П. Д. Блохин

Методы конституционного правосудия

Опыт России, Германии и США

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342.4(470+571+430+73)

ББК 67.400.1(2Рос+4Гем+7Сое)

Б70

Автор:

Блохин П. Д., кандидат юридических наук, автор более 50 научных работ по вопросам правового статуса личности, сравнительного конституционного права, конституционного судопроизводства, экономического анализа права и юридической аргументации. Имеет многолетний опыт работы в аппарате судьи, а позднее – в Секретариате Конституционного Суда РФ. Совмещает практическую деятельность с педагогической. Заведующий кафедрой конституционного и административного права НИУ «Высшая школа экономики» (г. Санкт- Петербург).

Рецензенты:

Князев С. Д., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ, заслуженный деятель науки РФ, судья Конституционного Суда РФ;

Ковлер А. И., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ, заведующий Центром международного права и сравнительно-правовых исследований Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ.

В настоящей монографии автор предлагает и исследует систему взаимосвязанных методов обоснования органами конституционной юрисдикции решений, принимаемых ими в результате отправления конституционного правосудия. К числу таких методов относятся следующие: формулирование и последующее применение (сужение, расширение сферы действия), а также пересмотр правовых позиций; конституционно-конформное истолкование нормы в качестве альтернативы ее дисквалификации; определение естественных пределов основополагающих прав личности и оценка сбалансированности их ограничения. Через призму этих методов рассматриваются иные актуальные вопросы, возникающие в ходе осуществления конституционного судопроизводства: феномен так называемых позитивных определений Конституционного Суда РФ, компенсаторный механизм, направленный на восстановление конституционных прав заявителя и др. Результаты исследования основываются на значительном массиве правоприменительной практики, включающем в себя более 150 решений Конституционного Суда РФ и более 50 решений Федерального конституционного суда ФРГ и Верховного Суда США.

Законодательство приведено по состоянию на 1 декабря 2023 г.

Данное издание станет полезным как для практикующих юристов, представляющих интересы клиентов в высших судебных инстанциях, так и для правоведов, углубленно исследующих проблемы конституционного судопроизводства, а также для студентов, изучающих сравнительное конституционное право, конституционную юстицию и механизмы защиты прав человека.

УДК 342.4(470+571+430+73)

ББК 67.400.1(2Рос+4Гем+7Сое)

© Блохин П. Д., 2024

© ООО «Проспект», 2024

СПИСОК ОСНОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ

Конституционный Суд РФ, Конституционный Суд, КС РФ
—
Конституционный Суд Российской Федерации

Верховный Суд РФ, Верховный Суд, ВС РФ
—
Верховный Суд Российской Федерации

Европейский Суд,
ЕСПЧ
—
Европейский Суд по правам человека

Европейская конвенция, Конвенция, ЕКПЧ
—
Конвенция о защите прав человека и основных свобод

Закон о КС РФ,
ФКЗ о КС РФ
—
Федеральный конституционный закон «О Конституционном Суде Российской Федерации»

ФКС ФРГ
—
Федеральный конституционный суд ФРГ

ВС США
—
Верховный Суд США

Закон о ФКС ФРГ—
—
Закон о Федеральном конституционном суде ФРГ

ВВЕДЕНИЕ

В отечественной конституционно-правовой науке традиционно большое влияние уделяется таким вопросам, достаточно детально урегулированным позитивным правом, как определение пределов компетенции Конституционного Суда Российской Федерации, порядок рассмотрения отнесенных к его подведомственности дел, а также — в гораздо меньшей степени — механизмы исполнения принятых им итоговых решений. Не остаются без внимания и вопросы, смежные с отправлением конституционного правосудия, в частности: правовой статус судей Конституционного Суда РФ и особенности функционирования его аппарата, взаимоотношения его с конституционными (уставными) судами субъектов (подлежали упразднению не позднее 1 января 2023 года¹) или контрольными органами Совета Европы (Россия перестала участвовать с 16 марта 2023 года²). Более того, в последние годы появились диссертационные и монографические исследования, посвященные вопросам доказывания в конституционном судопроизводстве, психологическим аспектам принятия решений судьями, а равно особенностям аргументации решений органов конституционной (эквивалентной) юрисдикции, включая использование ими сравнительно-правовых аргументов.

В этих условиях кажется удивительным, что до сих пор не состоялось комплексного исследования проблем методологии судебного конституционного нормоконтроля, в том числе в сравнительно-правовом и (или) даже междисциплинарном разрезе. При этом в философии науки понятие методологии используется в основном в двух значениях: во-первых, как «система определенных способов и приемов, применяемых в той или иной сфере деятельности (в науке, политике, искусстве и т. п.)»; во-вторых, как «учение об этой системе, общая теория метода, теория в действии»³. Что же касается ключевого для этих определений понятия «метод», то оно также вполне допускает двоякую интерпретацию: как «совокупность приемов и операций теоретического или практического освоения действительности» или же как «система логических действий и повторяющихся, более или менее стандартизированных приемов собирания и обработки и обобщения фактов»⁴. Соответственно, в настоящем монографическом исследовании под термином «методы конституционного правосудия» понимаются методы (типичные приемы), применяемые органами конституционной (эквивалентной) юрисдикции на практике для корректного разрешения конституционного спора и обоснования принимаемого ими решения. К числу таких важнейших методологических приемов автор полагает возможным отнести следующие: формулирование, применение, сужение и расширение сферы действия, а также пересмотр судебных правовых позиций; выявление конституционного смысла нормы как одно из средств ее корректировки; определение сферы действия и установление справедливого баланса конкурирующих конституционных прав (иных конституционных ценностей).

Указанные приемы принятия и обоснования конституционно-судебных решений выбраны автором не произвольным образом⁵, а обладают, по его мнению, следующими важнейшими характеристиками: необходимостью, универсальностью и при этом специфичностью. Это значит, например, что разрешение спора о конституционных правах не может быть осуществлено без установления сферы действия (объема) таких прав и оценки обоснованности и соразмерности (необходимости) их ограничения. Также это значит, среди прочего, что возможность корректировки нормы путем ее конституционно-конформного толкования не связана с предметной спецификой конституционно-судебного разбирательства (налоговое, земельное, семейное, процессуальное или иное регулирование). Наконец, это значит, скажем, что суды общей (арбитражной) юрисдикции, применяющие достаточно детальное нормативное регулирование, не стоят перед необходимостью формулирования правовых позиций для разрешения каждого конкретного спора. С учетом изложенного, произошедшие в ходе конституционной реформы 2020 года изменения, например указание в части 6 статьи 125 Конституции Российской Федерации такого типа итоговых решений Конституционного Суда, как постановление, которым выявляется конституционно-правовой смысл нормы⁶, дополнительно подчеркивают (хотя и не предопределяют) актуальность избранной автором темы.

Очевидно, нуждается в пояснении и ограничение предмета дальнейшего исследования судебным конституционным нормоконтролем, под которым принято понимать проверку специализированным конституционным судом или судом общей (административной) юрисдикции норм статутного характера (в некоторых случаях также норм подзаконного регулирования) на соответствие их основному закону государства (в некоторых случаях также международному праву)⁷. При этом надлежит учитывать, что такой нормоконтроль может быть как конкретным, т. е. инициируемым жалобой гражданина (организации) или запросом суда в связи разрешением последним конкретного гражданского, уголовного или иного дела, так и абстрактным, т. е. вызванным абстрактным (гипотетическим) подозрением в неконституционности нормы, возникшим у субъектов, уполномоченных на обращение с запросом о проверке такой нормы. Равным образом такой контроль может быть прямым, или непосредственным, т. е. направленным своим острием непосредственно на оспариваемую норму, так и непрямым, или опосредованным, когда вопрос о конституционности спорной нормы разрешается судом попутно в связи с рассмотрением им гражданского, уголовного или иного дела. Наконец, такой контроль может быть как предварительным, или превентивным, т. е. осуществляемым до вступления в силу нормы и, соответственно, до ее применения в конкретных правоотношениях, так и последующим, или репрессивным, т. е. осуществляемым в отношении уже действующей и применяемой нормы⁸. В случае с Верховным Судом США, в отличие от Конституционного Суда РФ и Федерального конституционного суда ФРГ, конституционный нормоконтроль всегда или почти всегда является конкретным, опосредованным и репрессивным, что должно учитываться при проведении дальнейшего анализа.

Итак, во-первых, круг возможных полномочий органов конституционной (эквивалентной) юрисдикции, помимо осуществления нормоконтроля, в действительности чрезвычайно широк: от проверки конституционности избирательных действий во Франции до рассмотрения споров о компетенции между федерацией и сообществами в Бельгии; очевидно, что охватить все их в одной работе не представляется возможным и целесообразным. Во-вторых, некоторые исследуемые автором методы и приемы востребованы только или преимущественно при разрешении дел о проверке конституционности норм: например, конституционно-конформное истолкование закона немыслимо в процедуре официального толкования самой конституции или, скажем, в процедуре оценки конституционности деятельности политической партии. В-третьих, именно дела о проверке конституционности норм, в частности по конституционным жалобам, дают наиболее обширный эмпирический материал, поскольку составляют абсолютное большинство в «портфеле» дел любого из исследуемых судебных учреждений: так, жалобы граждан и организаций в Конституционный Суд РФ в 2022 году составили 99,7% в структуре всех поданных обращений⁹.

По изложенным причинам для рассмотрения поставленных в настоящей работе вопросов и подтверждения или опровержения сформулированных автором гипотез весьма желательно обратиться к богатой практике Федерального конституционного суда ФРГ по рассмотрению так называемых индивидуальных конституционных жалоб (Verfassungsbeschwerde) и Верховного Суда США — по рассмотрению так называемых петиций об истребовании дела (petition for a writ of certiorari). Во-первых, в рамках указанных процедур названные органы конституционной (эквивалентной) юрисдикции, так же как и Конституционный Суд РФ в рамках рассмотрения им так называемых нормативных конституционных жалоб, уполномочены давать оценку конституционности примененным в конкретном деле нормативным актам. Во-вторых, они задействуют все методологические приемы, исследуемые в настоящей работе: формулирование и применение (расширение, сужение), пересмотр правовых позиций, конституционно-согласованное истолкование нормы, оценку сбалансированности (справедливости) правоограничений. В-третьих, как будет видно далее, отечественная практика позаимствовала некоторые методологические подходы или правовые институты из опыта именно названных правовых систем, в особенности Германии (например, механизм преюдициального запроса суда общей или специализированной юрисдикции в конституционный суд). Все сказанное, конечно же, не умаляет той пользы, которую может принести обращение к практике конституционного судебного нормоконтроля иных стран, в частности Франции, Бельгии, Венгрии, Словении, а равно к практике европейского конвенционного надзора, которая также приводится в работе там, где это уместно.

Глава 1. ФОРМИРОВАНИЕ, ПРИМЕНЕНИЕ И ПЕРЕСМОТР ПРАВОВЫХ ПОЗИЦИЙ ОРГАНАМИ СУДЕБНОГО КОНСТИТУЦИОННОГО НОРМОКОНТРОЛЯ

§ 1. Понятие, отличительные особенности
и место судебных правовых позиций в решениях

1. В отечественной научной литературе многократно предпринимались попытки (часто весьма успешные) дать определение понятию «правовая позиция» Конституционного Суда РФ. Потребность в таком определении обусловливается тем, что приведенное понятие используется как в законодательстве о конституционном судопроизводстве¹⁰ и иных видах судопроизводств¹¹, так и в практике самого Конституционного Суда¹² и иных органов судебной власти¹³. При этом, поскольку рассматриваемый термин обычно употребляется в одном ряду с иными смежными терминами — «решение», «мотивировочная часть решения», «аргументы в пользу принятого решения», следует не только поименовать данное явление, но и отграничить его от всех остальных.

Некоторые авторы предлагают использовать краткие и емкие дефиниции на основе метафоры (уподобления), например: правовая позиция — это «выявленное Судом „кристаллизованное право“»¹⁴ или «углубленное раскрытие конституционной реальности»¹⁵. Безусловно, такие дефиниции, помимо их несомненного эстетического достоинства, позволяют проникнуться глубиной рассматриваемого явления; в то же время они обладают небольшим дидактическим эффектом и едва ли пригодны для применения в повседневной практике. Другие ученые предпочитают более пространные формулировки, содержащие перечисление свойств правовой позиции: «…суждения, умозаключения или выводы Конституционного Суда относительно конституционно-правовых принципов, правовых идей и иных фундаментальных правовых конструкций, которыми руководствовался Конституционный Суд, принимая решение по конкретному делу, и которыми надлежит руководствоваться в дальнейшем субъектам правотворчества и правоприменения…»¹⁶ или же «результат толкования Конституционным Судом РФ Конституции РФ и конституционного смысла иных нормативно-правовых актов, который служит правовым основанием решения Конституционного Суда РФ и носит общеобязательный и устойчивый характер»¹⁷. Подобные определения, безусловно, более содержательны и практичны, однако в них легко может быть упущена из виду какая-либо важная характеристика или, напротив, включена характеристика необязательная.

Абсолютное большинство авторов единодушны в том, что «решение» и «правовая позиция» Конституционного Суда — категории не идентичные, и соотносятся они между собой как форма и содержание и одновременно как целое и часть¹⁸. Равным образом достаточно единодушны комментаторы в том, что такими решениями, содержащими правовые позиции, могут быть как постановления, так и некоторые разновидности определений¹⁹. При этом, напротив, расходятся взгляды ученых на то, может ли правовая позиция содержаться лишь в мотивировочной части итогового решения²⁰ либо также в резолютивной части такового²¹, что свидетельствует о недостаточном понимании существа данного феномена. Так или иначе, уже из изложенного краткого обзора литературы с очевидностью следует, что правовые позиции, наряду с некими иными элементами, составляют лишь часть конституционно-судебной аргументации.

В сравнительно-правовой литературе давно высказывается справедливое мнение о том, что судебная правовая позиция отнюдь не является «изобретением» отечественной правовой системы, а имеет хорошо известные аналоги в зарубежных правопорядках: ratio decidendi или, точнее, holding (суждение) в решениях Верховного Суда США²² и иных апелляционных судов, а также tragende gründe (несущие основания) в практике Федерального конституционного суда ФРГ²³. Далее в этой главе будет показано, что, несмотря на различия как в формах изложения, так и в способах применения судебных правовых позиций²⁴, в них больше общего, чем отличного, по крайней мере когда речь идет об осуществлении конституционной юрисдикции.

А именно судебные правовые позиции, с одной стороны, являются важным промежуточным звеном в цепочке аргументации, которое позволяет суду от предельно абстрактных норм и принципов конституционного права перейти к выводу относительно предмета спора о конституционности конкретного законоположения и без которого такой вывод неизбежно являлся бы non sequitur (не следующим из посылок)²⁵. Так, судья О. Холмс более 100 лет назад в своем особом мнении высказал суждение, ставшее затем афоризмом: «Общие положения не дают решения конкретных дел»²⁶. С другой стороны, они позволяют суду при разрешении конкретного дела формулировать правила поведения, пригодные для разрешения данным судом и иными правоприменительными органами идентичных или аналогичных дел в будущем, обеспечивая тем самым формальное равенство и правовую определенность²⁷. Справедливо замечено, что к судебным правовым позициям применим термин «квазинормы», поскольку они предполагают установление «обязательных правил» и являются «основанием принятия Конституционным Судом… решений по аналогичным делам…»²⁸.

Таким образом, феномен правовых позиций может быть исследован по меньшей мере с позиций двух научных дисциплин: теории аргументации и юридического источниковедения.

2. Следует особо оговорить, что в германской конституционно-правовой науке используется сразу несколько терминов, которые имеют схожее, хотя и не совпадающее, значение и с каждым из которых могло бы ассоциироваться понятие правовой позиции. Во-первых, Закон о Федеральном конституционном суде ФРГ²⁹ в пункте 1 § 30, посвященном порядку принятия решения³⁰, гласит: «если состоялись устные слушания, оно должно быть провозглашено публично с изложением существенных мотивов решения [wesentlichen Entscheidungsgründe]». Во-вторых, тот же закон в пункте 1 § 16 предусматривает: «если сенат намерен отклониться от правового мнения [Rechtsauffassung], выраженного в решении по вопросам права другого сената, этот вопрос должен быть разрешен пленумом Федерального конституционного суда». В-третьих, Суд, ссылаясь в обоснование решения на некоторое умозаключение, сделанное им в ином деле, интенсивно использует словосочетание «несущие основания» (tragende gründe). Наконец, в-четвертых, Суд иногда ссылается на свою сложившуюся практику (ständige rechtsprechung), когда речь идет о целой серии судебных актов, принятых в разное время по аналогичным вопросам.³¹ Что же в таком случае в германском конституционном тезаурусе соответствует близкому нам понятию правовой позиции, и как такая правовая позиция может быть выделена среди иных составляющих решения?

Является общепринятым мнение о том, что несущие основания решения (tragende gründe) — это «такие доводы, которые нельзя отбросить без того, чтобы результат решения оказался утрачен среди мыслей, выраженных в этом решении»; напротив, «правовые суждения, выходящие за пределы обоснования от общих правовых норм к конкретным выводам, не имеют решающего значения»; при этом, впрочем, «важны не только те доводы, которые минимально необходимы для обоснования решения, а все доводы, которые Суд специально использовал для такого обоснования»³². Хотя формулировка упомянутого пункта 1 § 16 Закона о ФКС ФРГ звучит так, как будто бы созыв пленарного заседания необходим в случае дивергенции (т. е. отклонения) одного сената от любого «правового мнения», выраженного другим сенатом, тем не менее «Федеральный конституционный суд в своем прецедентном праве последовательно понимает эту формулировку таким образом, что она касается лишь случаев отступления от несущих оснований»; тем самым иные доводы решения «имеют гораздо меньший конституционный вес, чем несущие основания, и, как следствие, они менее защищены от последующего пересмотра»; это, конечно, «не значит, что obiter dictum не имеют конституционного значения», а отклонение от них «также может быть конституционно необоснованным»³³.

Обособление несущих оснований решения среди всех иных доводов возможно не только исходя из анализа содержания последних, но и путем обращения к юридико-техническим приемам, используемым Судом. Как отмечает Е. В. Гриценко по поводу таких несущих оснований, «учитывая трудность их вычленения из текста решения, содержащего также описание фабулы дела (Sachverhalt), иные суждения, в том числе высказанные попутно (obiter dicta), ФКС выработал практику формулирования их в самом начале решения в виде основных тезисов (Leitsatze)»³⁴. В то же время такие основные тезисы, строго говоря, предшествуют тексту самого решения и не являются его органической частью. В связи с этим, видимо, западные ученые подчеркивают: хотя основные тезисы и одобрены самим Судом, они не могут автоматически использоваться для выявления его правовой позиции и, собственно говоря, не преследуют решения этой задачи³⁵.

Как видно из изложенного, теоретически выявление несущих оснований среди иных составляющих решения ФКС ФРГ становится возможным при использовании одновременно как содержательного, так и формального критериев. Тем не менее на практике это может представлять собой определенную трудность, что мы намерены продемонстрировать на следующем примере, вызвавшем немалую дискуссию в академической среде.

В своем первом решении, посвященном ношению религиозных головных уборов сотрудниками образовательных учреждений, принятом в 2003 году³⁶, ФКС ФРГ исходил из того, что одного лишь «действующего законодательства о государственной службе и о школах в земле Баден-Вюртемберг недостаточно для превентивного запрета учителям носить хиджаб в школе и на уроках, основанного на предотвращении только абстрактной угрозы». Указанное суждение было обусловлено статьей 4 (части 1 и 2) Основного закона ФРГ, требующей, по утверждению Суда, ясной правовой основы для ограничения религиозных прав, и дословно воспроизведено в основных тезисах, что в совокупности позволяет отнести его именно к несущим основаниям.

Во втором решении, посвященном аналогичному регулированию в земле Северный Рейн-Вестфалия и принятом в 2015 году³⁷, ФКС ФРГ исходил уже из следующего: «правовой запрет на выражение религиозных убеждений посредством внешнего облика, основанный лишь на абстрактной угрозе спокойствию в школе или нейтралитету государства в светском обществе, не является соразмерным в случае, когда такое самовыражение вызвано следованием религиозной заповеди, которая рассматривается в качестве обязательной». Указанное суждение также основывалось на статье 4 (части 1 и 2) германской Конституции в совокупности с принципом пропорциональности и также было вынесено в число основных тезисов решения, что позволяет считать его несущим основанием в этом деле.

В связи с этим возникает закономерный вопрос: не является ли правовая позиция Суда во втором деле (о непропорциональности абстрактного запрета на ношение религиозных головных уборов в школе) пересмотром более ранней правовой позиции (о допустимости подобного запрета при условии наличия надлежащей законодательной основы)? Ответить на этот вопрос невозможно, не выявив содержание и пределы прежней правовой позиции.

По мнению одних авторов, «Первый Сенат равнодушно проигнорировал несущие основания решения Второго Сената, принятого двенадцатью годами ранее»³⁸, и лишил законодателей земель той свободы усмотрения, которая была предоставлена им решением 2003 года³⁹. Между тем эта точка зрения подверглась убедительной критике со стороны тех комментаторов, которые не усмотрели пересмотра ФКС ФРГ своей прежней позиции. По их мнению, Второй Сенат в 2003 году указал лишь на то, что абстрактный запрет на ношение религиозной одежды педагогами потребовал бы конкретных законодательных положений, однако он не исключил возможности проверки на пропорциональность таких законоположений в будущем⁴⁰; иными словами, «не существует логического противоречия между положениями „требуется законодательное регулирование“ и „конкретный закон является неконституционным“»⁴¹. Не претендуя на участие в этой дискуссии, можно, тем не менее, сделать вывод: выявление tragende gründe ранее принятого ФКС ФРГ решения может стать нетривиальной задачей; решение этой задачи имеет практический смысл, поскольку позволяет, во-первых, прогнозировать исход нового судебного разбирательства по вопросу, аналогичному ранее рассмотренному, и, во-вторых, определить состав суда, правомочный рассматривать дело в случае проведения такого нового разбирательства.

3. В североамериканском юридическом словаре следующие понятия имеют непосредственное отношение к исследованию феномена судебных правовых позиций. Во-первых, это понятие «прецедент», или «прецедентное судебное решение», которое используется не только в доктрине и практике, но и в законодательстве: так, Федеральные правила апелляционного производства допускают ссылки сторон на решения, маркированные как «не предназначенные для публикации» или как «не имеющие прецедентного значения»⁴². Во-вторых, это используемое повсеместно в судебной практике и научной доктрине понятие holding, которое «очень близко, хотя и не идентично понятию ratio decidendi» в английском праве и обозначает «правовую норму, которая, будучи примененной к фактическим обстоятельствам конкретного дела, порождает вывод»⁴³. В-третьих, это также не имеющее легальной (нормативной) основы, но прочно вошедшее в юридический обиход понятие «попутно сказанное» (obiter dictum или dicta) — «нечто вспомогательное или нечто не являющееся строго обязательным для достижения и обоснования вывода по делу»⁴⁴.

Выявление holding среди суждений, содержащихся в судебных решениях американского Верховного Суда и иных апелляционных судов, так же как и в случае с tragende gründe в немецком конституционном правосудии, представляется автору возможным с использованием содержательного и формального критериев в совокупности.

Как поясняет в своем фундаментальном труде У. Бернам, holding, или, иначе, «резолютивное обобщение», — это правило поведения, которое «формулируется в одном или двух предложениях, в которых суммируется более широкий и абстрактный принцип, лежащий в основе решения по делу и позволяющий использовать этот прецедент для вынесения решений в дальнейшем»; «в нем обычно содержатся краткие отсылки к фактам, которые оказались наиболее важными для принятия окончательного решения по данному делу»⁴⁵. Напротив, как отмечает известный ученый Ф. Шауэр, obiter dictum есть «замечания суда по вопросам, в действительности не стоявшим перед ним, или заключения по проблемам, не влияющие на результат, к которому пришел суд, или широкомасштабные разъяснения всего корпуса законодательства, или просто отступления, преимущественно не относящиеся к делу»⁴⁶. С учетом изложенного именно holding в судебном решении обладает прецедентным характером, т. е. является обязывающей правовой нормой (binding authority), тогда как dicta может иметь лишь убеждающее значение (persuasive authority), каким обладают, например, решения судов иных юрисдикций или особые мнения судей⁴⁷.

Форма (словесное выражение) прецедентного правила, тем более по вопросам конституционного права, совсем не типична для законодательных норм. Во-первых, «иногда при вынесении решения суд не формулирует в прямой форме резолютивное обобщение, однако такое предписание может подразумеваемым образом вытекать из конечного вывода и изложенных судом фактов»; во-вторых, резолютивное обобщение может представлять собой «„синтез“ решений по нескольким делам. Соединив или „синтезировав“ резолютивные обобщения по ряду судебных дел, юрист может вывести одну общую правовую норму»⁴⁸. Как подчеркивают в связи с этим многие авторы, «право, извлекаемое из прецедента, может быть более расплывчатым и менее определенным, чем в случае со (многими) статутами; это не означает, однако, что прецеденты не создают правовых норм»⁴⁹.

В этом смысле трудно вполне согласиться с авторами, которые утверждают, что «обычно такое правило может быть обнаружено в кратком введении [headnote] в начале отчетов о судебных делах [case reports]. Почти никогда не возникает необходимость извлекать или индуцировать [induce] ratio из судебного дела»⁵⁰. Следует возразить на это, что упомянутое краткое введение (headnote или, иначе, syllabus) к решениям ВС США может иной раз занимать до десятка страниц и состоять из нескольких разделов (пунктов); кроме того, оно специально сопровождается пометкой о том, что «не является частью решения Суда, а подготовлено Докладчиком по решениям для удобства читателя». С учетом этого, а также изложенного выше представляется, что вычленение holding в решениях судов США и отделение их от dicta требует проведения определенной аналитической работы.

Еще Р. Кросс в своем выдающемся труде о прецеденте в английском праве⁵¹, излагая систему методов обнаружения и применения прецедентного правила (метод Уэмбо, метод Гудхарта и др.), пришел к выводу: «Когда судья А определяет, каким принципом руководствовался судья В, решая дело С, он, по-видимому, находится под влиянием слов и выражений судьи В, хотя многим словам не следует придавать… решающего значения». Примерно в то же время блестящий американский ученый, судья Б. Кардозо писал: «Разрешенные споры не раскрывают своих правовых оснований по одному нашему велению. Их ядро достается нам далеко не сразу и исключительно тяжело… ибо разрешенный вопрос доходит до нас чаще всего завуалировано среди туманных высказываний, которые нужно отделить и отбросить»⁵². Можно согласиться с тем, что в США извлечение holding решения — не столь сложная задача, как отыскание ratio decidendi в Великобритании. В первом случае решение представляет собой мнение более чем половины судей, поддержавших его вывод и обоснование (majority opinion), притом что оно может сопровождаться несовпадающими особыми мнениями (dissenting opinion) или совпадающими особыми мнениями (concurring opinion), либо мнение большинства судей относительно вывода, но не обоснования (plurality opinion)⁵³. Во втором же случае решение состоит из «калейдоскопа индивидуальных решений судей, обычно пяти, объединенных разве что общей „шапкой“», включая прежде всего «лидирующее решение (leading judgment)».⁵⁴

То, каким образом выглядит holding прецедента, основанного на толковании норм конституционного права, может быть наглядно продемонстрировано серией дел о дистанционном слежении за подозреваемым (обвиняемым) с использованием специальных технических средств. Так, в известном деле Olmstead v. United States⁵⁵ Верховный Суд отказался признать недопустимым доказательством запись телефонных переговоров, которые велись из офисного здания и были перехвачены путем подсоединения к линии телефонной связи в отсутствие на то судебной санкции. Принимая такое решение, Суд исходил из того, что Четвертая поправка к Конституции США защищает от «необоснованных обысков и арестов», каковыми могут считаться лишь физическое проникновение (physical invasion, trespass) на территорию жилого или офисного помещения и изъятие каких-либо овеществленных (tangible, material) предметов, таких как письмо; в связи с этим визуальное наблюдение или прослушивание «обыском и арестом» считаться не могут. Указанные суждения более или менее системным образом были отражены также в кратком введении к решению. Впоследствии этот прецедент был подтвержден Судом в аналогичном деле, где речь шла о прослушивании переговоров с помощью устройства, улавливавшего и усиливавшего звуковые волны, проникавшие через стену соседнего помещения⁵⁶.

Спустя почти 40 лет в не менее известном деле Katz v. United States⁵⁷ ВС США, напротив, признал недопустимым доказательством запись телефонных переговоров, которые велись из телефонной будки и были зафиксированы посредством электронного записывающего устройства, прикрепленного снаружи к конструкции этой будки, также в отсутствие предварительной судебной санкции. Суд обратил внимание на то, что при разрешении дела Olmstead v. United States голоса судей серьезно разделились и что положенный в основу этого дела принцип (underpinnings, doctrine) был отвергнут в дальнейшем. «Четвертая поправка регулирует не только изъятие вещественных предметов, но распространяется также на запись устных высказываний», при этом «действие этой поправки не может зависеть от наличия или отсутствия физического проникновения за некое ограждение». Указанный вывод так же, как и в первом деле, был вынесен в краткое введение к решению. Впоследствии, руководствуясь изложенным подходом, который мы рассматриваем как новое ratio decidendi, Суд признал незаконными доказательства в виде данных о тепловом излучении, полученных с помощью тепловизора, которым с улицы сканировалось здание, принадлежащее подозреваемому⁵⁸.

Таким образом, хотя резолютивное обобщение в указанных прецедентах изложено не так концентрированно, как это характерно для норм статутного права, применение изложенных содержательного и формального критериев, в принципе, позволяет вычленить его из массива имеющихся в деле суждений. Указанное необходимо, в свою очередь, для того чтобы точно установить границы эффекта stare decisis (лат. «стоять на решенном»), которым наделяется прецедентная норма как в отношении нижестоящих судов (vertical stare decisis), так и в отношении самого Верховного Суда (horizontal stare decisis)⁵⁹.

4. С учетом изложенного в предыдущей части настоящего параграфа автор считает возможным выдвинуть следующую гипотезу: правовые позиции — это такие суждения Конституционного Суда РФ, сделанные им при разрешении дел о проверке конституционности норм закона и иных подведомственных ему дел, которые раскрывают (детализируют) смысл норм и принципов конституционного права, имеют прескриптивный (нормативно-обязывающий) характер и способны применяться им при разрешении аналогичных дел, а равно оказывать воздействие на правоприменительную практику и нормативно-правовое регулирование. Такие правовые позиции содержатся в основном в постановлениях Конституционного Суда (в мотивировочной части, а при выявлении конституционно-правового смысла нормы также в резолютивной части) и в некоторых определениях (констатирующих отсутствие неопределенности в вопросе о соответствии оспариваемой нормы Конституции или отсутствие признаков нарушения прав заявителя применением нормы).

Указанное определение, вероятно, нуждается в одном пояснении: в деонтической логике (логике норм), как поясняет Е. Н. Лисанюк, суждения могут быть двух типов: дескриптивными (индикативными) и прескриптивными (предписывающими). При этом «прескриптивные высказывания, в отличие от дескриптивных, не описывают ни действий, ни ситуаций, но предписывают, какие действия надлежит, разрешено или не разрешено выполнить»; напротив, «высказывания с нулевой степенью долженствования являются дескриптивными». Модальность высказывания первого типа при этом может подчеркиваться словами «обязан», «запрещается», «требует» и т. п.⁶⁰ Например, следующая фраза прекрасно иллюстрирует последовательное сочетание обоих типов суждений: «Курение наносит вред здоровью курильщика и окружающих его людей, поэтому следует запретить курение в общественных местах»⁶¹. Первая половина этого высказывания содержит аргументы в пользу некоторой правовой позиции, а вторая — саму правовую позицию.

Следует оговорить, что философ Д. Юм предложил методологический принцип, констатирующий отсутствие логической связи между суждением о факте и суждением о долге и, соответственно, невозможность выведения моральных (прескриптивных) суждений из внеморальных (дескриптивных) — так называемая «Гильотина Юма»⁶². Не будем обсуждать здесь состоятельность этого логического закона: отметим лишь, что для нас его значение минимально, поскольку содержащиеся в конституции суждения (например, «Н. является светским государством»), так же как и основанные на них суждения органов конституционного контроля (например, «избирательным правом обладают все граждане государства Н. вне зависимости от их религиозных убеждений»), обладают именно нормативно-обязывающим (прескриптивным) характером.

Итак, представляется, что если некоторое суждение не отвечает всем признакам, образующим предложенную конструкцию, то оно не является правовой позицией Конституционного Суда РФ. Приведенный тезис автор намерен продемонстрировать далее a contrario, начав с перечисления суждений, которые ни в каком случае не могут признаваться правовыми позициями.

Во-первых, изложение в описательной части решения фактических обстоятельств конкретного дела, выводов, к которым пришли суды при рассмотрении этого дела, позиции заявителя и ее правового обоснования. Например: «По мнению суда [общей юрисдикции], истец в силу профессии и рода его деятельности является публичной фигурой, поэтому размещенная информация о его частной жизни представляла общественный (публичный) интерес…»⁶³. Сообщенная информация, хоть и важна для правильного разрешения Судом дела, не соотносится ни с одним из предложенных в определении признаков. Что же касается используемого в ФКЗ о КС РФ термина «позиция заявителя», то под ней понимается, в частности, утверждение заявителя жалобы о несоответствии конкретной нормы текущего законодательства (ее истолкования) конкретной норме Конституции⁶⁴.

Во-вторых, констатация соответствия или несоответствия оспариваемой нормы Конституции РФ в резолютивной части постановления. Например: «Признать пункт 2 статьи 235 Федерального закона „О таможенном регулировании в Российской Федерации и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации“ не соответствующим Конституции Российской Федерации…»⁶⁵. Такая формула, хотя и воздействует непосредственно на правовую среду, однако, не содержит истолкования конституционных принципов и норм, являясь уже результатом такового и выступая своего рода оперативной правовой нормой⁶⁶. В этом состоит разительное отличие суждения о (не)конституционности нормы от суждения о ее конституционно-конформном истолковании⁶⁷.

В-третьих, изложение общеизвестных или специально-научных сведений в качестве аргументов в мотивировочной части решения. Например: «Лес является особенно сложной экосистемой, состоящей из таких компонентов (элементов природной среды), как, например, лесная растительность, животный мир, подземные воды, что качественно отличает его от озелененных территорий населенных пунктов»⁶⁸. Данное суждение не основывается на каких-либо нормах права, не является результатом собственной познавательной деятельности судьи, имеет не нормативно-обязывающий (прескриптивный), а описательный (дескриптивный) характер, поскольку не предопределяет поведения субъектов правоотношений, а лишь описывает существующие объективно (помимо воли правотворческих органов) явления окружающего мира.

В-четвертых, буквальное или, словами Е. В. Васьковского, изъяснительное⁶⁹ толкование нормы конституционного права, являющейся критерием (масштабом) проверки, нормы текущего законодательства, являющейся предметом проверки, а также иных норм, составляющих систему правового регулирования. Например: «…по буквальному смыслу статей 22 и 46 Конституции Российской Федерации (с учетом употребления в них терминов „каждый“ и „лицо“)… право на свободу и личную неприкосновенность и право на судебную защиту являются личными неотчуждаемыми правами каждого человека, вне зависимости от наличия у него гражданства…»⁷⁰. В принципе, данное суждение, в правильности которого не приходится сомневаться, не добавляет к массиву правовых норм ничего, что выходило бы за рамки текстуального содержания Основного закона.

В-пятых, «подконституционное»⁷¹, т. е. отраслевое и межотраслевое толкование нормы, являющейся предметом проверки, и норм, составляющих вместе с ней систему правового регулирования. Например: «Используемое в оспариваемом законоположении понятие „сведения о полученных разрешениях на добычу (вылов) водных биоресурсов“ — и по своему буквальному смыслу, и в системе правового регулирования — не может пониматься иначе как включающее в свой объем актуальные сведения о полученных разрешениях, т. е. с учетом внесенных в них установленным порядком изменений (при наличии таковых)»⁷². Такое толкование, во-первых, не предполагает сопоставительного анализа оспариваемых законоположений с правовыми источниками более высокого порядка, а во-вторых, не предписывает субъектам правоотношений никакого правила поведения, которое не было бы предписано самим законодателем ранее в уясняемой норме.

В-шестых, иные правовые доводы, имеющие вспомогательный (факультативный) характер, т. е. не оказавшие решающего значения при оценке конституционности нормы. Например: «Сложившаяся судебная практика допускает возможность квалификации в качестве добытого полезного ископаемого, подлежащего обложению налогом на добычу полезных ископаемых, — в зависимости от фактических обстоятельств конкретного дела, — горных пород, направляемых в дальнейшем на переработку и производство щебня»⁷³. Такие суждения также не раскрывают содержания норм и принципов конституционного права, а равно не формулируют на их основе никакой модели поведения (т. е. являются дескриптивными).

Следует признать, что не только в конституционно-правовой теории, но и в судебной практике встречается широкий подход к пониманию правовых позиций, при котором некоторые из перечисленных категорий суждений не вполне основательно, на взгляд автора, относятся к таковым. Сказанное касается как правовых позиций «материального характера (высказанных по существу дела, рассмотренного Судом)», так и «процессуального характера (касающихся деятельности самого Конституционного Суда…)»⁷⁴. Причем те правовые позиции, что условно именуют процессуальными, в действительности, исходя из специфики разрешаемых ими вопросов, распадаются на несколько групп: а) компетенционные, т. е. касающиеся вопроса о подведомственности КС РФ той или другой категории дел (например, о возможности проверить конституционность закона о ратификации международного договора лишь до того, как такой договор станет обязательным в силу принципа pacta sunt servanda)⁷⁵; б) собственно процессуальные, т. е. касающиеся порядка рассмотрения КС РФ подведомственного ему спора (например, о том, что недееспособный гражданин вправе самостоятельно обратиться в Конституционный Суд с жалобой в отношении тех законоположений, на основании которых судом было принято решение о признании его недееспособным)⁷⁶; в) посвященные порядку исполнения постановлений КС РФ, каковое находится за пределами его контроля процессуальными средствами (например, о том, что применение компенсаторного механизма в связи с принятием постановления КС РФ в пользу заявителя не может быть обусловлено противоправностью и виновностью действий судьи, разрешившего его конкретное дело)⁷⁷.

Например, Суд часто именует правовой позицией положение о том, что «необходимым основанием к рассмотрению дела и вынесению по нему итогового решения в виде постановления служит наличие неопределенности в вопросе о том, соответствует ли Конституции Российской Федерации закон»⁷⁸. Однако очевидно, что поскольку данное положение изначально нашло свое закрепление в статье 36 ФКЗ о КС РФ, то оно и не может претендовать на роль правовой позиции Суда. В иных случаях Суд называет правовой позицией положение о том, что «обязанность возместить вред является мерой гражданско-правовой ответственности, которая применяется к причинителю вреда, как правило, при наличии состава правонарушения, который включает наступление вреда, противоправность поведения причинителя, причинную связь между его поведением и наступлением вреда, а также его вину»⁷⁹. Однако и это положение, по существу, лишь воспроизводит отдельные нормы статьи 1064 ГК РФ, хотя бы и изложенные законодателем не столь концентрированно.

Подобный широкий подход не только сделал бы употребление рассматриваемого понятия, в сущности, не имеющим особого смысла, но и вводил бы в заблуждение относительно происхождения и правовой природы некоторого правила. Впрочем, если характер иных суждений из числа перечисленных обычно не вызывает сомнений, то разграничить правовые позиции, с одной стороны, и вспомогательные правовые доводы (аргументы) — с другой, бывает проблематично. Как справедливо указывают крупные ученые С. П. Маврин и Л. В. Лазарев, любая правовая позиция является разновидностью правовых аргументов в пользу вывода о (не)конституционности нормы, однако лишь некоторые фундаментальные правовые аргументы могут считаться правовой позицией⁸⁰. Для разграничения таких правовых аргументов, как и в случае с германской и американской судебной практикой, предлагается использовать в совокупности следующие содержательный и формальный критерии.

Содержательный критерий сводится к оценке удельного веса некоторого суждения в системе аргументации: если без него невозможен вывод о (не)соответствии нормы Конституции РФ, то мы имеем дело именно с правовой позицией; напротив, если оно не является строго необходимым для такого вывода, то речь о правовой позиции, скорее всего, не идет. Например, оценивая конституционность существовавшего ранее порядка выезда за границу ребенка с одним из родителем, КС РФ в постановлении 2020 года по жалобе И. В. Николаенко⁸¹ указал: «Суд не может быть лишен возможности — когда на отмене наложенного в административной процедуре неконкретизированного запрета на выезд настаивает тот из родителей, с которым на законных основаниях постоянно проживает несовершеннолетний и который представил доказательства того, что сохранение в силе этого запрета в полном объеме не отвечает больше интересам самого ребенка, — снять этот запрет не только в отношении отдельной поездки (в конкретное государство и в определенный период), но и более широким образом (вплоть до полной его отмены)». Приведенное суждение, во-первых, непосредственно выводится Судом из положений части 3 статьи 55 Конституции РФ о соразмерности ограничения основных прав и части 1 статьи 120 Конституции о независимости судебной власти, а во-вторых, находит отражение в итоговом выводе о конституционно-правовом смысле оспоренной нормы Федерального закона «О порядке выезда из Российской Федерации…». Следовательно, в данном случае речь идет именно о правовой позиции.

Формальный критерий сводится к определению того, какое место в структуре мотивировочной части решения отведено тому или другому суждению и какие грамматические приемы использованы для его обособления в тексте. Логично предположить, что второстепенные (вспомогательные) аргументы находятся не в начале, а в конце аргументационной цепочки; на практике они также предваряются словами «кроме того…», «подтверждает изложенное и то, что…» и т. п. Например, в приведенном ранее постановлении Конституционный Суд РФ указал: «Более того, в судебной практике встречаются случаи ограничения возможности переезда родителя и проживающего совместно с ним ребенка на постоянное место жительство за границу указанием на конкретную страну назначения и конкретный период… В подобных случаях невозможность отменить в интересах самого ребенка запрет на выезд несовершеннолетнего за пределы Российской Федерации с одним из родителей, по существу, препятствовала бы полноценному исполнению принятого судом решения, согласно которому несовершеннолетний проживает с этим родителем»⁸². Данный аргумент, помимо того, что он не являлся необходимым для разрешения поставленного заявителем вопроса, не только следует за приведенной правовой позицией, находясь в самом конце пункта 4 мотивировочной части, но и предваряется вводными словами, которые подчеркивают его вторичное значение для разрешения этого вопроса. Следовательно, в этом случае речь идет о попутно сказанном (obiter dictum).

5. Наконец, нелишним будет различать между собой феномен правовой позиции и смежное с ним явление судебной доктрины, которое сегодня уже получает осмысление в отечественной правовой науке⁸³. В зарубежной литературе последнему понятию — в числе многих других — дается следующее определение: «…правило, выработанное на основе прежних дел, в каком-то смысле получающее самостоятельную жизнь и применяемое в последующих делах без учета того фактического контекста, в котором оно изначально появилось» (например, доктрина приоритета существа сделки над ее формой)⁸⁴. В русскоязычной литературе дается, в общем-то, сходное определение конституционно-судебных доктрин как «производных от интерпретации конституционных и законодательных норм принципов (концепций), формируемых в результате разрешения серии дел, близких по своему характеру» (например, доктрина подразумеваемых полномочий Президента)⁸⁵.

Как видим, при всей общности этих двух категорий имеется между ними и сущностное различие: правовая позиция «вырастает» из обстоятельств решенного дела и не может быть правильно понята и применима изолированно от него, но может с течением времени «породить» целую судебную доктрину; судебная доктрина же, не являясь, в сущности, конкретным правилом поведения, а будучи, скорее, «отсылкой» к таким правилам (в том числе к правовым позициям), может применяться в разных контекстах и при решении широкого круга проблем. В разных отраслях отечественного права прижилось немало судебных доктрин, иные из которых позднее были кодифицированы (получили нормативное закрепление): доктрина добросовестности налогоплательщика⁸⁶ или доктрина необоснованной налоговой выгоды⁸⁷, доктрина скрытых (подразумеваемых) полномочий Президента РФ⁸⁸, доктрина конституционной идентичности⁸⁹, доктрина автономного значения конституционных понятий⁹⁰ и некоторые другие.

Мировой опыт показывает, что сходные судебно-доктринальные положения — ввиду высокой степени их нормативной обобщенности и общности лежащих в их основе политико-правовых соображений — могут быть выработаны судами в разное время в разных правовых системах, в том числе относящихся к разным правовым семьям, независимо друг от друга. Хорошим примером может быть французская «доктрина фактического служащего» (théorie des fonctionnaires de fait): ее первоисточником послужило решение Кассационного суда Франции 1883 года по «делу о свадьбах в Монруже», а дальнейшее развитие она получила в практике Государственного совета; суть ее состоит в том, что принцип защиты доверия диктует сохранение в силе административных актов, принятых не уполномоченным на это лицом, в интересах граждан, которые «добросовестно заблуждались» относительно наличия у такого должностного лица полномочий⁹¹. Похожим образом английские суды, начиная с дела Barwick v. English Joint Stock Bank 1886 года, постепенно формировали «доктрину замещающей ответственности» (vicarious liability doctrine); ее смысл состоит в том, что общество несет имущественную ответственность за поведение своего участника (работника), на которое он не был управомочен, если такое поведение «разумно и справедливо» рассматривалось потерпевшим как находящееся в рамках деловой практики (трудовой функции последнего)⁹². Наконец, как известно, Конституционный Суд РФ в своем постановлении 2015 года по жалобам И. С. Билера, П. А. Гурьянова и других сформулировал, а судебная практика творчески развила принцип, в силу которого банк несет ответственность за действия лица, которое не имело полномочий на заключение договора вклада (либо имело полномочия, но использовало их во вред банку), если пострадавший гражданин-вкладчик проявил «необходимые разумность и добросовестность» при заключении договора, в том числе не отвечающего установленным требованиям⁹³. Представляется, что во всех трех случаях речь идет о единой принципиальной правовой идее (доктрине), находящей применение в самых разных сферах отношений и способной к модификации с течением времени и развитием общественных отношений.

6. Следующий выдвинутый автором тезис, который нуждается в обосновании, состоит в том, что правовые позиции Конституционного Суда могут содержаться не только в мотивировочной, но и в резолютивной части его постановлений, принимая вид конституционно-правового истолкования нормы. Трудноуловимому различию между такими позициями, формулируемыми в качестве вывода, и позициями, положенными в основание этого вывода, посвящен параграф 2 настоящей главы. В остальном же такое истолкование, по мнению автора, отвечает всем признакам правовой позиции: раскрывает смысл норм и принципов конституционного права применительно к конкретной правовой проблеме, модифицирует установленное законодателем правило поведения (сужает или расширяет сферу его действия, дополняет его новыми правовыми гарантиями и т. д.), подлежит применению судами в единстве с оспоренной нормой и учету законодателем при совершенствовании правового регулирования.

Например, в постановлении 2018 года по жалобе ООО «Альбатрос»⁹⁴ Конституционный Суд приходит к следующему итоговому выводу: оспариваемое заявителем положение статьи 311 АПК РФ не противоречат Конституции РФ, поскольку «не препятствует пересмотру по новым обстоятельствам вступившего в законную силу судебного акта арбитражного суда по заявлению лица, в связи с административным иском которого положенный в основу этого судебного акта нормативный правовой акт признан недействующим судом общей юрисдикции, вне зависимости от того, с какого момента данный нормативный правовой акт признан недействующим». Тем самым Суд, руководствуясь вытекающими из Конституции «политико-правовыми соображениями», формулирует специальное правило, являющееся изъятием из общего правила о перспективном действии судебного решения о признании нормативного акта недействующим⁹⁵. Впоследствии Суд неоднократно применяет это сформулированное им правило для оценки конституционности аналогичных норм, содержащихся в ГПК РФ⁹⁶ и КАС РФ⁹⁷.

То, что расположение некоторого суждения в резолютивной части постановления не меняет его качества правовой позиции, может быть подтверждено и следующими формально-юридическими доводами. Во-первых, по сложившемуся обыкновению, сделанный в резолютивной части вывод относительно конституционно-правового истолкования спорной нормы в концентрированном виде отражает позицию, изложенную — иногда в несколько иных выражениях — в конце мотивировочной части⁹⁸ (что справедливо и для упомянутого дела). Во-вторых, ничто не препятствует КС РФ изложить правовую позицию, содержащую конституционно-правовое истолкование, только в конце мотивировочной части постановления, а в резолютивной части констатировать конституционность нормы со ссылкой на это истолкование (именно так поступил Суд в постановлении 2021 года по жалобе П. Л. Чепкасова⁹⁹). В обоих случаях — независимо от выбранного юридико-технического приема — конституционно-правовое истолкование успешно решает обе задачи, стоящие перед правовой позицией: выступать промежуточным звеном в цепочке аргументации, нисходящей от норм Конституции к выводу о судьбе оспариваемой нормы, а также служить своего рода лекалом для разрешения аналогичных правовых ситуаций в будущем.

Последний тезис, выдвинутый автором и нуждающийся в обосновании, состоит в том, что правовые позиции могут содержаться не только в постановлениях, но и в некоторых типах¹⁰⁰ определений Конституционного Суда РФ, а именно об отказе в рассмотрении обращения или о прекращении производства по делу. Основания для принятия обоих типов определений идентичны — наличие обстоятельств, свидетельствующих о недопустимости обращения (в широком смысле); различие состоит в том, появились (обнаружились¹⁰¹) ли такие обстоятельства до принятия обращения к рассмотрению или уже после этого (часть 1 статьи 68 ФКЗ о КС РФ).

Это обычно не касается тех определений, принятие которых обусловлено формальной недопустимостью обращения (не уплачена государственная пошлина, жалоба подписана лицом, не имеющим полномочий представителя и пр.), его неподведомственностью (оспаривается акт федерального органа исполнительной власти, обжалуется решение самого КС РФ и пр.) или же явной недопустимостью (пропущен годичный срок на подачу обращения, не исчерпаны доступные средства судебной защиты и пр.). Как правило, в указанных случаях формулирование правовых позиций не предполагается просто потому, что нормы законодательства, касающиеся формы обращения, его подведомственности и допустимости, изложены достаточно конкретно, обычно не требуют толкования и соотнесения с нормами более высокого порядка.

Если же Суд своим определением констатирует отсутствие «признаков нарушения прав и свобод заявителя» оспариваемым законом, т. е. недопустимость в собственном смысле (пункт 2 части 1 статьи 43 и пункт 1 статьи 97 Закона о КС РФ) или же отсутствие «неопределенности в вопросе о том, соответствует ли Конституции Российской Федерации закон» (часть 2 статьи 36), т. е., по существу, явную необоснованность¹⁰² обращения, такие правовые позиции, напротив, могут иметь место. Сказанное обусловлено тем, что в некоторых случаях ввиду характера и сложности подлежащего разрешению вопроса Суду требуется осуществить содержательный анализ оспариваемой нормы (практики ее применения) на основе всего комплекса правовых норм и ранее выраженных КС РФ правовых позиций. Следует отметить, что оба изложенных основания для отказа в рассмотрении обращения хотя обычно и обозначаются как недопустимость (в широком смысле), вовсе не обязательно означают одно и то же. Например, норма может обнаружить свою потенциальную дефектность, однако не отразиться на правовом положении заявителя; и наоборот, права заявителя могут быть предположительно нарушены, однако вне связи с изъяном в самой оспариваемой норме.

Приведем один из многих примеров: в определении 2021 года по жалобе гражданина С.¹⁰³ Конституционный Суд не усмотрел оснований для проверки конституционности части 1 статьи 10.3 Федерального закона «Об информации…», позволяющей гражданину реализовать так называемое «право на забвение» в том случае, когда размещенная в сети Интернет информация о нем утратила свою актуальность. Попутно Суд пришел к следующему выводу: «один лишь факт опубликования и хранения обвинительного приговора на официальном интернет-сайте суда не может быть единственным подтверждением сохраняющейся, по сути бессрочно, актуальности сведений об осужденном, без учета характера и категории тяжести преступления, сохранения в отношении лица общеправовых последствий судимости, предусмотренных федеральным законодательством