Франсеск Миральес
Сакура любви. Мой японский квест

Francesc Miralles

Sacura Love. Una Historia de Amor en Japón

Copyright © Francesc Miralles, 2019

© А. В. Беркова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Странствующий дорогами любви тысячи километров пройдет так же легко, как и один.

японская пословица

Рэй[1] (0)
零

Тягостная тишина на похоронах сама по себе невыносима, но еще хуже то, что большинству из тех, кто пришел отдать последний долг усопшей, не исполнилось и двадцати.

Амайя умерла через месяц и один день после своего совершеннолетия. Но для охваченных горем родителей, которые сейчас смотрели на толпу молодежи, она навсегда останется маленькой девочкой. Их безвозвратно потерянной девочкой.

– Кажется, я сейчас упаду в обморок, – шепнула ее лучшая подруга, вцепившись мне в руку, как перепуганная обезьянка.

– Ты же обещала сказать несколько слов на церемонии, – напомнил я, изо всех сил стараясь изобразить стойкость духа.

– Да, но… Не знаю, Энцо. Будто весь мир разваливается на части. У тебя нет такого ощущения? Это так…

Голос ее прервался, и повисшая на ресницах слеза скатилась по щеке, оставляя темный след от потекшей туши.

У нее не находилось нужных слов, чтобы описать происходящее. И по правде, у меня тоже.

Еще полгода назад в мире царил полный порядок. Я начал изучать психологию в университете, а Амайя продолжала заниматься живописью, раздумывая, чему посвятить свое будущее. Она боялась, что академическое изучение истории искусств помешает ей реализовать собственный талант, свободный и непосредственный, как само ее естество.

Стоило только попросить Амайю что-то сделать, как тут же ты получал отказ. Это я усвоил с детского сада. С тех самых пор мы все время шли рука об руку, как две параллельные прямые, – вместе ходили в начальную школу, вместе закончили колледж и неожиданно оказались выброшены в реальную жизнь.

Если говорить о сексе, то между нами никогда ничего не было, среди прочего еще и потому, что она отдавала предпочтение представительницам своего же пола. А помимо этого, между нами было все.

Лет в десять мы вместе сбегали с уроков, чтобы тайком попить лимонада в местном кафе.

Вместе мы впервые попробовали пиво, выкурили свою первую сигарету и свой первый косяк. В моем случае, кстати, он стал и последним, поскольку у меня резко упало давление и я без чувств рухнул на ковер в комнате Амайи.

Вместе мы ездили в Лондон, заручившись родительским благословением и разрешением с печатями из полицейского участка. А потом и в Афины, и в Берлин… Столько городов, и в каждом мы до рассвета болтали обо всем на свете!

От одной мысли о том, что больше мне никогда не суждено говорить с Амайей, у меня внезапно закружилась голова, словно эта непостижимая смерть вдруг материализовалась и, обретя реальный вес, всей своей тяжестью навалилась на нас, друзей-одноклассников.

Медленно двигаясь в безмолвной толпе по направлению к часовне, я вспоминал, словно в ускоренной перемотке, события последних месяцев.

– Энцо, кажется, у меня нашли какую-то нехорошую болячку, – сообщила Амайя по телефону чужим голосом, звучавшим так, будто человек одной ногой уже стоит в могиле.

Анализы подтвердили наихудшие опасения. Рак распространился настолько, что врачи давали ей не больше года. Амайя продержалась половину обещанного срока. Она так привыкла жить на высоких оборотах, что и к смерти спешила изо всех сил.

От нахлынувших воспоминаний я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног.

– Это неправда, – твердил я себе в каком-то тупом оцепенении, не вслушиваясь в поминальную речь священника. – Я в любой момент могу очнуться от этого кошмара, Амайя окажется жива, и все будет как прежде.

Меня вернула к действительности нескладная девчонка, лучшая подруга Амайи, – она вышла вперед, зажав в длинных костлявых пальцах какой-то листок. Бумага дрожала так сильно, будто вот-вот выскользнет из рук и упадет к ее ногам.

Все задержали дыхание.

Наконец она заговорила прерывающимся голосом:

– Мы все хорошо знали, как Амайя увлекалась Японией. Жаль, что она не смогла исполнить свою мечту – поехать туда… – Она высморкалась в бумажный платок и продолжила: – Но наверняка многим из вас неизвестно, что ее имя существует в японском языке и означает «ночной дождь». Не правда ли, поэтично?

Ей снова пришлось сделать паузу, чтобы утереть слезы. Теперь дрожали не только руки, но и губы.

Когда уже все решили, что девушка не сможет закончить свою речь, она собралась с силами.

– Когда умерла Амайя, в наших сердцах воцарился мрак. Но мы всегда будем ощущать ее присутствие рядом, как невидимый дождь, пропитавший насквозь наши души.

При этих словах кто-то из присутствующих зарыдал, и вновь девушка помолчала, пока остальные передавали платки и сочувственно обнимали друг друга.

– В предпоследний раз, когда я навещала Амайю в больнице, – продолжила подруга, – она попросила раздобыть ей антологию «Хайку о смерти». В ней собраны эпитафии, которые поэты и буддийские монахи писали сами себе, прощаясь с жизнью. И я взяла эту книгу, когда готовила свою речь… – Бумажка чуть не выпорхнула из пальцев, но девушка успела подхватить ее. – Я выбрала несколько строк из Сокана и из Цугена Дзякурея[2], чтобы сказать последнее прости нашей любимой подруге.

Часовню накрыло безмолвие, такое же пронзительно-белое и чистое, как полотно, на котором Амайя уже никогда ничего не нарисует. Мне показалось, будто этот холст – эпитафия, сотканная из осколков моего сердца и души.

– Если кто-то вас спросит, куда ушла Амайя, скажите только лишь: «У нее были дела в ином мире». Сейчас, на своем последнем пути, она ступает по облакам.

Ити (1)
一

После похорон я неделю не вставал с постели. Я не болел, но совершенно лишился сил.

Я попытался было перечитать конспекты по социальной психологии, но понял, что совершенно не могу сосредоточиться. Единственное, что у меня получалось, – это слушать радио, да и то недолго. Пару минут я был в состоянии воспринимать новости или какую-нибудь программу о кино, но вскоре меня снова одолевала необоримая свинцовая тяжесть.

Я проваливался в мучительное краткое забытье и пробуждался с бредовой убежденностью: «Амайя жива, все это просто ночной кошмар».

Осознавая, что все мои мысли возвращаются в одну и ту же точку, я начинал ворочаться в кровати, натягивая на голову простыню в тщетном желании исчезнуть.

В один из таких моментов бодрствования я увидел перед собой приземистую, плотную фигуру отца. Откинувшись на спинку стула, он внимательно смотрел на меня.

– Эй, – возмутился я, – и сколько ты уже так сидишь?

– Достаточно, чтобы понять, что ты совершенно пал духом. Сходи проветрись. Я понимаю, что это ничего не изменит, но свежий воздух тебе всяко не повредит.

Я смотрел на отца, не зная, что сказать. Этот человек был создан для страданий. С тех пор как моя мать сбежала с другим, его мир сузился до итальянского ресторанчика, которым он управлял, и редких минут отдыха дома со спортивной газетой в руках.

Он воспринимал свое одиночество как пожизненное наказание, суровое и необратимое, а теперь вот посягнул на мою территорию.

– Я хочу остаться дома, папа.

– А почему бы тебе не позвонить комунибудь из одноклассников? – настаивал он, озабоченно теребя двойной подбородок. – Ты же знаешь пословицу: «Разделенное горе – это половина горя».

– Но не для меня… Лучше я отлежусь дома, чем часами слушать разговоры о ней. Честно говоря, я стараюсь забыть то, что случилось.

– Забыть невозможно, Энцо, – откликнулся отец, слишком хорошо зная, о чем говорит. – Но жизнь все равно продолжается, пусть она сейчас и кажется тебе кучей дерьма.

С этими словами он потрепал меня по волосам и вышел из комнаты.

«Я люблю тебя, старина, – подумал я про себя. – Хоть ты и взвалил на себя роль тягловой лошади и думаешь только о том, чтобы выжить».

И тут на меня снова напал сон и потащил в пропасть, которая, подобно черной дыре, не вела никуда. В те дни, пока не пришел некий загадочный пакет, это небытие оставалось моим домом, единственным местом, где я мог существовать.

Ни (2)
二

Подскочив в постели от трели будильника, я вспомнил, что уже понедельник. Через час с небольшим я должен сидеть на занятиях по статистике в университете. Нелегкая задачка, но, как говорил отец, жизнь не стоит на месте. Выхода не было.

Или, по крайней мере, я так думал до того, как в трусах и майке поспешил открыть входную дверь.

Курьер в синей униформе вручил мне пакет и попросил поставить на планшете электронную подпись. Обычно посылки приходили отцу – товары для ресторана или последние книги по кулинарии, – так что я удивился, обнаружив на коричневой коробке свое имя.

Я сразу узнал почерк, но взбунтовавшийся разум твердил, что это ошибка.

Сев у стола в гостиной, я с трудом заставил себя снять клейкую ленту с упаковки. В коробке лежал толстый конверт и книга, судя по всему самиздат.

На фоне фотографии какой-то поросшей мхом могилы я с изумлением прочитал заглавие:

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ КУЗНЕЦА

«Кто, черт побери, мне это прислал?» – думал я, открывая трясущимися пальцами конверт, но его содержимое оказалось еще более загадочным, чем сама книга, на которой даже имя автора не значилось.

Под аббревиатурой «JR»[3] скрывался, судя по всему, ваучер на проезд по железной дороге, а также обнаружилась пачка билетов на самолет и подтверждения гостиничной брони. И плюс к этому – схваченная скрепкой пачка купюр. Иены.

Я было подумал, что по неизвестной причине судьбе вздумалось сыграть со мной эдакую мрачную шутку, но на дне пакета нашелся сложенный вчетверо лист бумаги.

Еще не развернув письмо, я уже знал, кто его написал. Похолодев, я приступил к чтению с ощущением, что передо мной совершается чудо.

Дорогой Энцо!

Прежде всего хочу попросить у тебя прощения за то, что умерла. На самом деле это не моя вина. Я бы охотно задержалась подольше на этой тусовке под названием «жизнь», но, как ты знаешь, меня не слишком вежливо вытолкали взашей.

Если ты читаешь эти строки, значит родители исполнили мою просьбу и отнесли посылку на почту, когда я превратилась в горстку пепла.

У этого письма две цели: во-первых, сказать, что мне здорово повезло иметь такого друга, как ты. А во-вторых, попросить тебя об одолжении, которое, надеюсь, ты сможешь для меня выполнить.

Ты в курсе, что я дала клятву – если поправлюсь, то поеду в Японию, о которой так долго мечтала. Теперь я уже не смогу этого сделать, по крайней мере в этом теле, но мне бы хотелось, чтобы туда поехал ты.

Сейчас лучшее время для путешествия – на ветках сакуры распускаются цветы, и все японцы выходят из дома, чтобы отпраздновать обновление жизни.

Билеты в конверте оформлены на твое имя, как и ваучер на «JR Pass»: это что-то вроде проездного, чтобы передвигаться по стране на поезде. С учетом того, что все гостиницы оплачены, восьмидесяти тысяч иен тебе должно хватить на прочие расходы.

Я составила для тебя маршрут, именно тот, каким поехала бы сама. А на оборотной стороне листка – список моих желаний, ты наверняка найдешь способ их исполнить.

Счастливо тебе полюбоваться сакурой! И пожалуйста, развлекайся на всю катушку. Сделаешь это ради меня?

Твой друг навсегда,

Амайя

Сан (3)
三

Мне потребовались лишь сутки, чтобы принять решение: я исполню это поручение из загробного мира. Пропуск двух недель занятий по статистике недвусмысленно грозил провалом на экзамене, но в тот момент меня уже не волновало, завалю я один предмет или весь семестр.

Проверив еще раз документы для путешествия, я на автобусе отправился в центр, в книжный магазин.

Пока мы с черепашьей скоростью ползли в пробках, я перечитал список пожеланий Амайи. Она не потрудилась уточнить, где и каким образом мне предстояло выполнить ее просьбу. Так что я явно должен был хоть как-то подготовиться к своему первому приключению в Азии – это странным образом и возбуждало меня, и усиливало мою печаль.

Раньше мне не приходилось уезжать из Европы, и мысль о предстоящем двухнедельном блуждании по Японии, в одиночестве и без знания языка, не слишком успокаивала.

Возможно, покойная подруга изрядно переоценивала мою смелость.

Список включал девять весьма своеобразных пунктов, один другого необычнее:

1. Погладить опущенное ухо Хатико.

2. Увидеть сакуру в парке Ёёги.

3. Спеть «Zero Cold» в баре «Стардаст»[4].

4. Послушать шум бамбука на закате.

5. Покормить печеньем оленя.

6. Увидеть ночную панораму города из «Плавающего сада».

7. Найти Кузнеца.

8. Посмотреть в глаза снежной обезьяне.

9. Дважды пересчитать призраков.

Зайдя в книжный, я направился в большой отдел литературы о путешествиях, не до конца избавившись от подозрения, что список целей на обороте письма может оказаться последней шуткой Амайи.

До поездки оставалась неделя, и я решил, что должен раздобыть как можно больше информации, чтобы паломничество вместо другого человека обрело хоть малейший смысл.

Как отправную точку я выбрал путеводитель «Lonely Planet»[5], затем нашел опус Эктора Гарсиа «Гик в Японии»[6]. На разных форумах писали, будто это самое полное руководство для понимания основ того мира, куда я сейчас собирался ехать вслепую.

Сложив обе книги в сумку-шопер, я вышел из магазина. Оставалось одно дело, нелегкое, но необходимое: объяснить отцу, что я прогуляю две недели занятий в университете, потому что должен мчаться на другой конец света. Хоть мне уже исполнилось восемнадцать в начале учебного года, все равно нужно было все ему рассказать, а потом перетерпеть, когда он начнет метать громы и молнии.

Находясь в постоянном нервном напряжении, я не мог ждать, пока отец явится домой за полночь, и отправился прямиком в ресторан.

Когда я пришел, до наплыва народа к ужину оставалось еще пара часов. Отец за барной стойкой протирал бутылки граппы, лимончелло, амаретто и прочих ликеров, которые с гарантией обеспечат вам неслабое похмелье.

– Что ты тут делаешь? Не иначе, деньги понадобились… – улыбнулся он, обрадованный моим визитом.

– Нет, папа. Я должен тебе кое-что рассказать. Пять минут найдется?

– Даже десять…

Опираясь объемистым брюшком на стойку, он с удивлением слушал про посылку, перевернувшую мою жизнь. Против своего обыкновения, он ни разу не перебил меня и даже не попытался вставить словечко.

Отец лишь молча смотрел на меня, словно ожидая, что я первым выскажу свое мнение об этой абсурдной затее.

– Я поеду, пап… Понимаю, что это полное безумие… и понятия не имею, что мне делать одному в Японии, но это было последним ее желанием. В конце концов, речь идет всего лишь о нескольких… – добавил я, не осмеливаясь упомянуть о странном списке.

Отец откашлялся и заговорил; от его слов я остолбенел.

– По-моему, Энцо, это очень хорошо. По большей части все, что мы делаем, лишено смысла, мы лишь тянем свою лямку, чтобы выжить. Даже если твоя поездка обернется сущим кошмаром, все равно за эти две недели ты узнаешь больше, чем за все прожитые годы. Посмотри на меня… – заключил он, кладя руку мне на плечо. – Каждый мой день похож на предыдущий. А у тебя еще есть время спастись.

Ён (4)
四

После недолгой пересадки в Вене, когда мне пришлось галопом нестись по аэропорту, я успел на свой рейс в Токио и внезапно осознал, что пути назад уже нет.

Стюардессы восточного вида, с безупречным макияжем, приняли с поклоном мой билет японских авиалиний «ANA»[7]. В каком-то смысле я ощутил себя в Японии еще до того, как самолет оторвался от земли.

На соседнем месте сидела тщедушная старушка, которая приветствовала меня еле заметным кивком. На экране передо мной появилась информация, что полет продлится более одиннадцати часов. Мне еще не доводилось летать так долго, так что я закрыл глаза, собираясь подремать и таким образом хоть немного убить время. За последние дни мне толком не удалось поспать – я вновь и вновь представлял, будто тот кошмар, из-за которого я оказался в самолете, – лишь плод моей болезненной фантазии. Усталость сморила меня, и я очнулся от забытья лишь через пару часов, когда появилась элегантная стюардесса с кукольным личиком.

– Японский ланч или европейский? – спросила она мелодичным голосом на идеально правильном английском.

– Японский… – попросил я, решив как можно раньше окунуться в ту атмосферу, которую сам не выбирал.

Поглощая содержимое принесенной коробочки – рис, салат из водорослей, эдамаме[8] и суховатая рыба, – я бросил взгляд в иллюминатор. Если верить траектории на экране, мы вошли в воздушное пространство России.

Быть может, поэтому из огромной фильмотеки на борту я выбрал русскую картину о некоем рокере Викторе Цое, ушедшем из жизни в тысяча девятьсот девяностом, – это имя мне ничего не говорило. Согласно анонсу, группа «Кино» сотрясала устои общества в Советском Союзе на гребне «новой волны»; певец погиб в двадцать восемь лет в автомобильной аварии под Ригой. После этого события шестьдесят пять русских подростков покончили с собой.

Машина рокера врезалась в автобус, и в искореженном салоне потом нашли кассету с записью голоса для следующего диска. Его товарищи по группе позднее добавили музыкальную аранжировку, и этот посмертный диск получил как нельзя более подходящее название: «Черный альбом».

Черно-белый фильм «Лето» рассказывает о той поре, когда Виктор Цой только зарабатывал популярность. За год до начала перестройки он знакомится на пляже с Майком Науменко, лидером группы «Зоопарк», который к тому времени уже играл в Ленинградском рок-клубе под бдительным надзором КПСС.

Несмотря на то что Наташа, жена Майка, полюбила молодого Виктора и честно рассказала об этом мужу, оба музыканта продолжали поддерживать пуленепробиваемую дружбу.

– Я бы хотела целоваться с Виктором, – объявила она Майку.

– Ну так целуйся на здоровье. Тебе что, письменное разрешение с печатью нужно?

Старушенция на соседнем кресле вздрогнула, услышав, как я расхохотался над этим диалогом. А потом снова уставилась в свою книгу на японском.

Хотя любовный треугольник между Наташей и обоими пионерами русского рока грозил разрывом, в результате так ничего и не произошло.

В одной из сцен в конце фильма Майк выговаривает жене за отношения с Виктором, хотя он и дал ей карт-бланш.

– Да мы только пару раз поцеловались и еще держались за руки, – говорила Наташа, на что Майк с грустью ответил:

– Держаться за руки опаснее, чем все остальное.

Картина заканчивается дебютом «Кино», группы Виктора Цоя, в Рок-клубе.

Под впечатлением от этих ста двадцати восьми минут великолепия и красоты, я досмотрел до конца финальные титры. Закрыв глаза, я мысленно вернулся на тот необъятный пляж, где молодые люди пили и играли на гитаре… А с наступлением ночи прыгали через костер и голышом купались в море.

Подобная жажда жизни была свойственна скорее Амайе, нежели мне. Возможно, потому, что с десяти лет я жил с отцом и постепенно заразился от него покорностью и меланхолией; я пребывал в некоем летаргическом сне и только сейчас начинал это осознавать.

Быть может, необычный подарок, смысл которого постепенно мне открывался, – не просто путешествие мечты умершей девушки, а способ пробудить к жизни того, кто до сей поры старался лишь выживать. «Наверное, – подумалось мне, – в глубине души я не слишком отличаюсь от своего отца».

Снаружи быстро темнело. Спать больше не хотелось. Я пролистал первые страницы «Lonely Planet», повествующие об основных достопримечательностях Японии, а потом вернулся к подборке фильмов на экране.

Когда мы летели над Россией, я узнал о чудесной музыке, родившейся в Ленинграде (нынешнем Санкт-Петербурге), а теперь мы почти добрались до Китая, и следовало посмотреть какой-нибудь фильм этой страны.

Во всей иностранной коллекции нашлась только одна китайская лента – «Слон сидит спокойно». Хронометраж кинокартины – целых четыре часа! – наверняка отвратил бы меня от этой идеи, если бы в анонсе я не прочитал о судьбе молодого режиссера картины.

Ху Бо, опубликовав на родине пару относительно успешных романов, взялся за съемки этого чудовищно длинного фильма. По окончании работы продюсер заявил, что нигде не сможет показать четырехчасовую ленту, так что, хочет того Ху Бо или нет, придется ее «порезать». Слово за слово, и режиссер покончил с собой; было ему двадцать девять лет.

Некоторые критики полагали, что Ху Бо таким нетривиальным способом спасал свою картину: за отсутствием автора, который мог бы одобрить сокращения, «Слон сидит спокойно» добрался до Каннского и прочих фестивалей в первозданном виде.

«Идиотское самопожертвование», – подумал я. Ведь теперь мир не узнает, какие еще шедевры мог бы создать Ху Бо.

Под впечатлением от этой трагедии я набрался терпения, чтобы посмотреть фильм. Действие развивалось в каком-то жутком китайском городе, на пустырях и мусорных свалках близ железнодорожных путей.

Герои фильма – четверо законченных неудачников: низкого пошиба мафиози, страдающий от травли в школе паренек, малолетняя девчонка, которую засняли в разгар интимного свидания с директором ее школы, и старик-пенсионер, чей сын хочет спровадить отца в богадельню, чтобы поселиться с семьей в его квартире.

Все они терпят бесконечные беды и неприятности, периодически восклицая нечто вроде: «жизнь – помойка». Единственное, что дает им волю к выживанию, – это волшебная история о том, что где-то далеко-далеко, в каком-то цирке сидит слон и наблюдает за публикой.

Завороженный контрастом между унылыми и мрачными пригородами этой картины и сияющим русским летом, я досмотрел фильм до конца.

Потом усталость взяла свое, и я заснул, в то время как наш «Airbus–330» бороздил ночное небо.

Го (5)
五

Выйдя из самолета, я подумал, что оказался в параллельной вселенной. Словно самолет в какой-то момент пронзил границу реальности, и я очутился в другом мире, похожем на знакомый, но по сути в корне отличающемся от него.

В аэропорту царила подозрительная тишина. Я встал на траволатор и начал всматриваться в светящуюся рекламу, пестрящую японскими красавицами и множеством непонятных кандзи[9], которые были для меня в буквальном смысле китайской грамотой.

Доехав до зала пограничного контроля международных рейсов, я встал в строго организованную очередь, которая продвигалась по лабиринту из столбиков и вытяжных лент.

Было позднее утро, но я чувствовал себя так, будто всю ночь зажигал на какой-то бурной тусовке. На всякий случай проверил, на месте ли паспорт и гостиничная бронь. Все еще не верилось, что мое тело переместилось по воздуху на десять тысяч четыреста километров и теперь обретается в токийском аэропорту Нарита.

Подошла моя очередь; я зашел в кабинку, где полицейский с бесстрастным выражением лица велел приложить указательные пальцы к двум сканерам. Затем меня сфотографировали, после чего полицейский вернул мой паспорт и вежливым жестом разрешил мне пройти.

Следующим препятствием оказался павильон, где сенсоры измеряли температуру тела у прибывших. Было ясно, что человека с лихорадкой непременно вычислят и, в зависимости от диагноза, не впустят в страну.

И наконец, досмотр багажа, где я подписал декларацию, что не везу с собой ничего опасного или противозаконного.

Оказавшись в зале прибытия, я запаниковал. Тысячи пассажиров сновали мимо меня во всех направлениях, волоча свои чемоданы. В инструкции к железнодорожному ваучеру я читал, что следует заменить этот временный документ на постоянный в офисе «Японских железных дорог». Теоретически такой должен иметься в аэропорту, но я понятия не имел, где его искать.

На стойке информации служащая подсказала мне дорогу; пришлось спускаться по эскалаторам, пока наконец я не нашел офис с вожделенной аббревиатурой «JR», логотипом «Японских железных дорог». Стоя в очереди, я обратил внимание на постер с изображением сакуры, где вместо цветов на ветках красовались мужские и женские лица – как я понял, фотографии сотрудников этого офиса.

Обретя наконец настоящий проездной[10] и купив билет на «Нарита-экспресс», вскоре я, напоминая улитку, уже плелся к остановке со своим навьюченным на спину рюкзаком.

Ждать пришлось всего минут десять, и вот появился поезд, который скоро помчит меня в столицу. Меньше чем за час я окажусь в городе с населением четырнадцать миллионов, а если считать вместе с пригородами – так и вовсе тридцать пять.

Устроившись на безупречно чистом сиденье с обтянутым алой тканью подголовником, в ожидании отправления я достал из рюкзака конверт с письмом Амайи и документами.

Собственно, я собирался продолжить чтение «Гика в Японии», но перед этим решил бросить взгляд на загадочную книжку еще более загадочного автора, поскольку его имя нигде не значилось.

«Последние дни Кузнеца».

Из краткого предисловия я понял, что Кузнец – и есть автор; он начал записывать свои размышления, когда узнал, что ему остался лишь год жизни.

Единственная важная вещь теперь – это моя решимость жить. Жить и писать об этом.

Ибо один год – слишком малый срок для жизни. Но вместе с тем, вне всяких сомнений, год – это слишком большой срок для прощания.

Едва я успел дочитать эти строки, как поезд тронулся.

Року (6)
六

Как только поезд выскочил из туннеля, за окном потянулась бесконечная вереница блочных домов, складов, жилых кварталов и отелей… Хотя, по идее, мы должны были находиться далеко от Токио, столичные предместья казались продолжением городской застройки.

Пока мы ехали по окраинам, я не отрывал взгляда от тысяч освещенных окон.

Каким бы нелепым это ни казалось, я представлял себе, что Кузнец может выглядывать из одного из этих окон. Амайя никогда не рассказывала мне ни об этом писателе, ни о его самиздатовской книге, но ее последней просьбой стало «найти Кузнеца» – причем найти его в стране с населением сто двадцать семь миллионов!

Выходные данные на титульном листе отсутствовали; соответственно, я не мог даже узнать, когда ее опубликовал человек, которому оставался год жизни. Может, закончив свой опус, он перебрался в Японию? Приехал сюда умирать, никому не известный, чтобы близкие никогда не смогли найти его тело? Наверное, в какой-то момент он уничтожил свои документы. Это был лишь один из вариантов развития событий.

Я мог понять, чем эта история поразила Амайю, вынужденную остаться и вести борьбу с болезнью то в больнице, то дома. Борьбу, которую она проиграла.

Вновь накатила тоска, но тут мое внимание привлек пассажир с европейскими чертами лица; мы ехали с ним в одном вагоне, заполненном в основном японцами. Он был худым и долговязым, из высокого воротника свитера торчала голова с ежиком темно-русых волос. Угловатое лицо показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его видел.

В течение нескольких минут мое внимание перескакивало с безграничного городского пейзажа на этого типа, который, мельком бросая взгляды в окно, царапал что-то в блокноте – похоже, делал заметки для репортажа.

В какой-то миг в голове у меня щелкнуло. Дабы проверить свою догадку, я убрал книжку о Кузнеце в сумку и достал «Гика в Японии». Одного взгляда на обложку хватило, чтобы убедиться: европейского вида попутчик был ее автором.

Эктор Гарсиа отвел глаза от окна, будто красный цвет переплета, расчерченного на квадраты с фотографиями, привлек его внимание. Заметив, что я смотрю на него, он поднял большой палец, словно говоря: «Да, это я».

Никогда в жизни я не был ничьим фанатом, но тут вдруг почувствовал непреодолимое желание попросить у него автограф. Раз уж судьбе было угодно свести нас в одном вагоне, несмотря на бесчисленное количество других вариантов, нельзя было упустить свой шанс.

Усевшись перед ним, я протянул книгу. Казалось, он вовсе не был раздосадован, что его уединение нарушили. Пока он ставил подпись, мне пришла в голову мысль, что его несколько скованная поза и сдержанная мимика типичны более для японца, нежели для уроженца Средиземноморья.

Мне представилось, будто он возвращался на этом поезде из поездки к своим близким.

Эктор Гарсиа не поинтересовался, откуда и куда я еду, так что правила вежливости требовали от меня встать и вернуться на место, но я не удержался от вопроса:

– Ты пишешь в блокноте следующую книгу?

С подобием улыбки он серьезно ответил:

– Не знаю, получится ли из этого книга… пока я только записываю разные штуки.

«Штуки… – повторил я про себя. – Это как ничего не сказать. И Кузнец записывает штуки. Вопрос в том, какого рода штуки».

Словно прочитав мои мысли, он вдруг добавил:

– Всякие вещи, которые я узнал после тридцати… Когда мне исполнилось тридцать, я записал тридцать уроков, усвоенных мной за эти годы. Это было давно, а теперь я фиксирую то, чему научился за последнее время. И намереваюсь делать так каждый год, – заключил он.

Задумавшись, я осознал, что вряд ли смогу назвать восемнадцать вещей, которые усвоил с момента появления на свет божий. А разве человек приходит в этот мир не для того, чтобы учиться?

– Мне бы очень хотелось узнать хоть одну из этих тридцати вещей, которые ты понял, – отважился я.

Нана (7)
七

Эктор глубоко вздохнул, словно стараясь извлечь эти жизненные правила из глубин своей памяти, и начал:

– Одна из самых важных вещей, которым я научился, – никого не критиковать. Совершенно бесполезное занятие. Хочешь быть счастлив – сосредоточься на том хорошем, что есть в людях. А следующее мое открытие – перемены будут сопровождать тебя на протяжении всей жизни… Если ты собираешься улучить спокойный момент, чтобы что-то сделать, то будь готов к тому, что тебе придется осуществлять задуманное, свою безумную идею, в эпицентре бури перемен.

Мне вспомнился Кузнец, возможно уже погребенный в безымянной могиле на каком-нибудь японском кладбище с непроизносимым названием.

– Опыт имеет большое значение, – продолжал Эктор, – потому что память о пройденных дорогах придает уверенности. Но порой следует забыть про опыт и довериться интуиции. Еще одно из записанных мной правил гласит, что ты можешь позволить себе не спешить, если будешь каждый день делать шаг к своей цели, пусть даже самый маленький шажочек. Японцы называют это кайдзен[11]. Вот, например, чего от жизни хочешь ты сам?

– Не знаю… Как бы странно это ни прозвучало, я приехал в Японию ради исполнения мечты другого человека. Я даже живу на чужие деньги. Разве это не странно?

– Как посмотреть… Ты любил этого человека?

– Очень. Она была моей лучшей подругой. Но ее уже нет, и мне безумно…

– Не стоит жалеть, – прервал он. – Лучше любить и потерять, чем не любить вовсе. Это еще один закон.

Все эти мысли вихрились и сталкивались у меня в голове, как резиновые шарики, отскакивающие от стенки. Вряд ли мне удастся много запомнить, но меня это не волновало. Редкая удача – вести беседу с самим автором «Гика»! Кроме того, я надеялся, что озвученные им жизненные правила сохранятся в безднах моей памяти и в нужный момент придут на помощь.

– Я тебя не утомил? – поинтересовался Эктор.

– Вовсе нет! Я бы с радостью еще послушал о том, что тебе удалось узнать.

– Некоторые вещи кажутся самоочевидными… – пробормотал он. – Но это не значит, что нужно ими пользоваться каждый день. Например, важно понять, что иметь время намного важнее, чем иметь деньги. Если вдруг обанкротишься, всегда остается шанс, что в один прекрасный день ты вновь разбогатеешь, но потерянный день уже не вернешь никогда.

– С этим я согласен. Но что означает для тебя потерянный день?

Эктор, поколебавшись, ответил не сразу:

– День потерян, если ты ничему не научился, даже если в результате ошибся.

– Это как?

– Совершать ошибки – это лучший способ учиться, при условии, что ты не станешь повторять их из раза в раз.

Ясно, что сейчас прозвучало еще одно жизненное правило. Собственно, я уже сбился со счета, сколько их прозвучало.

– Еще до того, как мне исполнилось тридцать, я пришел к любопытному выводу насчет проблем, которые больше всего на нас давят. Видишь ли, самые сложные и тяжелые проблемы в твоей жизни ты все равно не решишь, как бы ни старался. Лучшее, что ты можешь сделать, – успокоиться и не переживать по их поводу. А кроме того…

Эктор сделал паузу, отвлекшись на картинку за окном: мы проезжали мост, и по нему бежал сломя голову какой-то клерк с портфелем.

– Вещи, которые сейчас представляются тебе самыми важными, те, которые держат тебя в чудовищном напряжении, с течением времени покажутся сущей ерундой. Таким образом, если с серьезными проблемами ты ничего поделать не можешь, а мелкие – это абсолютная чушь, полная чепуха… тогда к чему беспокоиться? Намного лучше посвятить свое время созиданию. Созиданию хороших воспоминаний.

– Воспоминаний?

– Да, в итоге все, что ты делаешь и переживаешь, обратится в воспоминания, но их качество напрямую зависит от того, как ты выстраиваешь свою жизнь сейчас.

Устав от этого каскада откровений, Эктор Гарсиа замолчал.

Наш «Нарита-экспресс» уже подъезжал к токийскому вокзалу, и я поспешил спросить:

– Конечно же, счастье зависит от того, как ты живешь в настоящий момент… Но что, если ты не знаешь, что делать с собственной жизнью?

– Да не парься, я вот тоже не знаю, – признался мой собеседник. – Don't worry, be happy[12], и не забывай мазаться солнцезащитным кремом.

Хати (8)
八

На гигантском столичном вокзале, хаотично устроенном, с запутанной планировкой, я успел несколько раз заблудиться, пока наконец не нашел линию Яманотэ, чтобы сесть на поезд до Уэно. Именно там моя ушедшая из жизни подруга забронировала мне комнату.

Следующим вызовом моей сообразительности стала задача разобраться, какой из десятков выходов из этого лабиринта мне нужен. На мою мольбу о спасении отозвался какой-то старик: покрутив в руках распечатанный листок с билетом, он вывел меня к некоему подобию перекрестка дорог, а над головой высилась скоростная магистраль.

Морщинистой рукой он указал на тротуар по другую сторону рельсов и, махнув, попрощался.

«Ты в Токио», – не слишком убежденно сказал я себе, ожидая зеленого сигнала светофора. Посреди улицы писклявым голоском кто-то рекламировал свой товар, периодически к шуму присоединялся пронзительный звон – знак для слепых, что можно начинать движение по переходу.

День уже клонился к вечеру, когда я, с рюкзаком на плечах, добрался до улочки, кишащей ресторанчиками и круглосуточными магазинами. Мне уже было известно, что они называются «комбини»[13]. Слово это я узнал из японского романа «Мини-маркет»[14], прочитанного перед отъездом. В нем повествуется о безысходной жизни продавщицы одного из таких магазинчиков. Невольно я задумался о своем отце.

Несколько раз я, не заметив, проходил мимо своего хостела и в конце концов обнаружил его в небольшом тупике. Маленький навес, похожий на цирковой шатер, вел к крошечной стойке администратора, где я впервые расплатился иенами в качестве залога за ключ. И еще в сто пятьдесят иен мне обошлась бутылка воды в автомате.

Комнатка поразила меня своей теснотой: там едва помещалась кровать, судя по размеру рассчитанная на ребенка, и миниатюрный телевизор. Туалет представлял собой пластиковую кабинку, напоминающую капсулу космического корабля.

Совершенно разбитый, я скинул одежду и рухнул на эту кроватку, которая помимо своих крошечных размеров оказалась еще и весьма жесткой.

Глаза я открыл только в два часа ночи. За шесть часов я основательно выспался; судя по всему, какое-то время мне предстояло страдать от смены часовых поясов. При свете ночника я еще раз перечитал список желаний Амайи.

1. Погладить опущенное ухо Хатико.

Эту задачу мне удалось решить довольно быстро. Я видел фильм с Ричардом Гиром, а в «Lonely Planet» читал, что основной достопримечательностью Токио является как раз памятник этому верному псу. Находится он на восьмом выходе станции Сибуя, и это станет первым местом, куда я отправлюсь рано утром.

До рассвета оставалось еще несколько часов.

Сна не было ни в одном глазу, и я решил ответить на дюжину сообщений в Ватсапе, три из них прислал отец. Потом я прочитал статью о подлинной истории Хатико. Она изрядно отличалась от голливудской киноверсии.

Университетский профессор, которому пес хранил верность всю жизнь, взял его к себе в 1924 году. Собака каждый день провожала хозяина до станции Сибуя и ждала его возвращения после занятий с будущими инженерами-агротехниками в Токийском университете. Потом они вместе шли домой.

Этот ритуал не остался незамеченным для персонала станции и окрестных торговцев.

В статье фигурировала фотография настоящего Хатико – обычный блохастый пес, ничего особенного. И да: одно ухо у него висело.

Через полтора года профессор внезапно скончался от инсульта прямо во время занятий. И уже никогда ему было не суждено приехать на станцию, где его ждал четвероногий друг породы акита-ину.

Хатико не вернулся домой ни в тот день, ни после. Сидя на станции Сибуя, он десять лет ждал появления своего хозяина.

Автор статьи пытался привнести критический взгляд на эту ситуацию, утверждая, что верность хозяину – не единственный мотив собаки. Хатико так прославился в своем районе, что каждый день получал вдоволь колбасы и прочих вкусностей. Поэтому он сидел там из корыстных соображений.

Удивительно, но, когда устанавливали бронзовый памятник, сам Хатико был еще жив и принял участие в церемонии открытия.

Последний факт меня изрядно позабавил: я представил себе этого плутоватого барбоса, поглощающего деликатесы после открытия собственной статуи.

Глаза начали слипаться, и я потушил свет в надежде еще немного поспать.

Кю (9)
九

В детстве мне приснился кошмар, который врезался в мою память на долгие годы. Босой я шагаю в пустоте. Внезапно на белом, как холст, небе проявляется бескрайний лабиринт с тысячами извилистых дорожек, вновь и вновь раздваивающихся и множащихся.

Каким-то образом в том сне я понимаю, что передо мной картина моей будущей жизни. Стоит мне перестать быть ребенком, все усложнится и будет даваться с огромным трудом.

Я проснулся в ужасе и заплакал. В то время мама еще жила с нами, но отец услышал меня первым и пришел посидеть со мной. Протянув стакан молока, он погладил меня по голове.

Помнится, я сказал:

– Папа, я хочу быть старым.

– Это почему?

– Хочу быть как дедушка. Он уже прожил свою жизнь и теперь может не волноваться.

Услышав это, отец засмеялся, а когда заметил, что я обиделся, объяснил:

– Жизнь дедушки близится к закату. Разве ты не хочешь прожить свою?

– Я боюсь заблудиться, – с трудом выдавил я, вспомнив лабиринт.

В то первое утро в Токио, рассматривая на станции Инаритё карту метро с бесчисленными ответвлениями, я вдруг вспомнил свой детский сон.

Следуя указаниям служащего, который немного говорил по-английски, я приобрел проездную карточку «Pasmo» с кредитом в три тысячи иен. Я приложил ее к сенсору, створки турникета открылись, пропуская меня к линии Гинза – оранжевой линии, ведущей прямо в Сибую.

Мне хватило предусмотрительности не заходить в метро до девяти утра. Уж очень не хотелось, чтобы специальные служащие в белых перчатках утрамбовывали меня в набитый человеческой плотью вагон, как доводилось видеть в документальных фильмах.

К этому часу большинство жителей Токио уже вкалывают на своих рабочих местах. Когда прибыл желтый состав, я даже ухитрился сесть.

Под экранами с непрерывно мелькающей рекламой сидели женщины среднего возраста, безупречно одетые, причесанные и накрашенные, словно собирались на праздник. Все, как одна, склонились над своими телефонами.

На другом сиденье, неудобно скорчившись, без задних ног дрых мужик в костюме, будто его угораздило накануне поучаствовать в попойке века. Неплохая идея для репортажей в блоге Эктора Гарсия о людях, спящих в метро. Некоторые принимали прямо-таки акробатические позы.

Пребывая в некоем счастливом возбуждении, я повторял странные названия остановок: Канда, Мицукосимаэ… Тораномон… Омотэсандо… Наконец мы прибыли в Сибую.

Станция, где мне предстояло выполнить свою первую миссию, казалась таким же лабиринтом, как мой детский кошмар, но, по счастью, маяком мне послужил указатель, снимавший всякие сомнения:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее японские слова транслитерируются в соответствии с системой Поливанова. – Примеч. ред., если не указано иное.

Вернуться

2

Ямадзаки Сокан (1464–1552), Цуген Дзякурей (1322–1391) – японские буддийские монахи и поэты.

Вернуться

3

«JR» («Japan Railways») – «Японские железные дороги» (англ.).

Вернуться

4

«Стардаст» («Stardust») – «Звездная пыль» (англ.).

Вернуться

5

«Одинокая планета» (англ.).

Вернуться

6

Эктор Гарсиа (Кирай) «Гик в Японии. Вдохновляющий гид по миру аниме, манги, дзена и каваий» (2011).

Вернуться

7

«ANA» – аббревиатура от «All Nippon Airways». – Примеч. автора.

Вернуться

8

Эдамàме – вареные или приготовленные на пару прямо в стручках незрелые соевые бобы.

Вернуться

9

Кандзи – японские знаки (иероглифы), заимствованные из китайской письменности, которые в основном используются для выражения понятий. – Примеч. автора.

Вернуться

10

По правилам «Японских железных дорог» по приезде в страну туристы должны обменять ваучер, купленный за пределами страны, на проездной документ – «JR Pass».

Вернуться

11

Кайдзен – японская философия или практика, которая нацелена на постепенное и непрерывное улучшение всех бизнес-процессов, начиная от производства и заканчивая управлением персоналом, а также на улучшение всех аспектов жизни.

Вернуться

12

«Don't Worry, Be Happy» (англ. «Не беспокойся, будь счастлив») – песня 1988 года американского музыканта Бобби Макферрина.

Вернуться

13

Комбини – мини-маркеты крупных торговых сетей, открытые в любое время суток, где можно не только купить еду и алкоголь, но и пополнить счет телефона, отправить посылку, снять деньги в банкомате и т. п.

Вернуться

14

Книга издана на русском языке под названием «Че-ловек-комбини» (2016). Автор – Саяка Мурата.

Вернуться