разумеется, что и сейчас наркотики, бродяжничество, безработица как составляющие преступности современной Америки в большей степени характерны для чернокожего населения этой страны. Но, будем справедливы в этом, доля оставшегося «на дне» чернокожего населения в абсолютных показателях резко сократилась ввиду громадных успехов страны в преодолении расовых противоречий. Мы далеки от идеализации американского образа жизни, и лишь пытаемся сохранить объективность в том, что касается борьбы с преступностью⁶³.

Констатируя указанную тенденцию, нельзя недооценивать роль размеров финансового обеспечения борьбы с преступностью. Известный клинтоновский «чрезвычайный» закон «стоил» 30 млрд долл. и связал эту борьбу с расширением полицейского корпуса на 100 тыс. человек, со строительством новых тюрем, со значительным повышением финансирования учреждений по ресоциализации осужденных и отбывших наказания. Если, допустим, там эти меры никак не повлияли на снижение преступности, для чего тогда нам вести речь о необходимости увеличения затрат на борьбу с преступностью в России?

Да, между техническим прогрессом и прогрессом в сфере духовной, увы, коррелятивных связей не прослеживается. Человек не стал добрее по сравнению ни с ветхозаветными, ни с евангельскими временами. История человечества ни на йоту не снизила роли грубой материи (основных потребностей человека, и в первую очередь экономического характера) в формировании гуманистическо-этических черт его характера. Полностью это относится и к влиянию названных факторов на те или иные тенденции преступности. Подобное влияние может и резко снижаться. В условиях демократического общества (в частности, для благополучных в экономическом плане стран) экономический фактор («сытое» общество), по-видимому, в определенной мере способен оказать положительное воздействие и на тенденции преступности в направлении ее сдерживающего фактора.

Можно, конечно, на этот счет возразить, что кроме названных (а мы указали лишь определенные страны по причине доступности для нас относящихся к ним статистических данных) есть и не менее «благополучные» страны, в которых указанной тенденции к сокращению преступности не наблюдается. Однако думается, что здесь нет особого противоречия. Наоборот, это обязывает серьезного исследователя не ограничиваться констатацией данного феномена как исключения из общего правила, а попытаться выяснить, почему в сходных условиях в одних случаях такой феномен наблюдается, а в других — нет. По-прежнему сохраняется актуальность трактовки Ф. Энгельса необходимости и случайности: «А затем объявляются необходимое единственное достойным научного интереса, а случайное — безразличным для науки. Это означает следующее: то, что можно подвести под законы, что, следовательно, знают, то интересно, а то, что нельзя подвести под законы, чего, следовательно, не знают, то безразлично, тем можно пренебречь. Но при такой точке зрения прекращается всякая наука, ибо наука должна исследовать как раз то, чего мы не знаем»⁶⁴ (кого «смущает» авторитет Ф. Энгельса, напомним, что в основу приведенных рассуждений положена гегелевская трактовка соотношения необходимости и случайности).

Наши отечественные криминологи в своих мрачных вселенских прогнозах («после мировых войн и возможных глобальных катастроф транснациональная и национальная преступность становится главной угрозой современности»⁶⁵) также опираются на статистические данные, на известные обзоры ООН о преступности в мире. Как же специалисты, составляющие эти обзоры, не увидели изменений в тенденциях преступности очень «заметных» стран? А может быть, и не хотели увидеть? Еще со времен Кетле известно, что статистика (а уголовная в особенности) — лукавая вещь. И подчас выводы, казалось бы, сделанные из «объективной» статистики, оказываются весьма далекими от реальной объективности.

Но какое значение ответ на данный вопрос на основе опыта «благополучных» стран имеет для столь неблагополучной в этом отношении современной России? Как далеки наши экономические и социально-культурные реалии от едва забрезживших «просветлений» в тенденции преступности «благополучных» стран! И все-таки при всей бесперспективности наших нынешних социально-экономических реалий уловить ростки новой тенденции преступности в «благополучных» странах очень важно не только для теории, но и для практики.

Это прежде всего связано с выстраиванием приоритетов реформирования общества и сокращением уровня преступности. Особенно это проявляется в расхожей трактовке соотношения очередности решения проблемы борьбы с преступностью и проблемы продвижения экономических реформ («реформирование в любой сфере жизни и деятельности (политической, социальной, экономической, организационной и даже правовой) в современной России связано с преодолением или хотя бы минимизацией растущего криминала»⁶⁶). Конечно же, связь здесь иная и более сложная. Разумеется, нельзя строить иллюзии, что успешная реализация проводимых реформ автоматически повлияет на снижение преступности. Вместе с тем нынешний уровень преступности в известной мере и порожден теми крайне негативными социально-политическими и экономическими условиями, в которых оказалось наше общество (в первую очередь речь идет о резком падении уровня жизни большинства населения страны, о безработице, в особенности в отношении молодежи, в небольших городах, о недоступности для многих молодых людей бесплатного высшего образования, о недопустимом разрыве в доходах богатых и бедных). И решение (хотя бы постепенное) этих задач будет снижать криминогенный «запал» существующих безрадостных условий.

Специфические условия жизни большинства населения современной России позволяют утверждать, что главной для него угрозой является вовсе не транснациональная и национальная преступность, и даже не самые тяжкие преступления — убийства и терроризм. Да, убийств совершается еще много. Так, в 2015 г. убийств, (вместе с покушениями) было зарегистрировано 11 496; в 2016 г. — 10 444 (эти цифры можно увеличить за счет пропавших без вести людей). Но в общей численности смертности населения эта роковая доля заметно снижается. И потенциальным «смертникам» смерть грозит не столько от убийств, сколько от иных, мягко сказать, социально неблагоприятных факторов: от дорожно-транспортных происшествий с летальным исходом (в 2015 г. — 23 114; в 2016 г. — 20 308 человек); от фальсифицированных лекарств, спиртных напитков и продуктов (десятки тысяч жертв), от самоубийств (в 2015 г. — 24 982; в 2016 г. — 22 800 человек), от поджогов и пожаров (десятки тысяч), от технических катастроф с «человеческим» фактором (десятки тысяч). И эта угроза может реально уменьшиться только в результате успешных (увы, постепенных) реформ в социально-экономической и культурной сферах.

Возвращаясь к задаче охраны личности, ее прав и свобод от преступных посягательств как основной задаче уголовного права, следует отметить, что она реализуется не только в связи с применением уголовного наказания к лицам, совершившим преступные посягательства, или с угрозой его применения к потенциальным преступникам. Судьи, как и все люди, иногда ошибаются, и нет полной гарантии того, что при стечении определенных обстоятельств не может быть несправедливого обвинения невиновного человека в совершении преступления, в том числе и самого тяжкого. И конечно же, государство обязано обеспечить справедливость и законность по отношению к таким людям, т. е. к мнимым преступникам. Но это возможно лишь тогда, когда законность и справедливость будут обеспечены по отношению к преступнику настоящему. Поэтому уголовный закон, отграничивая преступное поведение от непреступного (а грань между ними не всегда видна), должен стоять на страже прав и интересов лиц, которые не совершали предусмотренного уголовным законом преступного деяния. Реализация этой задачи в первую очередь зависит от совершенства формулировки уголовно-правовой нормы, конструирующей состав того или иного преступления. Ошибки в применении уголовно-правовых норм, повлекшие необоснованное привлечение лиц к уголовной ответственности, могут свидетельствовать и о том, что уголовный закон еще не всегда достаточно эффективно охраняет права и интересы граждан в сфере реализации уголовного права и уголовной ответственности.

Таковы основные задачи, стоящие перед уголовным правом. Разумеется, могут быть сформулированы и другие задачи, вытекающие из указанных в УК РФ (например, воспитательная).

3. Наука уголовного права

Уголовно-правовая наука — это составная часть юридической науки. Она представляет собой систему уголовно-правовых взглядов, идей, представлений об уголовном законе, его социальной обусловленности и эффективности, закономерностях и тенденциях его развития и совершенствования, о принципах уголовного права, об истории уголовного права и перспективах его развития, о зарубежном уголовном праве.

Предмет науки уголовного права шире предмета уголовного права как отрасли права⁶⁷.

Для углубленного уяснения социального содержания и назначения институтов и норм уголовного права, а также выявления их эффективности теория уголовного права использует определенные методы научного исследования. Метод науки (исследования) в самом общем значении этого слова есть способ, путь познания и преобразования действительности.

К числу используемых уголовно-правовой наукой методов исследования необходимо отнести в первую очередь такие методы, как догматический, социологический, сравнительно-правовой, историко-правовой, диалектический (философский) и др. При этом следует отметить, что сложные и противоречивые процессы реформирования нашего общества, включая уголовно-правовую сферу, привели к переоценке многих традиционных методологических постулатов. Все в жизни взаимосвязано. Наше общество в недалеком прошлом оказалось в определенной изоляции в общем движении мировой цивилизации, и следует критически признать, что определенный «вклад» в это сделан и нашей уголовно-правовой (впрочем, как и любой другой юридической) наукой. Например, понятие «социалистический гуманизм» в уголовном праве связывалось в цивилизованном мире с нашей, едва ли не античеловеческой пенитенциарной системой, с переоценкой роли смертной казни в борьбе с преступностью и со многими другими уголовно-правовыми «нелепостями». Жизнь потребовала переоценки роли уголовного права в регулировании и развитии социально-экономических отношений. Она у нас всегда была явно завышенной. И уголовному праву еще предстоит найти свое истинное место и свою роль в развитии нового общества, в деле формирования новых, пока еще складывающихся политических и экономических отношений.

В нашем обществе происходит очищение от укоренявшихся десятилетиями идеологических догм, от авторитарно-бюрократических наслоений командно-административной системы, от изживших себя стереотипов во внутренней и внешней политике. Все это не могло не затронуть и идеологические основы уголовно-правовой науки как неотъемлемой, если не важнейшей части (основы) ее методологии. Главным же идеологическим постулатом было, как уже отмечалось, учение о классовом содержании уголовного права, об антинародной и реакционной сущности уголовного права «буржуазных» стран и принципиальной противоположности советского уголовного права как «нового и высшего» типа уголовному праву эксплуататорских государств. Все это грубо противоречило изначальной идее перестройки и реформирования нашего общества — отказу от приоритета классовых интересов и ценностей и признанию приоритета ценностей общечеловеческих, идее, возведенной в ранг новой внешней и внутренней политики нашего государства и зафиксированной во взятых на себя нашим государством обязательствах. Конечно, отказ от первоначальной идеи в правовой науке вовсе не означает ее деидеологизацию⁶⁸. Общественные науки, по нашему мнению, в принципе не могут быть неидеологизированными. Это означает переход от одной идеологии к другой, противоположной по своим исходным принципам, что мы сейчас и наблюдаем в отечественной юриспруденции: замену идеологии, основанной на приоритете классовых ценностей, идеологией, опирающейся на приоритет общечеловеческих ценностей по отношению к любым иным, в том числе классовым и национальным. И это также есть идеология, вовсе не разделяемая всеми классами и социальными группами. Конечно же, она гораздо менее огосударствлена, чем прежняя идеология. В определенном смысле эта идеология — компромисс между классами и социальными группами.

Догматический (формально-логический или собственно юридический) метод основан на использовании правил формальной логики и грамматики (синтаксиса). Его преимущественное назначение — комментирование и систематизация действующих уголовно-правовых норм, их толкование, определение основных уголовно-правовых понятий. Догматическое толкование — неотъемлемая составная часть применения уголовного закона и правотворческой деятельности в сфере уголовного права. Этот метод берет за отправную точку не какое-либо конкретное преступление либо совокупность преступлений как явление социальной действительности, а преступление как родовое и отвлеченное понятие, как понятие юридическое. Он предполагает изучение уголовно-правовой нормы как таковой или совокупности уголовно-правовых норм так же, как юридических понятий, т. е. догмы уголовного права. Конечно, данный метод (собственно, как и другие методы) не может существовать изолированно от других методов исследования уголовного права.

Социологический (конкретно-социологический) метод заключается в изучении уголовно-правовых норм (уголовного закона), преступления и наказания как социальных явлений. Его использование заключается в отборе и анализе по определенной схеме (программе) конкретных фактов действия уголовного закона, его влияния на преступника и преступление. Если догматический метод способствует уяснению того, что собой представляет уголовно-правовая норма и преступление как юридическое понятие, то социологический метод позволяет вскрыть их социальное содержание, т. е. то, чем в действительности (в жизни) является конкретное преступление, каков субъект этого преступления и т. д. Социологические методы заключаются, например, в опросах (анкетирование, интервьюирование, экспертные оценки) различных категорий лиц — населения, работников правоохранительных органов, осужденных и др. — по различным проблемам уголовного права, например, о понимании ими содержания тех или иных уголовно-правовых запретов, о согласии (несогласии) с ними, об эффективности их действия, о предложениях по совершенствованию уголовных законов и т. д. Без использования социологического метода уголовно-правовая наука не может обойтись при характеристике социальной обусловленности уголовно-правовой нормы и преступления, эффективности уголовного закона⁶⁹. В конечном счете социологический метод является основой уголовно-правового прогнозирования и правотворчества.

Социологические методы исследования преступника, преступления и преступности, успешно применяемые советскими исследователями в 20-х гг. XX в., пришли затем в противоречие с потребностями насаждавшегося культа личности Сталина, с официальной картиной преступности в стране и официальным объяснением в силу этого ее причин. Социологические исследования оказались не только ненужными, но и вредными. Фактически они были прекращены, а соответствующие научные учреждения, занимавшиеся ими, разогнаны. Лишь «хрущевская оттепель» возродила эти методы научного исследования к жизни. И за три с небольшим десятилетия советская уголовно-правовая и криминологическая наука достигла в социологическом изучении преступности и преступления немалых успехов⁷⁰. Однако, как и в любом большом деле, не обошлось здесь и без определенных издержек.

Так, со страниц учебников криминологии 80-х гг. XX в. преступник предстает перед нами в таком социологическом «обличии»: занимающийся неквалифицированным трудом, скорее холостой, чем женатый, от силы закончивший 7–8 классов, распивающий в подъездах «на троих», по своей «уголовно-правовой» квалификации чаще всего — хулиган, вор или расхититель социалистического имущества. В это же самое время детективная литература (а также ее интерпретация в кино и на телевидении) даже не очень высокого в художественном отношении уровня рисовала совсем иной портрет преступника: внешне нередко обаятельного, элегантного в одежде, приятного в манерах, с высшим образованием, с достаточно высоким интеллектом и принципиально «употребляющего» французские коньяки или иное заморское зелье. Вскоре наше общество на своем опыте почувствовало правоту писателя или кинорежиссера, а не ученого-криминолога.

Но как же это могло случиться? Ведь авторы не очень серьезных в художественном плане детективов не были вооружены социологическим методом, не изучали уголовную статистику, материалы следственной и судебной практики, не опрашивали находящихся в местах лишения свободы. Все это так. Но это вовсе не значит, что они не использовали социологические методы. Они в известном смысле опередили наших криминологов, потому что, в отличие от них, не абсолютизировали строгие требования социологической науки к репрезентативности изучаемых ими фактов, как не абсолютизировали и источники получения своей информации. Для них не важно было, есть ли необходимые им сведения в официальной информации о преступности, которой располагали наши правоохранительные органы. Наблюдение жизни как таковой, а не через призму признаваемых криминологической наукой материалов, и делало их социологический подход более широким и осмысленным. Литература и искусство, не ограничиваемые жесткими требованиями социологического научного метода, оказались более результативными именно в социологическом плане. Это, кстати, подтверждает и классическая литература, являющаяся подлинно социологической.

Какой же вывод можно сделать из сказанного? Видимо, и в уголовном праве социологический метод не должен сводиться к абсолютизации факта и официальных источников изучения соответствующих явлений (речь, разумеется, не идет об их отрицании), а предполагает осмысление изучаемых уголовно-правовых явлений на более высоком, чем факт, социологическом уровне.

Сравнительно-правовой метод в уголовном праве заключается в анализе тех или иных уголовно-правовых институтов, категорий и понятий (например, уголовно-правовых норм) путем сопоставления их содержания в уголовном законодательстве зарубежных стран. Следует отметить, что отечественная уголовно-правовая наука накопила значительный опыт в использовании этого метода. Однако переход к идеологии общечеловеческих ценностей в области уголовного права предполагает обновление задач, стоящих перед исследователем при использовании им сравнительно-правового метода. Дело в том, что ложность прежних идеологическо-партийных задач уголовно-правовой науки серьезно обеднила потенциальные возможности этого метода, связав его в основном с разоблачением реакционных теорий буржуазного уголовного права и реакционной сущности самого буржуазного уголовного законодательства. В этом отношении в теории советского уголовного права допускался явный перебор. Критика утрачивала критерий объективности, и сама уголовно-правовая теория многое теряла от такого подхода.

Отказ от узкоклассового подхода в сравнительно-правовых исследованиях означает снятие многих ранее существовавших барьеров на пути эффективного сотрудничества юристов, представляющих разные политические и правовые системы. Есть уже и позитивные сдвиги в этом направлении. По целому ряду вопросов в отечественной теории уголовного права происходит постепенный отказ от позиции ее несовместимости с соответствующими взглядами теоретиков уголовного права стран, принадлежащих, например, к системе «общего» (в отличие от «континентального», права) и даже наблюдается определенное сближение по ряду позиций⁷¹. Наиболее видимые, на наш взгляд, следы такого сближения (не только на доктринальном, но и на правотворческом уровне) можно увидеть в решении следующих проблем: определении задач уголовного закона; формулировании правил действия уголовного закона во времени и пространстве; признании уменьшенной вменяемости; законодательной оговорке наказуемости неосторожных преступлений лишь в случаях, специально предусмотренных уголовным законом; в отказе от общей наказуемости приготовления к преступлению и др.⁷²

Большой вклад в обновление содержания сравнительно-правового метода в уголовно-правовой науке постсоветского периода внес Альфред Эрнестович Жалинский (1932—2012) — известный ученый-юрист, профессор, доктор юридических наук, Заслуженный деятель науки РФ. Круг его научных интересов достаточно широк и многие его работы сыграли значительную роль в развитии криминологии и уголовного права, криминалистики и уголовного процесса, социологии и теории права, сравнительного правоведения. В 1955 г. А. Э. Жалинский с отличием окончил юридический факультет Ростовского государственного университета. С 1955 по 1958 г. преподавал в Новочеркасской школе милиции. В 1960 г. он поступил в аспирантуру кафедры криминалистики юридического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, где в 1964 г. под руководством профессора А. Н. Васильева защитил кандидатскую диссертацию на тему «Освидетельствование в советском уголовном процессе». С 1963 по 1975 г. являлся доцентом кафедры уголовного права Львовского университета. В 1976 г. А. Э. Жалинский начал работу в должности старшего научного сотрудника ВНИИ МВД СССР, где в 1980 г. он защитил докторскую диссертацию на тему «Теоретические основы профилактики преступлений». С 1982 по 1992 г. А. Э. Жалинский являлся начальником Центра криминологических исследований Академии МВД СССР, профессором кафедры криминологии. С 1992 г. Альфред Эрнестович работал в должности профессора кафедры уголовного права Финансовой академии. С 2001 по 2012 г. он являлся заведующим кафедрой уголовного права и криминалистики Государственного университета — Высшей школы экономики (в настоящее время — НИУ ВШЭ).

В начале научной деятельности А. Э. Жалинский сосредотачивался на проблемах уголовного процесса и криминалистики, затем занялся криминологией, в первую очередь проблемами предупреждения преступлений.

Эта сфера научных интересов отразилась в многочисленных статьях и монографиях: «Освидетельствование в советском уголовном процессе» (Львов, 1964); «Специальное предупреждение преступлений в СССР (вопросы теории)» (Львов, 1976); «Условия эффективности профилактики преступлений» (М., 1978); «Эффективность профилактики преступлений и криминологическая информация» (Львов, 1980; в соавт.); «Причины экологических преступлений» (М., 1988; в соавт.); «Социально-правовое мышление: проблемы борьбы с преступностью» (М., 1989); «Социальная профилактика правонарушений: советы, рекомендации» (М., 1989; в соавт.).

С середины 90-х гг. и до последнего времени все большее внимание он обращал на разработку проблем уголовного права, активно участвовал в написании учебников по уголовному праву и комментариев к Уголовному кодексу. Под его редакцией и с личным участием были изданы: «Библиография: Уголовное право (1985—2006 гг.)» (М., 2007), «Практикум по уголовному праву» (М., 2008), Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации (М., 2010), «Уголовное право. Том 1. Общая часть» (М., 2011) и др. Особое значение имеет его фундаментальная работа «Уголовное право в ожидании перемен», вышедшая двумя изданиями в 2008 и 2009 гг. в Москве.

А. Э. Жалинский разработал и ввел в нашей стране новый курс о профессиональной деятельности юриста, обеспечив преподавание этой дисциплины такими монографиями, как «Основы профессиональной деятельности юриста» (Смоленск, 1995); «Профессиональная деятельность юриста. Введение в специальность» (М., 1997); «Введение в специальность «Юриспруденция», «Профессиональная деятельность юриста» (М., 2005; 2007).

А. Э. Жалинский хорошо знал немецкий и польский языки и на протяжении многих лет активно занимался проблематикой сравнительного правоведения. Им были опубликованы такие фундаментальные работы, как «Введение в немецкое право» (М., 2002; в соавт.), «Современное немецкое уголовное право» (М., 2006), а также множество статей о польском и немецком праве, рецензий на книги зарубежных коллег.

Историко-правовой метод предполагает изучение и исследование уголовно-правовых институтов, категорий и норм в их историческом развитии, изучение истории российского уголовного права и российской уголовно-правовой науки. Однако совсем недавно этот метод научного исследования, призванный учитывать все положительное, накопленное историческим опытом, связывался лишь с «принципиальной» критикой реакционной сущности немарксистских уголовно-правовых концепций. Часто эта критика велась некорректно. Необходимо иметь в виду, что наука уголовного права дореволюционной России (как классического, так и социологического направления) составляет нашу гордость. Возвращаются из небытия имена выдающихся представителей этой науки: Н. С. Таганцева, И. Я. Фойницкого, В. Д. Спасовича, Л. С. Белогриц-Котляревского, А. Ф. Кистяковского, Г. Е. Колоколова, В. В. Есипова, А. В. Лохвицкого, Н. А. Неклюдова, А. А. Пионтковского (отца), Н. Д. Сергеевского, П. П. Пусторослева, М. П. Чубинского и др.

Следует отметить, что несмотря на жесткие идеологические требования, предъявлявшиеся к советской уголовно-правовой науке (как и вообще к советской юридической науке), она также достигла значительных успехов, в связи с чем сегодняшние юристы должны обращаться к трудам таких советских криминалистов, как А. А. Пионтковский (сын), М. Н. Гернет, С. В. Познышев, М. М. Исаев, А. А. Герцензон, А. Н. Трайнин, Б. С. Утевский, М. Д. Шаргородский, Б. С. Никифоров, В. Ф. Кириченко, Я. М. Брайнин, Г. А. Кригер, Н. И. Загородников, Н. А. Стручков и многих других. С одной стороны, их труды — это история советского периода российской науки уголовного права, с другой — многие из положений, сформулированных в них, сохранили свое научное и практическое значение и в наши дни.

Диалектический (философский) метод заключается в использовании в уголовно-правовом исследовании основных законов и категорий диалектики. Первые (единство и борьба противоположностей, переход количественных изменений в качественные, отрицание отрицания) касаются самых общих вопросов теории развития. Вторые (необходимость и случайность, причина и следствие, форма и содержание, сущность и явление и др.) также в своей совокупности являются отражением наиболее общих законов развития объективного мира. Законы и категории диалектики служат способом отыскания новых результатов, методом движения от известного к неизвестному и, таким образом, имеют методологическое значение. Диалектический метод обязательно учитывает всеобщую связь явлений природы и общества в их постоянном развитии. Практический характер предметного содержания диалектического метода, заключающегося, в частности, в применении категорий диалектики при реализации уголовно-правовых норм в судебной и прокурорско-следственной деятельности, наглядно подтверждается, например, при установлении причинной связи между общественно опасным деянием (действием или бездействием) и преступным последствием в преступлениях против жизни и здоровья личности, в некоторых должностных, хозяйственных, транспортных и других преступлениях.

Одна и та же ситуация, связанная с причинением какого-либо вреда, может быть по-разному оценена в зависимости от философского понимания причинности. Например, вследствие нанесения сравнительно легкого удара по голове наступила смерть потерпевшего, так как незадолго до этого он перенес болезнь мозга. Если причинность истолковывать с субъективных, идеалистических позиций в духе кантовского агностицизма (как это делают представители так называемой адекватной теории причинности в уголовном праве), то причинная связь здесь отсутствует: наступление смерти от легкого удара не является типичным, смертельный результат не соответствует легкому удару, неадекватен ему.

Напротив, с позиции диалектического понимания детерминизма как учения о закономерной, необходимой связи всех событий и их причинной обусловленности причинная связь исследуется и определяется в точности такой, какой она реально была в объективной действительности. Конечно, наступление определенного последствия может быть вызвано исключительно свойствами потерпевшего (та же перенесенная им болезнь мозга) или специфическими особенностями обстановки совершения деяния. Но причинная связь и исследуется именно такой, а не подменяется поиском не существующей в природе типичной связи. Поэтому в данном случае «нетипичная» связь обладает всеми признаками необходимой причинной связи⁷³.

Следует сказать и о незавидной судьбе диалектического метода в науке советского уголовного права. Дело в том, что любой курс или учебник советского уголовного права привычно начинал изложение методологии своей науки с объявления диалектического материализма самым главным и всеобщим методом. Однако какого-либо осязаемого позитивного воздействия на развитие советской уголовно-правовой науки этот метод не оказал. Единственное его назначение было вполне традиционно. Он — основа доказательства классовой противоположности советского уголовного права буржуазному уголовному праву. И здесь явная ущербность прокрустова ложа исходных идеологических предпосылок даже диалектику сделала «пособницей» ошибочного метафизического вывода. Хотя, конечно, диалектика как таковая здесь ни при чем. Просто она мешала идеологии и была подчинена последней. Диалектический метод признавался всеобщим лишь на словах. Фактически же наука уголовного права обходилась без него (он существовал на положении своего рода «священной коровы»). И забвение этого метода отомстило за себя, так как признание существования непроходимой стены между советским и буржуазным уголовным правом как раз не диалектично. Напротив, отыскание возможно более широких областей соприкосновения различных правовых систем вполне отвечает диалектическому методу.

Незавидная судьба диалектического метода в советской уголовно-правовой науке (как и вообще в советском правоведении) имеет и свое собственное методологическое (философское) обоснование. Диалектика, рожденная Гегелем как диалектика идей, была превращена марксизмом в диалектику природы и общества, в диалектический материализм. Причины такого превращения вполне понятны — это стремление подчинить философское учение практическим интересам революционной борьбы. С этого, собственно, и начиналось подведение жизни и исторического процесса под критерии идеологизированного диалектического клише. Марксистская же философия является лишь одним из многих направлений как философии прошлого, так и современной философии. Заметим, что представители многих других философских направлений не отвергают диалектику, но и не распространяют ее на природу.

Неудачные (или не всегда удачные) до сего времени попытки использования диалектического метода в уголовно-правовой науке вовсе не означают его бесперспективности. Конечно же, уголовно-правовое поле приложения этого метода достаточно широко и многообразно. Возьмем, к примеру, уголовно-правовые проблемы категорий диалектики. По сути дела, в арсенале уголовно-правовой науки оказались лишь категории необходимости и случайности, а также причины и следствия (при анализе причинной связи)⁷⁴. Поэтому еще ждут своего исследования такие категории, как возможность и действительность (при исследовании, например, проблем субъективной стороны преступления и стадий преступной деятельности), форма и содержание (при исследовании проблем уголовно-правовой нормы и уголовного закона, уголовно-правовой нормы и уголовно-правового отношения), сущность и явление, пространство и время, целое и часть и др.

В уголовно-правовой трактовке основных законов диалектики (единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные и отрицания отрицания) необходимо исправить допускавшийся в недавнем прошлом перекос. Дело в том, что, как и в общей философской литературе, в юриспруденции внимание заострялось на борьбе противоположностей, тогда как диалектика предполагает и их единство. Делался упор на едва ли не обязательное революционное преодоление противоречий, хотя диалектика не отрицает и роли эволюционных процессов. Преувеличивалось отрицание как таковое и, напротив, принижалось или даже игнорировалось, что диалектическое отрицание предполагает и преемственность, связь нового со старым, своего рода повторяемость некоторых свойств низших стадий на высшей стадии развития. Думается, что обращение к основным законам диалектики во всем многообразии их содержания, несомненно, будет способствовать успеху непосредственно уголовно-правовых исследований.

В последние (примерно) три десятилетия в рамках уголовно-правовой науки (а также и криминологии) достаточно интенсивно развивается такое направление как уголовная (уголовно-правовая политика), выполняющая роль в организации борьбы с преступностью.

Термин «политика» происходит от древнегреческого — «политейя», т. е. общественное устройство, и «политикэ», что значит искусство управления государством, государственные дела, деятельность государства. Философская наука и политология и в прошлом и в настоящее время исходит из значения указанных понятий и понимают под политикой содержание деятельности государства, определение ее направленности, форм и задач⁷⁵. В этом смысле наука уголовного права оперирует понятием уголовная политика, понимая под этим направление (часть) внутренней и внешней политики государства, определяющее стратегию и тактику в области борьбы с преступностью⁷⁶. При этом понятие уголовной политики трактуется в широком и узком смысле. Первое предполагает определение и проведение в жизнь специальных мер борьбы с преступностью на основе уголовного, уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного права, а также криминологическую политику (основанную на специальных методах предупреждения преступности). Уголовная политика в узком смысле — это уголовно-правовая политика, включающая в себя стратегию и тактику борьбы с преступностью только уголовно-правовыми средствами⁷⁷. Другие аспекты уголовной политики должны анализироваться в работах по уголовному процессу, уголовно-исполнительному праву, криминологии, а также в работах по различным спецкурсам, находящимся на стыках указанных научных дисциплин.

При всей традиционности предмета и задач уголовно-правовой политики (воздействие на преступность) существуют ее особенности, отличающие современные подходы к разработке уголовной политики от подходов относительно недавних (советских) времен. Это, во-первых, понимание ограниченной возможности уголовного законодательства и вообще правовых средств воздействия на преступность. Во-вторых, учет известных особенностей рыночной экономики. В-третьих, принятие во внимание главного социального противоречия современного российского общества — непозволительно резкого различия уровней доходов богатых и бедных. И, в-четвертых, приведение уголовного (а также уголовно-исполнительного и уголовно-процессуального) законодательства в соответствие с общепризнанными нормами и принципами международного права.

Уголовная политика в рассматриваемой сфере изначально закреплена в нормах Конституции Российской Федерации, Уголовного, Уголовно-исполнительного, Уголовно-процессуального кодексов РФ. Свое развитие и конкретизацию она получает в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ, особенно разъясняющих вопросы судебной практики. В соответствии со ст. 15 Конституции РФ правовым источником уголовной политики являются принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации. Наконец, к ним же следует отнести постановления Конституционного Суда Российской Федерации по вопросам проверки конституционных законов, примененных или подлежащих применению в конкретных делах; постановления Верховного Суда РФ (и решения других судебных органов, по конкретным делам; решения Европейского Суда по правам человека (Российская Федерация как участник Конвенции о защите прав человека и основных свобод признает юрисдикцию Европейского Суда по правам человека обязательной по вопросам применения указанной Конвенции и Протоколов к ней). Это — основные источники уголовно-правовой политики. Ее субъектами являются все ветви власти: законодательная, судебная и исполнительная. Место законодательной и судебной властей в разработке и проведении в жизнь уголовной политики определяется их ролью в разработке, принятии и применении уголовного законодательства. Исполнительная власть, олицетворяемая Правительством Российской Федерации в соответствии с п. «ж» ч. 1 ст. 14 Конституции РФ осуществляет (в том числе, и меры по обеспечению законности, прав и свобод граждан, охране собственности и общественного порядка, борьбе с преступностью). Следовательно, элементы уголовно-правовой политики могут содержаться и в постановлениях и распоряжениях Правительства Российской Федерации, принимаемых (в рамках своей компетенции) на основании и в исполнении Конституции Российской Федерации, федеральных законов, нормативных указов Президента Российской Федерации. Особенное значение при этом имеет реализация Правительством принадлежащей ему по Конституции РФ законодательной инициативы, так как большинство законопроектов, например, по внесению изменений и дополнений в действующее уголовное законодательство, поступающих в Государственную Думу, и затем принятых ею, исходит именно из Правительства Российской Федерации. На вершине пирамиды государственной власти Российской Федерации стоит Президент Российской Федерации, являющийся главой государства. В соответствии со ст. 80 Конституции РФ он «определяет основные направления внутренней и внешней политики государства», а следовательно и уголовной политики (уголовно-правовой, уголовно-исполнительной, уголовно-процессуальной, криминологической). В соответствии с этим определенные начала уголовной политики фиксируются в указах и распоряжениях Президента РФ (в том числе и при реализации им конституционного права законодательной инициативы при внесении законопроектов о внесении изменений и дополнений в федеральное уголовное законодательство), а также в его ежегодных посланиях Федеральному Собранию о положении в стране, об основных направлениях внутренней и внешней политики государства. В последних, т. е. в президентских посланиях (причем каждого из российских президентов) всегда находилось место и вопросам (в той или иной плоскости) уголовной политики. Правда, если сравнивать советский и постсоветский периоды, необходимо отметить, что доля не законодательного материала как источника уголовной политики в настоящий период значительно снизилась, что в принципе следует признать положительным как свидетельство реального продвижения к становлению правового государства. В значительной мере исчезла при этом и весомая доля партийности в формировании уголовно-политической концепции. В советский период основные направления уголовно-правовой политики выражались в программах КПСС и постановлениях ЦК КПСС и Советского правительства (относительно либерально-оптимистические содержание и цели в Программе КПСС 1961 г., напротив «закручивание гаек» в постановлении ЦК КПСС и СМ СССР «О мерах по усилению борьбы с преступностью» 1966 г.). В ту пору это закономерно вписывалось в конституционную норму о КПСС как правящей партии. Современные положение с этим вытекают из конституционной нормы о политическом многообразии, многопартийности и равенстве общественных объединений перед законом (ст. 13 Конституции РФ).

Заметно снизилась и идеологическая составляющая уголовной политики. Советская уголовная политика традиционно исходила из двух основных постулатов. Во-первых, как уже отмечалось, из идеологического противопоставления якобы реакционного по сущности уголовного права буржуазных (эксплуататорских) стран и принципиальной противоположности ему советского уголовного права как нового и высшего типа уголовного права. И, во-вторых, также из идеологизированного (и при этом вполне идеализированного) объяснения существования преступности в связи с существованием капиталистического (буржуазного) общества (строя) и вытекающего из него мифа о ликвидации преступности лишь в связи с наступлением коммунизма. В ходе сложных и неоднозначных процессов реформирования нашего общества в политической и экономической сферах постепенно произошел отказ от указанных идеологических мифов и представлений и в области уголовной политики.

Вместе с тем является ошибкой призыв вообще «устранить» идеологию из уголовного права (законодательства)⁷⁸. В уголовном праве как в законодательстве, так и в науке, идеология неизбежно и всегда будет являться необходимой составляющей. Любой закон, и уголовный в том числе, исходит из определенной идеологии. Советское уголовное законодательство свои нормативные установления связывало с определенной политико-классовой идеологией, что делалось путем объявления социалистических ценностей приоритетной задачей уголовного законодательства (при определении например, задач уголовного законодательства и понятия преступления). Постсоветское уголовное законодательство исходит из принципиально иной идеологии и иных принципов, опирающихся на приоритет общечеловеческих ценностей относительно всех других, включая и классовые (другое дело, как это удается реализовать в нормотворчестве и особенно в правоприменении), равную уголовно-правовую защиту всех форм собственности, рыночной экономики, соответствие уголовно-правовых запретов общепризнанным принципам и нормам международного права. И эта идеология является конституционной, так как нормативно закреплена в Конституции РФ (ст. 2, 8, 15, 17, 18). Разумеется, что все это относится к политике в любых ее формах и проявлениях, в том числе и к уголовной политике (политика без идеологии — это как управление в открытом море кораблем без навигационных приборов).

Как уже отмечалось, наука уголовного права тесно связана и с другими правовыми науками, особенно с криминологией и статистикой (уголовной). Криминология — это наука о состоянии, динамике и причинах преступности, мерах ее предупреждения. Криминология изучает преступность как социальное явление; личность преступника; разрабатывает конкретные меры предупреждения преступлений. С одной стороны, криминология основывается на уголовно-правовом содержании общего понятия преступления и законодательного определения отдельных видов преступлений (например, кражи, убийства, хулиганства). С другой стороны, криминологическая информация — необходимая предпосылка для изменения действующего уголовного законодательства. Значительный вклад в развитие отечественной науки уголовного права и криминологии внесла Нинель Федоровна Кузнецова.

Н. Ф. Кузнецова (1927—2010) — профессор, доктор юридических наук, Заслуженный деятель науки Российской Федерации, лауреат Государственной премии СССР в области науки. В 1950 г. окончила юридический факультет МГУ и поступила в аспирантуру. В 1953 г. защитила кандидатскую диссертацию по теме «Ответственность за приготовление и покушение на преступление», а в 1968 г. — докторскую диссертацию по теме «Преступление и преступность». С 1953 г. и до конца своей жизни — сотрудник кафедры уголовного права юридического факультета МГУ им М. В. Ломоносова (с 1985 по 1999 г. являлась заведующей этой кафедры). Внесла значительный вклад в развитие отечественной юридической науки (вырастила много отечественных и зарубежных юристов — специалистов в области уголовного права и криминологии — докторов и кандидатов юридических наук). Принимала непосредственное участие в подготовке уголовного законодательства (в том числе, Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, Уголовного кодекса РСФСР). Принимала активное участие в осуществлении реформы уголовного законодательства Российской Федерации, подготовке и принятии Уголовного кодекса РФ 1996 г. Автор более 250 научных работ (в сферу научных интересов Н. Ф. Кузнецовой входили: проблематика Общей части уголовного права, спорные вопросы квалификации преступлений, проблемы международного уголовного права, зарубежное уголовное законодательство).

Основные работы: «Значение преступных последствий» (1958), «Ответственность за приготовление к преступлению и покушение на преступление по советскому уголовному праву» (1958), «Уголовное право и мораль» (1967), «Преступление и преступность» (1969), «Современная буржуазная криминология» (1978), «Современное уголовное право ФРГ» (1981), «Проблемы криминологической детерминации» (1984), «Избранные труды» (2003), «Проблемы квалификации преступлений. Лекции по спецкурсу» «Основы квалификации преступлений» (2007) и др. Соавтор и ответственный редактор многочисленных учебников и курсов по уголовному праву и криминологии, комментариев к уголовному кодексу. Многие годы была членом Научно-консультативных советов при Верховном Суде Союза ССР и Российской Федерации. Была почетным председателем секции уголовного права и криминологии учебно-методического объединения по юридическому образованию высших учебных заведений России.

Уголовная статистика изучает количественную сторону преступности, ее структуру, состояние, динамику в целом и по отдельным видам преступлений. Данные уголовной статистики (как и криминологическая информация) позволяют уточнить эффективность действия соответствующих уголовно-правовых норм и учесть эти показатели при правотворческой корректировке уголовного закона.

Отечественная наука уголовного права тесно связана с деятельностью законодательных и правоприменительных органов. Эта связь, в частности, выражается в форме участия ученых-юристов в рабочих, консультативных и экспертных группах по подготовке проектов уголовного законодательства, а также в работе научно-консультативных и научно-методических советов руководящих органов суда и прокуратуры. Важное значение для практики имеют разработка и издание комментариев к уголовному кодексу.

В заключение — некоторые рекомендации по изучению уголовного права. В особенности хотелось бы остановиться на том, какими источниками нужно пользоваться при подготовке к семинарским и практическим занятиям, к зачетам и экзаменам по уголовному праву. Если иметь в виду, что первый учебник по уголовному праву был издан в России в 1863 г.⁷⁹, то следует отметить, что с этого времени и по настоящие дни (т.е. за прошедшие более чем 130 лет)⁸⁰ создана обширнейшая отечественная литература по уголовному праву (курсы, учебники, монографии, комментарии уголовного закона, учебные пособия, научные статьи). Конечно, судьба юридической литературы характерна тем, что с изменением законодательства, и в особенности с принятием таких кодифицированных законодательных актов, как, например, новый уголовный кодекс, она в определенной степени стареет. Однако это в большей мере относится к литературе по Особенной части уголовного права. Многие же работы по Общей части сохраняют свое непреходящее значение независимо от времени их создания и опубликования. Это объясняется тем, что в этих работах анализируются теоретические основы уголовного права и его основных уголовно-правовых институтов — преступления и наказания.

Бытие российской науки уголовного права продолжается в новых учебниках по уголовному праву, комментариях к уголовному кодексу, монографиях и научных статьях в юридической периодике (в частности в журналах «Государство и право», «Правоведение», «Законность», «Российская юстиция», «Уголовное право»), а также в различного рода сборниках научных трудов. Кроме того, изучение уголовного права (в том числе и на студенческой скамье) невозможно без изучения судебной практики по уголовным делам. Неоценимое значение в этом отношении имеет судебная практика, публикуемая в «Бюллетене Верховного Суда Российской Федерации».

При изучении российского уголовного права часто приходится обращаться к законодательным актам советского периода. В этом отношении проникновение в историю уголовного права облегчают следующие сборники документов:

1) Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917–1952 / под ред. И. Т. Голякова. М., 1953;

2) Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР (1953–1991 гг.). Ч. I: Законодательство СССР / под ред. В. П. Малкова. Казань, 1992; Ч. II: Законодательство РСФСР (1953–1991 гг.) / под ред. Я. С. Захарова. Казань, 1995;

3) Уголовное право. Библиография (1985–2006 годы) / под ред. А. Э. Жалинского. 2-е изд. М., 2007.

Для углубленного изучения определенных тем курса, при написании курсовых работ, рефератов и дипломных работ неоценимую помощь окажут следующие библиографические справочники:

1) Советское уголовное право: Библиография. 1917–1960 / под ред. И. И. Солодкина. Л., 1961;

2) Советское уголовное право: Библиографический справочник / сост. А. С. Горелик. М., 1983.

3.1. Отражение понимания проблемы преступления и наказания в художественной литературе как уточнение доктринальных подходов к ее изучению в уголовно-правовой науке

Говоря о теоретических источниках науки уголовного права, следует указать и на тесную ее связь с художественной литературой. Дело в том, что преступление (эта центральная категория уголовного права) нередко обнажает тайники человеческой души, делает видимой психологию поведения человека. Поэтому обращение к материалам судебной практики для классической литературы всех времен и народов является не просто обычным, а вполне закономерным. Достаточно вспомнить бессмертные творения А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого и В. Шекспира, Ф. М. Достоевского и Ч. Диккенса, Ф. Стендаля и Э. Золя, многих других выдающихся писателей. И в этом смысле, например, для проникновения в проблему мотива преступления прочтение «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» Достоевского не менее важно, чем изучение учебников уголовного права и специальной монографической и учебной литературы. Точно так же, например, постижение тоталитарной сути советского социалистического уголовного права и уголовной политики от времен Октябрьской революции и гражданской войны, сталинских репрессий 30-х гг. XX в., вплоть до так называемой хрущевской «оттепели» невозможно без внимательного прочтения и изучения книги «Архипелаг Гулаг» — этого настоящего историко-литературного подвига А. И. Солженицына.

Художественная литература (настоящая) — вовсе не служит лишь иллюстрацией к научному пониманию проблемы преступления и наказания. Более того, она может даже обогнать определенные доктринальные представления, в особенности в глубине подходов к социологии преступности.

Если иметь в виду «встроенность» проблемы преступления и наказания в художественную литературу, то следует исключить из этого явления советскую литературу в промежутках: примерно с середины 30-х гг. и до известной горбачевской «перестройки» 80-х гг. прошлого века. Почему именно с этого времени? Как было до того (т.е. во времена Гражданской войны, в 20-е гг.)? На эти вопросы постараемся ответить, ссылаясь на Варлама Шаламова (1907–1982 гг.), чье творчество для данной проблематики, по известным причинам (отбывал наказание в ГУЛАГе с 1929 и вплоть до 1953 г.) занимает особое место в художественном изображении лагерной (преступной) тематики и характеризуется предельной деромантизацией уголовного мира. Романтизация же, увы присуща (отмечено самим Шаламовым) даже многим великим писателям (у автора есть специальный очерк из цикла «Очерки преступного мира» — «Об одной ошибке художественной литературы»)⁸¹.

А дальше? Продолжение темы не последовало. С 30-х гг. феномен преступления и наказания перестал интересовать советских писателей как объект их художественного творчества. Произошло это не случайно. А было связано с навязанным партийными идеологами понятием социалистического реализма как специфического художественного метода литературы и искусства эпохи социализма. Этот термин в советской печати возник в 1932 г. («Литературная газета», 23 мая) и означал «эстетическое выражение социалистической осознанной концепции мира и человека, обусловленной эпохой борьбы за установление и создание социалистического общества. Изображение жизни в свете идеалов социализма обусловливает и содержание, и основные художественно-структурные принципы искусства социалистического реализма. Его возникновение и развитие связаны с распространением социалистических идей в разных странах, с развитием революционного рабочего движения…

Решающим при этом являлось признание роли классических традиций и понимание новых качеств реализма (социалистического), обусловленных как новизной жизненного процесса, так и социалистическим миропониманием советских писателей…» Понятие социалистического реализма сразу же получило широкое распространение и было закреплено I Всесоюзным Съездом советских писателей (1934 г.), на котором Горький говорил о новом методе как о творческой программе, направленной на реализацию революционных гуманистических идей: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле…»⁸²

«Литература и искусство социалистического реализма создали новый образ положительного героя — борца, строитель, вожака. Через него полнее раскрывается исторический оптимизм социалистического реализма: герой утверждает веру в победу коммунистических идей, несмотря на отдельные поражения и потери»⁸³. Понятно, что преступник никак не вписывался в эти представления. Он должен был исчезнуть из художественной литературы о строительстве социализма и фактически исчез — до наступления хрущевской «оттепели» (публикация в «Новом мире» рассказа А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича») и, в особенности, известной горбачевской «перестройки» 1980-х гг.

Такова на этот счет литературная действительность. В советскую художественную литературу проблема преступления и наказания во времена «перестройки» вернулась в начале, как отражение трагических страниц отечественной истории, связанной с особенностями событий революции и гражданской войны, коллективизации и индустриализации страны, известного террора 30-х и последующих годов. Чего нельзя исключить из «заслуг» перестроечного времени, то это объявленной Горбачевым и руководством КПСС «гласности». В ракурсе обсуждаемой проблемы — преступления и наказания — это, в первую очередь, проявилось в опубликовании на страницах популярных «толстых» журналов произведений русских, советских (в том числе репрессированных) и зарубежных писателей, ранее напечатанных либо за рубежом либо в «самиздате». Наиболее популярные журналы «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Наш современник», «Москва» и другие буквально в этом соревновались. Много в этом отношении было сделано и появившимися в стране негосударственными (частными) издательствами. Так, для советских людей стали доступны «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына, «Чевенгур» и «Котлован» А. Платонова, «Доктор Живаго» Б. Пастернака, «Жизнь и судьба» В. Гроссмана, произведения незаконно репрессированных в годы «большого террора» советских писателей (И. Бабеля, Б. Пильняка и др.), многое из литературного наследства русских писателей-эмигрантов, покинувших Родину в 20-е гг. (И. А. Бунина, Д. С. Мережсковского, В. В. Набокова, З. Н. Гиппиус, И. С. Шмелева, Б. К. Зайцева, М. А. Алданова и др.), книги русских религиозных философов первой трети XX в. (Н. А. Бердяева, В. В. Розанова, П. А. Флоренского и др.).

Вместе с тем период горбачевской перестройки для советской литературы означал если не отказ (пусть и неофициальный), то хотя бы какое-то отступление от принципа социалистического реализма, в соответствии с которым в литературе нет места для отражения такого пережитка капитализма как преступление. Другое дело (святое!) — великие стройки коммунизма и трудовые подвиги и героизм их участников. Перестройка же, по крайней мере, в тех параметрах, которые были провозглашены партийным руководством, волей-неволей предполагала воздействие и на преступность в стране и на ее причины. Разумеется, что далеко не каждому литератору удалось отразить такое социальное явление в своем творчестве, однако, к чести и совести советской литературы, возвращение этой столь естественной для русской классической литературы традиции, связано с именами таких выдающихся современных писателей, как, например, В. П. Астафьев и В. Г. Распутин. В последнее время едва ли не модой стала постановка вопроса о нужности или ненужности затеянной Горбачевым перестройки. Но стоит только прочитать такие произведения, опубликованные в тот период, как «Печальный детектив» В. П. Астафьева и «Пожар» В. Г. Распутина, то получим безальтернативный ответ: проблемы и политические, и экономические и, в особенности, нравственные были таковы, что перестройка была крайне необходима. Другое дело причины ее поражения (но это уже иной вопрос). И, как бы то ни было, с этого времени проблема преступления и наказания действительно вернулась в отечественную художественную литературу.

Каждый из великих (и менее великих) писателей вносит свое понимание проблемы преступления и наказания. Упомянем лишь некоторых.

Ф. М. Достоевский: мотив преступления и его возможное раздвоение. В «Преступлении и наказании» автор романа не дает однозначного ответа на вопрос, каким мотивом руководствовался при убийстве Раскольников: с одной стороны — «наполеоновский» мотив («тварь дрожащая или право имею»), а с другой — благотворительный (помочь нуждающимся близким). Решение писателя не вписывается в доктринальное (уголовно-правовое) решение этого вопроса, но является более точным с психологической точки зрения:

соучастие в преступлении («Братья Карамазовы»);

проблема смертной казни («Идиот»);

лишение свободы и его исполнение («Записки из Мертвого дома»);

проблема терроризма («Бесы»).

Лев Толстой: Безнравственность как основной признак преступления.

Поражает частота (если не постоянство) обращения великого писателя к использованию криминального сюжета. Он так или иначе вписывается в канву едва ли не всех его художественных произведений, в том числе и самых великих и потому известных. Даже в «Войне и мире» — этом необъятном по географически-историческому пространству романе, на котором решаются важнейшие, поистине мировые проблемы бытия, писатель находит место для изображения такого «мелкого» преступления, как кража (случай с пропажей кошелька Денисова интендантом Теляниным).

В «Анне Карениной» — это … Неужели даже там? В этом самом «любовном» романе Толстого, до сих пор трогающем сердца жителей всех стран света, издающемся едва ли не на всех основных языках и экранизируемом даже в современной Европе? Да, да и да. И в нем, разумеется, едва ли не скороговоркой, но тем не менее находится место для упоминания и о краже муки у мельника (линия Левина), и о взяточничестве (линия Стивы Облонского), и описания отставного солдата — вора и пьяницы, которого никто за это не брал в работники (линия Катавасова) и побоев, нанесенных братом Левина Николаем.

В «Воскресении» в основу сюжета положена история Катюши Масловой, подвергшейся необоснованному осуждению судом присяжных по обвинению ее в убийстве клиента-купца и завладение его деньгами. В действительности к преступлению она не имела никакого отношения. Клиент буквально замучил ее своими требованиями и грубым обращением с ней (даже бил ее). И она по совету коридорных служителей гостиницы, где все это происходило (Бочковой и Картинкина) всыпала купцу в вино принесенные ей этими коридорными «сонные» порошки, чтобы тот успокоился и уснул. Однако, как показала экспертиза трупа, это было ядовитое вещество, от которого тот умер. К завладению денег Маслова также не имела отношения (косвенные улики падали на коридорных). Интрига же романа заключается в том, что главный его герой князь Неклюдов, присяжный заседатель по делу Масловой, узнал в подсудимой когда-то соблазненную им девочку и жестоко бросивший ее на произвол судьбы, что впоследствии и привело ту к занятию проституцией. Неправосудный же приговор был вынесен присяжными по ошибке и недоразумению. В опросном листе при ответе на вопрос о том, что Маслова виновна, они забыли указать, «но без намерения лишить жизни», в результате чего она и была приговорена к 4 годам каторжных работ. В принципе роман посвящен несправедливости современного писателю российского судопроизводства.

В «Крейцеровой сонате» Толстой правдоподобно отразил содержание одного из таких значимых для судопроизводства обстоятельств убийства (в особенности для защиты), как внезапно возникшее у преступника сильное душевное волнение (аффект) и его роли в мотивации совершенного преступления и для назначения наказания.

В драме (из народной жизни) «Власть тьмы» Никита под нажимом своей матери и сожительницы совершает жестокое по исполнению убийство младенца, родившегося от его связи с падчерицей (мотив — избежать огласки этой связи, в том числе и скрыть эту связь от сватов жениха роженицы). Но психика его не выдерживает. Пьеса была основана на материалах уголовного дела в отношении крестьянина Ефрема Колоскова, с которым писатель при содействии Н. В. Давыдова дважды беседовал в тюрьме.

Совсем по иному криминальный мотив звучит в повести Толстого «Фальшивый купон», над которой писатель работал с большими перерывами много лет (1886–1904 гг.) Произведение посвящено не какому-то одному, как это обычно принято в художественной литературе, пусть даже и являвшегося для читателя привлекающим того по сюжету произведения преступлению (романтического характера, как например, у Лермонтова в «Маскараде» или детективно-интригующего либо социального значимого, будоражившего общество события — последнее отчетливо проглядывается в «Бесах» Достоевского). Нет, в «Фальшивом купоне» автор в художественной форме описывает целый «букет» самых разнообразных преступлений, особенностью которых является то, что одно совершенное преступление порождает второе, это второе — третье и так далее.

В чем же все-таки заключается «ключ» к столь занимавшему великого писателя криминальному сюжету (сюжетам)? Думается, что для него преступление являлось, в первую очередь, не столько нарушением Закона, сколько аморальным, безнравственным поведением, «грехом», и лишь потом преступлением как нарушением Закона. И по своим философско-религиозным взглядам писатель не просто отвергал наказание, а считал бесполезным таковое, не соединенное с раскаянием преступника и его верой в Христа. И именно нарушение нравственных начал, совершение «греха» неизменно (непременно) порождает преступление как нарушение Закона, и лишь осознание греховности содеянного способно (не вместо, а вместе с наказанием) содействовать возрождению личности совершившего преступление. В уголовно-правовой науке до сих пор идет спор о том, является или нет аморальность признаком преступления. Великий писатель давно решил этот вопрос. Для него преступление — это, в первую очередь, безнравственное поведение и уже поэтому общественно-опасное и наказуемое.

Известно, что Л.Толстой создал свою теорию «непротивления злу силой», основанную на его собственном толковании Евангелия. Считается, что это было одним из «чудачеств» великого писателя. Не все, однако, так просто. Толстой при этом никогда не оправдывал преступления и преступников, признавал исключительную опасность тяжких преступлений. Известно, что правительство пыталось бороться с революционным терроризмом (в особенности в период революции 1905 г.) путем только жестоких наказаний, вводя военно-полевые суды, применявшие смертную казнь не только за убийства, но и за такие корыстные преступления, как грабежи и захват помещичьих усадеб. Толстой же отмечал, что массовые смертные казни не решили и не могли решить ни одну социальную проблему, вызывавшую революционный терроризм. И как это не покажется странным, но к таким же, как и у Льва Толстого, выводам о неэффективности безразмерных репрессий, о том, что бесконечные смертные казни не способны предупредить революционные проявления террористического характера, в конце концов вынуждено было прийти и правительство. Это можно назвать обучением на своих ошибках. В 1907 г. военно-полевые суды были отменены, т. е. «голос» великого писателя был услышан верховной властью. Последующие события показали, что правительственный террор лишь «загнал» социальные проблемы, вызывавшие революционный терроризм, вглубь народной жизни и до отказа сжал пружину народного гнева. С началом Первой мировой войны пружина эта начала свое обратное сокрушающее действие, что вылилось в конечном счете в Октябрьскую революцию, гражданскую войну, красный и белый террор, масштабы которого нельзя даже и сравнивать с террором революции 1905 г.;

А. П. Чехов: «Остров Сахалин» как гражданский и литературный подвиг писателя;

А. Мельников-Печерский: о преступности в среде старообрядческого купечества («В лесах», «На горах»);

И. Бунин: любовь как мотив преступления (например, «Дело корнета Елагина» и некоторые новеллы из «Темных аллей»);

Блок и Есенин: преступность революции и ее отражение в поэзии (например, поэма А. Блока «Двенадцать» и поэма С. Есенина «Страна негодяев»);

Андрей Платонов: преступность коллективизации в сатирическом изображении («Ювенильное море» и «Котлован»);

Василь Быков: предательство как преступление — причины и мотивация (например, повести «Знак беды», «Сотников», «Обелиск»);

В. Д. Дудинцев: наука как преступление в сталинской эпохе («Белые одежды») .

Литература

Бибик О. Н. Введение в культурологию уголовного права. М., 2012.

Георгиевский Э. В. Истоки происхождения уголовного права в архаических обществах. Иркутск, 2006.

Георгиевский Э. В. Формирование и развитие общих положений древнерусского уголовного права. М., 2013.

Денисова А. В. Уголовное право в системе права. Самара, 2013.

Жалинский А. Э. Уголовное право в ожидании перемен. Теоретико-инструментальный анализ. 2-е изд. М., 2009.

Ковалев М. И. Советское уголовное право: курс лекций. Вып. I: Введение в уголовное право. Свердловск, 1971.

Кулыгин В. В. Этнокультура уголовного права. М., 2002.

Кудрявцев В. Н. Преступность и нравы переходного общества. М., 2002.

Курс советского уголовного права: в 6 т. / под ред. А. А. Пионтковского, П. С. Ромашкина, В. М. Чхиквадзе. Т. I: Уголовный закон. М., 1970. С. 7–48.

Лопашенко Н. А. Основы уголовно-правового воздействия. СПб., 2004.

Пикуров Н. И. Уголовное право в системе межотраслевых связей. Волгоград, 1998.

Спиридонов Л. И. Социология уголовного права. М., 1986.

Уголовное право. Часть Общая. Т. I: Уголовный закон. Преступление. Уголовная ответственность / под ред. И. Я. Козаченко. Екатеринбург, 1991. С. 4–31.

Уголовное право. Общая часть. Преступление. Академический курс: в 10 т. Т. I. Понятие уголовного права. Механизм уголовно-правового регулирования / под ред. Н. А. Лопашенко. М., 2016; Уголовное право. Общая часть. Преступление. Академический курс: в 10 т. Т. II. Система, источники и структура уголовного права. Принципы уголовного права / под ред. Н. А. Лопашенко. М., 2016

Филимонов В. Д. Генезис уголовно-правового регулирования. М., 2015.

Флетчер Дж., Наумов А. В. Основные концепции современного уголовного права. М., 1998.

Глава II.
ПРИНЦИПЫ УГОЛОВНОГО ПРАВА

Задачи, стоящие перед уголовным правом, решаются на основе его принципов, т. е. основных, исходных начал, в соответствии с которыми строятся как его система, так и в целом уголовно-правовое регулирование. Правовые принципы в общей теории государства и права обычно увязываются с идеями, фиксирующими представление о том, каким право должно быть, об идеальном праве. Первоначально любые правовые принципы действительно выводятся из правосознания. И в этом смысле правосознание служит основой любого правотворческого процесса. Однако не следует думать, что с созданием системы права принципы права остаются в неизменном виде. Зафиксированные в нормах права, они получают новую нормативную жизнь и новое нормативное содержание. Принципы правового сознания — это принципы-идеалы, принципы — гипотезы законодателя. Принципы, которые прямо или чаще всего косвенно зафиксированы в нормативных актах, не обязательно совпадают с принципами в первом значении.

Принципы реализации правовых норм (особенно в практической деятельности органов и должностных лиц) объединяют принципы правосознания, предшествующие образованию писаного права, и принципы «обновленного» правосознания, вытекающие не только из первоначальных представлений о будущем праве, но и из фактического его содержания и результатов его применения.

Конкретное содержание принципов и их перечень и в общей теории права, и в уголовном праве понимаются неоднозначно. Как правило, они подразделяются на общие (присущие системе права в целом и приобретающие в той или иной отрасли свое специфическое содержание) и специальные (отраслевые), раскрывающие качественные особенности правового регулирования отдельной отрасли права. Однако в последнее время в уголовно-правовой науке была высказана и иная точка зрения, отрицающая необходимость выделения специальных (отраслевых) принципов уголовного права. Она аргументируется тем, что общеправовые принципы действуют через отраслевые, а специфические отраслевые принципы являются не чем иным, как своеобразным преломлением общеправовых принципов⁸⁴. С этой позицией следует согласиться. Она учитывает не только процесс дифференциации отраслей права как тенденцию развития его системы, но и одновременный процесс их интеграции, отражающий обратную тенденцию. В связи с этим большинство отраслевых принципов имеют, как правило, свои аналоги в других отраслях права и перестают быть сугубо специальными (отраслевыми)⁸⁵.

В УК РФ законодательно сформулированы следующие принципы уголовного права:

законности;

равенства граждан перед законом;

вины;

справедливости;

гуманизма.

Следует отметить, что в прежних (советских) уголовных кодексах не было ни законодательного перечня таких принципов, ни их нормативного определения (впервые законодательный перечень принципов уголовного права был дан в Основах уголовного законодательства Союза ССР и республик 1991 г., не вступивших в силу в связи с распадом Советского Союза).

Принцип законности сформулирован в ст. 3 УК РФ:

«1. Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только настоящим Кодексом.

2. Применение уголовного закона по аналогии не допускается».

Принцип законности — конституционный принцип уголовного права. Статья 15 Конституции РФ гласит, что «органы государственной власти, органы местного самоуправления, должностные лица, граждане и их объединения обязаны соблюдать Конституцию Российской Федерации и законы». Применительно к уголовному праву этот принцип трансформируется в первую очередь в принцип «нет преступления без указания о том в законе» (уголовном). Он означает, что к уголовной ответственности может быть привлечено лишь лицо, совершившее запрещенное уголовным законом общественно опасное деяние. Согласно данному принципу аналогия преступлений и наказаний в российском уголовном праве не допускается. Аналогией закона называется восполнение пробела в праве, когда закон применяется к случаям, прямо им не предусмотренным, но аналогичным тем, которые непосредственно регулируются этим законом.

Убедительный пример применения аналогии уголовного закона уже в постсоветские времена приводит выдающийся современный российский адвокат С. Л. Ария. Летом 1997 г. Военной коллегией ВС РФ было рассмотрено в суде первой инстанции дело по обвинению бывшего начальника Главка Минобороны С. в измене Родине в форме шпионажа и других преступлениях. Измена Родине квалифицировалась по п. «а» ст. 64 УК РСФСР. В своей защитительной речи С. Л. Ария отметил: «Закон, по которому С. обвиняется в измене (ст. 64 УК РСФСР), предусматривает действия только против Союза ССР, против его суверенитета, территориальной целостности и обороноспособности. Но в 1993 г., о котором идет речь в обвинении, никакого преступления против Союза ССР уже нельзя было совершить — не осталось ни суверенитета, ни территориальной целостности, ни, к сожалению, обороноспособности. Одни руины. И не по вине С. Поэтому вам приходится судить С. по закону, буква которого никак к нему не подходит, т. е. по аналогии. А применение уголовного закона по аналогии, вопреки его тексту, запрещено ст. 3 действующего ныне Уголовного кодекса»⁸⁶.

Принцип равенства граждан перед законом раскрывается в ст. 4 УК РФ: «Лица, совершившие преступления, равны перед законом и подлежат уголовной ответственности независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств». Этот принцип также является конституционным, так как основан на ст. 19 Конституции РФ.

Данный принцип характеризуется специфическим уголовно-правовым содержанием. В этом случае равенство проявляется только в одном: в том, что все лица, совершившие преступления, независимо от указанных в ст. 4 УК РФ характеристик, равным образом, т. е. одинаково, подлежат уголовной ответственности. Вместе с тем этот принцип не означает их равной ответственности и наказания, т. е. равных пределов и содержания уголовной ответственности, и наказания. И это различие может заключаться, например, и в поле или возрасте лица, и в его служебном положении. Так, например, к женщинам, в отличие от мужчин, не может быть применена смертная казнь (это наказание не может также применяться к мужчинам, достигшим к моменту вынесения судом приговора 65 лет, и к лицам, совершившим преступление в возрасте до 18 лет, — ст. 59 УК РФ). Совершение преступления лицом с использованием своего служебного положения может влечь повышенное наказание (например, ч. 3 ст. 160 УК РФ).

Нельзя при этом не упомянуть расхождение конституционной и уголовно-правовой формулировок о равенстве всех перед законом и судом (ст. 19 Конституции РФ, ст. 4 УК РФ), явно образующих барьер для реализации этого принципа законодательством о депутатском иммунитете (в первую очередь депутатов Государственной Думы и членов Совета Федерации Федерального Собрания РФ)⁸⁷. Проиллюстрируем это лишь на судьбе уголовного дела в отношении создателя скандально известной финансовой пирамиды «МММ» С. М. Мавроди.

В августе 1994 г. Мавроди был арестован по обвинению в неуплате налогов. За решеткой он пробыл недолго. Мавроди был избран депутатом Государственной Думы и автоматически стал неприкасаемым для правоохранительных органов. В 1995 г. он своими коллегами-законодателями был лишен депутатской неприкосновенности (на коллег больше всего повлияло, что фактически он не выполнял обязанности депутата), но к этому моменту он скрылся и был задержан только в 2003 г.

Принцип вины (ст. 5 УК РФ) означает, что лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина (понятие вины, а также умысла и неосторожности как ее форм будет рассмотрено в главе X «Субъективная сторона преступления»). Объективное вменение, т. е. уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается. Ни одно деяние, совершенное невиновно, какие бы тяжкие последствия оно ни причинило, не может рассматриваться как преступление. Вменение в вину невиновного деяния, т. е. такого, общественную опасность которого лицо не предвидело и не могло предвидеть, было бы лишено какого-либо воспитательного и предупредительного значения и поэтому является неприемлемым. Субъективное вменение есть элементарнейшее условие правильной социально-правовой оценки поведения человека вообще и преступного в частности.

Принцип гуманизма раскрывается в ст. 7 УК РФ: «1. Уголовное законодательство Российской Федерации обеспечивает безопасность человека.

2. Наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицам, совершившим преступление, не могут иметь своей целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства».

Уголовная ответственность и наказание не преследуют цели отомстить лицу, совершившему преступление, причинить ему физические страдания, унизить его человеческое достоинство. Осуждая виновного, применяя к нему наказание, государство стремится исправить лицо, совершившее преступление, вернуть его к общественно полезной деятельности, оказать предупредительное воздействие на других лиц.

Гуманизм российского уголовного права проявляется также в отрицании жестоких, мучительных и позорящих наказаний⁸⁸. Последнее отражено и в Конституции РФ: «Никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию» (ст. 21).

Принцип гуманизма в уголовном праве связан и с существованием института освобождения от уголовной ответственности и наказания. Случаи применения такого освобождения вовсе не означают какого-то снисхождения к преступникам или попустительства им. Нет, уголовно-правовое проявление гуманизма имеет вполне практический характер и в отдельных случаях может иметь бо`льшее значение, чем меры карательные. Например, в соответствии с примечанием к ст. 205 УК РФ лицо, участвовавшее в подготовке акта терроризма, освобождается от уголовной ответственности, если оно своевременным предупреждением органов власти или иным способом способствовало предотвращению акта терроризма и при условии, что в действиях этого лица не содержится иного состава преступления. Очевидно, что существование такой нормы способно вызвать у некоторых правонарушителей стремление прекратить начатую преступную деятельность. Иной раз этот мотив может оказаться более сильным, чем возможность применения к нему строгих уголовно-правовых санкций.

В обществе, к сожалению, распространен обывательский взгляд на жестокость и кару как на лучшее средство искоренения преступности. Но еще более ста лет тому назад К. Маркс отмечал: «...история и такая наука, как статистика, с исчерпывающей очевидностью доказывают, что со времени Каина мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием. Как раз наоборот!»⁸⁹ Известно, что мир (как Запад, так и Восток) использовал в борьбе с преступностью самые жестокие методы и средства (в том числе и самые мучительные способы смертной казни — сожжение, колесование, четвертование, сажание на кол, вырывание внутренностей из живого тела и т. п.), но все это не привело к желаемым результатам. С развитием цивилизации от таких мер пришлось отказаться. Преступность во многом носит социальный характер (что не отрицает значения биологических факторов в детерминации индивидуального преступного поведения), и, чтобы бороться с ней, необходима длительная и упорная работа по воздействию на ее социальные причины. Поэтому усиление борьбы с преступностью не означает обязательного усиления карательной стороны уголовного закона. Напротив, в борьбе с преступлениями, не представляющими большой общественной опасности, значительный успех может достигаться именно применением мер воздействия, не связанных с лишением свободы, с изоляцией осужденного от семьи, производственной обстановки и общества. Поэтому строгие меры наказания, применяемые к опасным преступникам (например, длительные сроки лишения свободы), сочетаются как с применением наказаний, не связанных с изоляцией от общества, так и с развитием института условного осуждения, институтов освобождения от уголовной ответственности и наказания, применяемых к лицам, совершившим менее опасные преступления. В конечном счете принцип гуманизма предполагает установление в уголовном праве и применение минимума принудительных мер, необходимых для защиты интересов личности, общества и государства от преступных посягательств и предупреждения преступлений.

Принцип справедливости раскрывается в ст. 6 УК РФ:

«1. Наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, должны быть справедливыми, то есть соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного.

2. Никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление».

Принцип справедливости означает, что наказание или иная мера уголовно-правового воздействия, примененная к лицу, совершившему преступление, должна быть справедливой, т. е. соответствовать тяжести преступления, конкретным обстоятельствам совершения преступления и особенностям личности преступника. Этот принцип означает максимальную индивидуализацию ответственности и наказания. Возможность реализации этого принципа заключается в самом содержании уголовного закона. Так, санкции уголовно-правовых норм носят относительно-определенный (предусматривают наказание в определенных пределах) или альтернативный (предусматривается не один, а несколько видов наказания) характер. Еще более широкие пределы индивидуализации ответственности виновного установлены в статьях Общей части УК РФ (например, в ст. 60–85), которые позволяют при наличии определенных обстоятельств существенно смягчить ответственность и наказание виновного либо освободить его от уголовной ответственности и наказания.

Положение ч. 2 ст. 6 УК РФ о том, что никто не должен нести уголовную ответственность за одно и то же преступление дважды, является воспроизведением нормы конституционной права, выраженной в ст. 50 Конституции РФ: «Никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление», что делает этот принцип конституционным.

Справедливость в уголовном праве в известном смысле аккумулирует в себе и другие важнейшие его принципы, и в первую очередь принципы законности, равенства граждан перед законом и гуманизма. Каждый из указанных принципов имеет, как отмечалось, свое специфическое содержание. Вместе с тем каждый из них характеризует определенную качественную сторону (или аспект) справедливости в уголовном праве, без которой нет и не может быть справедливости в целом. Так, нет справедливости, если при отправлении правосудия по уголовному делу нарушаются законность, принцип равенства граждан перед законом, принцип гуманизма. Таким образом, справедливость можно рассматривать и как обобщающий принцип или обобщающее начало уголовного права.

Помимо сформулированных непосредственно в уголовном законе, в науке уголовного права традиционно выделяются и другие принципы. Среди них особое значение имеет принцип неотвратимости ответственности. Он означает, что всякое лицо, совершившее преступление, подлежит наказанию или иным мерам уголовно-правового воздействия, предусмотренным уголовным законом⁹⁰. Смысл этого принципа заключается в том, что неотвратимость ответственности есть лучший способ проявления предупредительного воздействия уголовного закона и его применения. В советские времена этот принцип превратился в расхожий лозунг, освященный именем основоположника Коммунистической партии и Советского государства. Хотя справедливости ради необходимо сказать, что В. И. Ленин на авторство вовсе не претендовал, сказав, что мысль эта давно известна⁹¹. Истоки ее и в самом деле можно отыскать еще у древнегреческих философов Платона и Аристотеля. В законченной же форме она была выражена в книге выдающегося итальянского просветителя и гуманиста XVIII в. Чезаре Беккариа: «Одно из самых действительных средств, сдерживающих преступление, заключается не в жестокости наказаний, а в их неизбежности... Уверенность в неизбежности хотя бы и умеренного наказания произведет всегда большее впечатление, чем страх перед другим, более жестоким, но сопровождаемый надеждой на безнаказанность»⁹².

Следует отметить, что признание неотвратимости ответственности принципом уголовного права представляет собой тот случай, когда обыденное правосознание рядового гражданина не только не расходится с высокими идеями великих изобретателей и проповедников этого принципа, но и вполне соответствует им. Известно, что о силе власти граждане судят не по степени «чрезвычайности» ее полномочий, а больше как раз по тому, насколько этой власти удается реализовать указанный принцип. К сожалению, современные реалии нашего общества с этой точки зрения, увы, мягко говоря не впечатляют. Раскрываемость преступлений уж слишком не совпадает с их динамикой. Так, выступая на расширенном заседании коллегии МВД РФ, Президент России Д. А. Медведев сказал: «Пока удается раскрыть лишь каждое второе преступление. Не раскрытыми остается более 1,3 млн преступлений, из них каждое четвертое — тяжкое и особо тяжкое»⁹³. К тому же надо иметь в виду, что зарегистрированные преступления вовсе не отражают их действительное количество. Отдельные специалисты в области латентной (скрытой) преступности полагают, что «надводная» часть «айсберга», т. е. зарегистрированная преступность, вполне сопоставима с его «подводной» частью — незарегистрированной преступностью. Причин этого много, и не последними из них являются следующие. Во-первых, от советского социалистического прошлого нам в наследство досталась традиция правоохранительных органов приукрашивать статистику преступности, связанная с требованиями властей, обращенными к этим органам, снижать показатели преступности. Во-вторых, граждане, разуверившиеся в восстановлении справедливости с помощью правоохранительных органов, не надеясь, что преступники будут пойманы и наказаны, не всегда стали и обращаться по поводу совершенных в отношении них преступлений. Как бы то ни было, но сегодня один из важнейших принципов уголовного права — неотвратимость ответственности — не то что забыт, но кажется в настоящее время настолько нереальным, что будто бы и вспоминать его не стоит. Хотя причины этого достаточно серьезны, они, на наш взгляд, вовсе не являются непреодолимыми.

Правоохранительные органы с помощью средств массовой информации сумели убедить общественное мнение, что с нынешним уровнем преступности и коррупции они не справляются потому, что в этом им мешают уголовный и уголовно-процессуальный законы, отставшие от жизни, что нужны другие, чрезвычайные законы. 14 июня 1994 г. Президент РФ, поддавшись этим настроениям, издал Указ № 1226 «О неотложных мерах по защите населения от бандитизма и иных проявлений организованной преступности»⁹⁴, где в противоречие с уголовно-процессуальным законодательством были значительно расширены права органов министерств и управлений внутренних дел и управлений федеральной службы контрразведки, связанные с серьезным ограничением прав человека (продление срока задержания подозреваемого и обвиняемого до 30 суток, придание доказательственного значения результатам оперативно-розыскной деятельности, разрешение на досмотр транспортных средств, их водителей и пассажиров и т. д.). Однако эти меры, действительно чрезвычайные, не смогли сколь-нибудь серьезно воздействовать на преступность. То же можно сказать и о время от времени реанимирующемся привлечении военнослужащих Российской Армии к патрулированию улиц и площадей с целью предупреждения преступлений. Последнее, конечно, может оказать влияние на так называемую уличную преступность, в основном на хулиганство и другие преступления, а также административные правонарушения против общественного порядка. Основная же масса самых тяжких преступлений — умышленных убийств, изнасилований, разбоев, вымогательств — совершается вовсе не на маршрутах предполагаемого патрулирования военнослужащих. Что же касается ликвидации незаконных формирований и преступных групп, изъятия у них оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и наркотиков, то успех в реализации этих задач может быть только результатом тщательной и кропотливой разработки оперативных мероприятий, требующих высочайшего профессионального мастерства, которое пока только накапливается у работников соответствующих служб.

Недостатки борьбы с коррупцией также обычно объяснялись недостатком (иногда даже отсутствием) законодательной базы. Само понятие коррупции — понятие вовсе не уголовно-правовое, а собирательное, определяющее правонарушения самого различного вида — от дисциплинарных до уголовно-правовых. Коррупция (от лат. corruptio) есть подкуп, продажность должностных лиц, т. е. продажность чиновников различного ранга: от высших до мелких, их возможные корыстные злоупотребления, связанные с извлечением выгоды из своего служебного положения. Поэтому вполне антикоррупционными нормами УК РФ являлись и являются в первую очередь нормы о должностных преступлениях: о злоупотреблении должностными полномочиями (ст. 285), о превышении должностных полномочий (ст. 286), о получении взятки (ст. 290), о служебном подлоге (ст. 292). И здесь дело не столько в отсутствии новых законов, сколько в том, что и старые не применяются. Еще в 1992 г. Президент РФ издал Указ от 4 апреля 1992 г. № 361 «О борьбе с коррупцией в системе государственной службы»⁹⁵. Нормативный акт, в соответствии с которым государственным чиновникам многое запрещено, был бы хорош, если бы он выполнялся. Однако Указ был сам по себе, а коррупция в сфере государственной службы — сама по себе.

Перед принятием новой Конституции РФ опять-таки с помощью СМИ надежды в борьбе с коррупцией и организованной преступностью связывались с сильной исполнительной властью, которой мешает власть представительная. Считалось, что, победив последнюю, можно будет победить и коррупцию. Это было воистину трагическое заблуждение, к сожалению, воплощенное в новой Конституции РФ. Наша Россия как раз всегда знала одну лишь власть — исполнительную, причем не просто сильную, а сильнейшую. Так было и при Николае I, и при Сталине, и при его преемниках, вплоть до Андропова. Прочтите книгу французского аристократа маркиза де Кюстина о России 1839 г. В русском переводе эта книга называется «Николаевская Россия». В обсуждаемом здесь аспекте эта книга актуальна и сегодня: она словно бы о нас, о наших проблемах коррупции, порожденной уже современной бесконтрольной исполнительной властью. Кстати говоря, сам Николай I признавал свое императорское бессилие перед всесильной чиновничьей бюрократией. Кажется, с опозданием признал всесилие чиновничьего аппарата и первый Президент РФ⁹⁶. Поэтому печальный опыт досоветской, советской и нынешней постсоветской России (в отличие от обнадеживающего опыта цивилизованных демократических государств) свидетельствует о том, что только сильная представительная власть дает единственную надежду на выявление массовой коррупции, питающей организованную преступность, особенно в высших эшелонах власти. Каждодневная возможность коррупции как раз и содержится в повседневной рутинной работе представителей исполнительной власти — от высших до мелких чиновников. Для борьбы с коррупцией, имеющей своей почвой решение конкретных вопросов и приватизации, и лицензирования, и налогообложения, в первую очередь нужна политическая воля первых лиц государства, которой не было и в помине. Требуется решительное сокращение бюрократического аппарата, выросшего в период правления наших «демократов» до таких размеров, которые и не снились партократам бывшего Советского Союза. Нужно принятие не столько уголовных законов, сколько тех, которые лишили бы аппарат возможности использовать свое служебное положение в корыстных целях. Ну а главное — это быстрее исправить перекосы экономической реформы, создающие питательную базу коррупции и преступности. Надо провести настоящую реформу органов внутренних дел⁹⁷, в основе которой должны лежать иные подходы к кадровому и материальному оснащению этих органов. Американский Президент (Клинтон) свой «чрезвычайный» закон связал с расширением полицейского корпуса на 100 тыс. человек, со строительством новых тюрем, с повышением финансирования учреждений по ресоциализации осужденных и отбывших наказания. Закон этот «стоил» 30 млрд долларов. Однако Президент США смог найти средства — за счет аннулирования в течение пяти лет 200 тыс. федеральных должностей⁹⁸. Учитывая, как уже отмечалось, размер нашего чиновничьего аппарата, материальные резервы для привлечения средств к делу борьбы с преступностью у нас тоже имеются. Так что о принципе неотвратимости наказания надо вспомнить всерьез.

Литература

Ковалев М. И. Советское уголовное право: курс лекций. Вып. I: Введение в уголовное право. Свердловск, 1971.

Кудрявцев В. Н., Келина С. Г. Принципы советского уголовного права. М., 1988.

Мальцев В. В. Принципы уголовного права. Волгоград, 2001.

Уголовный закон. Опыт теоретического моделирования / под ред. В. Н. Кудрявцева и С. Г. Келиной. М., 1987.

Уголовное право. Часть Общая. Т. I: Уголовный закон. Преступление. Уголовная ответственность / отв. ред. И. Я. Козаченко. Екатеринбург, 1991.

Уголовное право. Общая часть. Преступление. Академический курс: в 10 т. Т. II. Система, источники и структура уголовного права. Принципы уголовного права / под ред. Н. А. Лопашенко. М., 2016

Филимонов В. Д. Принципы уголовного права. М., 2002.

Глава III.
ИСТОРИЯ РОССИЙСКОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

1. История российского уголовного законодательства

История российского уголовного законодательства неразрывно связана с историей российской государственности. Оно всегда четко отражало специфику политического и экономического содержания основных государственно-правовых институтов определенного периода. В связи с этим периоды развития уголовного законодательства органически совпадают с основными этапами развития российского государства. Соответственно, история развития российского уголовного законодательства с некоторой условностью может быть разделена на три периода:

уголовное законодательство досоветского периода (до октября 1917 г.);

советское социалистическое уголовное право;

постсоциалистическое уголовное право (этот этап начинается с принятия Конституции РФ, т. е. с конца 1993 г., хотя первые изменения в этом направлении в УК РСФСР были внесены еще в конце 1991 г.)⁹⁹.

Н. Ф. Кузнецова называла эту периодизацию странной, так как, по ее мнению, «основания рубрикации не ясны»¹⁰⁰, нам же представляется, что основания такой периодизации предельно просты. Первый период охватывает законодательство, соответствующее общественно-экономическим формациям, основанным на частной собственности (при желании его можно дополнительно подразделить на два этапа, соответствующих феодализму и капитализму как разновидностям указанных общественно-экономических формаций, что, однако, не меняет сути дела). Второй период связан с существованием социалистической общественно-экономической формации и третий — с формацией постсоциалистической. Что же до упрека Н. Ф. Кузнецовой относительно неравноценности выделенных периодов по времени, то упрек здесь надо предъявлять истории.

Заметим также, что периодизация, предлагаемая в свою очередь Н. Ф. Кузнецовой, представляется нам куда более любопытной. Во-первых, история российского уголовного законодательства почему-то свелась лишь к истории ХХ в. (куда делся предшествующий многовековой период, не понятно). Во-вторых, излишняя, на наш взгляд, дробность периодизации (девять периодов) привела к тому, что в один этап (период) объединено уголовное законодательство периодов перестройки (1985–1991 гг.) и «реставрации капитализма» (1991–1998 гг.). Известно, что период перестройки вписывался в один общественно-политический и экономический строй — социализм, принципиально отличный от капитализма.

История российского уголовного права (как и любого права вообще) запечатлена в основных памятниках этого права. Кратко охарактеризуем их содержание.

1.1. Досоветский период

Договоры Руси с Византией. Основным правовым памятником Древней Руси является Русская Правда. Однако первыми письменными правовыми памятниками, содержащими и уголовно-правовые нормы, признаются русско-византийские договоры, в первую очередь договоры Олега 911 г. и Игоря 944 (945) г.¹⁰¹

Договор 911 г. был заключен киевским князем Олегом после его успешного похода на столицу Византии Царьград. В нем, в частности, регламентировалась ответственность за убийство, за нанесение ударов мечом или другим орудием, кражу и грабеж. В случае убийства (в равной степени, если оно совершено русским в отношении христианина или наоборот) убийца подлежал смерти прямо на месте преступления. В случае побега имущество убийцы (того, у которого есть имущество) переходило к законному родственнику и жене убитого. Если же сбежит неимущий убийца, то в случае его поимки он подлежит смерти. Если же кто ударит другого мечом или побьет другим орудием, то должен заплатить потерпевшему «по обычаю русскому 5 литров серебра» (неимущий преступник обязан был отдать все, что было при нем, вплоть до одежды, в которую он был одет; в случае, если этого окажется недостаточно, он, согласно своей вере, должен поклясться, что никто не может ему помочь выплатить недостающее, и в этом случае его судебное преследование прекращалось). Если вор будет схвачен потерпевшим во время кражи и окажет при этом сопротивление и будет убит, то такое причинение смерти признавалось правомерным. Если же вор отдается без сопротивления в руки потерпевшего и будет связан, то должен будет возвратить похищенное в тройном размере. Такое же наказание полагалось и в случае завладения чужим имуществом с причинением потерпевшему насилия и страданий.

Договор 911 г. содержал и нормы, которые можно считать зачатками будущих норм международного уголовного права об экстрадиции (выдаче преступников). В соответствии с ним преступники, бежавшие из Руси и схваченные в Греции, должны были быть насильственно возвращены на Русь. Такое же обязательство возлагалось и на русскую сторону: в случае поимки там преступника, совершившего преступление в Греции, тот должен был насильственно возвращен в Грецию.

Договором Игоря 944 г. вносились некоторые изменения в договор 911 г. Так, например, запрещалась расправа над убийцей (причинение ему смерти) на месте преступления. За покушение на грабеж наказание снижалось с взысканием с виновного не тройной (по договору 911 г.), а двойной стоимости похищенного имущества, а за кражу потерпевший получал не тройную стоимость, а саму похищенную вещь или ее стоимость (в случае если эта вещь была найдена; если же вор успел ее продать, то с него взыскивалась двойная стоимость вещи). Эти изменения следует признать для законодателей шагом вперед в направлении прогрессивных начал уголовного права. Договор 944 г. содержал зачатки норм международного уголовного права об ответственности за неоказание помощи потерпевшим кораблекрушение на море. Под угрозой наказания он запрещал присвоение какого-либо имущества с такого корабля или обращение в рабство членов экипажа.

Русская Правда. Основным правовым памятником Древней Руси является Русская Правда. Пространная редакция Правды (памятник дошел до нас в двух редакциях — краткой и пространной) сложилась не позднее XIII в.¹⁰² Русская Правда, отражавшая процесс феодализации Киевской Руси, содержала в себе нормы в основном гражданского, уголовного и процессуального права. Преступление в ней обозначалось термином «обида», под которой понималось причинение потерпевшему материального или морального вреда. Содержание обиды (ее оценка) зависело от сложившихся обычаев. Все преступления (обиды) делились на два рода — против личности и имущественные. Субъектом преступления мог быть любой человек, кроме холопа (последние — это феодально зависимые люди, приближавшиеся по своему правовому положению к рабам). За действия холопа отвечал его господин. Правда, в отдельных случаях потерпевший мог расправиться с холопом-обидчиком и без обращения к властям. Русская Правда существенно ограничивала кровную месть, что свидетельствовало о процессе усиления государственных начал уголовного наказания, резком возрастании роли князя и княжеского суда.

В Русской Правде еще не существовало возрастного ограничения уголовной ответственности; не был известен и институт вменяемости, но уже были заложены основы института индивидуализации ответственности и наказания. Так, убийство при разбое наказывалось гораздо строже, чем убийство в драке. В этом документе можно отыскать и зачатки института соучастия в преступлении: например, размер наказания зависел от того, было ли совершено преступление в одиночку или несколькими лицами.

Высшей мерой наказания являлись «поток и разграбление». В разные времена эта мера понималась по-разному. Это могло означать и убийство осужденного, и разграбление его имущества, и изгнание с конфискацией имущества, и продажу в холопы. Второй по тяжести мерой наказания была вира, т. е. своеобразный денежный штраф в пользу князя. Вира обычно назначалась за убийство (за убийство простого свободного человека — 40 гривен, за убийство представителя княжеской администрации — 80 гривен). За большинство преступлений наказанием была продажа, т. е. также денежный штраф, размеры которого различались в зависимости от совершенного преступления.

Псковская судная грамота и Новгородская судная грамота — памятники уголовного права Пскова и Новгорода XIII–XV вв. Эти памятники развивали основные положения Русской Правды и отражали социально-политические условия периода феодальной раздробленности Руси. Они являлись важнейшими законодательными документами Псковской и Новгородской феодальных республик, носивших определенные черты демократического государственного устройства. По сравнению с Русской Правдой эти памятники уже ничего не говорят о кровной мести. В Псковской грамоте значительно изменилось понятие преступления. Преступным признавалось посягательство не только на личность и имущество, но и иное запрещенное законом деяние, в том числе направленное против органов власти. Субъектами преступления по Псковской грамоте могли быть все свободные, хотя бы и феодально зависимые люди (о холопах эта грамота не упоминает). В Псковской грамоте уже содержится упоминание о государственных преступлениях (таковым являлся, например, «перевет», т. е. государственная измена), о некоторых преступлениях против суда, более детально формулируется ответственность за имущественные преступления (одним из наиболее опасных был поджог, за который полагалась смертная казнь).

Судебник 1497 г. Этот памятник относится к периоду усиления центральной власти, преодоления феодальной раздробленности, что в первую очередь было вызвано усилением экономических связей между русскими землями. Судебник был утвержден великим князем Иваном III и его Боярской думой. Преступление в нем именуется «лихим делом». По Судебнику холоп мог уже быть субъектом преступления и самостоятельно отвечать за свои поступки и преступления. Дальнейшее развитие получила система преступлений, в частности, выделялись государственные и имущественные преступления. К первым Судебник относил крамолу (например, отъезд бояр от великого князя к другому князю) и подым (это, по-видимому, призывы к восстанию против властей). Эти государственные преступления карались смертной казнью. К имущественным преступлениям относились разбой, татьба, истребление и повреждение чужого имущества, к преступлениям против личности — убийство (душегубство), оскорбление действием и словом. Наказания ужесточались. Судебник предусматривал два вида казни — смертную и торговую. Виды первой законом не регулировались (практически же она исполнялась в виде повешения, отсечения головы, утопления). Торговая казнь заключалась в битье кнутом на торговой площади и нередко влекла за собой смерть наказуемого. Как и Русская Правда, Судебник допускал такое наказание, как продажа, но уже только как дополнительное, т. е. в сочетании с торговой казнью.

Судебник 1550 г., изданный Иваном IV, отражал укрепление социально-политических основ русского централизованного государства. Впервые в русском уголовном законодательстве предусматривался состав должностного преступления — вынесение неправильного решения в результате получения взятки. Судебник вводил ответственность за ложное обвинение судей в умышленном неправосудии. Виновный наказывался за это сверх вины, т. е. помимо вынесенного ему приговором наказания еще и битьем кнутом, и тюремным заключением. В Судебнике впервые сделана попытка разграничить грабеж как открытое похищение вещи и разбой как хищение, связанное с насилием. Из воровства выделялся состав мошенничества. Появились составы государственных преступлений, например, сдача города неприятелю.

Соборное Уложение 1649 г. Его принято называть Уложением царя Алексея Михайловича. Это крупный кодифицированный правовой акт, оказавший серьезное влияние на дальнейшее развитие российского уголовного права. Уложение представляет собой своеобразный свод законов и состоит из 25 глав и 967 статей. Целый ряд глав был посвящен уголовному праву. Уложение отражало дальнейшее укрепление самодержавной власти и централизованного управления, юридическое оформление крепостного права, усиление дворянского землевладения, закрепление православия как идеологического фундамента государства. Следует отметить, что в Соборном Уложении сделан значительный шаг в развитии уголовно-правовых норм Общей части. В нем впервые была сделана попытка законодательного разграничения деяний на умышленные, неосторожные и случайные. Вводились такие уголовно-правовые понятия, как необходимая оборона и крайняя необходимость, различались инициатор преступления, исполнитель, пособник и укрыватель.

В Соборном Уложении усложняется система наказаний, а сами наказания ужесточаются. Предусматривалось широкое применение смертной казни (в том числе в виде закапывания живым в землю, сожжения, заливания горла расплавленным металлом, четвертования, колесования). Широко применялись членовредительские наказания, тюрьма, ссылка. По сравнению с ними уменьшалась доля штрафных санкций.

Дальнейшее развитие получили нормы Особенной части. При этом наибольшее внимание уделялось борьбе с преступлениями, посягавшими на основы феодально-крепостнического строя. На первое по опасности место ставились религиозные преступления. За ними шли государственные преступления (государственная измена, посягательство на жизнь и