Полина Ласт
Молчи о нашей тайне

Пролог

с похорон на брачный стол

пошел пирог поминный

СОНЯ

декабрь 1995 года

Двадцать пятое декабря. Папа заплатил приличную сумму, чтобы в ЗАГСе на Английской набережной нашли ближайшее окно для пышной регистрации. Играть свадьбы накануне Нового года никто не хотел, дату назначили быстро. Пока все покупали осыпающиеся ёлки на базарах и составляли списки продуктов на праздничный стол, мы планировали банкет и выбирали украшения для зала, отметая блестящую мишуру и елочные игрушки.

Низ светлых расклешённых джинсов покрылся грязной крапинкой зимней слякоти. Сигарета дымилась, никотин разъедал лёгкие и оставался горечью на языке. Мужчина в грязном пальто, просунув голову в узкое окошка ларька, хрипло просил водки. Мне хотелось выхватить бутылку из его дрожащих рук и отравиться дешёвым горьким метанолом.

Мокрый снег оседал в волосах пушистыми хлопьями. Я бы могла упасть в сугроб и снежинки припорошили бы меня мягким одеялом, под покровом которого не сложно уйти в вечный холодный сон. Но дома ждали подруги, мама и последний вечер в статусе невесты.

Папа любил цитировать Воланда. «Бойся своих желаний – они имеют свойства сбываться», – елейным тоном шептал он мне на ухо, а сильные пальцы опасно давили на сонную артерию.

Он исполнял все мои желания. Он же превращал их в кошмар.

Снег, налипший на тяжёлые ботинки, отвалился от каждого шага и оставлял на лужицы на ступеньках парадной. Я обошла дом трижды – ещё один круг и меня бы потеряли. Через силу я вернулась в квартиру, перестав оттягивать неизбежное. В прихожей мама уже натягивала шубу.

– Мы тебя потеряли, – она тяжело вздохнула и потянулась к моему лицу, но я отвернулась. – Ты где была так долго? Ларёк в двух шагах.

Три сигареты пропитали волосы и одежду едким табачным дымом. Мама наверняка чувствовала исходивший от меня аромат пепельницы, но лишних вопросов не задавала. Иногда её тактичность и безмолвное понимание вызывали тошноту.

– Воздухом дышала, – соврала я, повесив влажный от мокрого снега пуховик на крючок. – Настраивалась перед завтрашним днем.

– Явилась, не запылилась, – Лизка высунулась из кухни, тряхнув мелкими соломенными кудряшками. – Мы без тебя уже всё вино приговорили. Будешь шампанское?

– Буду, – согласилась я, наплевав на запрет мешать алкоголь с таблетками. – Где Геля?

– Поехала за платьем. Зачем вы вообще оставили его у швеи? – Тонкие пальцы Лизы с трудом раскручивали толстое проволочное мюзле. Мне казалась, что я слышу скрип её суставов. – Завтра большой день. Ну, ты чего повесила нос?

Пробка с хлопком вылетела из бутылки, я вздрогнула, а Лиза, ругаясь, дёрнулась к раковине. Шампанское пенилось на поверхности стола. Завтра на свадьбе прозвучат такие же залпы, но я хотела оказаться в объятиях Ильи, минуя ЗАГС, ресторан, дурацкое выпускание голубей на счастье и пьяные тосты с пожеланиями долгих лет совместной жизни.

– Не повесила, – Лиза плеснула шампанское в кружку с отколовшейся ручкой, и я сделала глоток. Горький брют осел на языке, пузырьки защекотали горло. – Завтра мы с Ильей поженимся. Я же три года этого хотела.

Балконная дверь хлопнула. Мама часто выходила подышать, ей становилось душно то ли от витающей в воздухе пыли, то ли от болезненной памяти. Жилплощадь досталась нам в наследство от бабушки. Она умерла пять лет назад, и здесь больше никто не обитал.

– А выглядишь так, будто тебя на расстрел ведут, – Лиза не унималась, её голубые глаза уже блестели от выпитого. – Илюша твой золото, а не мужчина. Вот завтра распишитесь, заживёте…

– Отец настаивает на том, чтобы мы переехали и жили с ним и мамой, – оборвала я Лизу также резко, как опускается топор на шею глупой невинной курицы. – Ничего не изменится. Только теперь Илья тоже будет страдать в золотой клетке. Зря я затеяла эту свадьбу.

Ещё год назад я не могла представить, что произнесу эти слова. Зря я затеяла эту свадьбу. Свадьбу, которую я ждала три года. Мы добивались благословения отца, вымаливали такое простое право узаконить отношения и жить вместе. Папа не хотел отпускать меня из-под душащего крыла контроля и больной заботы. Он исполнил моё желание, но быстро превратил его в кошмар – в душащей, дробящей шейные позвонки хватке буду жить не только я, но и Илья.

Балконная дверь хлопнула – мама вернулась в квартиру и, громко шаркая тапочками, зашла на кухню, накидывая мне на плечи шаль. Из щелей в оконных рамах тянуло холодом, я не заметила, как кожа покрылась мурашками.

– А если отменить? – Лизок наклонилась ко мне, обдав сладковатым винным дыханием. – Типа, сбежавшая невеста?

– Поздно. Гости ждут торжества, а папа быстро меня найдёт.

Хлопья мокрого снега разбивались о стекло и таяли, оставаясь мелкими каплями на окне. Из комнаты доносился механический стук часов. Мы завели два будильника на шесть утра, шумное движение стрелок маленькими шажками приближало меня к завтрашнему дню. Легкие болезненно сдавливало тревогой, и мне казалось, что я не усну – буду пялиться в потолок до тех пор, пока механический звон не огласит спальню.

Шампанское перестало горчить, я сделала еще глоток, а следом за ним – еще, и даже не заметила, как допила бокал. Лизок оперативно плеснула мне ещё, и я достала из сумки блистер с таблетками. Мама перехватила меня за локоть – хотела остановить, но не успела, в желудке уже забурлила смесь антидепрессантов и игристого. Скоро накатит сонливость и придёт липкий сон – приятно мало, но лучше, чем изнуряющая бессонница.

Газовая конфорка зашипела синим огоньком. Мама поставила на плиту маленький чайник, который предусмотрительно привезла с собой, и вышла, оставив молчаливый намёк: «Переходите со спиртного на чай». Лиза наматывала на палец сожженную химией кудряшку и напевала себе под нос «Колыбельную» Булановой. Её тонкий голос и заунывный мотив песни действовали на нервы, но я не решалась резко её оборвать.

– А кольца уже у Ильи, да? – Лиза внезапно встрепенулась и отрешённый взгляд вновь приобрел блеск. – Так хочется посмотреть! Ничего-то ты не показываешь…

– У меня. Он не успел забрать. Завтра перед регистрацией мама отдаст.

Я вышла в коридор и достала из тумбочки в прихожей небольшую бархатную коробочку. Отец купил нам самые дорогие. «Моя дочь не будет носить ширпотреб», – заявил он. «Лучше ширпотреб, чем золотые оковы», – думала я, с натянутой улыбкой соглашаясь на покупку.

У Лизки при виде бархатной коробочки загорелись глаза.

– Какие красивые! – Пискнула она, скользнув пальцем по кольцу побольше, – Твоё с брюликами. И носить не стыдно, точно не из ломбарда.

– Не стыдно, – буркнула я, разозлившись её глупому восторгу. Я попыталась выхватить коробочку из ее рук, но неудачно задела кольца, и они с еле слышным звоном покатились по старому кафельному полу. – Черт…

– Вот же… – Лизка резко соскользнула с табуретки, ударилась коленями о плитку, но даже не поморщилась – сразу начала рыскать в поисках колец. – Плохая примета… Ну, украшения невесте ронять перед свадьбой. Тем более обручальные кольца…

– Не дури. Все будет хорошо, – я погладила Лизу по плечу, подумав, что хуже уже быть не может.

Часть 1

Есть в близости людей заветная черта, Ее не перейти влюбленности и страсти, – Пусть в жуткой тишине сливаются уста И сердце рвется от любви на части.

А. Ахматова, 1915 год.

– Когда вы последний раз видели своего отца?

В тусклом свете настольной лампы её глаза блестели от невыплаканных слёз. Уставший следователь с нескрываемым раздражением ждал ответа – явно не рассчитывал провести ночь в отделе, опрашивая многочисленных свидетелей. Обычное убийство могло пождать до утра – когда страну штормит, никого не удивляет очередной трупу в подворотне или парадной. Но новое дело назойливой трелью домашнего телефона потребовало особой срочности.

На свадьбе дочери убили бизнесмена Романа Преображенского. Владелец заводов и пароходов, с яростью коршуна захватывающий точки под новые автосалоны и мастерские, был найден мёртвым на задворках ресторана. От точно выстрела в голову не спасли ни свой ЧОП, ни власть, ни деньги.

Он не случайный прохожий, которого ударили заточкой в живот с целью ограбления, и не наркоман, словивший передозировку в подворотне, – такие люди не умирают без причины.

– Он говорил тост, поздравлял нас… А потом все танцевали… Я-я не знаю, ничего не знаю! Там было очень много людей…

Дочь убитого, Соня, рассеяно перебирала шлейф свадебного платья, не замечая, что тот пропитался кровью и окрашивал тонкие пальцы в алый цвет. Следователю было всё равно. Убитые горем мужья, жёны, родители и дети – он видел их каждый день и не мог позволить себе сочувствия к каждому. Жирная шариковая ручка скользила по рыхлой серой бумаге, равнодушно фиксируя показания.

В расхлябанную дверь настойчиво постучали, нетерпеливый визитёр не дожидался разрешения войти. В сером костюме, с увядшей бутоньеркой и зализанными волосами, он напрашивался на вывод – жених.

– Простите, не могли бы вы отпустить мою жену? Ей сейчас и так нелегко, а вы её вопросами мучаете.

Следователь кинул оценивающий взгляд на невесту. Светлые глаза остекленели от ужаса, тонкие губы дрожали, словно она хотела что-то сказать, но не могла вымолвить ни слова, кожа обескровлено побелела и слилась с платьем. От неё уже ничего не добиться.

– Софья Романовна, вы свободны, – следователь сделал последнюю запись на листке и указал ручкой на жениха. – А вы останьтесь, пожалуйста.

Жених помог новоиспечённой супруге дойти до двери, придерживая за плечи и тихо что-то нашёптывая. С ней он был мягок, но стоило двери закрыться, как он решительно уселся на хлипкий стул и с готовностью посмотрел на следователя.

– Покровский Илья Александрович, верно?

– Верно.

– Тогда приступим.

Глава 1

СОНЯ

Шум бежавшей по трубам воды заполнял всё пространство маленького обшарпанного туалета. От едкого запаха морского бриза в горле засел тошнотворный ком, но я упрямо разглядывала тест на беременность, будто пристальный взгляд мог проявить желанную вторую полоску. Грудь сдавливало тисками, в висках пульсировало от одной мысли: «Опять не получилось»; к горлу подкатила тошнота, скромный обед в виде пустого супа с разварившейся картошкой легко вышел наружу. Лицо обожгло жаром, я приложила ледяную ладонь к щеке, и мне показалось, что до меаня добралась лихорадка, безжалостно ударяя температурой.

– Сонь? Соня! – я вздрогнула от того, как тихо Илья постучался в хлипкую дверь. – У тебя всё хорошо?

– Да, – мой голос внезапно осип и дрогнул плаксивой интонацией. Разгорячённую кожу защипало от солёных слезинок, и я быстро вытерла их рукавом свитера. – Всё хорошо, Илюш. Сейчас выйду.

Я слышала, как он неловко переминался у двери – в повисшей тишине даже слабый хруст старых половиц казался громким объявлением присутствия. Он уже наверняка всё понял. Не было ни объятий, ни счастливого визга, только немое оттягивание неизбежного – принятия очередной неудачи. Захлопнув крышку унитаза, я выкинула тест урну и прикрыла глаза. Затылок больно ударился о дверь, в голове заныло, лязг хлипкой щеколды засел в ушах звоном.

Я глубоко вдохнула и, собравшись с силами, открыл дверь. Илья едва успел отпрыгнуть – точно стоял прямо под дверью и пытался прислушаться к каждому шороху. Его светлые глаза уже тронула смесь тревоги и разочарования, и я не могла вынести его пристальный взгляд.

– Нет?

– Нет.

Я глупо пялилась на его предплечье – на рукаве красной домашней рубашки осталось яркое пятно от зелёной краски, и только разглядывание неловкого мазка удерживало меня от потока слёз. Илюша и призывно раскрыл широкие медвежьи объятия, но я грубовато отпихнула его руку и прошла мимо. С каждым разом его нежность и жалость приносили мне всё меньше утешения. Хотя пожалеть стоило нас обоих: три года бессчётных попыток добиться благословения моего отца выматывали не только меня. Илья просил у моей руки трижды, но ни одно из предложений не устроило папу.

Ребенок – единственный способ заставить его поменять решение. Папа не потащит меня на аборт и не даст опозорить семью внебрачным дитём. Ему придётся меня отпустить.

Стоило постыдиться – наверное, детей стоит рожать из-за любви, а не корыстных целей. Но мне хотелось замуж за Илью, хотелось стать с ним одной семьёй, а семьи рано или поздно обзаводятся детьми. Пусть лучше рано, но с кольцом на пальце и общей крышей над головой, с осуждением отца, но без его гнёта.

– Родная, все получится, – Илья говорил так каждый раз, и со временем его благие теплые утешение начали раздражать.

Он пытался меня успокоить, дать надежду на светлое будущее, но все надежды растворялись в пучине неудачных попыток и безрадостного будущего.

– Год уже не получается! Это тридцатый тест! Ненавижу их! – я резко смахнула со стола коробочку, но Илья и бровью не повёл – поднял ее и выкинул в мусорку. Он ненавидел беспорядок и не воспринимал перепады настроения, а я постоянно учиняла бардак и перескакивала с грусти на радость, с радости на злость.

Он уже не боялся, что я его оттолкну – обнял за плечи, и тяжесть его ладоней отозвалась приятным облегчением, будто до этого я едва держалась на ногах и его руки не дали мне упасть.

– Значит, еще не время, – прошептал он мне на ухо, заправив прядь волос за ухо. – Оно придет, и тогда все получится.

Его рубашка пахла дешёвым порошком. Старая машинка плохо простирывала одежду, но мне нравился этот мыльный аромат, перебивающий горький запах лекарств, которым Илья пропитывался на работе. Уткнувшись в его плечо, я глубоко дышала и прислушивалась к мерному биению его сердца. Глухой стук точно напоминал – он живой, он рядом, а больше мне было и не нужно, всё остальное можно побороть.

Я не заметила, как он усадил меня табуретку. С тонким надрывом засвистел чайник, и Илья поставил передо мной чашку с ароматным ромашковым чаем. Горький вкус застарелой заварки хотелось заесть чем-то сладким, но на столе была лишь полупустая вазочка с самыми дешевыми конфетами для сына. Девяносто пятый Илюшу не баловал, скромный заработок приходилось выгрызать.

– Кажется, у меня температура.

– Перенервничала, – Илья вздохнул и коснулся холодными губами моего лба, кольнул щетиной кожу, и я задрожала в ознобе. – Сонечка, тебе нужно полежать. Я сейчас достану градусник.

Его спина, такая широкая и крепкая, маячила перед глазами, и я сконцентрировалась на выступающих лопатках, только чтобы не думать об одной полоске на тесте. Дверцы кухонных шкафов противно скрипели, пока он искал коробку, полнившуюся лекарствами. Он тащил из больницы всё, что могло пригодиться дома, но я не могла его осудить: во времена, когда не хватает элементарного, хочется запасаться даже йодом и бинтами, если есть такая возможность.

– Не надо, Илюш, просто посиди со мной, пожалуйста.

Как по щелчку, он неаккуратно вернул содержимое домашней аптечки в коробку и присел рядом, погладил по волосам и зарылся носом в макушку. Я прижалась к нему и почувствовала судорожный выдох.

– Ты волнуешься?

– Переживаю за тебя, – он поцеловал меня за ухом, и я вздрогнула. – Ты пила таблетки сегодня?

– Утром. По расписанию, – мой голос опять охрип, слова дались с трудом и я слабо прокашлялась. – Всё нормально. Просто надеялась, что в этот раз у нас все получилось.

Илья молчал, и я была ему благодарна за такую нужную тишину. Я не хотела слышать его торопливое «всё ещё будет», похожее на попытки развеять густой туман руками. Откинув голову ему на плечо, я прикрыла глаза и утонула в его объятиях, чувстве сильных рук, держащих меня на краю пропасти. Но как бы крепко он меня не держал, бездна не отступала – она давно разверзлась в подсознание и тянула в свою пустоту. Опять не получилось. «И не получится», – донесся подлый ответ внутреннего голоса.

Сквозь пыльные занавески пробивался свет уходящего солнца. В лучах витали пылинки. Я знала, что Илья пытался поддерживать чистоту, но в старая квартира будто пропиталась пыль и ни одна влажная ветошь не могла стереть её с полок типовых сервантов и шкафов. Такими же были наши отношения – пыльными и грязными, укрытыми щедрым слоем тайны и стыда.

«Не бойся, мы вместе», – говорил Илья, но страх подкрадывался со спины и зажимал меня в тисках. Отец держал под контролем каждый шаг: под окнами Илюшиной невзрачной двушки стояла чёрная машина с тонированными стёклами и двумя головорезами внутри – он приставил ко мне охрану, следил за мной и днем, и ночью.

Мне хотелось его оправдать: бизнес в девяносто пятом – русская рулетка, а отец уже забрался слишком высоко, подмяв под себя несколько машиностроительных заводов в Петербурге. Теперь он нацелился на судостроение и порт. Нам угрожали каждый день – по телефону и в письмах. Папа свирепел и усиливал меры безопасности: не выпускал нас с мамой из дома; приставлял охранников, без которых мы и шага ступить не могли; угрожал конкурентам в ответ.

– Мне нужно домой через пару часов, – прошептала я, подняв взгляд на Илью, и попыталась оправдаться. – Папа ждёт.

– Конечно, – его голос звучал смиренно, но я чувствовала, как тяжело он вздохнул перед тем, как подняться с места.

В кастрюле закипела вода, и Илья высыпал в воду макароны. Дешёвые, из мягкой пшеницы, они каждый раз разваривались в клейкую кашу, но маленького Сашку, его сына, надо было чем-то кормить и официальной врачебной зарплаты Ильи едва хватало на крупы. Первое время я привозила им мясо – мама постоянно привозила с рынка свежую говядину, но однажды отец поймал меня у морозилки и отвесил звонкую пощёчину. Простой гуляш остался для Саши деликатесом, трусость не позволяла мне больше воровать и вместо полезного белка я привозила ему вредные растворимые Юпи и шоколадные батончики, купленные в соседнем ларьке.

– Точно не останешься с ночевой? – Илюша обернулся, и я заметила грусть в его глазах. – Может, позвонишь отцу? Сашка по тебе соскучился.

– Не могу, – я попыталась улыбнуться, но губы мои невольно задрожали от накатывающей грусти. – Сейчас он проснется, немного поиграем, и я поеду. Не знаю, когда вырвусь в следующий раз.

Плечи Ильи поникли, и тонкий укол вины пронзил моё сердце. Иногда я жалела, что позволила ему влюбиться. Нельзя было поддаваться уговорам Лизы и идти на студенческую дискотеку. Не стоило принимать его приглашение на танец и неловко браться за его широкую шершавую ладонь. Не следовало отвечать на его робкий поцелуй под тусклым жёлтым светом уличных фонарей, а уж тем более я не должна была соглашаться на свидание и оставлять свой номер на его запястье. Он бы не полюбил меня и не страдал. Саша не называл бы меня мамой и не скучал неделями, пока я сидела в своей золотой клетке.

Теперь же Илюша тоскливо мешал макароны, опять слишком сильно их посолив, и крепко держался пальцами правой руки за столешницу. Правой руки, на которой до сих пор не было обручального кольца.

– Твой отец разрешил нам встречаться по выходным в вашем доме, – напомнил он. развернувшись ко мне, и его голубые глаза сверкнули решительностью. – На выходных я приеду. У меня теперь две смены подряд…

– С кем будет Саша? – взволнованно спросила я, будто не знала ответ.

– Отвезу к родителям, – подтвердил мои догадки Илья. – Они уже привыкли. Им не трудно.

Он проговаривал это каждый раз, как будто его преследовало чувство вины. «Нельзя бросать Сашу, нельзя обременять родителей, потому что они в возрасте, но у меня нет выбора, мне нужно работать, чтобы нас прокормить», – хотел сказать он, но слова застревали в горле и с губ срывалось лишь короткое: «Им не трудно».

В соседней комнате сладко спел Сашенька. Его детский сон не тревожили ни наши голоса, ни шаги, ни звон посуды. Его не тревожили сложные вопросы, мешавшие взрослым спать спокойно, и он видел яркие сны, в которых ему открывался весь мир. Я на цыпочках прокралась в комнату, присела на пол возле его низенькой кроватки. Густые длинные ресницы уже подрагивали – Шурочка уже не спал, но хотел еще немного понежиться в объятиях сладкой полудрёмы.

– Почти четыре, – ласково прошептала я, касаясь пальцами мягких детских кудряшек. – Пора просыпаться, Сашенька.

– Ма-ам, – сонно протянул он, обняв мою руку теплыми после сна ладошками. – Не хочу вставать. Еще немножко.

Я не могла ему отказать, только сидела рядом и гладила его по спинке через тонкую ткань застиранной футболки. Сашенька, точно ласковой котёнок, потягивался под моими ладонями, льнул к рукам и жмурил темные, почти чёрные глазки. Он был таким тёплым и светлым, что мне хотелось лечь рядом и обнять его покрепче, прижать к себе и свернуться с ним клубочком, спрятав его и себя от жестокого мира за пределами его детской.

– Папа почти доварил макароны, – мягко прошептала я, коснувшись его щёчки. Ты же не обедал толком. Надо вставать, солнышко.

– Ну ма-ам, – снова сонно протянул Шура.

Я не была его матерью по крови, но Саша был моим – вселенной, миром, сыном, большой любовью, всем. Его родная мать погибла и не смогла дать ему любви, поэтому ее место заняла я, но нисколько не претендуя на память о женщине, подарившей ему жизнь, ценой своей: Саша знал о ней, Илья показывал ему фотографии и раз в год водил на могилу, но «мамой» он все равно называл меня.

– Хочешь я тебя донесу?

– Хочу, – Шура протянул ко мне ручки. Он был совсем маленьким и легким, но я все равно с усилием подняла его на руки. Саша мартышкой обвил свои ноги вокруг моей талии, ручками обхватил за шею, а теплое детское сопение защекотало шею.

Мне не хотелось его отпускать, расставаться с его теплом, но я всё равно усадила его на кухонный уголок, уже потёртый от времени, и села рядом, ласково почёсывая его спинку. Илья суетился: раскладывал макароны по тарелкам, добавлял маленькие горстки дешёвого тертого сыра, чтобы макароны не казались такими пустыми, разливал чай. Я заметила, как мне он положил свежий чайник пакетик, а им с Сашкой заварил один на двоих.

– Тебе не обязательно заварить мне новый… Мы можем пить один на троих.

– Перестань, – Илья поставил передо мной кружку и поцеловал меня в макушку. – Не бедствуем. Сашке всё равно нельзя крепкий чай.

Он был слишком гордым, чтобы признаться даже самому себе в финансовом бедствии их маленькой семьи. Но я видела, как мало продуктов в холодильнике и кухонных шкафчиках, как он одевает Сашу в старые ношенные вещи и штопает вечерами рабочую форму, как он отдаёт часть денег престарелым родителям с крошечной пенсией. Я всё это видела и металась раненным зверем, потому что не могла им помочь.

Шура, звеня маленькой ложкой, уплетал макароны. Он плохо ел в садике, и теперь набросился на еду, глотал, не жуя, будто боялся, что тарелку скоро заберут. От одного взгляда на него, мне кусок в горло не лез, и я знала, что съем только половину, отдав свою порцию Саше.

– Мама, а ты сегодня остаешься с нами?

Внутри всё задрожало. Я так не хотела видеть разочарование в его огромных чёрных глазах и стыдливо смотрела в тарелку, будто молчание могло оттянуть неизбежное. Но Саша и так всё понял, он был слишком умным мальчиком для своих пяти лет. Взгляд его опустился в тарелку, но аппетит пропал. Ему тяжело давалась разлука, но он уже так привык к её неизбежности, что перестал плакать перед новым расставанием и только угасающий детский энтузиазм выдавал его грусть.

– Шурочка, мы увидимся в выходные, вы с папой приедете ко мне на выходных. Договор?

Илья нахмурился – появляться в доме моего отца с Сашей он не хотел, боялся, что папа разозлится и его немилость коснётся ребёнка. Но я знала, что хоть отец и был жесток к нам, он бы никогда не навредил ребёнку, поэтому под натиском настороженного взгляда Ильи я протянула Саше ладошку. Шура замешкался, но все-таки шлёпнул по ней своей ручкой, совсем маленькой по сравнению с моей.

– Договор, – улыбнулся он, увлеченно вернувшись к макаронам.

От нахлынувшего облегчения моя голова отяжелела, и я уложила ее Ильей на плечо, чувствуя через ткань тонкой футболки теплоту его кожи. Найдя под столом его ладонь – шершавую, чуть огрубевшую от работы, – я крепко сжала ее в пальцах. И все равно я верила, что скоро блеск золотых колец украсит наши безымянные пальцы.

Глава 2

ИЛЬЯ

Иногда так страшно держать её тонкие пальцы в своей ладони. В тишине все ощущения обострились, и я чувствовал, как её нежная кожа цепляется за грубые мозоли на моих руках. Мы были из разных миров. Соня жила в золотой клетке, где не нужно трудиться и можно получить желаемого по праву рождения, но всё это в пределах родительского дома и отцовских дозволений. Я был свободен, меня никто не держал в путах, не контролировал каждый шаг, но жизнь напоминала добрую песню Бременских музыкантов, где отсутствие денег вело к цветочной поляне и соснам-великанам вместо пыльного ковра и обшарпанных стен.

Соню хотелось беречь. Хрупкая и нежная, она не соответствовала окружавшей нас реальности, где право на свидание, встречу, свадьбу надо выгрызать. Она заслуживала любви, лёгкой и тёплой, без преград и запретов, она заслуживала счастья, но повстречала меня и её жизнь превратилась в бесконечную борьбу.

Я знал, что Соня сильнее, чем кажется, знал, что только сильный духом человек человек может так упорно противостоять своему отцу-мучителю и при этом его любить до безумия. И всё равно мне хотелось обнять её, закрыть широкой спиной от враждебного мира, ранящего и губительного.

Саша стучал ложкой, вылавливая последние макаронины из тарелки Сони, а я боялся спугнуть его аппетит. Когда рядом не было Сони, он частенько отказывался от ужина и едва осиливал полпорции, морща маленький носик

– Всё! – звонко объявил Саша и составил тарелки в раковину. – Мам, пойдём играть!

Соня вздрогнула, – видимо Сашка выдернул её из полудрёмы, – и я машинально обнял её крепче, точно в маленькой кухоньке кто-то мог ей навредить.

– Сашка, – бодро позвал я и мягко улыбнулся сыну. – Ты иди пока, доставай свою любимую бродилку, фишки расставляй, карточки раскладывай. Мы с мамой допьём чай и придём к тебе играть.

Саша – понятливый ребёнок, ему не требовалось повторять дважды. Чёрные глазки загорелись детским энтузиазмом, он кивнул и резво убежал в комнату, будто надеялся, что, если быстро выполнит поручение, мы тоже поспешим и окажемся рядом в считанные минуты.

В глубине души совесть подала голос и начала кусаться, как самая злобная дворняга с окраины города. Мне хотелось выкрасть несколько минут наедине с Соней и ни с кем её не делить. Ограниченное время давило раздражающими щелчками секундной стрелки, но вторым претендентом на её внимание был Саша, нуждавшийся в материнской любви, и я укорял себя в эгоизме. Я обкрадывал родного сына, потому что отец Сони обкрадывал меня, забирал право любит его дочь и превращал его в дозволение, забирал дни и выписывал часы.

Иногда её отец вызывал во мне жгучую ненависть, что разливалась в груди раскалённым железом. Наверное, он думал, что от постоянной разлуки мы охладеем друг к другу. Но мне казалось, что с каждой неделей, проведённой в разлуке, я люблю её только сильнее. Соню хотелось выцарапать, выдрать из крепкой отцовской хватки и спрятать, прорычать короткое и веское: «Моё»; когда отец снова попытается протянуть к ней ладонь.

Он окружил Соню жестокой отцовской любовью и готов защищать её любой ценой. Я мог его понять: он играл в опасную шахматную партию, чтобы сколотить своё состояние, и я бы тоже запер Сашу за семью замками, знай о близости вражеских фигур. Так безопасней, так лучше для ребёнка, даже если сам ребёнок этого не осознаёт – родители не отпускают детей гулять в лес, полный голодных волков. Но отцовская солидарность не облегчала мне жизнь, лишь иступляла и забирала силы. Мы оба любили Соню, оба хотели для неё лучшего, но смотрели в разные стороны.

Я взглянул на часы и неохотно принялся за посуду. Руки сводило от холода – дома уже неделю не было горячей воды.

– Может быть, сходим в больницу? – резкая мысль сорвалась с языка так быстрее, чем я успел её обдумать.

Соня нахмурилась и поджала губы. Врачей она боялась, как огня, и порог больницы переступал лишь под конвоем папы, контролировавшего её здоровье. То, что я тоже работал медиком – случайность и ирония судьбы.

– К психиатру? – тускло отозвалась она, и у меня в горле встал противный ком.

Роман Анатольевич говорил, что Соня ненормальная. Тонким росчерком перьевой ручки в медицинской карте выведен диагноз: маниакально-депрессивный психоз. Услужливый психиатр выписывал Соне лекарства, а она глотала их горстями, отец считал каждую таблетку в блистере и жестоко наказывал её за отказ от лечения.

Я не видел ни мании, ни депрессии, не видел психозов и ненормальности. Мне хотелось отвести Соню к своему врачу, проверить диагноз и отменить его. Если внушить человеку невменяемость, его легче контролировать, легче прикрываться благими побуждениями и решать всё за него. А Роман Анатольевич очень любил контролировать Соню, и болезнь – хороший повод выстроить её жизнь, исходя из своих желаний.

– Нет, не к психиатру, – чистая тарелка звонко лязгнула о сушилку, заглушив усталость и легкое раздражение в голосе. – К гинекологу. Должна быть причина, почему у нас ничего не получается… Я могу поспрашивать по знакомым, найду хорошего доктора, нам помогут.

Непрекращающаяся череда неудач измотала нас обоих, и желание прекратить её уже напоминала одержимость. Свадьба, ребёнок, совместная жизнь – мы хотели закрепить нашу любовь, но в погоне за замками потеряли себя.

Соня молчала. Тонкие девичьи плечи поникли, светлые глаза потускнели вместе с уходящим за горизонт солнцем. Наспех вытерев руки о футболку, я опустился рядом и обнял её, пожалев о сказанном. Лишняя спешка… Стоило подождать, когда она придёт в норму отойдёт от неудачи

– Ты думаешь, что я не смогу забеременеть сама? – голос Сони был таким тихим и задушенным, что я его не узнал.

– Думаю, нам нужно просто провериться… Убедиться, что мы здоровы, и тогда всё обязательного получится.

– Не получится. Если мы поедем в больницу – охрана доложат обо всём отцу, и он запретит нам видеться.

– Значит будем пробовать дальше, – я прижался губами к её светлой макушке и глубоко вдохнул, аромат абрикосового шампуня замедлил бешенное сердцебиение. – Или найдём другой способ. Рано или поздно он даст добро, и мы обязательно поженимся, вот увидишь.

Я не мог вынести ей приговор, не мог сказать, что, возможно, у нас никогда не будет общих детей. Мне легче принять факт: я мужчина, врач с рациональным взглядом, меня уже есть сын – моё маленькое продолжение. Соня хотела ребёнка – маленького человека, который объединил бы нас в семью и сломил все запреты ещё до своего рождения; и я не мог лишить её надежды.

Соня слабо мне улыбнулась. Я прижался губами к её лбу: температуры уже спала, прохладная кожа покрылась лёгкой испариной, кипящая злость превратилась в глухое расстройство и остудило её пыл.

– Мам, пап, я всё разложил! – звонкий голос Саши разрезал тишину и напомнил – если вновь ничего не вышло, нельзя вариться в печали. Пора возвращаться к привычной жизни.

Соня выпуталась из моих объятий и ласково обхватила моё лицо. Её тонкие пальчики ласково огладили мои скулы.

– Надо идти, – и я не мог противиться её нежному голосу.

Настольные игры, конструктор, машинки – мы перебрали все Сашины игрушки, но детям всегда мало времени рядом с родителями, особенно, если они бывают дома набегами – папа по графику два через два, а мама как повезёт. Сашка, обычно не капризный, со слезами на глазах упрашивал нас погулять, и Соня не могла ему отказать.

Осень подкрадывалась медленно: бабье лето высушило грязь и первые лужи проливных дожде, но холодные хлёсткий ветер и свинцовое небо предвещали завтрашнюю непогоду. Мы наслаждались последним вечером без питерских дождей: Саша копался в песочнице, лепил куличик голыми руками, вставлял в них опавшие листья и сухие травинки. Мы с Соней наблюдали за ним с покосившейся лавочки, жалобно прогнувшейся под нашим весом, но уютной, будто созданной для последнего часа тайного свидания.

– Может, всё-таки останешься? – надежда угасающим угольком едва теплилась в груди. – Позвонишь папе, вдруг он передумает.

– Нет, Илюш… Сегодня точно не получится. У него сложности на работе, настроение плохое… Он разозлится, если я не приеду вовремя.

Сумерки не смогли скрыть чувство вины, поселившееся в её глазах, и я взял её ладошки в свои, отогревая и молчаливо вверяя тонкое чувство: «Всё хорошо. Ты ни в чём не виновата. Я рядом, и я не виню тебя в поступках твоего отца». Она сжала мою руку, и я хотел коснуться её губ своими, уже подался навстречу, чувствуя, как теплое дыхание опаляет кожу.

– Мам! Пап! Покачайте меня, пожалуйста!

Мы отстранились друг от друга, как подростки, застуканные родителями. Сашка уже сидел на качели, неуклюже болтая ножками в пытке оттолкнуться. Двор огласил противный скрип, когда мы с Соней взялись с двух сторон за поручни.

Я монотонно раскачивал Сашку, но взгляд замер на цепных псах Романа Анатольевича. Две горгульи сидели в машине и следили за нами немигающими взглядами. Через полчаса один из них выйдет и пустым безэмоциональным голосом скажет Соне: «Пора домой»; и проводит её до машины.

– Вот бы сбежать… Хоть на Северный полюс, лишь бы подальше отсюда.

– Нет! – Я понял, что озвучил свои мыли, когда Сашка весело запротестовал, поднимая ножки на очередном взлёте качели. – Там холодно и медведи белые, они нас съедят! Лучше на море!

Это была ужасная идея, худшая из всех, что приходили мне в голову. Но я посмотрел на Соню, и увидел в её глазах задумчивую решимость. Она хотела сбежать, ухать подальше от Питера, бесконечных дождей и отцовского контроля, хотела построить новую жизнь на другом краю света, а хотел быть рядом с ней – неважно, где и при каких обстоятельствах.

Глава 3

СОНЯ

– Сонечка.

Илья тоже называл меня «Сонечкой», но делал это нежно, с особенной мягкостью и бархатистость. Из уст отца ласковое обращение звучало, как самая страшная угроза, и я застыла посреди коридора, не смея к нему повернуться. Он точно взглядом прожигал дыру меж моих лопаток, сурово хмурил брови широкий лоб, даже очаровательная глубокая ямочка на подбородке не дала его лицо мягче – каждая угловатая черточка выражала силу и властность. Хорошо, что не назвал Софией – значит, всё не так плохо.

– Не уследила за временем, – я начала оправдываться на опережение, зная, что он будет упрекать меня в опоздании. – А потом в магазине была очередь. Мы заезжали за печеньем.

– Сонечка, – почти нараспев повторил он. – Где ты в последний раз видела очереди в нашем поселке? Если ты решила врать родному отцу, нельзя было придумать ложь убедительнее?

Очередей в посёлке правда не было. Отец один из первых купил землю под роскошный особняк на окраине шикарного коттеджного посёлка. Вокруг росли богатые дома: крупные бизнесмены, построившие дело на чужой крови и лжи, бывшие партийные чиновники, подавшиеся в депутаты, высокопоставленные силовики – все стремились спрятать свои дома подальше от города за лесной чащобой. В посёлке для власть имущих обустроили два магазина, где в отличии от городских продуктовых не пустовали полки и очереди не встраивались. Я прикусила губу, во рту растёкся металлический привкус крови. Мою ложь быстро раскрыли, но это было так очевидно, что уже совсем не в новинку – убедительно врать я не умела никогда, тем более под тяжелым вороньим взглядом отца, но зачем-то всё равно пыталась обвести папу вокруг пальца.

– Прости, – прошептала я одними губами, почти без звука. – Просто не уследила за временем.

«Я делаю всё ради вашей безопасности», – отец повторял это каждый раз, когда в очередной раз запирал меня в комнате на ключ. Слова впечатались в подсознание: он выжег их клеймом, и теперь я повторяла их каждый раз, когда я нарушала правила, и тонким уколом совести укоряла себя в беспечности.

– И как тебе можно доверять? – с нарочитым интересом спросил он. Но ответ ему не требовался. Отец резко вплёл пальцы в мои волосы, сжал у корней и запрокинул мою голову так, чтобы я смотрела в его тёмные глаза, полнившиеся злостью. – Никак. Теперь будешь сидеть дома, Соня. А если бы что-то случилось? Мы бы с мамой никогда не пережили! Дура малолетняя!

Его беспощадная и жестокая забота затягивалась на моей шее петлёй. Папа хотел меня уберечь, но видел опасность во всём, что происходило за стенами нашего дома. Он запирал меня, запрещал охране выпускать за забор и будь его воля – посадил бы на цепь, как своих любимых ротвейлеров. Папе казалось, что весь мир вокруг меня – одна большая угроза, и даже мой Илюша, родной, нежный и трогательный, может мне навредить.

– Пап… – я напряженно выдохнула и впилась ногтями в его запястье, надеясь, что он ослабит хватку. – Можно я просто перееду к Илье? Мы это уже обсуждали, ты был добр и разрешил нам иногда видеться, но…

– Нет.

– Хотя бы выслушай меня! – воскликнула я, и желваки на его скулах заиграли. – Разве Илья не зарекомендовал себя ответственным и заботливым? Он защищает меня. Любит. Всем будет проще, если я перееду к нему. Ты всегда будешь знать, где я, с кем, тебе не придётся приставлять ко мне охрану. Почему мы не можем просто быть вместе, как все нормальные люди?

Отец замешкался, но не отвел взгляда. В шатких ситуациях он походил на хищника: он следил за жертвой и бросал все силы на поиск аргументов, готовился к новому рывку, смертельному нападению; но я знала, что внутри него всё сводилось к простому и субъективному «он мне не нравится».

– Причин масса, – расплывчато проговорил он, отпуская мои волосы. Я невольно улыбнулась от облегчения и готовности поймать его в мышеловку, но он, смакуя каждое слово, продолжил, – Он ничего не может тебе дать. Не сможет обеспечить безопасность и жизнь, к которой ты привыкла. Он жалкий врачонка, который кроме ста тысяч зарплаты ничего не видит, а ещё у него есть не менее жалкий сынишка, требующий заботы. Будешь сидеть в ободранной халупе и чужому ребёнку сопли подбирать? Этого хочешь?

– Они не жалкие, – пискнула я, скрипнув зубами от злости, и внутри все сжалось, точно у хищной рыси перед прыжком. – Я люблю их.

Но отец меня не слышал. Он сел в кресло, кивком указав мне на место напротив, и продолжил:

– Скоро выборы. Власть будет меняться, – он посерьезнел, и его щеки подернулись бледностью. – Хочу выкупить судостроительный завод. Мне как раз не хватало хорошего актива для расширения бизнеса, он укрепит мои позиции на рынке.

Отец растягивал слова, задумчиво возводил взгляд к сводчатому потолку, и я теряла смысл сказанного. «Выкупить судостроительный завод», – звучало красиво, почти роскошно, но лишь на словах. Он отожмёт его у конкурентов, заберёт нечестным путём и ввяжется в опасную игру. Недавно отец обсуждал его нынешнего владельца по телефону – Илларион Снежин, отставной генерал, приехавший из Москвы, уверенно выкупил завод и занял выигрышную позицию на арене. Видимо, он расширял свои столичные владения на север. И с ним собирался тягаться отец, жаждал выдавить выскочку со своей территории – только я не была уверена, по зубам ли ему, пусть и крепким, придется тот самый Снежин.

– Хочу отправить тебя в Америку, – наконец, подытожил он с мягкой улыбкой, которой одаривал меня, когда преподносил лучшие подарки. – На пару лет, пока здесь все не уляжется. Нужно, чтобы вокруг меня стало как можно меньше рычагов давления. И ты, Сонечка, главный из этих рычагов. Ты сможешь там учиться, заведёшь друзей Прекрасная страна, куча возможностей…

Между строк он говорил: «Я тебя люблю, дочь, ты так мне дорога и я боюсь тебя потерять». Но гонимы страхами, он готов был отослать меня на другой континент, и это заставило меня выпрямиться в спине и жадно хватануть ртом холодный воздух гостиной.

– Не поеду! – я встала на дыбы сразу же, решив показать ему, что так просто от меня не избавиться. – Никакой Америки. У меня здесь Илья, Лиза…

– Проститутка эта что ли? – его лицо исказилось в ядовитой усмешке, и меня затрясло от ярости.

– Не называй ее так, – прошипела я, но пугливо отшатнулась, когда он потянулся ко мне. Я лаяла, визжала, но занесённой руки хозяина боялась, как шавка, которую то били, то ласкали.

– Привык называть вещи своими именами, – отец улыбнулся, так мягко, будто вновь объяснял маленькой мне почему Земля круглая, а небо голубое. – Милая, тебе пора спать. Уже поздно, и ты плохо соображаешь.

Холодными губами он коснулся моего лба, и я крепко зажмурилась, боясь спугнуть мимолетное мгновение его милости. Не зря: стоило мне сделать шаг в сторону лестницы, как папа резко схватил меня за руку. Я попыталась вырваться, но он стиснул моё запястье мёртвой хваткой, и мои кости грозились раскрошиться под его пальцами

– Завтра чтоб из дома ни ногой, – прошипел он на ухо. – И ближайшую неделю тоже. Уяснила?

– Да, – пискнула я, вновь пытаясь вывернуться, – отпусти, мне больно.

– Через боль лучше доходит, – но разжал пальцы, выпустив меня из захвата. Я отшатнулась, жадно глотая ртом воздух и растирая запястья. Почти вслепую – глаза застилали слезы – пошла к своей комнате. Голову вновь заполонили мысли о побеге. На них я собиралась построить прочный фундамент своих мечтаний.

***

Каждый день заточения дома казался пыткой: я измеряла комнату шагами, перебирала вещи, глупо пялилась в телевизор, лавируя между свежим опросом «До 16 и старше» и выпусками «Криминальной России», и изредка бралась за томик Шекспира, который отец принёс из домашней библиотеки. Ромео и Джульетта. Некогда любимая история, сейчас казалась мне насмешкой: запретная любовь романтична лишь на пожелтевших книжных страницах, в жизни она разрывает тело и душу на атомы, что мечутся в поисках любимого, но постоянно натыкаются на преграды и превращаются в чистую боль.

Но субботним утром отец смилостивился и спросил за завтраком, хочу ли я навестить свою подругу. Меня пугали перемены его настроения, внезапная решимость, граничащая с безрассудством, но я всё равно быстро собралась и запрыгнула в его машину, боясь, что другого шанса встретиться у нас может не быть.

В салоне отцовского мерседеса пахло дорогой кожей и табаком. Тачку ему пригнали из-за границы не совсем легально, без таможенных проблем и с блатными номерами, как у всех власть имущих. Обычно птицы его полёта нанимали водителей, но отец часто садился за руль любимого автомобиля, а я с ноющим теплом разглядывала его профиль – серьёзный и грубый, точно наспех вытесанный из камня. Он был мужественным и жёстким, от него ярко веяло силой, что остальные мужчины казались мне слабыми на его фоне. Мне часто говорили, что я похожа на отца, но во мне не было это волевой решимости, черты лица смягчились плавными материнскими линиями. Мне не досталась даже ямочка на подбородке – та деталь, которую я любила больше всего.

– Два часа, – отрезал отец, припарковавшись во дворе Лизиного дома. – У меня неподалеку будут переговоры. Потом я тебя заберу.

– Ладно, – безропотно согласилась я. Даже два часа – уже небольшой выигрыш.

С Лизой мы не виделись почти месяц. Они с сестрой жили в сердце Петроградского района. после смерти родителей Лизе досталась большая квартира и опека над Ритой, которую ей помог оформить мой отец. Мне казалось, что их дом навсегда застыл в едком мазуте скорби, отравляющем сестёр изнутри: Рита, несмотря на крутой нрав и дерзость, до сих пор оплакивала родителей по ночам, а Лиза, некогда смешливая и заводная, шугалась своей тени, будто это грязное прошлое догоняло её по пятам. Уже три года они не могли оправиться, а я не могла им помочь.

Я нервно сжимала в руках картонную коробку с пирожными, которую отец приволок с утра и разрешил взять в гости. Девчонкам не хватало на сладкое. Девчонкам и на еду иногда не хватало, но они не брали у меня ни копейки. Лиза работала в школе и получала зарплату с перебоями то китайской лапшой, то овсянкой, то добрым словом. На жизнь им зарабатывал её парень.

– Костя дома? – первым делом спросила я, стоило Лизе приоткрыть дверь. Цепной пёс отца подстерегал и здесь – Костя работал в его охране, носил чёрный костюм, а его звериный оскал и мрачный взгляд ужасно меня пугали, и я старалась на приходить к Лизе в гости, если знала, что он дома.

– Уехал, – Лиза лязгнула цепочкой, пропуская меня внутрь, и закуталась в серый старый свитер на пару размеров ей больше. – Обещал быть поздно. Это нам?

Я отдала ей коробку с пирожными, и Лиза без промедлений срезала ленточку ножом. Две корзиночки с масляным кремом она убрала в холодильник, а одну разделала пополам – для нас обеих, хотя угощать меня было вовсе не обязательно. Я молча сжала её холодную ладонь, а она улыбнулась мне дорожащими губами. Батареи в квартире чуть грели, да и горячей воды давно уже не было – отключили за неуплату. Однажды я пыталась выкрасть квитанцию, чтобы закрыть её долг, но Лиза поймала меня за руку и отчитала как маленькую. Такая гордая, она пугала меня своей бледностью – почти иссиняя, с темными синяками под глазами.

– Лизонька, я могу чем-то вам помочь?

«Нет», – я знала, что она вновь это скажет.

– Нет, – рвано вздохнула Лизок, поставив чайник и достав из жестяной баночки один чайник пакетик, тоже нам на двоих. – Костя скоро оплатит долг. И будет тепло.

Октябрьские заморозки нагрянули внезапно. У нас дома было тепло, отец давно запустил котёл, и я забыла, каково это носить колючие свитера и две пары толстых вязанных носок. За окном грузные свинцовые тучи разразились дождём, и через призму осевших на стекле капелек, я наблюдала как вода стекает по улицам, грозясь превратиться в лёд после ночных заморозков. Чайник на плите фырчал и гудел, недовольный внезапной работой, Лиза звенела фарфоровыми сервизом, уже потёртым и покрывшимся сколами.

Раньше мы с Лизкой могли болтать обо всём на свете, она хохотала и трещала без умолку, а сейчас я смотрела на её худые поникшие плечи, скрытые мешковатым свитером, и неловко заламывала пальцы, не зная с чего начать. Будто я не имела право на переживания рядом с ней, подломленной бедностью, голодом и страхом за будущее.

– Что нового? – спросила я, и тут же укорила себя за вопрос, больно закусив губу. Судя по Лизе, нового не было ничего – да и что может измениться в разваленной трешке без отопления; без выплаченной на работе зарплаты; без надежды на то, что все станет лучше?

– Риту из школы хотят выгнать, – вздохнула Лиза. Я не сомневалась: если и новое, то только в сторону «еще хуже, чем было». – Сучка, курит за гаражами, вылила банку с краской однокласснице в портфель и сломала учительский стул. Каждый день краснею. А парень её всё это одобряет – нет бы повлиять, объяснить, а он её поддерживает, и Рита меня ни во что теперь не ставит.

– И куда она пойдет?

– Надо сделать так, чтоб не выгнали, – Лизка тяжело вздохнула поднялась за чайником, который все-таки закипел. Вода – мне показалось, что с частичками накипи, – полилась в кружку. Мы заварили один пакетик на двоих, и Лиза, конечно, обмакнула его сначала в мою кружку, только потом кинув в свою.

– Как?

– Что-нибудь придумаю, – она отмахнулась от ответа так, будто он был чем-то незначительным, недостойным внимания, будто её проблемы ничего не значили, но я знала, что она захлёбывалась в отчаянии. – Лучше расскажи, как ты?

«Тяжело», – хотела сказать я, хотела пожаловаться на очередную разлуку с Ильёй и Сашей; на отца, который ввёл новые ограничения и жаждал отправить меня за океан в далёкую Америку; на собственную неприкаянность и чувство, будто мне нигде нет места.

Но в квартире, где атмосфера давила бетонной плитой; где с потолка сыпалась старая побелка, а старый паркет скрипел от каждого шага; где со стен клочками отходили обои и пахло сыростью от белья, что неделями сохло на верёвке в коридоре; я могла лишь проглотить все свои жалобы вместе с невкусным, слабым чаем. Лизок первым делом потянулась к пирожному.

– Хотим с Ильей уехать, – я выпалила это шёпотом и так внезапно, что захотела откусить себе язык, но Лиза – единственная, кому я могла довериться. – Подальше отсюда. Чтобы там пожениться, и он нас уже не достанет.

Я особенно выделяла слово «он», никогда не называя отца «отцом» или «папой», но Лиза понимала по одному нажиму в голосе, о ком идет речь. Я его любила искренней, детской, дочерней любовь; с теплом вспоминала детство, когда папа казался мне самым добрым и сильным, как он зажал меня на шею и обнимал крепкими руками. Я всё также его люблю, но теперь его карие глаза лучились злобой, а не добром, и крепкие руки не только защищали, но и душили, причиняли боли. Он незаметно превратился в чудовище, а его любовь стала страданием, и больше я не могла это терпеть.

– Он вас из-под земли достанет, – Лизка нахмурилась, наверняка сразу посчитав мой план провальным. – Куда б вы ни уехали. Хоть в Австралию улетай, хоть на Марс, он всё равно вернёт тебя и затянет гайки ещё крепче.

– Илья предложил на Северный полюс, – я не сдержала улыбки. – И даже там будет лучше, если мы сможем быть вместе.

Глава 4

ИЛЬЯ

Первая осенняя слякоть превратила задний двор больницы в непроходимое море грязи. Старый дворник уволился ещё полгода назад, не выдержав отсутствия зарплаты и тяжёлого труда, и без него дождь быстро размыл осевшую за лето городскую пыль и комья земли, отпавшие с колёс скорой помощи. Мораль внутри меня назойливо жужжала слова институтских преподавателей: «Больница должна быть чистой везде: от территории, до умов её врачей». Но циничный реализм жестоко отрезал: «Может сам выйдешь мести двор за копейки, раз так любишь стерильность?»

Я ежился от промозглого ветра и воровато огладывался, докуривая третью сигарету. Прохудившийся свитер, натянутый под белый халат вопреки всем нормам, не спасал от холодного осеннего ветра. Хотя, может быть, меня трясло не от переменчивого Питерского климата, а от страха?

От тихого шуршания колёс по моей спине пробежали мурашки. Чёрный джип въехал на территорию больницы, и в его неторопливом движении читалась наглость, будто больница уже стала его полноправной территорией. Тонированное стекло медленно опустилось, моё бледное отражение превратилось в бритоголовое чудище с кривым ломанным носом и надменной усмешкой. От одного его вида в горле встал горький желчный ком, и вязкая слюна не смогла его подавить. Гога – не имя, погоняло, кличка, как у пса; но на цепи сидел я, а не он.

– Ну, че, дохтор, принёс?

Я не стал его поправлять, хотя замена «доктора» на «дохтора» навевала мне мысль, что кто-то обязательно должен сдохнуть от моих рук.

– Принёс.

Из-за пазухи я вытащил свёрток. Обычный чёрный пакет с подогнутыми краями он небрежно кинул с на соседнее сидение, и я невольно поморщился, представив, как тонкое стекло ампул разбивается, крошится, впивается в тонкий полиэтилен, а обезболивающие растекаются и теряют свою цену. Гога достал из бардачка конверт и протянул мне. Но стоило протянуть руку, как конверт в злой насмешке упал на землю.

– Пересчитывать будешь?

– Нет, вы же честные люди.

Остатки гордости не позволили кинуться к земле, как шавка, которой бросили долгожданную сахарную косточку. Гога жаждал унижения, голод читался в его мерзких поросячьих глазках, но я и так был достаточно унижен ничтожной зарплатой, невозможностью жениться на любимой девушке и постоянными упрёками в свой адрес, чтобы падать на колени за деньги.

– Ладно, дохтор, бывай.

Машина взвизгнула от резкого старта, уши неприятно заложило. Как только внедорожник скрылся за поворотом, я нетерпеливо поднял конверт с земли и оторвал клапан. Три месяца мы списывали сильнодействующие обезболивающие в реанимации, делали назначения мертвецам, переписывали время смерти. Всё ради трёх миллионов, которые лежали в конверте стотысячными купюрами.

Этого чертовски мало. Каждая обнаруженная пропажа могла стоить мне свободы, но я жадно перебирал в руках мягкие купюры, которые никогда бы не заработал, просто выполняя свою работу, возвращая людей с того света. Человеческая жизнь стоило дёшево, за смерть платили куда больше.

Я знал, что обкрадываю своих пациентов. Знал, что поставки лекарств происходят с перебоями и завтра обезболивающего может не хватить тому, кто действительно в нём нуждается. Но деньги были нужней: билеты, жильё, еда; едва начав подсчитывать расходы на побег, я слышал хруст невидимых банкнот, которыми был выстлан путь к свободной и счастливой жизни. Для покупки счастья нужно что-то солидней врачебного жалования.

Первые сутки я провёл в операционной, вторые отдежурил в реанимации. Руки и ноги забились от усталости, глаза, раздражённые бессонными ночами, хотелось беспощадно растереть до лопнувших капилляров. Мышцы уже давно не болели – в теле осталось лишь желание рухнуть на диван и больше не вставать.

Быстро закончив вечерний обход, я тихо вошёл в сестринскую. Если врачей в больнице осталось мало, то медсёстры превратились в вымирающий вид. Когда я был интерном семь лет назад в сестринской всегда царил шум звонких женских голосов, теперь сидела одна Наташа, скрючившись над документами.

– Твоя часть, – я отсчитал пятьсот тысяч и аккуратно вложил в стопку бумажек.

– Он всё забрал?

– Всё.

Наташа судорожно втянула воздух в лёгкие, схватила деньги и спрятала в декольте. Пугливая и богобоязненная, она бы ни за что на это не стала мне помогать, но дома ждали две дочери и муж, получающий зарплату продукцией фабрики. Мы плыли в одной лодке семейных обязательств.

– Ты правда решил уходить?

– Да, Натусь, – стоило произнести это в слух, как сердце сжалось от странного стыда. Мы несколько лет проработали плечом к плечу, а теперь я бросал боевую подругу в этом мире маленьких зарплат, нехватки коек и самоотверженной помощи другим. – Мне будет тебя не хватать.

– Мне тебя тоже… – Наташа улыбалась, но её глаза, окружённые едва заметной паутинкой ранних морщинок, излучали печаль и влажно блестели.

Я не знал, как её подбодрить, как предотвратить скопление крупных слезинок в уголках глаз и куда сбежать от сентиментального прощания, безжалостного и душераздирающего. Впереди ещё две недели работы и меньше всего мне хотелось провести их в молчаливой печали, точно призрак уже исчезнувшего человека, которого проводили в последний путь, но ещё не избавились от его незримого присутствия в каждой детали.

Но Наташа, видно, и сама хотела оттянуть неизбежное: поднялась с места, засуетилась, дергано открывая ящички и шкафчики, перекрывая гробовое молчание грохотом, стуком, шуршанием колёсиков по рейкам; и положила на стол коробку с вафельным тортом

– Возьми Саше домой.

– Да ты чего! – От беглого взгляда на глянцевые буквы, тиснённые на рыхлом картоне, далёкий почти забытый вкус шоколада и дроблённых орешков осел на языке, но я не смел хвататься за лакомство. – У тебя своих детей двое, я не возьму.

– Бери-бери, – она подтолкнула коробку в мою сторону, и мне пришлось её схватить, чтобы хрупкие вафли не разбились о кафельный пол. – Мужу ими зарплату выдали, девочки не обеднеют, а ты сына порадуешь.

По-хорошему, стоило отказаться – в семье Наташи ртов несоразмерно много её щедрости. Хрустальная вазочка дома полнилась разноцветными драже: дешёвый шоколад растворялся мыльным осадком на языке, оболочка неприятно скрипела, словно яичная скорлупа. Саша пробовал одну разноцветную конфету каждый день и каждый раз выплёвывал, убеждаясь, что вкус не изменился. Рука сама легла на коробку, стоило представить его счастливую улыбку, искреннюю, по-детски широкую и непосредственную.

– Спасибо, Наташ.

Она отмахнулась, помогать другим давно стало частью её сердобольной натуры, и ей не требовалась благодарность, как итог, важен лишь процесс, участие, маленький вклад в чужую жизнь, засчитывающийся плюсиком в карму. Мы торопливо попрощались, без преждевременных сантиментов, стрелка часов неумолимо стремилась к восьми утра, смена закончилась, и сонный анестезиолог уже заступил на службу вместо меня.

Я запрыгнул в припаркованную у больницы Волгу. Машина досталась мне по наследству от дедушки, и старый мотор заходился кашлем и фырчаньем, точно древний старик, испускающий хриплые вздохи, но жадно заглатывающий воздух, не желая расставаться с жизнью.

Мысли, разбережённые отсутствием сна, метались по черепной коробке. Машина была неплохой; служила мне верой и правдой, избавляла от утренней давки в метро и спасала от холодных кусачих ветров; но она не шла в сравнение с тонированными иномарками, которые постепенно заполняли, как и я не мог соревноваться с их стремительно обогащающимися владельцами. Неказистый, бедный, старый, с прицепом и без перспектив – отец Сони не нашёл бы ни одного лестного эпитета, чтобы описать меня. Я рушил его планы на единственную дочь: толкал её не бунт, подвергал опасности, не давал удачно выдать замуж за сына делового партнёра или отправить на другой континент поближе к американской мечте, подальше от разграбленных руин большой страны.

Площадь перед вокзалом казалось удивительно пустой. Будто сегодня отменились все поезда, будто никто не хотел возвращаться в Петербург, запрыгивать в пыльное такси и разглядывать через мутное немытое стекло старинные улочки, полнившиеся стихийными рынками, вычурными граффити, попрошайками и бездомными. Город душил, сжимался удушающим кольцом, полным спёртого воздуха и сгущающейся чужой власти.

Очередь перед кассой была небольшой, и, пока пенсионеры скупали билеты на пригородные электрички и собирались закрывать дачный сезон, я разглядывал расписание поездов дальнего следования. Города рассыпались перед глазами мелкими точками, что по памяти я расставлял на старой карте невидимые точки городов: тех, где мы смогли бы жить, но в тоже время достаточно далёких, чтобы Роман Анатольевич не смог до нас дотянуться, позвонить браткам, вернуть нас силой.

– Куда направляемся, мужчина? – проскрипела кассирша, заторможенно взмахнув густо накрашенными ресницами.

Я последний раз взглянул на расписание, последний раз представил карту и судорожно пробежался по ней взглядом. Я слепо ткнул выбором в далёкий уголок, сдал паспорта и свидетельство о рождении.

Свежие купюры я обменял на путёвку в новую жизнь.

***

Родители держали дачу в часе езды от Питера. Раньше мы приезжали сюда для отдыха – мама, выросшая в колхозе, не хотела копаться в земле и высаживала только ягоды. Теперь на месте зелёных лужаек появилась рыхлая земля с ровными грядками. Скромных пенсий едва хватало на жизнь, и теперь мы дружно ковырялись в огороде, лишь бы получить пару мешков с картошкой, морковкой и свёклой.

Я смотрел на аккуратный домик, на грядки, где раньше стояла большая беседка, разобранная мною на доски в прошлом году. Здесь я обдирал кусты малины, читал книги по химии, прячась в тени от яркого солнца, и подслушивал взрослые разговоры, когда гости засиживались в беседке за ещё одним кусочком маминого пирога. Время безвозвратно ушло, и воспоминания о нём совсем не грели, их сладкий вкус перебивали горькие разочарования взрослой жизни, тяжёлые осенние тучи, скрывшие солнце, и надвигающаяся тоска.

Воспитание не позволяло мне оставить престарелых родителей без помощи, уехать без предупреждения, отправить им письмо с места. Я оттягивал этот момент, боялся их реакции, точно школьник, принёсший замечание в дневнике, и выбирал кому же преподнести эту новость. После обеда отец забрал Сашку рыбачить на маленьком озере, а мы с мамой разбирали парники.

Мама долго молчала, нервно на меня поглядывала и кусала губы – чувствовала подвох и хотела что-то спросить, но не решалась произнести слова вслух. Я сворачивал мокрый спанбонд и трусливо ждал, когда она сама начнёт разговор, когда у меня появится повод нанести ей болезненный удар в область сердца.

– Илюшенька, у тебя всё хорошо?

– Да, мам, хорошо. Просто нам надо поговорить.

Мама рассеяно прижала к груди ткань, и влага, скопившаяся на парнике, теперь растекалась по его куртке большими пятнами, но тревога, охватившая материнское сердце, делала это незначительным

– Мы с Сашей уезжаем, – я мягко освободил её руки и с нежностью погладил огрубевшую, покрывшуюся морщинками кожу. – Надолго, может быть навсегда. Я пока не могу тебе все рассказать. Но я буду вам писать, буду присылать деньги по возможности, придётся ждать, но…

– Это всё из-за неё, да? – мама резко всплеснула руками и отшатнулась, обрывая мои успокаивающие увещевания. – Из-за этой девчонки? Из-за неё ты решил всё бросить, сорваться с места и ребёнка с собой увезти?

Она всегда называла Соню девчонкой: не девушкой, не подругой, не невестой, а лишь девчонкой, будто её юный возраст не позволял любить серьёзно и всем сердцем.

– Её зовут Соня, – Усталое напоминание перекосило вымученную улыбку. – Не из-за неё, но она тоже поедет с нами.

– Илюш, ну это же не дело. Вы друг друга мучаете, и ребёнка тоже… У Саши тут друзья, садик, ему в школу через два года идти. Кто тебе там помогать будет? А работу ты где найдёшь? Отпустил бы ты девочку. Она себе кого-нибудь найдёт, Саша маленький и легко от неё отвыкнет, а ты сможешь наконец жениться на хорошей подходящей…

– Хватит! – резко рыкнул я, оборвав её на полуслове. – Прекрати! Я не спрашивал твоего дозволения! Я просто предупредил, чтобы вы были готовы к нашему отъезду! Я всё решил, твои слова уже ничего не изменят!

Внутри всё кипело. Я уважал её возраст, уважал материнское желание до последнего оберегать мою жизнь, чувствовать себя важной фигурой, всё ещё авторитетной, всё ещё способной что-то изменить. Я был к ней терпелив, но методичное втирание соли в открытые раны разъело моё спокойствия.

Она походила на гарпию, что приземлилась мне на плечи и впилась когтями-упрёками в плечи, но стоило дать ей отпор, как воинственность испарилась, сменилась старческой беспомощной обидой: она глянула на меня бледными, почти бесцветными глазами, полными слёз, и дрожащими морщинистыми руками вновь принялась за парник. Хорошо, что отец сейчас на рыбалке – он бы отвесил мне подзатыльник за материнские слёзы, невзирая на мой недетский возраст.

– Мам, мамочка, – я обхватил её худые ссутуленные плечи, заставив оторвать взгляд от земли, и выдавил мягкую примирительную улыбку. – Прости, пожалуйста, я не хотел на тебя кричать, устал, перенервничал…

– Я же просто хочу, чтобы ты был счастлив, – она громко шмыгнула носом, так нарочито, что я едва не покривился от её актёрства. – Ты жизнь свою ломаешь ради этой… Сони. Ты думаешь тебя где-то ждут с распростёртыми объятиями? Работу найдёшь? Жильё получишь? Ты вроде такой взрослый, а жизни ни черта не понимаешь.

– Мамочка.... Почему ты не можешь просто меня поддержать? Мы уедем, я на ней женюсь, устроюсь на работу, заживём как белые люди…

Мама невесело хмыкнула и вывернулась из моих рук.

– Её отец – бандит. Ты думаешь, что он так просто вас отпустит? Он тебя за свою дочурку из-под земли достанет или к нам придёт…

– Придёт – скажешь, что давно меня не видела и не знаешь где я, – тяжёлый вздох невольно вырвался из груди. – А если меня достанет, я сам с этим разберусь.

Глава 5

СОНЯ

Поезд Санкт-Петербург-Адлер отправлялся с Московского вокзала в половину третьего, но мы приехали раньше и уже в два стояли на перроне. Все, что могло нам пригодиться, уместилось в две спортивные сумки, клетчатый баул и большой отцовский рюкзак, что оттягивал мне плечи тяжким грузом. Илья нашёл знакомых, готовых приютить нас в Сочи, но сердце тревожно шептало, подсказывало, что отец нас сразу найдёт, отследит по билетам, перевернёт весь курорт верх дном. Илья предложил уехать Абхазию и отсидеться там, пока отцовские ищейки не устанут рыскать по городу.

Шура дремал, уложив кудрявую головушку на мягкую спортивную сумку, Илья перебирал документы, разглядывал билеты, вкладывая их в паспорта и свидетельство о рождение, потёртое на сгибе. Я нервно теребила лямку рюкзака, огладывалась по сторонам. Сердце билось в горле, так сильно я боялась увидеть знакомые лица охранников или самого отца, в его строгом чёрном пальто, с пронизывающим взглядом, под которым я точно сожмусь, превращусь в маленькую трусливую девочку, неспособную вырвать руку из крепкой хватки.

Вокзал шумел, гудел, полнился звуками. Милиционеры сновали из угла в угол, трясли бездомных, прятавших от промозглого под лавками и в тёмных углах; пластиковые колёсики чемоданов и тележек стучали по избитому асфальту перрона; где-то вдалеке заплакал ребёнок, но так громко и пронзительно, что мне хотелось зажать уши. Я думала, что Сашенька тоже будет плакать и капризничать, но он мирно дремал в долгом ожидании поезда.

– Поезд номер 149, следующий по маршруту Санкт-Петербург – Адлер прибывает на третий путь платформы номер два, – раздался металлический, перебиваемый помехами женский голос из динамиков.

– Можем идти грузиться, – Илья уже схватился за сумки, но я, вглядываясь в толпу на перроне, мягко положила ладонь на его предплечье.

– Подожди, Илюш.

Вдалеке замаячила светлая макушку. Лизу трудно было не заметить: высокая, с копной пышных мелких кудряшек, она почти бежала, а ноги её вихляли от лишней торопливости и высокого каблука потрёпанных сапожек. За ней широко шагал Костя в чёрной рабочей куртке, и, если бы он не пытался поспеть за Лизой, я бы подумала, что он приехал по велению отца. Она остановилась и завертела головой, словно глупая слеповатая курочка, и я, помахала ей рукой, привстав на цыпочки.

– Успели! – Лиза налетела с объятиями такими крепкими, что затрещали кости. – Сколько стоянка?

– Десять минут… Совсем мало…

– Не страшно… – С её губ сорвался судорожный выдох, но Лиза постаралась натянуть улыбку.

Мы замолчали. Я смотрела в её светлые глаза, полнившиеся теплом, безграничным, проникающим под кожу, обгоняя холод осенних ветров. Лизка была мне как старшая сестра: весёлая и безрассудная, поддерживающая и помогающая. Я знала её столько, сколько знала себя самому, и внезапное осознание, что может мы больше и не увидимся вовсе, кольнуло мне сердце. Лиза тоже это понимала – улыбалась через силу, словно нервы защемило и боль невольно просачивалась через ровный ряд зубов.

– Я буду скучать… – выдавила она тихо.

– И я, – губы не шевелились, точно само тело противилось прощанью. – Мы ещё обязательно увидимся. Вы приедете к нам в гости.

Я коснулась её плеча, скрытого тонкой истёршейся тканью, и усомнилась в свои словах. Этот плащ я видела на Лизе уже пятую осень, и, если купить новую одежду не представлялось возможным, едва ли она когда-то наскребёт на билеты.

– Ты, главное, звони мне, когда сможешь, – Лизка ещё раз крепко меня обняла, и я в последний раз вдохнула её сладкий запах сквозь мыльное удушье дешёвого порошка, что плохо смывался с одежды.

Рядом звучало нервное притопывание ногой. Поезд уже прибыл, и Илья явно хотел побыстрее погрузиться в вагон. Наш был третий, плацкартный, самые дешёвые места – две боковушки у зловонного туалета и одна нижняя полка в купе напротив. Мы решили, что деньги на продукты и жильё нам явно важней одиночного купе, хотя я и внесла свою небольшую заначку в общий бюджет. Если всё пойдёт по плану, нам с натяжкой хватит на жизнь.

– Давайте поторопимся, – наконец подал голос Илюша. – Еще полчаса документы будут проверять.

В голосе я уловила нотки недовольства, а мне уже усталость оттягивала плечи, Саша сонно возился на сумках, и хотелось просто приземлиться в поезд, уложить его, да самой растянуться на верхней боковушке и закрыть глаза. Я посмотрела на Костю. Его лицо осталось непроницаемым, кончик подпалённой сигареты вспыхивал красным цветом, словно сигнальный маячок – пора, пора, пора, беги!

– Он знает? – только и спросила я, глядя в его холодные чёрные глаза.

– Нет, – Костя с усмешкой выдохнул густой табачный, в горле запершило от горечи. – У него сейчас сложные переговоры, начнём искать тебя только к ночи.

– Не говори ему, пожалуйста, брось по ложному следу, выиграй нам время.

– Разберусь.

От его холодного хрипловатого голоса, по спине пробежали мурашки, но тусклый огонёк надежды внутри подсказывал – он нас не сдаст, он поможет нам, как помогает Лизе, Геле.

Илья свалил сумки у металлической двери и достал документы. Проводница недоверчивым взглядом окинула наши баулы, спящего у меня на руках Сашку, и покосилась на паспорта с вложенным в них свидетельством о рождении.

Она изучала все пристально, сверяла Илью с фотографией в паспорте. Желудок свело – казалось, сейчас она захлопнет паспорт и мерзким голоском позовёт милицию, всё закончится здесь. Но она пропустила Илью, а затем и меня с Сашкой. Костя помог занести сумки, и я с облегчением осторожно уложила Шуру на нижнюю полку, боясь, что с верхней он упадет.

Нашими соседями оказалась семейная пара, разместившаяся на верхних и нижних полках в купе, и студент, занявший место над Ильей. Скудные продукты из ближайшего ларька мы выставили на столик боковушки, поезд надрывно загудел, предупреждая о скором отправлении.

Толчок. Поезд тронулся. Рука легла на прохладно толстое стекло. За окном Лиза слабо помахала мне рукой, на впалых щеках блестели едва заметные дорожки пролитых слёз. В горле встал тугой ком, и, силясь его сглотнуть, ватной рукой я махнула ей в ответ. Костя прихватил её за локоть, вцепился мертвой хваткой, словно боялся, что она кинется вслед за поездом, что набирал ход, навсегда превращая их в размытые фигуры. Последнее воспоминание – самое яркое. Сколько бы я не пыталась вспоминать улыбку Лизы, перед глазами будут появляться хрустальные слёзы и тонкая почти костлявая ладонь в последнем взмахе.

Разбуженный ходом поезда и шумом плацкарта, Саша прильнул ко мне, вытаскивая из пагубных мыслей, и попросил коробочку сока. Я не смогла ему отказать и нарушила и без того ограниченный запас.

– Еще купим, – слабо вздохнула я, глянув на покрывшегося испариной Илью, и присела рядом с Сашей. Он жадно пил, но маленькими глотками, старался по-детски растянуть удовольствие. – Хочешь кушать?

– Не хочу, – Шура скинул маленькие ботиночки и улёгся кудрявой головушкой на сплюнутую подушку. Я погладила его коленку и уставилась на широкую спину Ильи, что заправлял постель на верхней полке.

В висках пульсировало. Колёса стучали, чемоданы ударялись об пол, люди галдели, воздух наполнился вязким запахом варёных яиц, курицы и лапши, тошнота усилилась. Кольцо душного вакуума вокруг окончательно замкнулось – сердце забилось так сильно, мне показалось, что оно ударяется о рёбра при каждой новой, стремительной пульсации. Слишком много чувств, тревожных и давящих, слишком много людей, но даже в тесноте, где кто-то постоянно касался то моей ноги, то плеча, я чувствовала себя одинокой потерянной в давке, теряющей доступ к кислороду. Хотелось кричать: вопль зародился внутри и, казалось, вот-вот выйдет из широко раскрывшихся лёгких, но он предательски осел в горле, рот нелепо раскрылся

Я закрыла глаза. Думалось, что прошло несколько секунд в спасительной темноте, холодные капли окропили лицо. Я разлепила тяжёлые веки и столкнулась с взволнованным взглядом Ильи, разгоняющего спёртый воздух газетой.

– Соня? – его голос едва слышался, в ушах противно звенело. – Сонечка? Ты как?

– Душно, – хрипло пожаловалась я. – Илюш, пойдем подышим…

– Поезд тронулся, – стук колёс напомнил, что мы уже в пути, а в тамбуре наверняка уже осел первый табачный дым. – Не получится, Сонечка. Давай, полежи немного.

Илья стянул с меня осенние ботинки, уложил ноги на подушку и поцеловал сухими губами в лоб прежде, чем приложить к нему мокрое вафельное полотенце. Капли холодной поды стекали за уши и под воротник, вызывая толпы мурашек, но щёки жарко пылали. В голове было туманно, Илья сидел на краешке полки и мягко гладил мою руку, Саша сидел на боковушке, вцепившись в меня беспокойным взглядом. Я через силу ему улыбнулась: нельзя пугать малыша, нельзя паниковать, нужно быть собраться и вынести два дня в душной клетке.

***

У вокзала в ряд выстроились старые пазики, маршрутки и такси. Отыскав автобус с пожелтевшей табличкой «Гагры», мы отдали деньги за проезд усатому южному мужчине в кепи и бежевой жилетке с бесчисленными накладными карманами. После прохладных ветров Северной столицы октябрь Адлера обрушился на нас жарким и влажным ветром, что солоно пах морем. Мы уселись на задние сидение с потёртой обивкой, едва уместив сумки у себя в ногах. Саша, квёлый после долгой дороги, почти не шевелился у Ильи на коленях, и я открыла окно, впуская свежий воздух в раскалённый на солнце салон.

Дорога казалась бесконечной. Два часа мы провели на границе: солдаты проверяли у всех документы, раскрывали чемоданы и ощупывали карманы. Сердце вновь зашлось в тревожном стуке, пока совсем юный мальчишка разглядывал наши паспорта, но я, чуть покачиваясь, успокаивала себя тем, что это лишь мера предосторожности и едва ли отец успел за два дня так далеко зайти в поисках нас.

Два года назад в Абхазии закончилась война, но люди всё равно тянулись на дешёвый курорт, ещё припыленный боевыми действиями: за окном мелькали полуразрушенные здания, брошенные и всеми забытые, люди в камуфляже с автоматами на перевес прохаживались вдоль разбитых дорог. А туристы лишь хотели поймать ласковое абхазское солнце, полежать на ещё теплых волнах Черного моря, собрать разноцветные камушки и ракушки на галечных пляжах, и потому не обращали внимания на разруху.

– Почти приехали, – шепнул мне на ухо Илья и крепко взял за руку, придавая сил.

Долго прогуливаясь по городу, мы всё-таки сняли небольшой домик у седовласой женщины с грозным взглядом. Старая постройка с покосившейся крышей и бугристыми стенами-мазанками явно повидала не одно поколение постояльцев, но я не смела жаловаться. Сашка, чихнув от пыли, плюхнулся на пружинистую кровать и расплылся в улыбке.

– Тут тепло, – заметил он, доставая из своего маленького рюкзачка разноцветную книжку. – И морем пахнет!

Моё обоняние улавливало лишь влажный запах плесени, но расстраивать Сашу я не хотела. Хоть море, хоть плесень, главное, что не душный поезд, не старый пазик и не даже не просторная золотая клетка отцовского дома. Душащий страх отступал вместе с медленным осознанием – он больше до меня не доберётся.

– Купаться, – прошептала я, уткнувшись Илюше лбом в плечо. Он опустил руки мне на талию, и я почувствовала ненавязчивое, но сильное поглаживание по боку сквозь ткань футболки. – Срочно купаться.

Сашка с живым радостным воплем бросил книжку. Морем хотелось не только дышать, но и им насладиться.

***

Мир замер. Превратился в рассеянный солнечный свет, и я грелась в его частицах, пронизывающих тело. Домик оказался в двух шагах от пляжа – пустынного, дикого, спрятавшегося от глаз назойливых курортников, и каждый день мы ступали по мелкой гальке, слушая, как пенные волны шуршат по камушкам и отдаваясь лёгкому бризу, вызывающему слабые мурашки озноба

Шурочка целыми днями играл на улице: пока мы были в доме, он сидел во дворе и лепил куличики в старой разваливающейся песочнице, поливал их водой из поржавевшей бочки и украшал листиками и мелкими цветочками. Я наблюдала за ним из кухни и крошила овощи на борщ, родной и знакомый после местной пресной мамалыги. На рынке урожай был дешёвым, то ли из-за сезонности, то ли местным очень нужны деньги. Мы закупились с лихвой, и теперь старенький холодильник «Саратов» громко гудел, охраняя наши запасы.

Иногда я поднимала взгляд, боясь, что Сашка убежал за низенький-забор штакетник, но в свои пять лет он был необычайно послушным и даже не пытался приблизиться к ограде. В столовой Илья кряхтел, пытаясь помочь хозяйке и отремонтировать отвалившуюся ножку стула

– Ну вот, будет как новенький, – я услышала скрип ножек и, отвлекшись, чуть не порезала палец.

– Мастер на все руки, – я улыбнулась не оборачиваясь. – Скоро будем ужинать.

Постный борще без мяса вышел ненаваристым, но картофель, нарезанный крупными кубиками, обещал нам сытость. Повар из меня был неважный – дома готовила мама и домработница, но Илья и Саша за обе щёки уплетали любое моё блюда и щедро нахваливали, будто отобедали в роскошном рестораны. За спиной раздались тяжёлые шаги, и через несколько секунд сильные руки обхватили меня за пояс. Ожидаемо, но я всё равно вздрогнула, когда колючий подбородок Ильи едва заметно царапнул мне плечо, ближе к шее. Мягкие губы коснулись мочки уха, горячее дыхание опалило кожу, и я выронила нож.

– Илюш, – прошептала я, не поворачивая головы, невидяще пялясь в окно перед собой. Термометр несколько минут назад показывал почти тридцать градусов, но я не знала, познабливает меня от непривычной жары или от его рук, скользящих к бедрам по мягкому хлопку сарафана. – Там Саша, а ужин ещё не готов.

Руки исчезли тут же, и его лицо в оглушающей близи от моего – тоже. Он только напоследок оставил сухой, почти целомудренный, поцелуй на скуле и как ни в чем не бывало начал расставлять тарелки на потёртый деревянный стол.

Домик был бедным: выцветшие половички, старая посуда с потрескавшейся эмалью, выгоревшие на палящем солнце занавески… Но мы не жаловались – как вообще можно жаловаться, когда в десяти минутах ходьбы находилось море? Соленый влажный воздух забивался в мебель, оседал на волосах и одежде, но мы уже настолько к нему привыкли за пару дней, что больше не замечали

Илья прихватил кастрюлю, а я вышла за чумазым Сашей, занести его в дом и умыть перепачканные песком щёчки под слабым напором воды из-под крана. Явно оголодав, он уселся в центр и схватился за ложку. Я налила тарелку сначала Илье, потом Саше и потом себе – совсем немного, в такую жару мне кусок в горло не лез.

– Вкусно, – заявил Саша, едва попробовав дымящийся бульон, и я облегченно выдохнула: мой главный критик остался довольным. – Только несолёно.

Илья аккуратно посолил его суп. Жизнь на юге целебно влияла на Сашу: он больше ел, почти не просыпался по ночам, начал чаще улыбаться и живее играть, а кожа его приобрела здоровый оттенок. Мы все будто выздоровели от долгого недуга и задышали свободней. Лишь иногда на душе становилось тревожно: неизвестное будущее простиралось там, далеко, за морским горизонтом и концом отпуска. Никто из нас не знал, что будет дальше, и узнавать не хотелось – по крайней мере пока.

Домик был маленький, всего три комнаты: кухня-столовая с уютным диванчиком; маленькая детская с окном на солнечной стороне; и небольшая спаленка с пёстрым ковром на стене и скрипящей двухместной кроватью. Шура, нагулявшись и накупавшись, после ужина быстро провалился в сон, сладко подложив ручки под щёку, пока я мягким голоском читала ему сказку о царе Салтане.

– Уснул? – широкие ладони Ильи легли мне на плечи, и я положила книжку Саше на тумбочку.

– Беспробудно, – я погладила Шурочку по щеке, но он даже не дернулся. – Вот как природа и свежий воздух влияют на детей. Пойдем, пусть спит.

Я тихо задёрнула шторы, чтобы утреннее солнце не нарушило детский сон, и, прикрыла дверь, плавно опустив ручку. На кухне царила чистота: кастрюлька с супом исчезла в недрах холодильника, чистые тарелки сохли на полотенце у раковины, а с улицы доносился тихий стрекот сверчков.

Аномальная для осени жара воцарилась будто для нас. Местные поговаривали, что обычно в это время уже холодает, но сейчас даже вечером термометр показывал плюс двадцать. Но поцелуй Илье, коснувшийся моей шеи, был жарче любой аномалии и отключал разум. Я не могла больше сопротивляться его решительному наступлению и надеялась, что слабый скрип кровати не разбудит нашего сына. Губы Ильи были повсюду и я, разомлевшая от его тепла, влажных простыней и южного ветра, совсем ослабела, отдалась его нежным рукам и томной страсти.

Грубая простынь под нами почти сбилась, влажно приставала к коже; хотелось поменять постельное, но сил не хватало. Махровый плед, служивший нам одеялом, оголял ноги, но надежно прятал обнаженные тела. Я жалась своей липкой кожей к его, лежа на его груди, и слушала, как стучало сердце, пробиваясь через ребра. Он перебирал мои волосы – тоже влажные, – и нежно разбирал спутавшиеся на затылке пряди.

– Вот бы остаться здесь навсегда, – прошептала я, пытаясь замереть в моменте, надеясь, что смогу уловить миг за хвост и не отпустить. Он поцеловал меня в макушку без слов, и я поняла, что думает Илья о том же самом: нам хорошо здесь и сейчас, но скоро придется возвращаться в Адлер, когда закончатся деньги и продукты. Я закрыла глаза, ветерок из приоткрытого окна ласково прошёлся по разгорячённому телу. Под его мерное сердцебиение я погрузилась в сон.

Глава 6

ИЛЬЯ

Южное гостеприимство не увядало даже в бедности. Старушка Гаянэ, у который мы арендовали домик, пригласила нас на семейный ужин. Мы вежливо отказывались, искали мягкие отговорки: обижать домовладелицу, худосочную, маленькую, но с больной душой, не хотелось, но и покуситься на чужие скромные припасы не решались. Только возражений старушка не принимала, и к вечеру под стареньким поржавевшим навесом появился большой стол: кисловатое домашнее вино и крепкий самогон, маринованные овощи и, мягкий самодельный сыр, окрошка на разбавленном мацуне, сдобренная свежей зеленью, и сладкая гата.

Сын Гаянэ, Давид казался грозным: покатый широкий лоб, глубокие складки меж хмуро сведённых кустистых брови и выгоревшая на солнце камуфляжная ветровка, приросшая к его телу вместе с воинским духом горных народов. Я робел под его тяжёлым взглядом, но стеснение и неловкость лечились алкоголем, и после нескольких рюмок с глуповатой улыбкой слушал то ли путанные истории, то ли древние легенд. Соня, зарумянившаяся от вина и смеха, позволила жене Давида, Каринэ коснуться её мягких выгоревших на солнце волос и заплести их в тугие мудрёные косы. Даже Сашка, такой скромный и необщительный, заразился весельем и резво играл с их дочерями.

После четвёртой стопки Давид узнал, что мы не были в горах и даже не планировали туда поехать. Его возмущение дыхнуло на меня с самогонным душком.

– Приехать в Абхазию и не съездить в горы! Уму не постижимо! – причитал он и бормотал что-то на их чужом колдовском языке.

– Да мы же на поезде ехали, потом на маршрутке сюда, как же мы до гор доберёмся?

– Я вас отвезу! Завтра с утра поедем! Всё вам покажу, вы такой красоты никогда в жизни не видели!

– Неудобно как-то… – тихо и неуверенно пробормотала Соня, и Каринэ мягко сжала её плечо сквозь ткань лёгкого кардигана.

– Джаным, нет ничего неудобного!

И мы вновь не смогли противостоять их настойчивости. Хотелось ещё какое-то время почувствовать себя туристами прежде, чем мы начнём думать, как дальше обустроить нашу сводную жизнь.

***

Мы устроились на заднем сидении старенькой уже подгнившей местами Нивы. Сашка, взбодрённый завтраком, выпросил себе место у окна – как оголтелый птенец он пищал и норовил пробраться на краешек гнезда, чтобы увидеть весь мир, пускай даже в пределах одного путешествия. Соня жалостливо уступила ему место, устроилась посерединке, неудобно погибая ноги, а Саша довольный прилип к стеклу, оставляя на нём отпечатки маленьких пальчиков.

Всю дорогу Ниву подкидывало на каждом ухабе и камушке, и мне казалось, что подвеска машины не выдержит, треснет пополам как хрупкий конструктор из дешёвого пластика, и наше путешествие закончится где-то на горной дороге, вдали от цивилизации и помощи. Я внимательно смотрел в окно, будто пытался запомнить каждый дом, отдающий теплящейся жизнью, каждый поворот на поселение, где можно будет попросить помощи. Но Давид и Каринэ, кажется, абсолютно не тревожились – они бодро переговаривались на армянском, но на трезвую голову и спокойствие не внушало мне никакого доверия. Жаль только бежать уже поздно.

Давид не соврал – природа Абхазии действительно оказалась удивительно красивой. Мы побывали на озере Рица. В жизни я не видел водной глади такого яркого голубого цвета. С ней могли сравниться лишь глаза Сони, похожие на июльское небо в самый погожий день. Мы гуляли по галечному берегу, любовались зелёными холмами, держась за руки, а Сашка то и дело убегал – трогал воду, будто надеялся, что через пару метров ледяная вода потеплеет и можно будет окунуться.

Ближе к обеду мы расстелили старый, местами затёртый плед на земле. У нас из съестного нашлись лишь бутерброды – на большее Соню с утра не хватило, ранний подъём дался тяжело. А вот наши спутники подготовились лучше, выудили из багажника лаваш, матнакаш, гаты, долму, и плед превратился в скатерть самобранку. Вся выпечка оказалась свежей, и я с удивлением смотрел на Каринэ: с застолья мы ушли к себе в одиннадцатом часу, а уже в восемь выехали в горы, но она всё равно успела с утра приготовить еду на всех и оставалась бодрой, смешливой, без капельки усталости на смуглом лице. Их кавказский дух – стойкий, неломающийся под гнётом обстоятельств, пламенный, – заражал нас, придавал сил и даже после плотного обеда мы были готовы продолжить путь.

Беглыми точками на карте мы объехали несколько водопадов, и каждому Давид посвящал красивую местную легенду. Девичьи слёзы едва ли можно было, назвать водопадом. Сквозь отвесную скалу сочились тонкие струйки воды – слёзы девушки, которую загубила злая колдунья, – а травинки, что пробивались сквозь размытую землю, были обязаны бессчётным количеством разноцветных ленточек.

– У кого нет ленточек на желание, те в гору монетки вдавливают, – со знанием дела уверил Давид, и я, увидев, как заблестели глаза Саши, со вздохом выудил из кармана две монетки.

Взяв сына на руки, я зашёл небольшой ручеёк, что образовывался из струек воды у подножья горы, и поднёс его ближе к стене плача. Саша с любопытством запустил руку в холодную воду и звонко засмеялся. Глаза закрылись, губы бесшумно зашевелились, вторя детское желание, и монетка прилипла к грунту. Сашка счастливо улыбнулся и соскочил с моих рук, вытираясь о мою кофту. Вторую монетку я доверил Соне: наши желания совпадали, хватит и одного просящего, чтобы наши общие мечты воплотились в жизнь.

Но не только девушки плакали в абхазских горах, были и Мужские слёзы, пролитые в волнении за любимую женщину. По легенде Давида слёзы были скупыми, но по сравнению с Девичьим водопадом Мужской был фантастическим – мы стояли у его подножья, смотрели ввысь, но не могли увидеть, где же его исток. Потоки воды стремительно спускались с горы, разбивались об уступы искрящимися всплесками и шумно достигали земли. Соня, заворожённая зрелищем, переплела на наши пальцы и тихо спросила:

– А ты бы плакал, если бы меня не стало?

– Конечно, – тут же ответил я, подыгрывая её трагическому настроении, и поцеловал её маленькую ручку, не выпуская из своей широкой ладони.

По дороге домой Соня попросила включить печку – Сашка, то и дело норовивший залезть в горную воду, потрогать её, помочить руки и ноги, продрог и теперь шмыгал носом между нами. Соня отогревала его холодные ладошки, а я закутал сына в свою безразмерную ветровку. Лёгкая тревога закопошилась в груди – лишь бы не заболел, лишь бы резкий перепад температур между теплым морским низовьем и прохладной возвышенность не принёс простуду.

Но Сашка вовсе не походил даже на уставшего ребёнка. Он бодро спрашивал пойдём ли мы завтра купаться, выпрашивал у Сони на завтрак блинчики и подпевал песням Давида и Каринэ, не зная слов и сочиняя по ходу свой язык. Лишь на подъезде к городу Сашины глазки осоловели. Он привалился ко мне в безмолвном требовании тепла и безопасности, и я приобнял его, положив большую ладонь на худое детское плечико. Саша глубоко задышал в безмятежном сне, и мне хотелось заразиться его покоем, но тревога всё равно зрела где-то рёбрами в области сердца.

***

После засилия статей о заряженной воде и целебных травах на последней странице мелким шрифтом громоздились вакансии. Кажется, в Сочи не хватало всех – уборщиков, продавцов, учителей, рабочих. Две врачебные вакансии ютились в уголках, жирно обведённые простым карандашом, а раскрошившийся грифель размазался местами по странице вместе с дешёвой типографской краской. Пройдя за два дня три собеседования, я уже знал всё, что мне могут предложить в больнице: много работы и призрачную зарплату через месяц, а то и два. Не было больше знакомых, не было серых схем и коллег, прикрывающих спину за долю – всё нужно нарабатывать заново, а времени оставалось всё меньше.

За стенкой надрывался младенец. Пронзительный вой с хриплым бульканьем отдавал пульсирующей болью в висках, и я молился, чтобы мать убаюкала своё несчастное дитя. Сашка на кровати даже не шелохнулся – лихорадочный сон схватил его цепкими лапами и не отпускал уже несколько часов. Я коснулся его маленького лба – обжигающе горячего, сухого, – и в горле встал предательский ком.

Болеть Сашка начал сразу после поездки в горы. Мы не ждали у моря погоды, не пытались ещё немного оттянуть время – быстро попрощались с теплым и тихим краем, подарившим нам десять дней спокойствия, и уехали в Сочи. Друзья отца выделили нам комнату, и ещё день мы пытались бороться с Сашиной температурой парацетамолом и влажными полотенцами, смоченными в прохладной воде. Жар неохотно отступал, серебристая ртуть останавливалась на отметке тридцать семь и семь, но через несколько часов Сашины щёки вновь алели на полные тридцать девять.

Фельдшер скорой – молодой парнишка, скрывающий совсем юное лицо за жёсткой щетиной, – без особого интереса осмотрел Сашку и, набирая в шприц жаропонижающее, тускло сообщил: «Госпитализация не положена». Мало больниц после реорганизации, мало врачей, мало койко-мест – мне не нужно было объяснять, что госпитализацию выбьешь только при смерти.

Простуда давно пошла бы на убыль, но Сашка упорно температурил и надрывно кашлял. Мы с Соней по очереди выбирались в аптеки, пытаясь найти заветные лекарства, но в каждой уставшая женщина в белом халате говорила о задерживающихся поставках и жаловалась на пустые полки, предлагая настои трав и грудные сборы вместо антибиотиков.

За спиной тихонько скрипнула дверь. Соня проскользнула в комнату, словно призрак бессонной ночи, бледная и взъерошенная, она нервно теребила шнурок спортивных штанов и беззвучно шевелила губами, словно очень долго репетировала то, что вот-вот должна произнести. Мягко обхватив её запястье, я притянул её к себе на колени, и она тут же крепко прижалась ко мне, испустив судорожный, болезненный вздох.

– Давай вернёмся домой, – прошелестела она, уткнувшись мне в плечо. – Завтра будет поезд на Питер, я узнавала. Сезон кончился, ещё могут быть билет.

В груди неприятно заскрипело. В Питере я мог найти всё то, что так нужно Сашке – врача, лекарство и даже закуток в стационаре. Но из тёмного угла души показался страх и медленно растёкся по внутренностям точно чёрный и едкий мазут, отравляющий изнутри. В Питера ждал отец Сони, и он не простит нам побег, выбрав самое изощрённое наказание за дерзость.

– Я звонила по межгороду, – точно прочитав мои мысли, кротко начала Соня. – Лиза сказала, он знает, что мы уехали и не станет искать нас в городе. Сможем затеряться, вылечить Сашку, а потом что-нибудь придумаем.

Чутьё подсказывало – это плохая идея. Нельзя возвращаться на его территорию: только бежать подальше, туда, где он не сможет до нас дотянуться. Вернуться в Питер – пройтись по лезвию ножа, сделать себя мишенью и жить в ожидании удара. Но взгляд прошёлся по бесполезной измазанной карандашом газете, по пустым блистерам жаропонижающего и Саше, тяжело дышащему во сне.

– Побудь с ним, я съезжу в кассу.

***

– Сашуль, надо выпить таблетки. Ты так не выздоровеешь, родной. Давай, ты сейчас выпьешь, а я принесу тебе чай?

– Я не хочу! Они горькие! Меня тошнит!

Тот, кто однажды сказал, что на детей нельзя кричать – никогда не был родителем. Он никогда не был на грани иссякающего терпения в шумном плацкарте, когда на мягких и ласковых словах, повторяющихся и раза в раз, проскакивает незнакомое давление, а заготовленная таблетка уже подмокает во влажной ладони.

Соня бойко собрала вещи по сумкам, но ночью, ворочаясь в тревоге и беспокойстве, она поняла, что идея возвращения ей не нравиться. На перроне она с печально разглядывала билеты и обескровленными губами прошептала:

– Он нас найдёт, из-под земли достанет.

Тот же страх неприятно точил меня. Роман Анатольевич наверняка развернул масштабные поиски, чтобы вернуть единственную дочь в клетку отчего дома. Соваться в Питер было жутко, но Соня выглядела так разбито и обречённо, словно мы ехали в родной город на казнь, и я не мог дать слабину.

– Сонечка, – я мягко обхватил её подбородок пальцами, и заставил посмотреть на себя. – Мы приедем и заляжем на дно, вылечим Сашу и что-нибудь придумаем, помнишь? Я никому тебя не отдам.

Соня задушено всхлипнула и прижалась ко мне, ища защиты, укрытия от опасностей будущего, подстерегающих впереди. Я обнял её, – как смог, одной рукой, второй удерживая Сашу. Слёзы катились по щекам Сони, впитывались в мою рубашку, а я закрывал её и разгорячённого Сашу от внешнего мира, гладил Соню по волосам и сбивчиво шептал: «Всё будет хорошо».

Мы ехали на боковушках у туалета, отдельного места для Саши купить не получилось. Он спал с Соней внизу, им, маленьким и хрупким, проще уместиться вдвоем на одной полке, а я корячился и забирался наверх, дышал спёртым зловонием и отсчитывал часы до прибытия.

Внезапная суета, поезд и качка взбодрили Сашку, но температура сделала его невыносимо капризным и несговорчивым. Днём мы сидели втроём на нижней полке, и моих сил уже не хватало на уговоры, поэтому ноша легла на хрупкие плечи терпеливой и нежной Сони.

– Давай выпьем вместе? Ты и я?

Я хотел нудно её одёрнуть, но не успел и слова вымолвить, как Саша бодро отчеканил: «Давай». Соня выдавила таблетки из блистера – две для Саши и одну для себя, – и они выпили их вместе.

– А теперь чай? – тут же с надеждой спросил Саша, и Соня кивнула с мягкой улыбкой. Провожая её фигуру взглядом, я заметил, как она сплёвывает не проглоченную таблетку в руку. Жизнь с отцом, знающим как «лечить», не прошла даром.

За час до прибытия мои нервы начали сдавать. Иррациональное чувство тревоги бередило душу, тянуло за оголённые нервы, словно умелый кукловод, дергающий за нити марионетки. Я поглядывал на Соню, замечал, как узкая грудная клетка вздымалась всё чаще, вторя ритму колёс поезда, а пальцы до побеления вцепились в детский сборник стихов Агнии Барто. Она чувствовала тоже самое, но старалась забыться в заботе о Саше.

Спасибо этому ключу…

Но почему-то я молчу,

И ничего я не хочу

Один в пустой квартире.

Последняя строчка резонировала в черепной коробке. Я не хотел снова остаться один в пустой квартире, где улыбка Сони дарует свет лишь изредка, когда дозволит её отец. Я не мог представить жизнь порознь после двух недель, в которых мы были одной семьёй. Нельзя возвращаться в мою квартиру, там нас сразу найдут.

– Пап! – требовательный голос оборвал мысли. Саша обхватил моё лицо горячими липкими ладошками и смотрел карими глазами прямо в душу. – Давай с нами играть в слова?

– Давай.

Арбуз, заяц, цапля. Надо найти убежище. Яма, аист, тигр. Можно перекантоваться у родителей. Река, аптека, автомобиль. Нет, у родителей тоже найдут. Ложка, ангел, лабиринт. Надо взять ключи от дачи и уехать загород. Такси, игра, автомат. Нет, дача записана на отца, там тоже найдут. Таблетка, апельсин, нос. Может быть, у кого-то из коллег есть загородный домик? Сон, нога, ателье. Сколько нужно дров, чтобы протопить дом в холодную Питерскую пору? Еда, атлас, сердце. Поезд замедляет ход и останавливается. На лбу выступила испарина, утёр её рукавом.

– Милиция!

– Саш, «милиция» не на «Д».

– Нет, там милиция! – маленький пальчик тихонько постучал по стеклу, но мне показалось, что все звуки в мире исчезли и остался лишь этот оглушающий стук.

Мы с Соней прильнули к окну и увидели двух милиционеров, которые шли к вагону уверенным шагом. В поезде никто не устраивал пьяный дебош и вроде происшествий по пути не было. Звериное чутье подсказывало: «Нужно убраться отсюда и побыстрей»; и я торопливо начал одевать Сашку, пока доблестные стражи порядка не оказались у наших мест.

– Добрый день. Старший лейтенант Смирнов, – перед глазами мелькнуло удостоверение. – Предъявите документы, пожалуйста.

Соня недоумённо посмотрела на меня, будто спрашивая разрешения, и я еле заметно кивнул. Милиционеры приняли из её рук паспорта и свидетельство о рождении, въедливо их изучали прежде, чем объявить:

– Илья Александрович, вы обвиняетесь в похищении и будете задержаны.

– В чём? – голос Сони сорвался на писк. —Это бред!

Поднимаясь на ноги, я опрометчиво всплеснул руками, и милиционеры приняли это как вызов. Лицо впечаталось в верхнюю полку, руки прошило болью от захвата, вокруг запястий туго сомкнулись наручники.

– Ребёнка в приёмник!

– Не трогайте его! Оставьте! Это мой сын!

Саша завыл как маленький зверёк, и я увидел, как его отдирают от Сони. Она пыталась его удержать, но не могла сравниться по силе с крупным милиционером. Я машинально дернулся, порываясь защитить их, отбить от оборотней в погонях, кожу содрал холодный металл, меж лопаток легла тяжёлая ладонь и толкнула вперёд.

Нас вывели на перрон под конвоем. Саш ревел, размазывал слёзы по лицу, пытался на ходу вырваться из крепких лап полицейского. Я хотел его успокоить, хотя бы сказать, что всё будет хорошо, но каждый раз меня грубо пихали в спину и рявкали: «Вперёд!».

Соня бежала за нами. Кричала, умоляла, уговаривала, просила. Но ничего не действовало. Лейтенант отпихнул её, словно надоедливую уличную кошку, и Соня рухнула на землю под тяжестью мужской руки. Я замер, резко обернулся и увидел её глаза, наполненные слезами обиды и отчаяния, прежде чем меня дернули за локоть вперёд.

Глава 7

СОНЯ

Милицейский бобик с визгливой сиреной и яркими красно-синими маячками увёз Илью и Сашу подальше от Московского вокзала, от поезда Адлер – Санкт-Петербург, от меня, оставшейся рассеяно стоять на перроне, сжимая содранной ладонью лямку отцовского рюкзака. Как бы я ни просила оставить Сашку со мной, стражи порядка были равнодушны к моим мольбам, к Сашиному плачу, напоминающему крик беспомощного птенца, брошенного родителями в опустевшем гнезде. Теперь его отправят в приёмник, пока не приедут бабушка с дедушкой, а Илью в участок, и я прикусила губу до металлического привкуса на кончике языка – нужно было спросить номер участка, адрес приёмника, чтобы поехать следом, а теперь уже поздно.

Среди вывалившихся на перрон зевак замаячила чёрная фигура. Только увидев отца, я связала всё произошедшее в единую нить: он знал, что мы возвращаемся, караулил у вокзала прибывающий поезд и спустил с цепи ручных милиционеров. Мир покачнулся, словно меня тяжело ударили по голове, перед глазами встала тёмная мыльная пелена, колени ослабели и подогнулись, но крепкие руки отца не дали мне осесть на асфальт. Сильные пальцы давили на ребра до боли, до круглый пятнышек синяков, что проступят на молочной коже завтра. Он ничего не говорил, но я чувствовала, что он хотел мне сказать: неблагодарная, вытрепавшая ему все нервы, глупая и не ценившая заботы. Закрыв глаза, я приготовилась слушать, но он только крепче обнял меня и взял из рук рюкзак.

– Машина на стоянке, – его голос был непривычно хриплым и глухим, будто он долго срывался в крик. – Почему ты сбежала?

– Выпусти его, – я не просила – требовала. – Сейчас! Немедленно! Он ни в чем не виноват! Почему они не оставили мне Сашу?

Его лицо тут же омрачилось, будто на него упала зловещая тень, обострившая и без того жёсткие черты. Сердце заколотилось на уровне горло, и я сжалась, готовясь к хлёсткой пощёчине, но он мягко подтолкнул меня к выходу с вокзала, и я пошла – послушным теленком, еле переставляя онемевшие ноги.

– Это не твой ребенок, – напомнил отец таким тоном, который не терпел никаких возражений. – Чужой. И место ему – в детском доме, раз отец преступник.

– Он не преступник, – пусть наш разговор не сулил ничего хорошего, я все равно стояла на своем. – Мы… ездили отдыхать.

– Он тебя украл!

– Не крал! Я сама уехала!

– Дома поговорим! – отец рявкнул так резко, что люди, шедшие мимо, дернулись и обернулись. Игнорируя их липкие взгляды, он схватил меня под локоть и потащил вперед, а мне оставалось лишь спешно перебирать ногами – его шаг равнялся моим двум, я еле успевала, а тяжелая сумка с Сашиными вещами оттягивала плечо. Она была куда тяжелее рюкзака, забранного отцом.

Вокзал остался за тяжёлыми массивными дверьми, когда мы вышли на площадь Восстания. Холодный ветер резко. Машин на стоянке было мало, и среди них блестящий отцовский мерседес особенно выделялся – будто из другого, нам неведомого мира, жесткого и выстроенного на крови. Я плюхнулась на переднее сиденье, швырнув сумку на заднее, и привалилась лбом к тонированному стеклу. Накрывала усталость. Я не смогла помочь Илье в поезде, но надеялась вытащить его в ближайший момент. Подташнивало, и я вспомнила о том, что две недели не пила таблетки, а отец наверняка нашёл дома целые упаковки. Под ребрами что-то неприятно сжалось, и невралгия прострелила до самой спины.

За окном маячили улицы Петербурга, но я не хотела смотреть на родной город. Я по нему не скучала. Тело вновь прибывало в Северной столице, но всё моё сознание и душа остались на берегах солнечной Абхазии, где от улыбки каждый день светилось Сашино лицо, я носила легкие сарафаны и каждую ночь засыпала с любимым человеком под одним тонким махровым пледом.

Металлические ворота, охранявшие коттедж, с лязгом раскрылись сродни тюремной камере, и отец припарковался по дворе, под навесом, чтобы питерские дожди не коснулись его ласточки. Октябрьская слякоть промочила мне кеды, а солнце совсем не грело из-за тяжёлых туч. Я зябко поежилась, вздрогнула и посеменила к двери, надеясь, что та уже открыта. Мама и правда ждала – дома пахло свежей выпечкой, ее духами и деревом – отец не так давно распорядился положить в прихожей новый дорогой паркет, чтобы добавить уюта. Но заключённые в тюремной камере об уюте не думают – им бы выжить да сбежать.

– Мы так волновались! Ни весточки же! – мама стиснула меня в объятиях, взволнованно погладила по волосам теплыми, нежными руками. Возраст ее совсем не брал: в свои сорок она выглядела на двадцать пять. Отец покупал ей качественную косметику и дорогие вещи, которые тоже играли на руку ее моложавости. – Где ты была?

– В Абхазии, – пробормотала я, уткнувшись ей в плечо, и от нахлынувших воспоминаний глаза внезапно наполнились слезами. Спешно моргнув, я почувствовала, как по щекам к подбородку скатились две горячих слезинки. – Он посадил Илью. Сашу в детский дом отправили. Помоги мне, пожалуйста.

Она сжала мою ладонь.

– Я постараюсь, милая. Но не знаю чем.

За спиной захлопнулась дверь, а рюкзак глухо упал на пол. Папа погладил меня по плечу и, отстранив от матери, мягко поцеловал в макушку. Он был нежным – до первого слова поперек, до первого приступа непокорности. Потом мягкость заканчивалась, превращаясь в непробиваемую броню.

– Ты устала с дороги. Отдохни.

– Нет, мы поговорим про Илью!

Маска нежности спала, он напряг челюсть так, что на скулах проступили желваки, и совсем слегка склонил голову к плечу, впиваясь хищным, коршуньим взглядом мне в лицо. И я чуть нахмурилась, но взгляда не отвела. Отвернуться значило дать слабину и проиграть.

– Сказал уже – преступник должен и будет сидеть в тюрьме.

Мама сбежала на кухню, и я не могла ее осуждать. Я пересекла прихожую и сквозь квадратную арку, окаймленную светлым деревом, прошла в гостиную. Отец шел за мной по пятам – знал, что разговор не окончен и боялся, что я что-нибудь выкину.

– Я сама с ним уехала. Он не преступник. Ты не даешь нам быть вместе, а мы… Мы пожениться хотим. Жить, как нормальная семья, – с каждым моим словом голос креп, и громкость его набирала обороты, а отец уже морщился. – Втроем, с Сашей. И я могу выйти за него замуж хоть сейчас, я взрослый человек! Только ты запираешь меня дома!

– Для твоего же блага, дура!

Я больше не верила в благо. Благо было там, в Абхазии, а здесь только тирания – ради себя отец это делал, а не ради меня. Ради своего спокойствия, ради тщедушной попытки унять свои нездоровые параноидальные страхи. Может, где-то внутри и боялся за меня и маму, но сам себе точно врал, что хочет мне лучшего. Причины его поступков я объяснить не могла ничем, кроме единственного «помешался».

– Мне не нужно такое благо. Я отказываюсь от него. Мне вообще ничего от тебя не нужно, – я почти по-змеиному шипела. – Выпусти Илью, а потом я перееду к нему и больше ты меня не увидишь. Ни на минуту здесь больше не останусь.

– И куда пойдешь? На панель встанешь? Рядом с Лизой? Она тебя точно всему научит, – он растянул губы в гадкой ядовитой усмешке. – Сонечка, не глупи. Такой оборванец тебе не нужен. Твоя поездка в Америку все еще в силе, я скоро решу этот вопрос…

Что-то во мне переломилось. Угасла любовь, потухло понимание. Не помня себя, я изо всех сил толкнула его в грудь. Папа от неожиданности упал на диван, но сразу вскочил на руки, схватил меня за оба запястья одной рукой, а второй больно впился пальцами в щёки. Я забилась, попыталась вырваться, но чем сильнее я сопротивлялась, тем крепче была хватка. Однажды матери он случайно вывихнул челюсть, и на секунду я пожалела, что ввязалась в потасовку с ним.

– Ты какая-то буйная, Сонечка! – Он почти плевался мне в лицо, а я лишь пыталась отвернуться от его горячего табачного дыхания. – Таблетки поди не пила, дрянь? Врач же тебе прописал, три раза в день без пропусков. Как тебя куда-то отпускать, дурочка? Ты же невменяемая!

Я дергалась, пытаясь сбросить его руки с себя, пиналась, но моё сопротивление ничуть его не трогало.

– Таня! Тащи ее таблетки!

– Не буду их пить! – я выворачивалась с удвоенной силой. – Отпусти меня, слышишь, пусти! Мне и без них нормально! Я не сумасшедшая!

Из горла вырвался вой. Я отчаянно попыталась лягнуть его в колено, но про махнулась. Он повалил меня на диван, заломил руки, больно надавил на голову, вжимая лицо в жёсткую диванную обивку. Я не могла отстраниться, отец зажимал меня со всех стороны, и даже голову не давал повернуть в сторону. Мама – чертова покорная предательница, – принесла ему сразу две белых пилюльки и не забыла про стакан воды. Отец рывком меня поднял, и я до боли стиснула зубы, сжала губы, чтобы отец не смог пропихнуть в меня лекарство. Но он смог. Нажал на суставы, насильно разжимая мне рот, словно собаке, и запихнул две таблетки сразу, а потом зажал губы и нос ладонью, вынуждая таблетки проглотить.

Едкая горечь распространилась по всему рту, я нервно сглатывала, чтобы поскорее от нее избавиться. Отец все еще меня держал, но я уже не брыкалась, смирившись с неизбежным, и тогда мама трясущейся рукой протянула ему стакан воды. Он напоил меня сам, аккуратно приставив холодное стекло к губам, и я сделала несколько глотков. Вода помогала смыть горечь и сухость, по-человечески сглотнуть вязкую слюну. Всхлипнув, я вытерла освободившейся рукой влажность с подбородка, потом – мокрые глаза с размазавшейся тушью, на пальцах осталась чернота. Отец опирался о диван коленом и, наконец, выпрямился, окончательно меня отпустив.

Пока я давилась бессильными рыданиями, он склонился ближе и погладил по голове.

– Пожалуйста, Сонечка, не пропускай больше таблетки. Видишь, как тебе без них плохо, – он поцеловал меня в лоб и двинулся в сторону кухни, оставляя меня, обессиленную и раздавленную, на диване.

***

– Рома, она ничего не ест пятый день, – дверь в мою комнату была закрыта, но я прекрасно слышала, как в коридоре возмущённо сетовала мама. – Пятый, дорогой. Еще немножко, и её слабенький организм не выдержит.

Материнские возмущения превратились в мольбы: я не видела ее лица, но она наверняка просила отца со мной поговорить с влажными глазами, из которых вот-вот должны выкатиться крупные слёзы. Отец снова запер меня в доме – у дверей на улицу теперь стояла охрана, но я и не стремилась высовываться даже из комнаты, разглядывая двух амбалов из окна. Пару раз, пока отец был на работе, я звонила в милицию, чтобы узнать об Илье, о том, как там Саша, но по телефону никакой информации не сообщали, просили приехать с документами. Я не была им родственницей и выбраться из дома тоже не могла, поэтому приходилось с горечью опускать трубку и дальше проваливаться в зыбкое неведение.

«Пап, пожалуйста, отпусти Илью», – попросила я снова через несколько дней, но в ответ услышала такое категоричное отрицание, что выбора у меня не оставалось: придется брать его измором, манипулировать любовью и чрезмерной заботой. Я перестала есть в тот же вечер.

Отказалась от ужина, на следующий день – от завтрака и обеда. В животе урчало сильно, но я жадно глотала воду из-под крана, чтобы утолить голод хотя бы на пару часов. Поначалу этого никто не замечал, но потом мама обратила внимание на полную тарелку, оставшуюся стоять нетронутой, на то, что я перестала накладывать себе ужин и сидела с ними со стаканом воды.

«Почему ты не ужинаешь? – поинтересовалась она на второй день. – Я приготовила вкусное мясное рагу, как ты любишь»

«Голодовка, – буднично объявила я. – Сыта по горло»

Папа думал, что я отступлюсь, потому что всегда отступала под его натиском, но пусть он и не передал мне ямочку на подбородке, темные волосы и черные глаза – упрямство я переняла целиком от него. Любое блюдо я решительно отодвигала, даже любимый вишневый штрудель беспощадно скинула в мусорное ведро. Пока папа не пытался кормить меня силой, но я была уверена, что он близок – его челюсть от злости сжималась каждый раз, когда я вновь бралась за стакан воды вместо ножа и вилки.

Антидепрессанты с голодом сочетались плохо – меня постоянно мутило, особенно, когда по вечерам я выпивала таблетки. Никто не знал, действительно ли я болела, или семья просто хотела для удобства и контроля выключить мой эмоциональный фон, как рубильник: щелк, и нет никаких чувств, щелк, и вспышек непослушания нет тоже, щелк, и можно использовать болезнь, как предлог и запереть меня за семью замками.

– Открой дверь! – потребовал отец с той стороны, и я без лишних возражений дернула щеколду.

В комнате был бардак: постельное белье неопрятно сбилось, вещи с поезда неразобранным комом валялись в углу, на туалетном столике беспорядочно валялась косметика вперемешку с нижним бельем, а блистеры таблеток из пачки рассыпались у кровати. Отец прошел внутрь и со свистом втянул в себя воздух, сдерживая ругань. Я беспечно развалилась на кровати, держа в руках раскрытую на середине книжку Гюго. Не читала, просто для вида, чтобы скрыть неловкий и в то же время раздраженный взгляд за страницами.

Он прошелся в мягких тапках по запылившемуся ковру и присел на край кровати. Медленно погладил меня по руке, и я покрылась мурашками от его касаний – хотелось попросить не трогать меня больше никогда, ведь тело до сих помнило боль, причинённую его руками, но я молчала.

– И чего ты хочешь? – мягко начал он, но в мягкости его голоса проскочила сталь. Так говорят с надоедливыми капризными детьми, которые сводят родителей с ума.

– Ты знаешь, чего я хочу, – я откинула несчастного Гюго и резко села. Голова от голода и таблеток закружилась. – Чтобы Илью отпустили, а потом я вышла за него замуж.

Отец был настроен на разговор, и я решила сразу просить по максимуму. Всё он не даст, а так будет шанс получить хоть крошку от лакомого куска. Папа молчал, явно осмысливая требования. Черта с два он не думал, что я попрошу всё и сразу.

– Ты все равно рано или поздно сорвешься.

– Умру от голода, – я оставалась спокойной несмотря на то, что на меня надвигалось масштабное цунами. – Мне все равно без Ильи жизнь не мила.

– Ты дура? – отец сцепил руки в замок, заломив пальцы. – Точно, дура. Вся в мать свою малахольную. Ты пропадешь с ним, понимаешь? Подохнешь от бедности и назад приползёшь. Ты же к цацкам дорогим привыкла, к шмоткам заграничным, а что он тебе дать-то может? Ни черта он не может! Нищий врачонка!

Он ударил раскрытой ладонью по тумбочке, и стакан, наполовину пустой, повалился на бок. Вода залила красное дерево, потекла на ковер и постельное белье. Само стекло чудом осталось целым. Вздрогнув, я подтянулась на кровати повыше. Живот снова свело от голода, резь казалась невыносимой, но я выдавила слабую улыбку для отца.

– Я его люблю, – вздохнув, я прикрыла глаза. – Он сможет сделать меня счастливой. Пусть это будет мое решение, моя ошибка. Я все равно не поеду в Америку, не выйду замуж по расчету за твоего партнера. Илья – надежный. Дай нам шанс.

Папа молча поднял стакан, вернув его уже пустым на тумбочку. Между нами повисло давящее молчание – я не смела его нарушать, боясь, что испорчу момент, а отец явно боролся с собой внутри, пытаясь принять непростое решение. Внезапно, его лицо посветлело, будто ему в голову пришла хорошая мысль.

– Только с определенными условиями, которые я озвучу позже, – отрезал он. – И ты поешь.

– Серьезно? Ты разрешаешь?

– С определенными условиями, – с нажимом повторил он, но я не дослушала, подорвавшись с кровати так быстро, будто не голодала почти неделю, и крепко вцепилась ему в шею душащими объятиями.

– Все, что угодно, – спешно пообещала я, чувствуя, что на глаза выступили слезы. – Вытащи его из тюрьмы прямо сегодня, пожалуйста. Я знаю, ты можешь.

Отец мог все – принять одно решение сегодня, а потом отказаться от завтра, будто и не было никаких договорённостей, поэтому я ловила момент. Надо было как можно быстрее отнести заявление в ЗАГС, чтобы не упустить свой шанс.

– Все, что угодно, – повторил он с усмешкой, и вышел из комнаты, велев матери приготовить овощной салат.

Глава 8

ИЛЬЯ

В изоляторе воздух казался осязаемым. Душный, тяжёлый, плотный, хоть ножом режь – я чувствовал, как он давит на тело, оседает на коже невидимым, но липким слоем, и плохо с большим усилием проталкивается в забившиеся лёгкие. Но я старался дышать. Дышать, и не думать о том, что происходит за железной дверью.

Когда меня забирали из вагона поезда, я думал, что это просто метод запугивания. Милиционеры запишут мои данные, постращают и отпустят домой, пригрозив, чтобы даже думать не смел приближаться к Соне. Но лейтенант Смирнов не торопился делать ничего из этого. Он лениво перебирал бумажки и вёл допрос в своей извращённой манере.

– С какой целью вы похитили гражданку Преображенскую?

– Я её не похищал, мы ездили отдыхать, она уехала по своей воле.

– Её отец считает иначе. У неё не было причин уезжать с вами. Вы ввели её в заблуждение и увезли.

Смирнов не спрашивал, он утверждал. Во мне поднялась волна гнева – они действует по заранее обговорённому сценарию, против воли приписав мне роль главного антагониста. Я подался вперёд, и содранные запястья вновь царапнул острый метал наручников.

– Как вы себе это представляете? Сказал, что отвезу её домой к папе, усадил на поезд, и она даже не поняла, что едет в Адлер, а не на семейный ужин?

– Это чистосердечное признание? – насмешливо спросил лейтенант. – Гражданке Преображенской был поставлен психиатрический диагноз, она принимает сильнодействующие препараты.

– Она вменяемая и дееспособная.

– Но вы воспользовались уязвимостью её психики в период межсезонного обострения и похитили.

Он выворачивал каждое слово, переиначивал смысл и вёл к одному: я похититель, Соня жертва, а в Питере больше двух недель её ждала любящая семья и заботливый отец, раздавленный потерей. Плевать доблестной милиции на то, что Роман Анатольевич – бандит, каких ещё поискать, что он бьёт жену и родную дочь, что он сходит с ума и сам является похитителем, когда в очередной раз запирает Соню на ключ и отбирает время свободной молодости. Он загнал семью в клетку, потому что за свои преступления рискует поплатиться жизнями самых близких ему людей. Но вместо поиска выхода он делает преступником меня, заковывает в наручники и наверняка готов упечь в тюрьму за непонятливость.

– Где мой сын?

– В распределительном приёмнике для детей, – равнодушно отзывается лейтенант, сочиняя за меня показания.

– Он болеет, ему нужно давать лекарства. Позвоните, пожалуйста моим родителям, чтобы они его забрали.

– Почему родителям? Где его мать? Пусть посмотрит, к чему привёл отдых мужа с любовницей.

– У него нет матери, она умерла.

Смирнов скривился, но не от сочувствия к чужой утрате, а от неприятного осознания ошибки. Так бывает, если необдуманно чешешь языком.

– Подписывай бумаги и диктуй номер. Надоело с тобой возиться.

Из участка меня отправили в изолятор временного содержания. Камера с зелёными стенами была рассчитана на четырёх человек: две двухярусных кровати, узкий стол и две лавки, вся мебель прикручена к полу, окна закрашены и перекрыты решётками. Подобные условия я видел в психоневрологическом диспансере для буйных пациентов, и лучше бы меня признали шизофреником, чем пытались превратить в похитителя и уголовника. От мысли, что после суда вся моя жизнь превратится в череду зарешёченных окон и казённых роб, под рёбрами неприятно затянуло.

Меня не выпустили ни через день, ни через два. Скука вызывала сонливость, смешанную с тревогой. Сквозь закрашенные окна свет почти не пробивался, тусклая лампочка не гасла даже на ночь. Во времени я ориентировался лишь по приёмам пищи: надзиратель с волчьей мордой приносил железные тарелки с разваренной перловкой три раза в день. Три тарелки – сутки, точно засечки на стенах камеры. А между ними сон – тревожный и липкий, до испарины на коже и тяжёлой головы, в которой вились вопросы, вопросы, вопросы. Родители смогли забрать Сашу? Он выздоровел или стало только хуже? А Соня? Отец же наверняка пришёл в бешенство, когда она вернулась домой после двух недель отсутствия. Лишь бы не убил… И никакой связи с внешним миром, только бесконечные догадки.

Вечером пятого дня вместо ужина надзиратель принёс весть:

– Покровский, с вещами на выход!

– Меня отпускают?

– На выход, я сказал! Без лишних вопросов!

***

Завалявшуюся в кармане тысячу я отдал кассиру метро. К моменту, когда меня отпустили, на город опустились густые осенние сумерки и редкие автобусы уже отправились на покой в депо. Благо, метро ещё работало, и я шагал по мрачным улицам, полной грудью набирая прохладный воздух, пронизанный ароматом дождя. Я не замечал ни облупившихся стен дряхлых домов, ни уродливых граффити, ни даже подозрительных морд гопников с пивной стекляшкой в руках. В голове набатом билась одна радостная мысль: «Свобода! Сво-бо-да!»

По красной ветке дребезжащий поезд донёс меня до «Площади Мужества». Неподалёку в невзрачной пятиэтажке жили родители, и чем ближе я был к их дому, тем быстрей становился шаг. Я бежал, нёсся к родным людям, к своей семье. Когда тяжёлая дверь парадной громыхнула за спиной, ноги перешли на бег, пропускали ступеньки лишь бы добраться поскорей до третьего этажа. Звонок заскрежетал, захрипел противной трелью старости, и раздражающая резь в ушах вызвала странную почти детскую радость.

Замок недоверчиво щёлкнул три раза, и я нетерпеливо перемялся с ноги на ногу, будто эти щелчки разделяли не секунды, а пропасть вечности. Дверь медленно приоткрылась и в узком просвете показалось мамино лицо.

Она надрывно всхлипнула, вцепилась в крючок, пытаясь дрожащими пальцами снять дверную цепочку – хлипкую защиту от чужаков. Натянутый метал не поддавался и противно бренчал, а мама будто бы боялась, что, прикрыв дверь, позволит мне раствориться в подъездном полумраке среди грязи и расписанных матом стен.

Я нажал на дверь сам, позволил последней преграде выскользнуть из засова и уже через секунду ощущал крепкие материнские объятия. Она гладила меня по волосам, причитала и, кажется, плакала. Я не мог разобрать слов, в голове стоял необъяснимый звон, но губы сами шептали глупые успокаивающие слова.

Воздух разрезал визг – тонкое, детское «папа» дошло до сознания лишь в момент, когда Саша маленькими пальчиками вцепился в мои джинсы. Он обхватил меня руками и ногами и как мартышка попытался заползти вверх, но сил ему явно недоставало.

Подхватив Сашу на руки, я крепко прижал его к себе. Сын неуклюже отпрянул, когда колкая недельная щетина царапнула его нежную щеку, но тут же поудобнее обхватил мою шею и ткнулся в неё носом.

– Всё хорошо, Саш. Всё, я рядом, я никуда не уйду, – Саша не отвечал, лишь кивал болванчиком, а я гладил его по спинке и пугался частого дыхания, будто узкая грудная клетка могла не вынести слишком буйного для маленького ребёнка урагана переживаний.

– Мы думали, тебя уже не выпустят, – хриплый ледяной голос неожиданно добрался до сознания.

Отец стоял в дверном проёме спальни и сверлил меня испытывающим взглядом. Пускай мне было тридцать лет, пускай я держал на руках своего пятилетнего сына и давно перестал быть ребёнком – от папиной строгости я превращался в мальчишку, которого вот-вот накажут ремнём и углом.

Он не стал нападать сразу, позволил для начала почувствовать себя человеком. Слабые струи воды из расхлябанной душевой лейки смыли невидимую, но ощутимую грязь. Тело, разодранное жёсткой мочалкой, начало пощипывать от дешёвого хозяйственного мыла. Старая тупая бритва с трудом скользила по лицу, цеплялась и оставила на прощание несколько мелких порезов. Но только сняв с себя несколько слоёв пыли, грязи и кожи, я почувствовал себя человеком

Выходить из ванной не хотелось – в кухне ждали родители, и если мама не представляла угрозы, полная трогательных чувство, то отец явно был настроен на серьёзный разговор в нравоучительной тональности. Хотелось и дальше прятаться за шумом воды, избегая упрёков и ругани. Но родители ждали, ждал Сашка, до слёз не желавший отпускать меня помыться – они почти неделю места себе не находили, и я не мог позволить себе малодушную трусость.

В маленькой скромно обставленной кухне ждала вся семья. Стоило мне появиться на пороге, как мама тут же засуетилась: подскочила к гарнитуру, зазвенела и загромыхала посудой, заметалась так, будто забыла, где лежат тарелки, а где ложки. Я занял хлипкую шатающуюся табуретку напротив отца. Он сверлил меня взглядом, будто мне снова пятнадцать, и я снова получил двойку по истории. Мама поставила передо мной тарелку с супом и покорно скрылась из кухни, взяв с собой Сашу.

После склизкой безвкусной перловки даже постные недосоленный щи обдавали желудок приятным жаром. Мне позволили жадно съесть несколько ложек прежде, чем отец начал:

– Ты когда уже образумишься?

– В каком смысле?

– Тебе тридцать лет, а ведёшь себя как подросток несчастный. Тебе зачем эта девчонка? Мало неприятностей что ли?

Я шумно выдохнул и опустил ложку в тарелку. Старая шарманка, но теперь к ней добавился один весомый аргумент – отец Сони чуть не меня за решётку, лишь бы отгородить от любимой дочери.

– Я её люблю, Сашка воспринимает её как маму. Я хочу на ней жениться, чтобы мы были полноценной семьёй.

Отец расхохотался – натужно и фальшиво, и я напрягся, чувствуя, как все мои аргументы превращаются в пустой звук.

– Илья, ну что за романтичные рассказы для маленьких девочек? Самому то не смешно? Тебя чуть в тюрьму не посадили из-за этой твоей Сони, а ты всё думаешь, что тебе разрешат на ней жениться! Ты ей неровня.

– Но меня выпустили, – спокойно парировал я, вновь взявшись за ложку.

– И что? Какое это имеет значение?

– Если выпустили, а не посадили, значит что-то изменилось.

Я упорно смотрел в тарелку, наблюдая за крупными кубиками картошки, плавающими в мутном бульоне, и старался поверить в свои слова. Не поднимал взгляд, но чувствовал тяжёлый, полный разочарования взгляд отца.

– Какой же ты идиот, – хрипло выдохнул он, и, шаркая, вышел из кухни, оставляя меня наедине со своим упрямством.

***

Мы с Сашей вернулись к прежней жизни, такой забытой и серой после двух недель южного отдыха. Я легко восстановился на работе – отдел кадров, так и не нашедший нового анестезиолога, с радостью встретил меня, готового работать за три копейки в ненормированном графике. Сашку после долгого больничного в садик взяли со скрипом – пришлось отслюнявить заведующей взятку, чтобы она нашла нам место в обход другим «работающим и нуждающимся» родителям.

Всё вернулось на круги своя, и в круговороте дней пугала лишь тишина. Соня не звонила. Я всё ждал, когда старый телефон в прихожей запищит, и я услышу её нежный голос на другом конце провода. Но Соня не выходила на связь, не приезжала неожиданно, как это бывало в моменты внезапной отцовской милости, и даже Лиза давно от неё ничего не слышала.

В голову лезли поганые мысли. Вдруг отец сдал её в психушку? Следователи так давили на невменяемость и сумасшествие Сони, что я бы не удивился, если Роман Анатольевич закрыл её в больнице. Так он мог убедить окружающих в её болезни, а при хорошем денежном сопровождении врачи охраняют пациентов не хуже, чем наёмная охрана.

Или Соня обещала отцу закончить наши отношения, лишь бы он не сажал меня за решётку. Может быть, плата за свободу оказалась дорогой, и мы больше никогда не увидимся.

– А мама придёт на утренник? – гудел Саша, вырывая меня из вороха догадок, пока я натягивал на него тёплые штаны с флисовым подкладом. – Я буду рассказывать стих для мам. Хочу, чтобы она услышала!

Я едва сдержал тяжёлый вздох. В садике готовились к Дню матери, и мне яростно хотелось выписать отрезвляющий подзатыльник той воспитательнице, что дала читать стих для мамы мальчику, у которого мамы по документам не было.

– Надеюсь, она сможет прийти. Ей очень понравится твой стих, вот увидишь.

Я бодро вышел на улицу с Сашей на руках. Впереди были два дня выходных, которые я мог в полной мере посвятить сыну – так мне казалось, пока у калитки детского сада чёрный тонированный мерседес. Играть в угадайку бессмысленно – я и так знал кому принадлежит эта машина. Стоило мне приблизиться, как стеклоподъёмник зажужжал, открывая строгий профиль Романа Анатольевича.

– Садись. Поедешь к нам, – жёстко отрезал он, и я не посмел ослушаться.

Передние сидения занимали два охранника богатырского телосложения – пришлось сесть назад, усадив Сашу к себе на колени.

– Мы к маме поедем, да? – с надеждой спросил он, и меня покоробило от звонкости детского голоска в замкнутом пространстве машины.

Роман Анатольевич еле заметно скривил губы. Ему не нравилось, когда Саша так называл Соню. Кажется, в его системе координат не укладывалось, как его дочь может быть матерью для чужого ребёнка.

– К маме, – сухо подтвердил он, но вместе с тем удивительно смягчился. – Нравится машина?

– Очень! – восторженно пискнул Саша с детской непосредственностью. – Никогда таких не видел!

– Покажу тебе вечером автопарк, там есть машинки ещё круче.

Роман Анатольевич протянул руки и усадил Сашу между ними. Они уже общались несколько раз, когда я приезжал по приглашению в семейный особняк, и я не замечал, чтобы он плохо относился к Саше. Роман Анатольевич мягчал в тоне и резкости жестов, позволял Саше гулять среди музейных стен дома, показывал ярко оперённого павлина на заднем дворе, а однажды разрешил забрать дорогие игрушки, некогда принадлежавшие Соне. Он не представлял опасности для Саши, но я малодушно боялся доверить ему сына и опасался, что плохое отношение ко мне затронет однажды и моего ребёнка.

На крыльце особняка ждала Соня. Бледная кожа покраснела от ноябрьского холода, и она неловко куталась в объёмный кардиган. Стоило мне выйти из машины, как она резво подскочила и едва не сбила меня с ног. Я крепко обнял её, прижав к себе как самое главное сокровище. Тонкий, сладковато-цветочный запах пробудил выжженое спиртом и едкими лекарствами обоняние, и я уткнулся ей в макушку, полной грудью вдыхая лишь ей принадлежавший аромат.

Соня чуть отстранилась, и я ласково обхватил её лицо. Пухлые губы приоткрылись – она явно хотела что-то сказать, но отец оборвал её.

– Сонечка, поиграй пока с Сашей, а мы с Ильёй поговорим.

– Конечно.

То, как быстро и кротко она приняла указание отца могло говорить или о жесткой двухнедельной дрессуре, или о том, что до нашего приезда Роман Анатольевич проявил невиданную щедрость и теперь Соня должна вести себя как благодарная послушная дочь.

В холле первого этажа мы разошлись: Соня с Сашей на руках отправились в гостиную, а я последовал за её отцом на второй этаж. Он провёл меня в свой кабинет – царство красного дерева и мрамора, – и взглядом указал на стул. Садиться, оставаться с отцом Сони наедине, говорить с ним о чём-то – последнее, чего бы мне хотелось, но рядом с ним я терял волю к сопротивлению. Мне было тошно от своей трусости, и я напоминал себе: «Он обычный человек. Такой же, как и ты». Но он не был обычным – в его руках концентрировалась власть, превращающая его из простого смертного в ловкого кукловода, который может распоряжаться чужими жизнями, и я чувствовал себя несчастной мышкой под хищным взглядом удава.

– И что Соня в тебе нашла? – причитал Роман Анатольевич, копошась в книжном шкафу. – Нищий, тридцатилетний, ещё и с ребёнком.

– Простите?

– Прощаю, – легко ответил он, будто я сыпал упрёками и оскорблениями, а не он. На письменном столе появились гранённые стаканы причудливой форм и бутылка дорогого коньяка. – Вы с Соней женитесь, свадьба будет пятнадцатого декабря, я уже договорился.

Я не поверил своим ушам. Такие долгожданные слова наконец-то прозвучали, но они не укладывались в голове. Как будто за все три года, что мы пытались добиться этого разрешения, я уже напрочь растерял веру в благополучный исход. После угроз, долгих разлук, сотни неудачных попыток завести ребёнка, побега на юг и тюрьмы свершилось чудо.

– Не вижу радости на твоём лице. Ты не хочешь жениться на моей дочери?

Строгий тон и жёсткий скепсис на лице Романа Валерьевича вынудили губы растянуться в улыбки, не желая злить его удивлением. Внутри всё сжалось от неслыханной милости, и я боялся оступиться, ведь ему ничего не стоит отменить своё решение в один миг.

– Что вы, я очень рад! Просто не ожидал… Вы же были против нашего брака.

– Я люблю свою дочь, – Роман Анатольевич говорил так, будто ему приходится малому ребёнку объяснять элементарные основы мироздания. – А она любит тебя, оборванца, готова делать глупости и подвергать себя опасности, лишь бы быть с тобой. Если я не могу воспрепятствовать этому, значит буду контролировать.

Он пододвинул мне стакан. Янтарная жидкость плескалась на дне, но я не мог пересилить себя и принять выпивку. В голове засело его последнее слово.

– Пей, не отравлено.

– В каком смысле, вы «будете контролировать»?

– Вы поженитесь и переедете в мой дом. А после свадьбы ты подпишешь брачный договор, чтобы не вздумал обобрать её и жить припеваючи со своим птенцом.

– Я подпишу, мне чужого не нужно, – осторожно начал я. – Но зачем нам жить с вами? У меня есть своя квартира…

Он резко схватил меня за ворот свитера и дёрнул так сильно, что я едва успел вставить на руки и не упасть плашмя на стол.

– Квартира у него есть, смешно даже! Что ты можешь дать ей, идиот? Может быть, жизнь хорошую обеспечить? Да твоей зарплаты даже еду не хватит! Или может быть, ты её защитить сможешь? Что делать будешь, если к вам с оружием придут, а?

Я жмурился от его рыка. Казалось, что каждое слово вызывает маленькое землетрясение и даже стаканы на столе звенят от крика. Он оттолкнул меня также неожиданно, как схватил, и утёр манжетом рубашки слюну, выступившую в уголке искривлённых яростью губ.

– Или после свадьбы живёте здесь, или не женитесь. Это моё условие. Или ты его соблюдаешь, или катишься прочь.

В глазах Романа Анатольевича медленно потухала ярость. Я не хотел жить в этом доме, не хотел становиться ещё одной подконтрольной единицей в его подчинении. На одной чаше весов стояла моя свобода, на другой – любовь к Соне и возможность стать одной семьёй. Весы раскачивались, калибровались, а метался от одного варианту к другому.

– Саша может жить здесь с нами?

– Может, – хрипло и обессилено выдохнул Роман Анатольевич, опустившись в кресло. – Дом большой, найдём ему место.

Я взял стакан и, покрутив жидкость на дне, выпил весь коньяк, подстёгивая собственную решительность.

– Тогда я согласен.

Глава 9

СОНЯ

Белое платье, щедро расшитое стразами, пайетками и искусственным жемчугом, переливалось в последних лучах закатного солнца и отбрасывало причудливые блики на обшарпанные стен. Кто сказал, что показывать платье жениху – плохая примета? Разве могло случиться что-то плохое, если бы Илья увидел, как тугой корсет подчеркивает мою талию, а тонкое кружево мягко прячет ключицы, как пышная юбка струится к полу, а белый шлейф тянется на метр позади? Я очень хотела увидеть искрящееся восхищение его глазах, но мама настояла, чтобы я увезла платье на квартиру, доставшуюся в наследство от бабушки, и не смела его доставать раньше дня торжества.

И всё-таки я не удержалась – заехала к Лизе покрасоваться. Примерив его перед пятнистым от старости зеркалом, я крутилась в разные стороны, глядя, как юбка пышным ворохом то поднимается, то оседает ближе к полу. Сначала я хотела платье прямое, по силуэту, но швея настояла на пышном – подчеркнуть талию, налепить побольше фатина, дорого и богато, – и я влюбилась в получившееся.

– Ты такая красивая, – Лизок кружила вокруг меня, перебирая шершавую ткань в ладошках, дергая жемчужные бусинки, но они крепко сидели на юбке. – Тебе очень идет. Самая красивая невеста из всех! Прям принцесса!

– Ты других не видела, – я улыбнулась. – У меня еще будет диадема. Папа пообещал достать. С настоящим жемчугом.

Я представляла, сколько стоил жемчуг – даже пусть и речной, самый мелкий, – но папа не скупился на подарки. Торжество обещало быть пышным: загородный банкетный зал с террасой, белое оформление, богатые столы с угощениями на любой вкус. Список гостей пух с каждым днём, и почти никого из приглашённых я не знала: отец собирал друзей, партнёров, конкурентов, уважаемых людей, чтобы уважить их и показать, как пышно он выдаёт единственную дочь замуж.

За окном бушевала первая декабрьская метель – белоснежная, как и платье, но на асфальте превращающаяся в серую грязь и слякоть. Лиза плотно заклеила окна ватой и малярным скотчем, чтобы ни одна снежинка не могла залететь в квартиру вместе с гуляющими сквозняками, но в их трёшке, отапливаемой лишь обогревателями всё равно было холодно, и мне хотелось спрятать руки, покрытые тонким кружевом пол белоснежным полушубком. Лиза закуталась в два свитера: один – свой, выглядывавший снизу, а второй – совсем ободранный – Кости, больше ей на размер. Мне казалось, что она тает: с нашей последней встречи щечки будто впали сильней, а под глазами залегли несмываемые тени усталости. Но она все равно радовалась – трогала платье, восхищалась рестораном и предстоящим торжеством. Мне было не понять, почему она не брала у меня деньги – ведь я предлагала помочь всем, чем могу. Но гордость ее губила, и Костя, рассказывающий, что я не друг ей вовсе – губил тоже.

Было неловко смотреть на эти бедные стены, стоять посреди пустой гостиной без отопления, и говорить о жемчуге на диадеме, которую надену один раз, но Лиза внимательно слушала без капли зависти. Я любила ее искреннюю радость за всех вокруг, и переживала из-за абсолютного отсутствия заботы о самой себе.

– Налить тебе чай? – предложила Лизок, погладив меня по плечу, и я согласилась, чувствуя, как даже внутри продрогла. Я прикоснулась рукой к лицу – кончик носа совсем замерз.

– Спасибо, я переоденусь пока.

Очень быстро я пожалела о своей самостоятельности: расшнуровывать жёсткий корсет на спине оказалось занятием неудобным. Кое-как изловчившись, я стянула платье через ноги и бережно убрала его в чехол. Вся спальня пропахла старостью, тяжелым сигаретным дымом и дешёвым одеколоном Кости, и оставалось лишь надеяться, что чехол убережёт нежную ткань, не дав её напитаться неприятными запахами.

Перед тем, как выйти на кухню, я забрала из сумки темно-синюю бархатную коробочку. Диадема, серьги-капельки, сверкающие на свету, тонкая нить колье – у меня было предостаточно украшений для торжества, но я позаботилась не только о себе, но и о женихе, зная, что едва ли он сможет позволить себе такую роскошь. Кощунственным казалось после диадемы хвастаться золотыми с бриллиантами запонками, но я все равно аккуратно тронула Лизу за плечо.

– Посмотри, что я купила Илье в подарок.

Купила – сказано громко. Потратила деньги отца, ведь сама ни проработала ни дня. Но мне казалось, что это скромная плата за всё, что нам пришлось перенести по его воле. Темное золото тускло переливалось в искусственном свете, а вот крупные бриллианты сияли острыми чёткими гранями. Лиза тихо ахнула, а потом пальцем коснулась драгоценного камня, аккуратно провела по нему ноготком и улыбнулась.

– Ему понравится, – прошептала она, снимая с плиты старый эмалированный чайник с цветочном рисунком на помятом бочке, и меня снова уколол стыд от контраста бриллиантовых запонок с дешевой посудой и поцарапанной столешницей. – Точно тебе говорю. К рубашке подойдет.

– Специально подбирала к ней, – поделилась я, захлопнув темно-синюю коробочку. – Только не знаю, когда вручить. До свадьбы или уже на торжестве, после росписи? Хотя, конечно, лучше до, чтобы он сразу пошел в них в ЗАГС.

– Волнуешься? – Она так внимательно меня разглядывала, что все тревоги будто разом взметнулись в моей душе. – Я бы нервничала, если бы мы с Костей сейчас пошли под венец.

Я вовремя прикусила язык, едва сдержав непрошенную колкость: не хотела обострять и без того сложные отношения с Костей. Лиза металась между двумя обжигающими огнями, что остались единственными источниками тепла в её жизни – одним была близкая подруга, а вторым – любимый человек. Но если я его игнорировала и молча копила презрение, то он – точно знаю, – постоянно настраивал Лизу против меня.

– Еще пойдете, – сдержанно ответила я. – Рано или поздно обязательно. Вы же всего ничего вместе.

– Да когда это ещё будет? – В её улыбке я заметила горькую печально, но она быстро её спрятала, принявшись разливать чай дрожащими руками.

Кипяток все-таки угодил в кружку, а я избежала ожога. Лиза успокоилась, вернула эмалированную посудину на плиту и бросила пакетик чая сначала мне. Когда он заварился, перекинула себе в кружку и плюхнулась на табуретки, ножки которой жалко скрипнули, почти подламываясь. Я сделала глоток и тут же обожгла нёбо.

– Может, позже. Пока совсем туго. Тут думаешь, как поесть купит, а не о свадьбе.

– Я могу помочь… – снова начала я, но Лиза тут же меня перебила.

– Не стоит. Правда, Сонь, не надо. Тем более, это не твои деньги, а отца. Мне ничего не нужно.

Я опять глотнула, как будто предыдущий ожог уже прошел, и небо не болело. Лизка потупилась, дула холодным воздухом в чай, чтобы он поскорее остыл, а я задумалась – может, она не хотела брать деньги не столько у меня, сколько у отца?

***

Тёмные глазниц окон мрачно пялились на меня, готовые поглотить своим непроглядным тяжёлым мраком, и лишь в кабинете отца горел свет. Я играла с особняком в гляделки, боясь подойти ближе – мы с Лизой совсем припозднились, и теперь я оттягивала минуты до возвращения домой. Подсвеченный кабинет отца обжигал меня, как огарок свечи прозрачные и хрупкие крылья мотылька. Он ждал, а значит неизбежно зол.

Я сделала шаг к двери, медленно нажала на ручку и, задержав дыхание, просочилась в дом. Свет, внезапно вспыхнувший в прихожей, озарил разгневанное лицо отца. Подбородок с яркой ямочкой гневно поджался.

– Ты где была? – он схватил меня повыше локтя узловатыми крепкими пальцами, и я не сдержала тихого вскрика.

– Больно, – я говорила без звука, одними губами, чтобы не разбудить спящую мать. Только обернувшись, я заметила, что она не спала, бледная сидела в зале и прижимала к груди трубку домашнего телефона. – Я была у Лизы. Папа, предупреждала же, мы платье мерили… Свадьбу обсуждали…

Он разжал хватку, и я попятилась назад – отступала и отступала, пока не ударилась о высокую обувницу. Дыхание отца медленно выровнялось: гневливость перетекала в волнении, а затем сменялось спокойствием. Он, разглядывал меня внимательно, точно убеждался, что я в порядке, что со мной ничего не случилось, и я цела. На глаза навернулись слезы, когда он крепко прижал меня к себе. Теплые крупные пальцы, ещё минуту назад причинявшие боль, теперь гладили по волосам, перебирая их ласково и нежно.

– Испугался, – оправдывался он. – Думал, мало ли, что случилось. Знаешь, неспокойное время. Даже Илье твоему звонил.

У меня перехватило дыхание.

– И что ты ему сказал?

– Ничего. Он собирался на работу и не знал, где ты. А мать вспомнила, что ты поехала к Лизе, – он разжал руки, и я, выпутавшись из его липких объятий, все-таки прошла на кухню. Пахло свежей сладкой выпечкой – мама обожала готовить, подчинённые отца через день привозил ей свежие продукты с рынка. Под вафельным полотенцем на противне лежали слойки с творогом. Вытащив одну, я сразу откусил – даже холодной булочка оказалась вкусной, а от голода желудок почти прилип к позвоночнику. У Лизы за весь вечер мы только пару кружек слабого чая и выпили. У них в холодильнике точно повесилась одна голодная мышка – Костю с деньгами и продуктами я так и не дождалась.

Совесть больно кольнула, но я проглотила это вместе с куском слойки. Папа сверлил меня взглядом, но всё-таки налил чай, кинув туда две полные ложки сахара, и придвинул маленькую пиалу с белым колесиком таблетки прямо на голубом цветочке узора. Неловко зацепив её, я проглотила горькое лекарство на сухую, оставляя дымящийся чай нетронутым.

– Я тут подумал, – начал он, усевшись во главе стола. – Вам с Ильёй, наверное, будет лучше после свадьбы переехать сюда.

Руки предательски ослабли, стоило взяться за чашку. Кипяток ошпарил мне ладони, излюбленный мамой фарфор покатился со звоном по каменной столешнице.

– Нет, – я нахмурилась. – Мы поедем к Илье. Мы же отдельная семья. Будем жить сами…

– Мне так будет спокойнее, – его тон оставался ровным, будто бы равнодушным, но я чувствовала, что за ним скрывалась хищная угроза вцепиться мне в горло. – Много места. Всем хватит. Останетесь тут.

– У нас Саша, – горло сжало тисками, и голос мой превратился в нервный писк. – Его некуда деть.

– Слышал, у него есть бабушка? – он развел руками. – А если нет – у нас много комнат. Саше места хватит, Сонечка.

– Хватит называть меня Сонечкой! – я сорвалась, схватила чашку и швырнула её в раковину, и тонкий фарфор разлетелся на осколки. В гостиной вскрикнула мама. – Мы не поедем! У Ильи своя квартира, да, не такая просторная, но нам троим хватит места!

Отец поднялся. Пальцами я вцепилась в столешницу, чтобы удержаться на ногах, когда он ударит, но он дернул меня за плечо, оторвал с места и хлестко, с замахом, отвесил пощечину. Кожу обожгло жгучей болью, и тут же она занемела, будто одним ударом он отключил все нервные окончания. Я прижала прохладную ладонь к месту удара, но чувствительность не вернулась. Завтра щека нальётся отёком, распухнет, как у хомяка.

– Хватит истерить, – он небрежно толкнул меня в плечо, а потом приподнял лицо за подбородок, вынуждая на себя посмотреть. – Ты забыла, что обещала мне? Любое условие, Соня. Это – мое условие.