Стив Хокенсмит
Скандал в Чайна-тауне

Как всегда, посвящается Мар

Однажды на Диком Западе

Steve Hockensmith BLACK DOVE Copyright © (As Revised) Steve Hockensmith, 2023 All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения The Van Lear Agency

Перевод с английского Александра Александрова

© А. В. Александров, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

Действующие лица

Отто «Верзила Рыжий» Амлингмайер – бывший (надеюсь) ковбой, будущий (надеюсь) кумир миллионов, рассказчик.

Густав «Старый Рыжий» Амлингмайер – бывший (надеюсь) ковбой, будущий (надеюсь) частный детектив, вечная заноза в заднице.

Диана Корвус – леди-детектив, лгунья, интриганка, плутовка, ангел во плоти.

Доктор Гэ Ву Чань – друг, лекарь, гроза шляп.

Чарли-Фриско – экскурсовод, переводчик, всезнайка.

Чунь Ти Чу – бизнесмен, глава «Шести компаний», любитель лезть не в свое дело.

Фун Цзин Той (он же Малютка Пит) – бизнесмен, глава тонга [1] Сомйоп, интриган.

Мадам Фонг – мадам (само собой), член тонга Кхуонтук, гадина.

Сержант Кэл Махони (он же Крестоносец Кули-тауна) – полицейский, образцовый гражданин, сукин сын.

Мастер (он же Ловкий Плут [2]) – ключевой боец тонга Сомйоп, кружащийся дервиш.

Йи Лок – лекарь, старый пень.

Вонг Вун – частный детектив, любитель поесть.

А Кам – чансань [3], решительная девушка.

Длиннокосый (он же Вождь) – топорщик, человек с топором.

Фэт Чой – курильщик опиума, безнадежный романтик.

Зеленщик – соучастник преступления, торговец капустой.

И другие – узнаете сами…

Пролог, или Мы убиваем время

Не знаю, кто первый сказал, что удача улыбается терпеливым, надеюсь только, что цитата не из Библии – не начинать же новую книгу с богохульства. В любом случае приходится признать: кто бы это ни придумал – Бен Франклин, Билли Шекспир или Моисей, – он был олухом царя небесного.

Впрочем, в таком случае мы с братом оказываемся в неплохой компании, потому что и сами ничуть не умнее.

Нам сказали: «Ждите здесь». И мы стали ждать, хотя уж точно не видели в тот день ни единого просвета, сулящего нам что‑то хорошее в ближайшем будущем. Скорее ровно наоборот.

Ведь мы, в конце концов, сунули носы в убийство, случившееся в таком месте, которое многие считают самым мрачным районом самого опасного города мира, – в Чайна-тауне Сан-Франциско, штат Калифорния. И правда, оглядываясь назад, я бы назвал определение «олухи царя небесного» слишком мягким. Для нашей тогдашней глупости не найдется подходящих слов, остается разве что молча сплюнуть.

– Ты и вправду думаешь, что мы сумеем разобраться? – спросил я брата через несколько минут после того, как хозяйка выскользнула из комнаты, оставив нас одних.

– Даже если нет, то да, – ответил Густав.

Больше он ничего не сказал. И это китайцев называют непроницаемыми! Когда мой старший брат упрется в какую‑нибудь тайну, проницать его решительно невозможно.

Взять хоть то, чем он занимался в тот момент: опустившись на четвереньки, рыскал по комнате. Любой другой подумал бы, что у брата начался нервический припадок или же он внезапно вообразил себя котом.

Но я знал, в чем дело: Густав возомнил себя сыщиком и во всем подражал своему кумиру, величайшему детективу всех времен и народов. И раз уж покойный Шерлок Холмс ползал по коврам, изучая место преступления, то мой брат был просто обязан следовать его примеру.

– Даже если нет, то да? – переспросил я. – Господи, у тебя ответы заковыристее, чем у иных вопросы.

– Слушай, – проворчал Густав, продолжая ползать, уткнувшись носом в пол и едва не оставляя борозду на пушистом красном ковре, – нам остается только одно: как следует тут все осмотреть. Если ничего не выйдет, так хоть вычеркнем это место из списка и пойдем искать дальше.

– У тебя на примете есть и другие места?

Густав поднял маленький клочок белого пуха, обнюхал его, бросил через плечо и снова уперся взглядом в пол.

– Нет. Но не боись: скоро нападем на новый след. Мы задели их за живое.

– О, ну что ж, тогда волноваться не о чем, – съязвил я. – Если нужно просто действовать всем на нервы, чтобы расколоть дело, то им занимается самый подходящий человек.

Брат хмуро взглянул на меня через плечо, но отпустить ответную колкость не успел, потому что одна из двух дверей в комнату отворилась и в нее быстрым шагом вошли два китайца. Одеты они были одинаково: в свободных черных блузах и штанах и круглых шапочках с плоским верхом.

Ни один из вошедших не был нам знаком, но мы уже успели повидать много им подобных. Это были подвязанные [4] – наемные убийцы на службе боевых тонгов Чайна-тауна.

– Знаешь, – вполголоса заметил я, – если это и есть обещанный новый след, не очень‑то хочется по нему идти.

– Мне тоже, – согласился Густав, поднимаясь с колен.

Не прошло и секунды, как распахнулась и вторая дверь – к которой как раз метнулись мы с братом – и появились еще двое подвязанных, чтобы отрезать нам путь к отступлению. И, возможно, отрезать кое-что еще.

Видите ли, есть и другое название для головорезов вроде тех, с которыми мы столкнулись, и вы наверняка встречали его в газетах и журналах: топорщики. И если вы когда‑нибудь задумывались, является ли это прозвище бандитов из Чайна-тауна буквальным, то, исходя из дальнейших событий, могу дать вполне авторитетный ответ.

Является.

Глава первая

Опыт,

или Мы с Густавом совершенно точно не годимся в Пинкертоны

Перед лицом этих подвязанных с их топорами я испытал не только страх. Я был почти столь же удивлен, сколь напуган. И, прошу заметить, не предстоящей смертью, а тем, как именно нам предстояло умереть.

Безвременная гибель почти с самого рождения не казалась мне невозможной – скорее наоборот, вполне вероятной. В детстве, на семейной ферме в Канзасе, я думал, что стану жертвой оспы, голода или Сидящего Быка[5]. Когда почти все мои родные действительно погибли во время наводнения, я стал гонять скот вместе с моим старшим братом Густавом, что открывало целый букет возможностей встретиться с Творцом: быть затоптанным скотом или проткнутым бычьим рогом, выпасть из седла, поймать пулю скотокрада. Кроме того, брат почти убедил меня, что за мой длинный язык мне рано или поздно вышибут мозги в салунной драке.

Так что представьте себе мою досаду, когда я узнал, что окончу свои дни изрубленным на чау миен [6]в Чайна-тауне. Такого я никак не ожидал. Хотя, наверное, должен был, учитывая, как нам везло в последнее время.

Мы свернули на этот странный путь еще год назад, в июне 1892‑го, когда один ковбой вручил нам журнал с рассказом, который, как ему казалось, развеселит нас: «Союз рыжих» авторства доктора Джона Ватсона. Шутка заключалась в том, что мы с Густавом могли бы легко вступить в такой союз, поскольку волосы у нас – что перья у птички-кардинала.

Однако тот журнальный рассказ возымел гораздо больший эффект, чем простая шутка. Все равно что подарить маленькому Крису Колумбу игрушечный кораблик или сказать Эйбу Линкольну, что он, конечно, отличный лесоруб, но не поискать ли ему работу в конторе.

Другими словами, это было на первый взгляд незначительное событие, способное, однако, изменить жизнь – а то и оборвать ее.

Густаву к тому времени седло уже давно натерло одно место, и не только в том смысле, что ходить приходилось враскорячку. Такого ковбоя, как мой братец, было еще поискать, но ему все больше и больше надоедало гонять чужую скотину за доллар в день. Жизнь ковбоя требует навыков и выносливости, но что касается мозгов – их можно завернуть в тряпочку и убрать в седельную сумку. Густаву же хотелось пустить свои мозги в дело.

«Союз рыжих» подсказал ему, как это сделать, потому что в центре рассказа находился человек, который добывал хлеб свой не потом и кровью, а исключительно остротой ума. Коньком героя были информация и мелкие детали, а они бесплатны для всех… кому достанет остроты зрения их разглядеть.

Человек тот именовал себя «детектив-консультант», и звали его, конечно, Шерлок Холмс. Теперь он был мертв (как мы узнали позже, погиб при крайне загадочных обстоятельствах у водопада), но мой брат считал, что дух покойного нашел себе новое обиталище.

Увы, обиталище несовершенное, что признает даже сам Густав. Несмотря на острый глаз, мой брат полный неуч. Буквы он видит разве что на тавро и, если они не выжжены на коровьей шкуре, не смыслит в них ни бельмеса. Однако это не отвратило его – как и волочащегося за ним повсюду младшего брата – от стремления начать карьеру сыщика. Впрочем, теперь вам отчасти понятно, почему наши попытки оказались по большей части тщетными.

Возьмем, к примеру, наш последний визит в детективное агентство.

– Заполните это, – бросил нам щегольски одетый, худощавый и унылый малый, после того как мы вошли и целых три минуты тщетно пытались привлечь его внимание.

Он открыл ящик письменного стола и извлек два бланка с гербом конторы: недреманным оком «Национального детективного агентства Пинкертона».

Поверх клерк положил два огрызка карандаша и мотнул головой в сторону пустого стола в углу комнаты:

– Вон там.

– Да, сэр. Мы мигом управимся, – с улыбкой заверил его я.

Парень лишь молча уставился на меня сонными глазами. Мигом или через неделю – для него явно не было ни малейшей разницы.

– Сначала заполню твою, – шепнул я брату, пока мы шли мимо картотечных шкафов и письменных столов красного дерева, которыми была заставлена небольшая контора. – Потом поменяемся листками, и заполню свою.

Мы уселись и склонились над бланками.

– Смотри, чтобы почерк был не одинаковый, – тихо посоветовал Густав. – Подпорти одну немного. Ну, сам знаешь: пиши левой рукой, или вверх ногами, или еще что.

– Да-да, само собой.

Я принялся за анкету брата.

Имя: Густав Дагоберт Амлингмайер.

Прозвища: Старый Рыжий, Мелкий Зануда.

Адрес: гостиница «Космополитен-хаус», 8‑я улица, Окленд.

Коммутатор / номер телефона: не имею понятия.

Дата рождения: 22 октября 1866 года.

Место рождения: округ Мэрион, штат Канзас.

Рост: пять футов и шесть дюймов (это я написал наугад).

Вес: 125 фунтов (опять наугад).

Цвет волос: рыжий.

Цвет глаз: голубой.

Шрамы, родимые пятна, увечья и прочие особые приметы: шрам от пули справа под ребрами; шрамы от ожогов веревкой на ладонях; разные царапины, порезы и ссадины; веснушки на руках и плечах; исключительно густые усы; исключительно крепкая голова.

Образование: достаточное (тут я соврал).

Предыдущие занятия: рабочий на ферме, ковбой, гений-одиночка по найму.

Опыт работы в полиции и (или) частных детективных агентствах: вот дерьмо (чуть не написал я).

Я наклонился к Старому, который делал вид, что царапает буквы в лежавшей перед ним анкете.

– Они спрашивают, работали ли мы в полиции. Мне писать про Южно-Тихоокеанскую железную дорогу?

При напоминании о нашей краткой и закончившейся крушением миссии в качестве агентов полиции Южно-Тихоокеанской железной дороги Густав скривился, словно куснул дольку лимона.

– Да чтоб тебя! – простонал он. – Это ведь был единственный раз, когда на нас нацепили настоящие бляхи.

– А потом уволили нас.

– Мы сами уволились.

– Да, но сначала погибло много народу.

– Большинство из них погибли бы так или иначе, – не очень уверенно возразил брат.

– А как насчет поезда, который взорвался? Не сядь мы на него, он бы так и возил пассажиров взад-вперед через горы. А если пинкертоны наведут о нас справки в ЮТ – а они обязательно наведут, – все это вылезет наружу.

– Ладно, ладно. Не пиши ничего про ЮТ. Просто напиши… – Густав снова состроил гримасу и затих, мысленно составляя фразу. – Напиши, что мы провели научное исследование детективных и дедуктивных методов мистера Шерлока Холмса.

– Понял.

А потом взглянул на строчку с вопросом про опыт и написал: «Нет».

Старый наблюдал за мной, поэтому я добавил еще несколько слов для вида: «Но мы молоды и готовы учиться – и к тому же согласны работать задешево».

– Готово, – сказал я. – Меняемся.

Мы быстро поменялись листками, и Густав притворно закашлялся, чтобы скрыть шорох. Мог бы и не утруждаться: на нас никто не обращал внимания. Прилизанный пинкертон сам заполнял какие‑то бумаги, а кроме него в комнате была еще только миловидная, но чопорная девушка, которая, всячески избегая встречаться со мной взглядом, оглушительно щелкала клавишами новомодной пишущей машинки.

Я послюнявил кончик карандаша и снова принялся за работу.

Имя: Отто Альберт Амлингмайер.

Прозвища: Верзила Рыжий (в основном используется друзьями и коллегами), «Вот же красавец, чертяка» (часто используется знакомыми женского пола).

Адрес: гостиница «Космополитен-хаус», 8‑я улица, Окленд.

Коммутатор / номер телефона: если в «Космополитен-хаус» и есть телефон, им пользуются не чаще, чем веником, метелкой для пыли и шваброй, – то есть никогда.

Дата рождения: 4 июня 1872 года.

Место рождения: кухонный стол.

Рост: шесть футов и один дюйм.

Вес: 200 фунтов или около того (на самом деле в тот момент было больше – городская жизнь расслабляет).

Цвет волос: рыжий.

Цвет глаз: голубой.

Шрамы, родимые пятна, увечья и прочие особые приметы: чертовски уродливые колени и локти (после того как меня протащил через половину Техаса заарканенный мустанг); следы укусов на ноге (после того как неудачно обнаружил в сапоге ящерицу-ядозуба); тавро «Джей с крестом» на правой ягодице (долгая история).

Образование: шесть лет школы; целая жизнь неофициального образования через газеты, журналы, книги, открытые глаза и уши, а также непредубежденный ум.

Предыдущие занятия: рабочий на ферме, клерк на зернохранилище, ковбой, бродяга, рассказчик.

Опыт работы в полиции и (или) частных детективных агентствах: рад сообщить, что я все еще кусок сырой глины, не испорченный неумелыми руками вследствие работы в государственных органах и частных фирмах, не соответствующих высоким стандартам «Национального детективного агентства Пинкертона».

– Вот, – сказал я, ставя последнюю точку. – Готово.

Старый взглянул на тощего пинкертона, который нетерпеливо слушал двух запинающихся мужчин, только что зашедших в контору.

– Думаешь, у нас есть шанс?

– Конечно. Этот малый не стал бы просить нас заполнять эти формы, если…

Пинкертон открыл ящик своего письменного стола и вытащил еще две анкеты.

– Заполните это. – Он мотнул головой в сторону стола, за которым мы сидели: – Вон там.

– Ну что ж, – пробормотал я. – Постараюсь его умаслить.

Мы разошлись с конкурентами посередине конторы. Они принадлежали к типу, который мы уже не раз видели, с тех пор как прибыли в Сан-Франциско месяцем раньше: мужчины с шаркающей походкой и опущенными глазами в хорошо сшитых, но чуть великоватых костюмах. Паника – как называли в газетах последнюю волну снятия наличных из банков – привела к тому, что за последние несколько недель на улицах оказались сотни таких неудачников, и было странно и грустно наблюдать, как надутые преуспевающие коммерсанты мигом съеживаются и превращаются в отчаявшихся голодных побирушек.

И все же я не так уж сильно их жалел. Им, по крайней мере, было откуда падать. Мы же с Густавом родились, считай, на самом дне, а уже оттуда ухитрились опуститься еще ниже. Теперь только вверх… во всяком случае, так я надеялся.

– Вот, сэр, наши «кури-куллум вето», – сказал я клерку и положил анкеты перед ним на стол. – Просто прошу вас иметь в виду, когда будете их рассматривать, что мы с братом ребята опытные, бывалые. В общем, настоящие мужчины в полном смысле слова. И хотя, так сказать, нетрадиционный опыт ребят вроде нас иногда трудно изложить на бумаге, благодаря ему мы приобрели те самые качества, на которые сам мистер Алан Пинкертон обратил бы внимание, нанимая…

– Так-так. Братья, значит? – перебил пинкертон, подняв взгляд от анкет и быстро оглядев нас обоих.

Мы мало походили друг на друга, если не считать огненных шевелюр. Помимо нескольких дюймов роста и более чем нескольких фунтов веса, отличавших меня от брата, за прошедшие недели я приобрел городской облик, сменив ковбойские джинсы и сапоги на подержанный костюм и лаковые ботинки. Я зашел настолько далеко, что даже приобрел котелок. Но Старый не проявлял никакого интереса к своей внешности и по-прежнему одевался так, будто в любую минуту собирался вскочить на лошадь и загонять разбежавшихся телят.

– Да, сэр. Братья, – подтвердил я. – Хотя, пожалуй, никто не примет нас за близнецов… и слава богу.

Густав закатил глаза.

– На близнецов вы не похожи, – отозвался пинкертон, выпятив губы, так что его маленькие пушистые усики превратились в букву V. – Однако забавно. Почерк‑то у вас абсолютно одинаковый.

Брат пронзил меня взглядом, от которого полопались бы кукурузные зерна.

– Хо-хо! Вижу, вы настоящий детектив! – воскликнул я. – Видите ли, за это нам следует благодарить старую миссис Вигланд, нашу учительницу в Канзасе. Уж как она была строга насчет каллиграфии! Заставляла нас писать одно и то же предложение снова и снова, пока буквы не выглядели в точности…

– И опыта нет, значит? – перебил пинкертон, опустив глаза на бумаги, лежащие на столе.

– Не совсем такой, о котором вы спрашиваете в этих ваших анкетах. Но навыков у нас сколько угодно. Бои без правил, знаете ли. То самое, что подготавливает мужчину к работе в качестве…

Пинкертон замотал головой и продолжал ею мотать, пока я не замолчал.

– Забудьте, – бросил он. – Вы нам не подходите.

– Постойте. Не спешите так, мистер, – запротестовал я. У меня в рукаве оставалась всего одна карта, хотя я понимал, что она не ценнее джокера… в партии домино. Но я все‑таки выложил ее: – Может, у нас и нет практического опыта сыскной работы, но это не значит, что мы не в курсе, как это делается. В самом деле, за последний год мы провели научное исследование дел мистера Шерлока…

Мои речи прервал глухой удар – это пинкертон взял корзину для бумаг и взгромоздил ее на стол. Она была переполнена одинаковыми скомканными листками.

– Это анкеты только за один день, – сообщил пинкертон.

Он взял наши листки… и бросил их поверх кучи.

– Да черт возьми! – взорвался я. – Если вы никого не берете, чего сразу‑то не сказали?

Строгая девушка наконец оторвалась от пишущей машинки, однако ее взгляд говорил вовсе не: «Ну иди же ко мне», как я надеялся. В нем читалось: «Вали отсюда ко всем чертям».

Взгляд ее босса сделался еще более ледяным. Несмотря на тщедушность пинкертона, я почувствовал, что ему и самому приходилось вступать в бои без правил – и, скорее всего, выходить победителем.

Он выпрямился и положил костлявые руки на письменный стол.

– Кто сказал, что мы никого не берем?

Остальное он вслух не сказал: «Просто не берем таких, как вы. Никогда».

Глава вторая
Уныние, или Густав предпочитает предаваться тоске, вместо того чтобы отдаться тайне

– А знаете, мистер, я с вами согласен, – сказал я, смело встретив суровый взгляд агента. – Мы не просто слишком неопытны для роли пинкертонов, мы еще и не такие болваны.

Детектив отодвинул стул от стола, и на его длинном узком лице отпечаталось: «Если встану – будет хуже».

Мы со Старым развернулись и, приосанившись, неспешно зашагали к выходу, чтобы сохранить хотя бы видимость достоинства.

Контора агентства Пинкертона находилась на третьем этаже модернового «утюга» – огромной треугольной пирамиды с открытым пространством в середине, от вестибюля до самой крыши. Акустика здесь была как в оперном театре, и каждый шаг, а также звук, издаваемый каким‑либо отверстием человеческого тела, отдавался эхом подобно раскату грома. Поэтому я дождался, когда мы спустились по лестнице, и лишь потом тихонько высказал свое мнение об итоге встречи.

– Ну что же, нам отвесили хорошего пинка по заднице, а?

– Уж точно не похлопали по плечу, – согласился Густав.

– И что теперь? Можно попробовать в другом агентстве Пинкертона, значит, надо добираться поездом в Лос-Анджелес. Или пароходом в Портленд или Сиэтл.

Брат нахмурился и покачал головой. Он не доверяет средствам передвижения, если в них не впряжена хотя бы одна лошадь, и его начинает мутить уже от одного вида человека на роликах. В поездах же он просто заболевает. Как и на пароходах, как мы недавно выяснили во время первого – и нелегкого – путешествия на пароме из Окленда.

– Не-а, – буркнул он. – У нас и денег‑то на билеты нет. Черт, да еще пара поездок через залив, и нам конец.

– Но ведь мы в большом городе. Есть и другие детективные агентства. Попытаем удачи на мелководье.

– Попытаем удачи на мелководье? – Густав взглянул на меня так, будто я предложил взмахнуть руками и полететь на Луну. – Брат, позволь спросить: какой такой удачи?

Он знал, о чем говорит. Госпожа Удача никогда особенно не улыбалась нам, Амлингмайерам. Напротив, она обычно хмурилась, да так мрачно, что из всего нашего клана выжили только мы с братом.

И все же мне не хотелось, чтобы последнее слово осталось за Госпожой Удачей… за этой сучкой.

– Да и пошла она подальше, эта удача, – брякнул я, когда мы вышли наружу, в давку и сутолоку – или сутолочную давку – Маркет-стрит. – К чему удача, если есть мозги и характер?

Старый скептически взглянул на меня.

– С чего ты взял, что у тебя есть…

– Ха, брат, – прервал его я, – у меня достаточно мозгов, чтобы догадаться, к чему ты клонишь, поэтому не утруждайся. Просто иди за мной, и я покажу тебе, как с достоинством сносить удары судьбы.

И я зашагал по Маркет-стрит в сторону 4‑й улицы – то есть в сторону конторы Южно-Тихоокеанской железной дороги.

Хотя штаб-квартира ЮТ находилась в дюжине кварталов от нас, о поездке на трамвае не могло идти и речи, учитывая отношение Густава к быстрому перемещению на чем‑либо, кроме лошади. Но я был вовсе не против пройтись, даже наоборот. Мне нравилось шагать мимо ярких витрин магазинов и крикливых уличных торговцев, нравилось, когда меня толкали торопливые деловые парни в цветастых жилетах с серебряными булавками в галстуках, нравилось снимать шляпу перед нескончаемыми девушками в юбках с таким вызывающе высоким подолом, что можно было разглядеть не только туфли, но и начало лодыжки.

Короче говоря, я полюбил город – почти так же сильно, как мой брат его возненавидел. Дайте Густаву одиночество, тишину и седло под задницей, и он… ну не то чтобы счастлив, но, по крайней мере, спокоен. Стоит, однако, появиться толпам людей, шуму и мостовой под ногами – и брат делается таким хмурым, что даже высоченные полицейские в синих мундирах спешат уступить ему дорогу, а младенцы в колясках разражаются криком, когда он проходит мимо.

Когда мы дошли до штаб-квартиры Южно-Тихоокеанской железной дороги, Густав выглядел ничуть не веселее. Во время нашей с братом мимолетной карьеры железнодорожников нас избивали, неоднократно выбрасывали на ходу из поезда, в нас стреляли, а кроме того, мы стали свидетелями – и невольными участниками – взрыва состава ЮТ. В общем, получился один из самых ярких и запоминающихся уик-эндов в моей жизни.

И хотя бляхи железнодорожных полицейских у нас отобрали еще несколько недель назад, у меня пока оставался повод время от времени таскать Старого в контору ЮТ на 4‑й улице. Точнее, два повода: один деловой, а второй приятный. Но в тот день нам не повезло оба раза.

– Чем могу помочь, джентльмены? – обратилась к нам с братом костлявая белокурая девушка, как только мы вошли. Она подскочила к оградке, которая отделяла железнодорожных служащих от неумытой толпы, и понизила голос, когда я придвинулся ближе. – Прошла неделя, Отто. Где ты был?

– Как, ты разве не заметила наш загар, Глэдис? – ответил я. – Мы только что с парохода с Таити, прибыли полчаса назад. Конечно, первым делом направились повидать тебя. Старый вот говорит, что красивее девушек-островитянок нет никого на земле, но я‑то знаю, как быстро доказать, что он не прав.

Глэдис подавила улыбку. Густав – не вполне успешно – подавил стон.

– Ну, если тебе интересно, то пакета из Нью-Йорка пока не было, – тихо проговорила девушка. Мимо прошел ее сослуживец, она взяла брошюру со специальными предложениями ЮТ и сделала вид, что пытается заинтересовать меня ею. – И о твоей Диане Корвус тоже пока ни слуху ни духу.

– Спасибо, но я же сказал: мы здесь вовсе не за этим. – Я повернулся к брату: – Ну, признаешь наконец? Девушек красивее Глэдис мы не видели во всех Южных морях.

– Ну да, ну да, – промямлил Старый, разглядывая носки своих сапог. На моей памяти флиртовал он разве что со смертью, которой боится гораздо меньше, чем женского пола, а как только я начинаю с кем‑то заигрывать, брату хочется побыстрее смыться. – Прошу меня простить, мисс… но мне нужно подышать воздухом. – И он зашаркал к дверям.

Я не заставил его долго ждать. Учитывая ковбойский наряд Густава и мои внушительные габариты, не говоря уже о наших пламенных шевелюрах, нас сложно назвать неприметными. Я больше месяца любезничал с Глэдис, и рано или поздно кто‑нибудь из начальства должен был заметить орлиным взором, что мы часто расспрашиваем ее о расписаниях и тарифах, но билеты так ни разу и не купили. Как ни нравилось мне болтать с благосклонной к моим талантам дамой, нельзя было допустить, чтобы у Глэдис возникли неприятности.

Увы, дело не в том, что я столь рыцарственный джентльмен. Просто мне требовался союзник внутри ЮТ.

Во-первых, однажды сюда мне должно было прийти письмо. Если Густав нацелился стать Холмсом, то почему бы мне не стать Ватсоном, решил я и написал книгу о наших приключениях, которая отправилась в Нью-Йорк, в «Харперс уикли», а в качестве обратного адреса была указана штаб-квартира ЮТ.

Во-вторых, в свое время у меня уже была союзница в ЮТ. Но она исчезла пару месяцев назад, не оставив ничего, кроме пустоты в моем сердце, заполнить которую бедняжке Глэдис было не под силу.

– Смирись, брат, ты никогда не найдешь Диану Корвус, – заявил Старый, когда мы пошли обратно к Маркет-стрит. – Такой женщины не существует.

– Для той, кого не существует, она умудрилась оставить изрядное впечатление.

Я мечтательно улыбнулся, погрузившись на секунду в воспоминания о предмете своей страсти. Диана служила в железнодорожной полиции, где успели недолго поработать и мы с братом, но дело не в этом, а в том, что она красивая, умная, веселая, красивая, смелая и красивая, даже очень красивая. И еще она симпатичная. И она не просто терпела нас с братом: по-моему, мы ей действительно нравились. Что весьма отрадно, поскольку – как я, возможно, забыл упомянуть – она чертовски привлекательна.

Знакомство с мисс Корвус осталось одним из немногих хороших воспоминаний о нашей службе в ЮТ, и я был полон решимости познакомиться с этой дамой – и познакомить ее с собой – гораздо ближе. К сожалению, по словам Глэдис, Диана Корвус в штате ЮТ сейчас не числилась… и вообще никогда не числилась, несмотря на мои теплые воспоминания.

– Ты знаешь, о чем я, – проворчал Густав. – С тем же успехом можешь искать Дорис Мак-Лажа, или Долорес О’Жулио, или еще кого.

– Эй, мы же не знаем наверняка, что Диана Корвус – ненастоящее имя, – возразил я. – Ну сам подумай. Она филерша. Шпионка. Это она следит за работниками ЮТ, а не наоборот. Думаешь, ей повесят на дверь табличку «Мисс Корвус»? С какого перепугу? Дама работает негласно. И работает хорошо, раз уж мы не можем ее найти.

– Врет она хорошо.

– Она предпочитает слово «убеждение», не забыл?

Между нами с воплями пронеслась стайка бойких школьников, явно намереваясь по дороге к замышляемой проказе протаранить сзади как можно больше пешеходов. Их грубое веселье вызвало у меня улыбку, но у Старого сделался такой вид, словно он был готов схватиться за ореховую дубинку – особенно после того, как один из мальчишек оглянулся на него и крикнул:

– С дороги, Буффало Билл!

– Конечно, – продолжил я, когда гомонящие мальчишки убежали дальше, – как бы умело леди ни заметала следы, думаю, ты все‑таки смог бы выследить ее. Если бы только захотел.

– И с чего это мне вдруг захотеть? – скривился Густав.

Брат всегда относился к женщинам как к зыбучим пескам – то есть старался держаться подальше, пока не засосало и не поглотило целиком, – но, когда мисс Корвус исчезла после нашего небольшого совместного злоключения, он, как ни странно, воспринял это еще тяжелее моего. Сказал бы я, что с тех пор Старый впал в тоску, но тогда получится, что у него бывает и другое настроение, а он и в самые солнечные дни ходит мрачнее тучи.

Поэтому, хоть я и не знаю, что послужило причиной тоски Старого, именно в этом состоянии он и пребывал с тех самых пор, как мы лишились латунных звезд и расстались с Дианой.

– Есть по крайней мере одна причина ее найти, – ответил я ему.

– Да ну?

– Ну да. Практика. Тебе ничего не стоит найти иголку в стоге сена… на ранчо. Ты знаешь фермы, пастбища, скотные тропы и прочее лучше любого другого. Но получится ли у тебя отыскать иголку здесь, в городе? Черт, да найдешь ли ты хотя бы игольную фабрику, даже если тебе дадут адрес и покажут, в какую сторону идти? Что‑то не уверен. Вот о чем надо думать, если и правда хочешь стать профессиональным сыщиком.

– Я уже думал, – буркнул Густав.

– И?

– И… – Брат отвернулся и вздохнул. – Может, ты и прав.

– Ну спасибо, что, по крайней мере, признал такую возможность.

Старый не обратил внимания на мое замечание.

– Это правда, я ни шиша не знаю о городской жизни. Но я знаю его метод. Надеюсь, этого хватит.

Пожалуй, вы прочли достаточно, чтобы не требовалось пояснять, кого имел в виду брат. Можно придумать кучу заковыристых названий его метода – и, наверное, Холмс с доктором Ватсоном уже придумали. Но все сводится к тому, что надо просто уметь смотреть и размышлять, а уж Густав и в том, и в другом превзойдет лучших из лучших.

Но в чем лучшие из лучших превзойдут его самого, так это в знаниях.

– Дедукция никак не поможет, если ты даже не понимаешь, на что смотришь, – возразил я. – Следы на земле, сломанные ветки и конский навоз для тебя как открытая книга. Но если увидишь квитанцию из ломбарда, хотя бы догадаешься, что это такое? Или электрический генератор. Или… не знаю. Любую из тысячи вещей. Из миллиона.

Я кивнул в сторону 4‑й улицы и тянущихся вдоль нее телефонных проводов, фонарных столбов и козырьков над окнами конторских зданий. На тротуарах теснилась пестрая толпа: высокородные и узколобые, местные и только что сошедшие с парохода – и все двигались так стремительно, что казалось, будто мы со Старым застыли на месте.

– Посмотри вокруг. Это большой город. Мы с тобой, конечно, многое повидали, но наш мир всегда оставался довольно маленьким. Тебе надо расширять кругозор. Учиться.

Старый скептически прищурился.

– Мне надо практиковаться.

– Именно.

Густав закатил глаза.

– Ладно, – разозлился я, – не хочешь меня слушать, воля твоя. Тогда сам проверь.

– Это как?

– А вот как: займись дедукцией. Выбери незнакомца, примени холмсовский метод и попробуй раскусить человека по одному только виду. А потом поговорим с ним и узнаем, насколько близко к истине ты подобрался. Попадешь в точку – прекрасно. Значит, тебе ничего и не нужно, кроме хваленого метода. Но если запорешь дело, придется тебе учиться городскому сыску.

– То есть искать Диану Корвус, как я понимаю.

– До чего же проницательное замечание! – воскликнул я. – Именно так.

– Значит, ты предлагаешь пари.

– Нет. Я предлагаю испытание.

– Нет. Ты хочешь, чтобы я сделал ставку. Но ничего не собираешься ставить взамен.

Я пожал плечами.

– А чего ты от меня хочешь?

– Как насчет обещания заткнуться и впредь никогда не вспоминать Диану Корвус?

Я остановился и протянул руку:

– Идет.

Старый тоже застыл, но не потрудился поднять руку, чтобы пожать мою. Мы стояли, глядя друг на друга, и раздраженная толпа обтекала нас с обеих сторон, как вода в ручье обтекает камень.

– И кто выбирает цель? – наконец спросил Густав.

– Давай так, брат: получишь фору. Я выберу улицу, а человека можешь выбрать сам. Любого, кто пройдет мимо за… ну пусть за одну минуту. Скажешь мне, чем он зарабатывает на жизнь, добавишь еще три-четыре факта, и если окажешься во всем прав – ты выиграл.

Старый одарил меня взглядом, которым смотрят на человека, вышедшего из особенно пахучего сортира и протягивающего ладонь для рукопожатия. Однако братец не отказался.

Недавно я решил подбодрить его подарком: потрепанным томиком «Приключений Шерлока Холмса», который заметил на лотке книготорговца. Сейчас мы уже наполовину прочли книгу в третий раз, и в мозгу Густава роились новые искры великой мудрости, которые брату явно не терпелось скорее пустить в дело.

Во всяком случае, так я предполагал. И на сей раз предположение оказалось верным.

– Договорились, – сказал Старый.

Пожатие вышло коротким – не успели мы сцепить руки, как между нами вклинился какой‑то надутый тип в клетчатом костюме и канотье. Но это уже не имело значения: сделка состоялась.

– Не нравится мне твой вид, – проворчал Густав, заметив у меня на лице довольную ухмылку.

– Пошли.

Я направился к Маркет-стрит, а оттуда свернул на Дюпон.

– Похоже, у тебя с самого начала была на уме какая‑то улица, – кисло проговорил Старый.

– Не совсем, – ответил я и не соврал… почти.

Я выбрал не улицу, а целый район, через который мы с братом проходили всего раз, в один из предыдущих приездов в город.

Густав унюхал, куда мы идем, еще до того, как увидел. В четырех кварталах южнее уже чувствовался запах горящего мусора и раскаленных жаровен, неведомых пряностей и нищеты.

– Дерьмо, – вздохнул Старый. – Как же я не догадался.

– Вот-вот, – ухмыльнулся я. – А стоило бы.

Через несколько минут мы вошли в Чайна-таун.

Глава третья
Дикий, дикий Восток, или Моя небольшая хитрость чуть не стоит мне головы… буквально

При входе в Чайна-таун не было приветственных табличек, по крайней мере на английском языке. Однако через дорогу мы заметили своего рода комитет по встрече.

Белый малый с плакатами на груди и на спине изрыгал лозунги и совал прокламации всем прохожим одной с ним расы. На груди у него красовалась надпись: «ЗАЩИТИМ БЕЛЫХ РАБОЧИХ – КИТАЙЦЫ, ВОН ИЗ КАЛИФОРНИИ!!!»

– Помните: если идете в Чайна-таун, держите деньги в карманах! – брызгая слюной, проорал он нам с братом, когда мы попытались обойти его. – Каждый доллар, отданный китаезам, вы отбираете у настоящих американцев!

– Их ферштее нихт [7], – ответил я с грубым немецким акцентом, который мы с братьями и сестрами отшлифовали, подражая нашим дорогим старым муттер и фатеру [8] на семейной ферме в Канзасе. – Шаде. Их шпрехе инглиш нихт [9].

К моему удивлению, мужчина лишь ухмыльнулся и сунул мне в руки брошюрку.

– Попроси кого‑нибудь перевести тебе, друг, – сказал он. – Колбасники, макаронники, пшеки, лягушатники – неважно. Мы, белые, должны стоять друг за дружку.

– Данке, герр Шайскопф! – улыбнулся я в ответ. – Их верде майнен эсель дамит бай дер эрстен гелигенхайт вишен [10].

Человек-сэндвич дружески помахал мне вслед, не ведая, конечно, как я пообещал поступить с его брошюркой.

– Что там внутри, такая же муть? – спросил Густав, ткнув в брошюру.

Я опустил глаза и прочел вслух название:

– «Желтая угроза: как косоглазые орды губят Америку, издание Антикулийской лиги…»

– Ну да, ясно, – оборвал меня брат. – Такая же муть.

Я бросил прокламацию туда, куда, как учила нас незабвенная муттер, следует отправлять подобные воззвания: в сточную канаву. А потом мы со Старым перешли Сакраменто-стрит, оставив за спиной не только человека-бутерброда с его воплями, но и сам Сан-Франциско.

Просто перейдя через улицу, мы словно разом пересекли весь Тихий океан. Еще пару секунд назад мы были в старых добрых Соединенных Штатах, но теперь, куда ни глянь, нас окружал Китай.

С каждого балкона огромными перезрелыми фруктами свисали бумажные фонари; cтены почти сплошь покрывали плакаты и вывески, испещренные угловатыми иероглифами Поднебесной, напоминающими поле игры в крестики-нолики. Здания делились на две группы: приземистые убогие халупы и высокие островерхие башенки, ощетинившиеся яркими, искусно вырезанными деревянными украшениями.

Что касается людей, здесь присутствовала исключительно одна группа: по узким улицам сплошь сновали китайцы в черных шляпах или круглых шапочках, свободных блузах и мешковатых штанах.

Причем отсутствовали не только белые. Женщин и детей тоже почти не наблюдалось. Когда на улице попадалась китаянка, большинство соплеменников откровенно пялились на нее, особенно если она была молодой, симпатичной и закутанной в яркие шелка.

Мы с Густавом тоже притягивали взгляды, поскольку я решил забраться в Чайна-таун как можно глубже, а местных жителей вряд ли часто посещали ковбои в стетсоновских шляпах вроде моего брата. Когда мы проходили мимо, все головы поворачивались в нашу сторону, а лавочники задерживались в дверях, чтобы поглазеть на нас. Несколько раз я пытался кивать в знак приветствия, но ответа не получал. И только когда я наконец нашел достаточно подозрительное место, где мы могли бы попрактиковаться в дедукции, угрюмого вида зеленщик толкнул свою тележку с капустой и ринулся прочь, пробормотав что‑то вроде «фиг вам». Это могло значить что угодно, но только не «чувствуйте себя как дома».

– Ну вот мы и пришли, – сказал я, широко разводя руки. – Выбирай человека, Шерлок, и вперед.

Старый указал на удаляющегося торговца капустой.

– Несложно определить, чем он зарабатывает себе на жизнь.

– Уверен, старина Холмс сумел бы определить его возраст, вес, рост, вероисповедание, размер шляпы, любимый цвет, а также когда он в последний раз стриг ногти на ногах. А ты что видишь? Он женат? Есть дети? Курит сигары? Играет в азартные игры? Ковыряет в носу, лежа в постели? Что ел на завтрак? Кто гладит ему нижнее белье? Да и глаженое ли у него белье? Черт возьми, а он вообще носит нижнее белье? Скажи что‑нибудь. Хоть что‑то.

– Эй, не так быстро! – огрызнулся Густав. – Я еще не выбрал этого малого. У меня ведь есть минута, чтобы найти цель, разве не так?

«Теперь уже тридцать секунд», – хотел сказать я.

Но прикусил язык. Я уже чувствовал себя немного виноватым за то, что задрал ставки до самых небес. Да, я намеревался сбить брата с толку. Разве ему под силу ухватить хоть вершки, хоть корешки (а также всё, что между ними) увиденного в Чайна-тауне? Но мне вовсе не хотелось выставлять Густава дураком. Я надеялся лишь слегка пришпорить его – и направить на поиски Дианы Корвус.

– Возьми две минуты, – предложил я.

– Чертовски щедро с твоей стороны, брат.

Старый отошел на несколько шагов и медленно окинул взглядом квартал.

Улица была вымощена булыжником, как и остальные в городе, но тротуары состояли из простых досок, причем подгнивших. Впрочем, гнили далеко не только доски: все вокруг покрывал слой мусора и грязи.

Заведения в этом районе выглядели далеко не такими кричаще-экзотическими, как лотки с фруктами, мясные лавки, рестораны и канцелярские магазинчики на Дюпон-стрит и других главных улицах Чайна-тауна. Здешние были обшарпанными и темными, а основными товарами, похоже, служили тени и пыль.

Большинство мужчин тоже казались помятыми и серыми, не говоря уже об их абсолютной непроницаемости. Улыбка, нахмуренные брови или поднятый средний палец – это я пойму. Но нас встречали только долгие, ничего не выражающие взгляды, не дружелюбные, но и не враждебные.

Я смог хоть как‑то выделить из всей этой компании разве что торговца капустой: в отвращении нет ничего особенно загадочного. Однако зеленщик уже скрылся, завернув со своей тележкой за ближайший угол.

Самый многообещающий объект для дедукции исчез, и Старый тоже это понял.

Я видел растущую досаду брата в его сжатых кулаках, напряженных плечах и в том, как он судорожно метался взглядом от одной двери к другой в поисках человека, доступного для изучения. Доступного для понимания.

– Вот зараза, – выдохнул братец.

Время уходило, от двух минут оставались лишь секунды.

Но тут он выпрямился в полный рост и повторил:

– Вот зараза!

Однако на этот раз фраза прозвучала по-другому. Не просто громче, а веселее. Почти радостно.

– Вон тот малый. Там.

Старый указал на человека на противоположной стороне улицы, только что вышедшего из убогой лавчонки. Крошечного роста, но только это я и успел заметить, поскольку он отвернулся и поспешил прочь, не дав мне разглядеть лицо. Однако человечек явно был одет в американском стиле, в темный костюм и гетры, и не носил косу.

Китайцы без длинного хвоста попадаются примерно так же часто, как лошади без копыт, рыбы без плавников или банкиры с доброй душой. Поэтому казалось, что Густав нашел белого. И тут же начал холмсить.

– Он врач, – объявил брат, глядя через улицу вслед мужчине. – Уважаемый в своем районе, состоятельный… до недавних пор. На него свалилась полоса неудач, поставившая его в трудное финансовое положение. К тому же бедолагу крепко потрепало. Физически, я имею в виду. Но он потихоньку встает на ноги. Может, по виду и не скажешь, но он крепкий орешек.

Мы вместе перешли через улицу и зашагали по хлипкому деревянному тротуару.

– Ладно, я впечатлен, если только твои догадки сто́ят хоть полушку, – проворчал я. – Может, расскажешь теперь, как ты вывел все это одной дедукцией?

– Не нужно никакой дедукции, – протянул Старый и взглянул на меня, подняв бровь, что заменяло ему нахальную улыбку. – Мы его знаем. Это доктор Гэ Ву Чань.

У меня отвалилась челюсть.

– Док Чань? С «Тихоокеанского экспресса»? Быть не может!

Но, взглянув еще раз на фигуру впереди, я понял, что это и правда может быть наш старый знакомый.

Он казался чуть шире в плечах и толще, чем вежливый ухоженный китайский джентльмен, с которым мы познакомились в нашем первом и единственном рейсе в качестве полицейских Южно-Тихоокеанской железной дороги. Но рост совпадал, и прическа тоже: Чань был единственным виденным мной китайцем без косы. Мужчина слегка прихрамывал, но последнее, что мы слышали о доке Чане, – что его ударили по голове и сбросили с поезда, который нам было поручено охранять.

– Вот черт. Кажется, это и правда он. – Я ускорил шаг, так что едва не бежал. – Эй, док, постойте! Док!

Коротышка даже не оглянулся, и у меня возникла мысль, что Старый все же ошибся. Но я продолжал погоню, уже предвкушая расстройство на лице брата, когда «доктор Чань» окажется доктором О’Грейди, дантистом, или мистером Штейном, торговцем энциклопедиями.

– Док, это вы? Ау-у!

Я уже почти мог дотянуться до плеча мужчины, когда он наконец остановился и начал поворачиваться ко мне.

– Простите, сэр, – заговорил я. – Хотел спросить…

Фразу я не закончил по двум причинам.

Во-первых, это действительно оказался доктор Чань.

А во‑вторых, меня прервали дерринджер у него в руке и вспышка выстрела, направленного прямо мне в лицо.

Глава четвертая
То густо, то пусто, или Чань пытается загладить вину и увильнуть от объяснений

К счастью, в лицо попала только сама вспышка: глаза и лоб обожгло пороховой гарью. Пуля же прошила не плоть, а фетр, пробив тулью котелка и сбросив его у меня с головы.

– Черт, док! – завопил я, инстинктивно присев и закрыв голову руками. – Мы не виноваты, что вас сбросили с поезда!

Чань выпучил глаза за круглыми очками в проволочной оправе.

– Верзила?! – И он опустил глаза на свой дымящийся дерринджер, как будто не понимая, как тот оказался у него в руке. Потом док бросил пистолет на тротуар, и в этот момент к нам подбежал брат.

– Старый? – пролепетал Чань. – Я… мне очень жаль.

– Эй, перед ним‑то чего извиняться, – буркнул я, снова выпрямляясь. – Это мне чуть не продырявили тыкву.

Густав вдруг сдернул свой стетсон и принялся бить им меня по голове.

– Какого черта? – закричал я и вырвал шляпу у него из рук. – Ты‑то чего на меня набросился?

Старый указал на мою макушку:

– У тебя до сих пор волосы дымятся.

– Боже милостивый!

Я нахлобучил братнин стетсон «Босс прерий» на голову и натянул до самых глаз, а через пару секунд снял.

– Погасло?

– Погасло, – подтвердил Густав и забрал шляпу.

Я осторожно провел пальцами по волосам. Клок надо лбом был теплым на ощупь и ломким, а зуд над глазами медленно переходил в неприятное дерганье.

– Теперь я знаю, каково быть спичкой.

– Мне очень жаль, – повторил Чань, на сей раз извиняясь перед нужным Амлингмайером.

– О, не беспокойтесь, док, – съязвил я. – Видимо, некоторые так на меня реагируют.

– Это произошло совершенно случайно, я…

Чань развернулся и бросился обратно к той самой лавке, откуда появился минуту назад, – маленькому, набитому всякой всячиной заведению с надписью по-китайски над дверью и чем‑то вроде гигантской волосатой морковки в витрине.

– Подождите здесь! Пожалуйста! – крикнул доктор через плечо, после чего вытащил связку ключей, отпер дверь в лавку и исчез внутри.

– Очень надеюсь, что он пошел не за дробовиком, – сказал я.

Старый шагнул к канаве и извлек оттуда мою шляпу.

– Не бойся. Он такой мазила, что даже из пушки в тебя не попадет. – И брат вручил мне помятый котелок. Сбитый выстрелом, тот перевернулся и упал в кучу коричневатой грязи, а к тулье прилипло несколько полосок чего‑то похожего на гнилое мясо.

– Мне, однако, чертовски везет последнее время с головными уборами. – Я отряхнул шляпу и продел пальцы в две свежие дырки с рваными краями. – За два месяца второй раз сбивает пулями. Может, пора, как Джону Эпплсиду, носить на голове горшок [11].

– Уж не глупее, чем этот твой котелок.

– А-а, ты просто старомодный.

За спиной брата я заметил нескольких торговцев, которые продолжали пялиться на нас, стоя перед своими лавками.

– Только не бросайтесь все сразу мне на помощь! – крикнул им я. – А то еще отдавите друг другу ноги!

Повернувшись в другую сторону, я обнаружил ту же картину: лавочники и покупатели настороженно смотрели на нас, не пытаясь предложить помощь, но и не уходя.

Я поднял перед собой котелок.

– Кто‑нибудь хочет купить шляпу?

Желающих не нашлось – да и вообще никакой реакции не последовало. Все продолжали молча глазеть.

– Сколько, однако, человеколюбцев собралось.

– Просто привыкли не лезть не в свое дело, вот и все. – Густав наклонился и поднял брошенный Чанем дерринджер. – Обстановка не так уж отличается от скотопрогонных городков, где нам приходилось бывать.

– Пожалуй… только разве кто‑нибудь из местной полиции не пришел бы поинтересоваться, что к чему? – Я еще раз осмотрел улицу в обоих направлениях и увидел только китайцев, но никто из них не носил синюю форму. – Знаю, что Фриско славится свободными нравами, но не думал, что тут принято стрелять на улице без того, чтобы не прибежал хотя бы один коп.

Брат пожал плечами.

– Может, полиция туговата на ухо, если стреляют в Чайна-тауне.

Чань тем временем выскочил из лавки, сжимая в руках маленькую блестящую жестянку.

– Вот, Верзила. – Он протянул жестянку мне. – Лечебный бальзам. Чтобы кожа не слезла.

– Кожа? Слезла? – Я осторожно поднес руку ко лбу, слегка коснулся кожи кончиками пальцев и вздрогнул от боли. – Проклятье. Мне что, весь череп опалило?

– Ну, не знаю насчет опалило, – несчастным голосом сказал Чань, все еще протягивая мне бальзам, – но кожа действительно… слегка покраснела.

– Тебе как будто утюгом по голове прошлись, – подтвердил Старый.

– Ох, просто красотища. – Я с подозрением глянул на жестянку Чаня. В центре виднелся комок похожей на воск зеленой пасты, как будто топленое сало смешали с толченым горохом. – Говорите, с этим быстрее заживет?

– Еще бы. – Чань зачерпнул немного мази и протянул перепачканные липкой зеленью пальцы к моему лицу. – Пожалуйста. Разрешите мне.

Я позволил ему размазать снадобье по лбу. Боль затихла практически мгновенно. Однако был и побочный эффект.

– Господи, док, – буркнул я, с отвращением принюхиваясь, – что там такое намешано?

– Травы. Толченые корни. – Чань отступил на шаг и проинспектировал результаты своих трудов, что избавило его от необходимости смотреть мне в глаза. – Всякая всячина.

– Ваша «всякая» воняет, а «всячина» смердит. – Я напялил безнадежно испорченный котелок на голову. Он тер обожженную кожу, но я готов был потерпеть, лишь бы не так воняло. – Как я выгляжу?

– Отлично, – заверил Чань.

– Как дурак, – заявил Густав.

Я вздохнул.

– Правда… мне очень жаль, – повторил доктор.

Пришлось примирительно махнуть рукой.

– Ладно, это же была случайность. Хватит уже извиняться.

– Хотелось бы, однако, узнать причину, – добавил Старый.

Чань, кажется, впервые заметил окружающих нас со всех сторон зрителей. Он оглянулся на высыпавших на улицу китайцев, которые вылупились на нас, как дети на парад в цирке.

– Да. Непременно. Пожалуй, мы могли бы обсудить дело за столом. Я как раз собирался обедать, и для меня будет честью, если вы присоединитесь ко мне. Как гости, конечно. В качестве извинения за случившееся.

– Ладно, – кивнул Густав. – Спасибо.

– Идет, док, – вставил я. – Да что там, за бесплатный обед можете стрелять в меня, когда пожелаете.

Чань виновато улыбнулся и пошел закрывать свою лавку. То, что я успел разглядеть через открытую дверь, никак не походило на врачебные кабинеты, которые мне случалось видеть. Вдоль стен тянулись ящики и корзины, полные, судя по всему, орехов, ягод и кореньев. Поскольку Чань именовал себя доктором, я предположил, что это аптека… однако, похоже, беличья.

Заперев дверь, док отвел нас за угол в тихий, тускло освещенный ресторанчик, где нам подали вкуснейшую еду.

Конечно, китайская кухня нам с братом давно не в новинку. Здесь, на Западе, в каждом городе, вне зависимости от размеров, есть китайские забегаловки, и мы со Старым никогда их не пропускаем, поскольку у тамошней еды есть два достоинства, пренебрегать которыми люди с нашим заработком не могут себе позволить: она горячая и дешевая.

Однако заведение, куда привел нас Чань, ничуть не походило на продуваемые сквозняками хижины, в которых мы привыкли уплетать чау миен с курятиной. Начнем с того, что здесь было чисто, а вдобавок еще и нарядно: на стенах висели яркие шпалеры, каждый дюйм резных деревянных панелей покрывал причудливый орнамент. Остальные посетители выглядели состоятельными: тучные, болтливые и веселые. Некоторые даже были одеты по-американски, как Чань.

Как только мы сели за столик, все они откровенно уставились на нас.

Чань сделал заказ на родном языке и говорил с официантом так долго, что, наверное, мог бы не трудиться, а просто сказать: «Несите все, что есть в меню». И действительно, когда на столе начали появляться тарелки, можно было подумать, что так док и поступил. Нам подали суп, рис, дамплинги, булочки и такой потрясающий ассортимент овощей и мяса, что я вскоре запутался, где что.

Пока на столе одни блюда сменяли другие, Чань болтал не переставая: о том, как готовится то или иное кушанье, какие ингредиенты местные, а какие привозные, как правильно держать палочки, которыми едят китайцы, а также об особых целебных свойствах горячего чая. Казалось, он готов был говорить обо всем, кроме одного: почему за полчаса до этого едва не пробил мне дырку в черепушке.

Я, конечно, был слишком занят накоплением жирка на зиму и не приставал к Чаню с расспросами, однако Густав, в отличие от меня, и вполовину не столь прожорлив, зато вчетверо любопытнее. Так что он, само собой, закончил трапезу первым и сразу же вгрызся в Чаня:

– Спасибо, доктор. Все было очень вкусно. Хорошо, что мой брат смог разделить с нами трапезу. Ну, понимаете… ведь ему чуть не прострелили голову, и вообще.

Плечи у Чаня поникли; казалось, только невидимая туго натянутая струна внутри не дает ему упасть лицом в горку вареного риса.

– Да. Крайне прискорбный случай. – Легкий акцент доктора усилился, и он заговорил натянутым голосом, с трудом, будто слова липли к языку, как ореховая паста. – Думаю, я… стал немного нервным после того, что пришлось пережить в «Тихоокеанском экспрессе».

– Полностью вас понимаю, док. Встреча со смертью – ужасное потрясение, тут кто хочешь разнервничается. – Я указал на последнюю паровую булочку со свининой: – Кто‑нибудь хочет?

Китаец покачал головой, а Старый закатил глаза, так что я схватил шарик нежного белого теста и впился в него зубами.

– А мне кажется, что вы не просто нервничаете, док, – продолжил брат. – Вы подготовились к обороне. Я о том, что в экспрессе у вас ведь не было пистолета, а? И либо вы поднабрали вес за последний месяц, либо под костюмом у вас какая‑то подкладка или броня.

Чань нервно заерзал на стуле, и только тут я заметил странные бугры и складки у него на одежде. Под рубашкой и правда было надето нечто тяжелое и жесткое.

– Как я вижу, вы все так же наблюдательны, – вздохнул доктор. – Да, я купил пистолет. И кольчужный жилет. Для защиты. В стране наступают тяжелые времена, а это значит, что для нас, китайцев, они будут очень тяжелыми. После недавней Паники две тысячи членов Антикулийской лиги устроили марш в Чайна-тауне и попытались сжечь его дотла. Конечно, у лиги для этого недостаточно сил… пока. Но шпана с Норт-Бич и Барбари-Кост каждый день избивает моих соотечественников до потери сознания. Я не хочу стать одной из жертв.

– Вот и правильно, док, – одобрил я, дожевывая булочку. – Половина этого сброда сама разбежится, если увидит, что им готовы сопротивляться.

– А вторая половина перережет тебе горло, – оборвал меня Густав. Затем он снова повернулся к Чаню и заговорил уже помягче: – И все же не могу не спросить: почему вы думаете, что шпана нападет именно на вас?

– Ну, не только на меня, конечно: они готовы отмутузить любого китайца, который…

Старый покачал головой, и доктор замолк.

– Перед тем, как вы выстрелили в моего брата, он вас узнал, – напомнил Густав. – Несколько раз назвал по имени. И все же вы выхватили пистолет. А значит, боитесь вовсе не случайного нападения. Вы думаете, что кто‑то преследует именно вас.

Взгляд Чаня уперся в стол. В остальном он не пошевелился – и ничего не ответил.

– У вас денежные затруднения, док? – спросил брат. Мы сидели за угловым столиком, вдалеке от остальных посетителей, но Густав тем не менее перешел на шепот. – Может, задолжали кому‑то? Какому‑нибудь опасному человеку.

Чань сидел так неподвижно, словно играл в гляделки с тарелкой жареной свинины.

– Слушайте. Мы с Отто знаем, откуда вы взялись на «Тихоокеанском экспрессе», – продолжал Густав. – Еще до того, как поезд сошел с рельсов, мы выяснили, что вам надо вернуть те штуки из китайского павильона на Всемирной выставке в Чикаго. Говорят, вы одолжили их у кого‑то под залог собственных денег. А когда экспресс сверзился в пропасть… то и вы, поди, угодили в яму. Но если так и есть, вдруг мы хоть чем‑то поможем?

Конечно, у нас на Западе совать нос в чужие денежные дела – все равно что тыкать пальцем в глаз. Так что за такие слова Чань вполне мог надеть Старому на голову миску с китайской лапшой.

– Спасибо, – пробормотал он вместо этого и, наконец оторвавшись от стола, невесело взглянул на брата: – Вы очень добры.

Лицо китайца внезапно переменилось: губы изогнулись в улыбке, вокруг носа и глаз собрались морщинки.

Выражение глаз, однако, осталось прежним.

– Но не стоит обо мне беспокоиться, – снова заговорил Чань. – Никакой катастрофы не произошло. Так, небольшая заминка. Как говорится, стал беднее, но мудрее. Пожалуй, больше потерял, чем приобрел, но есть еще время это поправить. Все в порядке. Правда. – Он взял палочки и выудил из соуса кусочек свинины. – А вы как поживаете? Вас даже не упомянули ни в одной из газетных статей о происшествии с поездом. Так и работаете на железной дороге?

Брат взглянул на меня, чуть приподняв бровь.

«У Чаня все в порядке? – читалось в его глазах. – Это вряд ли».

– В газетах про нас неспроста ничего не было, док, – вступил в разговор я. – Эти статейки – полная туфта от ЮТ. А на самом‑то деле…

Чань изо всех сил старался быть благодарным слушателем, пока я рассказывал обо всем, что он упустил после падения с «Тихоокеанского экспресса». Док пучил глаза, охал, ахал и потрясенно качал головой во всех подобающих местах. Однако чувствовалась в нем какая‑то неискренность – та нарочитая заинтересованность, которую замечаешь слишком поздно, когда собеседник уже умирает от скуки.

Не думаю, впрочем, что Чаню было неинтересно. Просто мой рассказ не мог соперничать с тревогой, грызшей его изнутри.

– Потрясающе, – сказал китаец, когда я закончил. – Вам нужно послать эту историю в газету или в журнал. Будет сенсация.

– Совершенно с вами согласен, док, – кивнул я, намереваясь сообщить, что творческий процесс не просто запущен, но летит вперед на всех парах: повесть уже закончена и отослана в «Смит и партнеры», которые издают «Библиотеку Джесси Джеймса» и «Юного сыщика Билли Стила», а возможно, однажды начнут печатать еженедельные выпуски «Приключений Верзилы Рыжего (и Старого Рыжего)». Если «Харперс» не примет мою первую книгу, авось мистер Смит и его партнеры откроют двери своего заведения – пусть и довольно убогого – для второй.

Однако я не успел поведать Чаню о своих писательских упражнениях в стиле Ватсона, потому что его отвлек шум у входа в ресторан. А потом продолжать смысла уже не было, поскольку наш знакомец буквально окаменел: запихай ему пару петард в штаны, он и то вряд ли обратил бы внимание.

В заведение вошли пятеро китайцев. Но не всей гурьбой, как обычно бывает, или, допустим, двое, а потом еще трое. Нет, они шагали, выстроившись ромбом: один впереди, один сзади, двое по бокам и один в середине.

Парни по бокам и сзади, в черной одежде, массивные и рослые, судя по суровому выражению широких лиц, были бойцами. А тот, что шел первым, напротив, худощавым жилистым телосложением напоминал моего брата и обшаривал зал глазами с такой же всевидящей проницательностью. Он задержал взгляд на нас со Старым – а потом, чуть дольше, на докторе Чане.

Тот, однако, смотрел не на него: доктор уставился на видного ясноглазого китайца лет тридцати в центре ромба. Яркие узорчатые шелковые одеяния, облекавшие его худощавую фигуру, с тем же успехом могли бы быть сшиты из десятидолларовых купюр – настолько они притягивали взгляд. Царственная манера вполне соответствовала роскошному облачению: незнакомец выступал горделиво, выпрямив спину и выставив подбородок вперед, как человек состоятельный, который хочет, чтобы все вокруг знали о его состоятельности.

Владелец ресторана его явно знал. Он расплылся в улыбке, согнул спину и поклонился так низко, что мог бы поцеловать угодливо раскатываемый, пусть и воображаемый, красный ковер. Хозяин провел новых гостей к самому большому столу на восемь человек в середине зала, но низенький остроглазый телохранитель – а это несомненно был телохранитель – отверг предложение, коротко дернув головой.

Для новых гостей быстро освободили два столика в углу напротив нас, причем сидевшие там едоки забрали тарелки без единой жалобы и поспешили удалиться.

– А это еще кто такой? – спросил я шепотом, когда важная птица уселась за стол, а охрана рассредоточилась вокруг. – Насколько мне известно, после Нортона Первого [12] во Фриско нет императора.

– В Сан-Франциско, может, и нет, но в Чайна-тауне есть, – шепнул в ответ Чань. – Это Фун Цзин Той.

Он помолчал в ожидании какого‑нибудь намека, что до нас дошел смысл его слов. Ничего не дождавшись, Чань снова заговорил, на этот раз таким тихим шепотом, что я, пожалуй, не столько расслышал слова, сколько уловил ответ по движению губ и испугу на лице дока.

– Малютка Пит.

– Вот же дьявол, – сказал я. – Без вил и рогов сразу и не узнаешь.

Густав лишь пробормотал:

– Ну-ну.

В течение последнего месяца мы только и слышали о Малютке Пите: городские газеты писали о нем, считай, каждый день. Игорные притоны, опиумные курильни, бордели, белые рабыни, махинации на боях и скачках – глава тонга Сомйоп так глубоко запустил руки в порок и коррупцию, что того и гляди мог бы составить конкуренцию городским властям.

И все же встреча с самым настоящим Наполеоном преступного мира оказалась не столь удивительной, как взгляд, которым Фун Цзин Той одарил Чаня.

Он повернулся к нашему другу-доктору и… улыбнулся.

Но не так, как приветствуют старого знакомого. Так улыбается курице лиса, крадущаяся с фермы с еще живым окровавленным цыпленком в зубах. Эта улыбка говорила: «А тобой я еще займусь», причем не просто говорила, а обещала.

Судя по всему, самый опасный человек Сан-Франциско не просто знал доктора Гэ Ву Чаня, но имел к нему вопросы.

Глава пятая
До свидания – и привет, или Густав проигрывает пари, которое хотел выиграть, но выигрывает другое, которое хотел бы проиграть

Не прошло и двух минут после появления Малютки Пита и компании, как наша троица засобиралась на выход. Нельзя было назвать наш уход паническим бегством, но и неторопливым гордым отбытием тоже. Доктор Чань бросил на стол несколько мятых банкнот, даже не спросив счет, вскочил и объявил, что ему пора обратно в аптеку.

Малютка Пит, погруженный в разговор с жилистым китайцем, возглавлявшим его процессию, как будто и не заметил нашего ухода. Его прихвостень, однако, кивая, улыбаясь и излучая подобострастие, как и подобает лакеям, даже не смотрел в сторону босса. Очевидно, не удовлетворившись первым осмотром зала, он обшаривал его глазами уже в восьмой или девятый раз. Нас с Густавом он на прощание смерил подозрительным и в то же время чванливо-презрительным взглядом, как будто поначалу увидел в нас потенциальных конкурентов, но пришел к выводу, что мы не стоим беспокойства.

На улице Чань, не дав Старому продолжить расспросы, быстро зашагал вперед, на ходу торопливо рассказывая о местных достопримечательностях. Вон там – буддийский храм. А там – пресвитерианская миссия. Здесь рынок, где торгуют наисвежайшей, еще живой рыбой. Тут можно купить ритуальные деньги, которые сжигают на могилах предков.

А вот и аптека самого нашего провожатого. До свидания.

Пока доктор наскоро пожимал нам с братом руки, сгорбившийся перед аптекой седобородый старец приблизился и прохрипел что‑то по-китайски. Голос старика царапал уши, как наждак одно место, и Чань, мигом обернувшись, грубо бросил в ответ несколько слов.

Во время нашего совместного путешествия на поезде я не раз видел, как Чань сносил оскорбления от белых, не теряя достоинства и внешней доброжелательности. Поэтому его презрительная мина и резкий тон меня удивили. Мне приходилось читать, что китайцы почтительно относятся к старикам, но здесь не было и тени почтения – одна неприязнь.

Они перекинулись еще несколькими фразами: хриплый старикашка говорил обиженно и подобострастно, а доктор – сердито и надменно. Чань уже собирался пройти мимо старика к себе в аптеку, но последняя фраза заставила доктора замереть, и презрение у него на лице сменилось удивлением. Поговорив еще немного со стариком, Чань повернулся к нам с братом и произнес в своей обычной вежливой манере:

– Увы, долг зовет. До свидания, Верзила и Старый. Надеюсь, скоро увидимся.

– Конечно, док. – Я приподнял шляпу, обнажив все еще зудящий пороховой ожог на лбу. – Надеюсь только, в следующий раз прием будет не столь горячим.

Чань попытался изобразить улыбку, но вышло неубедительно. Вежливость ему пока еще удавалась, а веселье – уже нет.

– Удачи, док, – проронил мой брат.

Наш друг напряженно кивнул, а потом повернулся к старику и гаркнул что‑то приказным тоном. И они быстрым шагом зашагали бок о бок по улице, не глядя друг на друга и не разговаривая, насколько мы могли видеть.

– Странная парочка, – заметил Густав.

– Да мало ли таких. – Я кивнул на юго-восток, где в нескольких кварталах нас ожидал Паромный вокзал: – Итак… не пора ли возвращаться в наш оклендский шато?

Старый посмотрел на меня, как я это называю, Страдальческим взглядом № 4: брови сдвинуты, тонкие губы сжаты, а выпяченный подбородок прозрачно намекает на сдерживаемый гнев.

– Разве тебе не хочется узнать, что грызет Чаня?

– Аж умираю от любопытства. – пожал плечами я. – Но, по-моему, док ясно дал понять, что это не наше собачье дело. Да, прямо он такого не сказал, но смысл прекрасно читался между строк. А также вокруг, сверху и поперек строк. Он мог бы попросить нас о помощи – но не попросил. Вот и все. Пора домой.

– И что, просто забыть о нем?

– Эй, хочешь разгадать загадку? Вот тебе загадка: где Диана Корвус?

Страдальческий взгляд № 4 сменился Раздраженным взглядом № 1.

– Как так? Я же выиграл пари, – возмутился Густав.

– Вот уж нет. Все, что ты сказал, увидев Чаня, мы уже и так знали. А потом ты за целый час смог нахолмсить только одно: там еще дедуцировать и дедуцировать. Я не впечатлен. Если хочешь попробовать еще раз – пожалуйста. Начнем снова с того же места, где встретили Чаня. Я бы сказал, у тебя осталось еще секунд пятнадцать, чтобы найти себе объект. – Широко расставив руки, я повернулся в одну сторону, потом в другую: – Давай, приступай. Выбирай кого хочешь.

Старый лишь буркнул что‑то неразборчивое – и, несомненно, непечатное, – после чего зашагал прочь.

– Так ты сдаешься, брат? – выкрикнул я и ринулся за ним. – Ха! Жди, Диана, мы идем тебя искать!

Сложно было сказать, согласился Густав или нет, поскольку по дороге к Паромному вокзалу он не произнес ни слова. Но даже если бы Старый попытался спорить, вряд ли я услышал бы. Мы шли через грязный лабиринт питейных заведений, дансингов, притонов и домов терпимости под названием Барбари-Кост, Варварский берег, где стоял оглушительный гам. Если сквозь безумную какофонию музыки из салунов и одновременный ор тысячи разнузданных пьяниц иногда удавалось разобрать какие‑то слова, то почти всегда одни и те же: выкрикиваемые при нашем приближении призывы и несущиеся вслед оскорбления проституток, демонстрирующих свой бледный товар сквозь зарешеченные окна борделей.

Эти призывные песни сирен нас с братом ничуть не соблазняли. Хотел бы я сказать, что моя высокая нравственность не позволяет опускаться до столь низменных сделок, но, увы, это была бы ложь. В большинстве вопросов у меня очень жесткие моральные принципы, однако, когда дело доходит до женщин, мои убеждения обычно становятся мягкими, как пудинг из тапиоки.

Нет, простая и нелицеприятная правда заключалась вот в чем: Густав отбил мне вкус к продажной любви много лет назад.

– Знаешь, о чем я иногда думаю? – сказал он мне как‑то раз, когда мы сидели в салуне в Эль-Пасо.

Я весь вечер засматривался на темноволосую девицу и только что объявил о своем намерении воспользоваться ее услугами – что стало бы моим первым визитом в львиное логово порока.

– О чем же? – пробормотал я, не в силах оторвать глаз от прекрасной и соблазнительной – на самом деле, конечно, пьяной и потасканной – красавицы, покорившей мое сердце… или, во всяком случае, те части тела, что пониже.

– А если бы из нашей семьи вместо нас с тобой выжили бы только сестры? – продолжил Старый. – Вполне могло так получиться. Скажем, в том наводнении спасся бы не ты, а Ильзе и Грета. А я на треклятых ранчо уже тысячу раз едва не убился. Представь, что меня не было бы в живых, чтобы забрать сестер, как я забрал тебя. Фермы нет, родных нет. Что делать двум девушкам? Кто о них позаботится? Где они в итоге окажутся?

Когда Густав договорил, я уже не пожирал похотливым взглядом порочную голубицу, а смотрел на брата – с укоризной.

– Не можешь дать мне даже немного повеселиться, а?

– Да кто тебе не дает? – Старый вытащил из кармана серебряный доллар и бросил на стол. – Вот. Я даже сам заплачу́. Ни в чем себе не отказывай… брат.

– Вот и отлично. Не буду.

Я сгреб со стола монету и повернулся к объекту моей вовсе не братской любви – который неожиданно приобрел невероятное сходство с моими сестрами, погибшими чуть меньше года назад.

– Вот зараза. Твоя взяла, – проворчал я. – Но хрен ты получишь назад свой доллар.

Впоследствии, если мне случалось поддаться чарам какой‑нибудь продажной красавицы, брату достаточно было сказать: «Знаешь, о чем я иногда думаю?» На что я ворчливо отвечал: «Еще бы. А теперь по твоей милости и я тоже об этом думаю».

На чем мои порывы и заканчивались.

Возможно, именно из-за того, что меня лишили обычного для ковбоя способа утолять романтические импульсы, я и взял обыкновение влюбляться в совершенно неподходящих женщин. Жена скотного барона, дочь мэра, даже английская аристократка – вечно я вздыхаю о леди настолько выше себя по рождению, что им и не разглядеть меня сквозь облака, плывущие в небе где‑то между нами.

Так было и с Дианой Корвус, хоть я понятия не имел, чем занимается ее отец, каким образом она стала филершей на Южно-Тихоокеанской железной дороге и значится ли ее настоящее имя в светском справочнике. Однако стиль и изящество мисс Корвус недвусмысленно предупреждали: «Слишком хороша для тебя, Отто Амлингмайер», даже если сама она и не имела этого в виду. Недосягаемость дамы моего сердца бросала вызов, который я готов был принять… при условии, что когда‑нибудь увижу ее снова.

По пути на пароме в Окленд мы с Густавом коротали время в обществе нашего друга Шерлока Холмса, читая «Скандал в Богемии» дока Ватсона. Это было лучшее известное нам средство от морской болезни Старого. Но едва мы ступили на твердую землю, я вернулся к Диане Корвус.

– А вдруг она хочет, но не может нас отыскать, – предположил я, когда мы пошли по Бродвею к нашему задрипанному отелю.

– Чушь.

– А вдруг она в беде, – высказал я еще одну теорию, когда мы вошли в обшарпанный, тускло освещенный вестибюль «Космополитен-хаус».

– Бред.

– А вдруг она проверяет нас, – выдвинул я очередной аргумент, когда мы затопали по просевшим ступенькам на второй этаж.

– Полное дерьмо.

– А вдруг она…

– Ох, да ради всего святого! – заорал брат, когда мы наконец подошли к своему номеру. – Может, хватит уже талдычить про эту треклятую Диану Корвус? Мы никогда больше не увидимся с ней, понимаешь? – Он воткнул ключ в скважину и злобно задергал им. – Мы ей никто, и она нам… ба! Приве-ет.

– Что?

– Дверь не заперта.

Густав вытащил ключ из замка и сунул его обратно в карман, а потом повернул ручку и слегка толкнул створку. Ржавые петли издали истошный визг, и дверь медленно распахнулась.

– Надеюсь, я не помешала, – произнесла женщина, которая ждала нас в номере.

Это была треклятая Диана Корвус.

Глава шестая
Дружеское убеждение, или Диана приносит плохие новости… и убеждает нас отправиться на поиски новых

Конечно, леди появилась слегка невовремя.

Мало того что она не могла не услышать тираду брата в свой адрес, а тут еще я в пробитой пулей шляпе и с измазанным бальзамом от ожогов лбом, пахнущим хуже исподнего хорька.

С другой стороны, я был рад видеть Диану когда угодно. Если бы мне даже на смертном одре дали взглянуть на эти живые карие глаза, дивные темные кудри, полные, лукаво изогнутые губы и длинную нежную шею – клянусь, моему сердцу достало бы сил пропустить удар, прежде чем перестать биться навеки.

Диана чинно сидела на единственном в крохотном номере стуле, а когда я вбежал внутрь, чтобы поприветствовать ее, улыбнулась и встала мне навстречу.

– Мисс Корвус, какой приятный сюрприз! – возликовал я. – А мы‑то голову ломали, как вас найти.

– Правда? – Она взглянула на Густава, тихо скользнувшего в номер вслед за мной, и ее улыбка стала менее лучезарной. Нет-нет, не холодной, но в лампе словно прикрутили фитилек. – Как удачно, что я избавила вас от хлопот.

– Мисс. – Старый приветствовал гостью сухим кивком, сняв шляпу. Как обычно в присутствии дам, он уставился в пол футах в двух перед ней.

– Прошу, мисс Корвус, сядьте и расскажите, как вы оказались здесь, – пригласил я, сдернул с головы свой снабженный вентиляцией котелок и указал им на стул. Однако, уловив аромат зловонной мази Чаня, немедленно вернул шляпу на прежнее место.

– Благодарю. – Диана села, бросив на котелок веселый взгляд, в котором читалось: «Если сам не хочешь говорить, спрашивать не буду». Вслух же она произнесла: – Надеюсь, вы не в обиде за мое вторжение. Я решила, что будет лучше подождать вас здесь.

– И все же как вы попали в номер? – спросил Старый.

– О, просто открыла дверь и вошла, – ответила Диана без дальнейших объяснений.

Итак, леди умеет орудовать отмычкой. Теперь я точно знал, что влюблен.

– Вот и хорошо, что сами вошли. Блуждание по вестибюлю грозит лишь неприятностями, – поспешил заверить я. – Наши соседи здесь, в «Космо», – сущее дно. Зато на оплате номера мы экономим кучу денег, что очень кстати, поскольку этой кучи у нас нет.

Диана кивнула:

– Понимаю. Слышала, вас уволили из Южно-Тихоокеанской железной дороги.

– Мы сами уволились, – поправил Густав, и ему даже почти удалось посмотреть гостье в глаза. Его взгляд поднялся до ключиц, заметался и снова упал на пол.

– Наверное, нас все равно бы уволили, – добавил я.

– Неважно, – отрезал Старый. – Мы ушли сами.

– Что ж, хотела бы я сказать то же самое. – В улыбке Дианы появилась горечь. – Потому что меня‑то уволили.

– Не может быть! Вас? – ахнул я. – Как же так?

– Очень даже просто. Вы, конечно, помните полковника Кроу.

– Само собой, – подтвердил я.

Забыть его действительно было бы трудно, разве что вы из тех, кто каждый день сталкивается с чокнутыми вояками лилипутского роста. Именно Кроу нанял нас с Густавом охранять поезда, что само по себе уже говорит о том, насколько у него не все дома.

– Полковника назначили виновным за то, что случилось с «Тихоокеанским экспрессом», – сказала Диана. – В итоге Кроу уволили первым. А на меня с самого начала смотрели вроде как на его протеже, поэтому тоже выбросили на улицу.

– И когда все это случилось? – спросил Старый со странным недоверием в голосе. Он не сказал «якобы случилось», но это слышалось в голосе.

– На прошлой неделе. Впрочем, в какой‑то степени я не против увольнения. Появилось время заняться личным делом.

– И каким же? – заинтересовался я.

Мисс Корвус дала ответ, на который я и надеялся:

– Найти вас.

Я бросил на Густава торжествующий взгляд, укоряя его за отсутствие веры. Он, впрочем, ничего не заметил, поскольку смиренно продолжал рассматривать доски пола.

– Вы ведь не оставили адреса, – продолжала Диана. – Я прошла за вами путь до меблированных комнат «Отдых ковбоя», но там след потерялся.

– Да нам, в общем, так и хотелось, после того как мы съехали из «Отдыха», – объяснил я. – Разногласия с администрацией, так сказать.

Можно было бы добавить, что те сукины дети собирались нас напоить и продать матросами на судно. Но это уже другая история, не для ушей леди.

– И как же тогда вы нас нашли? – спросил Густав.

– О, ничего сложного. Никаких подвигов, достойных вашего героя, мистера Холмса. Зная ваши амбиции, я всего лишь попросила знакомого сообщить мне, если вы попадетесь ему на глаза. Понимаете, он…

– Пинкертон из Фриско, – закончил за нее Старый, судя по голосу, раздраженный тем, что не догадался сразу.

– Верно, – подтвердила Диана. – Дружеские отношения с пинкертонами уже несколько раз помогали мне в подобных случаях. Аналогичным образом полезно дружить и с клерками почтового отделения Южно-Тихоокеанской железной дороги. Где мне отдали вот это. – Она развязала шнурок сумочки, достала заклеенный конверт и вручила мне: – Это вам.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы рука не дрожала, когда я брал конверт.

И все же, когда я увидел обратный адрес, пальцы предательски дрогнули.

Ради Густава я прочел надпись вслух:

Издательство «Харпер и братья»

Перл-стрит, 325–337

Франклин-сквер

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

– Это из «Харперс уикли»? – уточнил Старый.

– Ага.

– Только письмо, и все?

– Ага.

– Знаешь, раз уж не прислали обратно книгу, возможно…

Я оборвал брата очередным «ага». Мне не хотелось, чтобы он произносил эти слова вслух, на тот случай, если они окажутся неправдой. И все же фраза звенела у меня в голове: «Возможно, ты нашел издателя».

Я разорвал конверт, вытащил аккуратно сложенный лист бумаги и начал читать про себя.

Письмо начиналось словами: «Уважаемый сэр или мадам».

«Так-так, – подумал я. – Начало скверное».

И оказался прав.

Дочитав письмо до конца, я вздохнул и попросил:

– Мисс Корвус, вы не могли бы ненадолго заткнуть уши?

– Да, конечно, – тихо отозвалась Диана и прижала ладони к голове.

– Говноеды, сукины дети, ублюдки обоссанные! – Потом я снова глубоко вдохнул и с благодарностью кивнул леди: – Спасибо.

Диана отняла ладони от ушей.

– Всегда пожалуйста.

– Значит… не напечатают. – Лицо Густава перекосила гримаса. Он самым безжалостным образом подстегивал меня отправить мою писанину в журнал. Теперь, казалось, брат ощутил кнут на собственной шкуре.

– Не только не напечатают, но даже не вернут рукопись, пока не пошлю четвертак на оплату пересылки. Боже милостивый… за мою книгу требуют выкуп!

– Что ж, сейчас нужно сделать две вещи, – твердо сказала Диана. – Первым делом отправить им проклятые двадцать пять центов, получить обратно рукопись и послать ее другому издателю. Так?

Я молча хлопал на нее глазами, не зная, готов ли вот так сразу прекратить ныть и снова начать надеяться.

– Так? – повторила она, и это прозвучало как приказ кавалерийского офицера «Вперед!».

– Так. А второе?

– Думаю, это очевидно. – Она встала и направилась к двери. – Надо выпить. Идемте.

Я поплелся следом, хотя понятия не имел, куда поведет нас леди: в городе не было ни единого респектабельного заведения, которое позволило бы женщине выпивать в компании мужчин. Однако я знал, что приличия, как и прочие мелкие неудобства вроде необходимости солгать, не смущают Диану Корвус.

Как‑то раз я сказал ей – заметьте, исключительно с восхищением и благодарностью, – что никогда еще не встречал такой наглой лгуньи. Комплимент ей, кажется, понравился, однако леди отказалась принять его, ответив, что она просто невероятно убедительна.

Поэтому, уважая ее предпочтения, не буду называть враньем ее требование, чтобы нас посадили в отдельный кабинет в ближайшем заведении, поскольку ей с «кузенами из Альбукерке» надо спокойно обсудить планы похорон дорогой бабушки: она лишь постаралась «убедить» метрдотеля, чтобы добиться желаемого.

И добилась.

Заказав выпивку – три бренди показались наиболее уместным выбором, – мы вернулись к моему литературному шедевру и нью-йоркским придуркам, неспособным оценить его гениальность. Диана считала, что теперь нужно послать рукопись в издательство грошовых романов, и я признался, что именно так и поступил со второй своей книгой, воспевающей наше катастрофическое путешествие на «Тихоокеанском экспрессе».

– Вот как? – воскликнула она. – Наверное, там и про меня тоже есть, а?

– Конечно! Вы одна из героинь.

Диана криво улыбнулась.

– Большая честь. Жаль, что начальство Южно-Тихоокеанской железной дороги с вами не согласится. – Ее улыбка скривилась, а потом увяла и погасла. – У них, пожалуй, случится апоплексический удар, если книгу издадут. История, которую чиновники скормили газетам, мало похожа на то, что случилось на самом деле, а влиятельные люди не любят, когда им противоречат.

– А нам‑то с какой стати переживать? – подал голос Старый. – Да пусть у начальства ЮТ хоть попоплексический удар случится, или как там его.

Это были первые слова, которые Густав произнес за последние десять минут кроме: «Да. Бренди. Отлично».

– Я и не говорю, что надо переживать. Просто будьте готовы, – ответила Диана. – Полковник Кроу лишился работы из-за этого дела, а он прослужил на Южно-Тихоокеанской железной дороге восемь лет. Вы проработали там всего три дня, и у вас, по-моему, нет друзей наверху. Чего вам точно не надо, так это высокопоставленных врагов.

– Ну так и что прикажете делать? – не унимался Густав. – Пустить книгу на растопку? Или переделать, чтобы все было как в баснях, которые сочинили в ЮТ?

– Я ничего такого не предлагаю, просто хотела предупредить…

– Предупредить, значит? – оборвал ее Старый. – Ну что ж, ладно. Считайте, предупредили. Только это ни черта не меняет. Нам плевать на «дружественные отношения» с ЮТ – как и со всеми остальными, кто втыкает нам нож в спину.

Мисс Корвус уставилась на Густава – так смотрят на любимую собачку, когда та, вместо того чтобы вилять хвостом, вдруг оскаливается и рычит.

Я ободряюще улыбнулся Диане – и пнул Старого по ноге под столом.

– Знаете, только что пришло в голову, – поторопился вставить я, поднимая стакан с бренди, – первый раз пьем вместе, а тоста никто не сказал.

Диана улыбнулась мне в ответ, пусть и довольно натянуто, и протянула стакан к центру стола.

Густав молча раздосадованно потер подбородок, но все же поднял и свой – хотя так медленно, будто стакан был отлит из чистого свинца.

– За дружественные отношения, – провозгласил я, возвращая брату его же Раздраженный взгляд № 1. «Не смей ничего портить», – говорил я ему этим взглядом.

– За дружественные отношения, – выдавил Густав.

– За дружественные отношения, – повторила Диана.

Мы чокнулись и пригубили бренди. Во всяком случае, Старый и Диана. Я же свою порцию одолел одним глотком.

Нужно было сменить тему, и как можно быстрее. К счастью, язык у меня болтает сам по себе, так что и не удержишь.

– Жаль, не знал, что сегодня будет такое чаепитие, – начал я. – Пригласил бы дока Чаня.

– Доктора Чаня… с «Тихоокеанского экспресса»? – удивленно переспросила Диана. – Вы его видели?

– А кто, по-вашему, продырявил мне шляпу? Бедный малый стал совсем дерганый, что твой мексиканский прыгающий боб.

И я начал рассказ о нашей случайной встрече с доктором Гэ Ву Чанем. Мне просто хотелось отвлечь внимание от своей неудачи с рукописью – так тычут в окно с возгласом: «Ого, глянь, какая красотка!», чтобы стащить у соседа с тарелки кусок хлеба. И мне это удалось. Даже лучше, чем я мог надеяться… или надеялся бы, знай я тогда, к чему мы в итоге придем.

– Бедный доктор Чань, – сказала Диана, когда я закончил. – Но все же ему повезло. В смысле, повезло столкнуться с вами.

– Пожалуй, – согласился я, честно говоря, без малейших оснований, поскольку не имел понятия, о чем она.

– Что бы там его ни беспокоило, – продолжала Диана, – мы с этим разберемся.

– Мы? – переспросил Старый.

Диана кивнула.

– Вы, я и ваш брат. Мы. Трое безработных сыщиков, чей друг попал в беду.

Густав, слегка наклонив голову, поднял на собеседницу настороженный взгляд.

– И по-вашему, мы должны поступить как настоящие друзья. Но каким же образом?

– Сперва выясним, почему доктор Чань опасается за свою жизнь, конечно. А потом… – Она пожала плечами и отпила еще немного бренди. – Что‑нибудь предпримем.

Брат перевел взгляд на меня:

– А некоторые считают, что это не наше дело.

Диана тоже повернулась ко мне:

– Ну, тогда я повторю этим некоторым слова покойного мистера Шерлока Холмса: «Стараться, чтобы свершилось правосудие, – долг каждого».

– Он говорил: «Долг каждого мужчины», – хмыкнул Старый.

– Значит, для вас это долг, – не растерялась Диана, – а для меня – свободный выбор.

– Тогда решено, – объявил я, надеясь таким образом поставить в обсуждении точку. Реши Диана прыгнуть в залив и плыть на спине во Фриско, я бы и то не стал упираться, если бы она позвала меня с собой. – Пусть свершится правосудие. – Я поднял стакан с остатками бренди над столом.

– Пусть свершится правосудие, – отозвалась Диана и придвинула свой стакан к моему.

Выдержав паузу в пару столетий – по крайней мере, мне так показалось, – поднял стакан и Густав. А еще он поднял глаза и наконец посмотрел на Диану прямо, не отворачиваясь и не краснея.

– За то, чтобы докопаться до правды, – провозгласил он.

И впихнул свой стакан между нашими, растолкав их в стороны.

Глава седьмая
Не место для леди, или Мы направляемся в Чайна-таун через ад

После еще одной порции бренди и долгого угрюмого молчания Густава Диана решила, что на сегодня хватит. Тем более что день подошел к концу: когда мы распрощались, уже смеркалось.

Но на сей раз прощались мы ненадолго: наутро нам предстояло встретиться на Паромном вокзале в Сан-Франциско, а оттуда направиться прямиком в Чайна-таун и влить свое предложение о помощи Чаню в глотку, словно касторку больному мальчишке, не желающему пить лекарство. Отказ мы принимать не собирались.

Выслушав этот план, Густав выразил свое согласие, угрюмо хмыкнув и вымученно кивнув. Поэтому, когда застучали копыта и кеб Дианы затрясся по Бродвею, я осведомился, не подозвать ли экипаж и брату.

– С какой стати? – буркнул Старый.

– Да вот беспокоюсь, дойдешь ли ты до отеля, – ответил я, – с такой‑то тростью в заднице.

– Лучше трость в заднице, чем голова.

– В каком смысле?

– А в таком: неужели ты не понимаешь, что тебя используют?

Я взглянул вслед удаляющемуся кебу Дианы и мечтательно вздохнул.

– Такая леди может использовать меня, когда и как ей только заблагорассудится.

Брат ответил столь грубой фразой, что я не дерзну доверить ее перу, а то как бы бумага не вспыхнула адским пламенем. Примерный смысл можно передать словами: «До чего же глупый ты человек».

– Эй, тогда объясни-ка мне вот что, – огрызнулся я. – Если Диана использует нас, то для чего? На хрена мы ей понадобились?

Старый пнул несуществующий камень на тротуаре.

– Не знаю. Но что‑то здесь не так. Сначала пыталась застращать нас ЮТ, теперь тянет в Чайна-таун, чтобы снова встретиться с Чанем. Смотрю на нее и… короче, не могу не вспомнить его слова.

– «Хватит ныть, старый ты зануда»? – предположил я. – А, постой. Это мои слова.

– «Женщины по природе своей скрытны», – выдал Густав цитату из «Скандала в Богемии» доктора Джона Ватсона.

– При всем уважении к тебе и твоему кумиру… это чушь собачья. С тем же успехом можно заявить, что все яблоки червивые, а каждый медведь умеет ездить на велосипеде, что просто-напросто неправда.

Брат состроил свирепую гримасу, какие обычно бывают у резных голов на тотемных столбах.

– Послушай, – продолжил я, – даже если Диана действительно что‑то скрывает, так радуйся: вот тебе еще одна загадка. И я даже подскажу тебе, как действовать: вымани ответы у мисс Корвус. Прояви вежливость, хитрость, обходительность. Короче… не будь засранцем.

– Любезничать с ней, что ли?

– Нет, ни в коем разе! – возопил я. – Это предоставь мне. А тебе просто надо вести себя прилично. Знаю-знаю, будет трудно, но, думаю, если как следует постараешься, у тебя получится. Рано или поздно Диана потеряет бдительность, тогда и представится возможность выяснить, что у нее на самом деле на уме.

– Тьфу, да ты просто пытаешься меня умаслить.

– Конечно. Но ведь это еще не значит, что я не прав.

– Угу, – вздохнул Старый, – может, и прав.

– Ну и отлично. С этим разобрались. – Я хлопнул ладонями и потер их друг о друга. – А теперь, прежде чем залечь на ночь в «Космо», я собираюсь провернуть еще несколько дел. Можешь составить компанию, если хочешь.

– Каких еще дел?

– Ну, во‑первых, мне нужна новая шляпа. – Я сдернул с головы испорченный котелок и пригладил обгоревшие волосы на темечке. – Потом хочу поискать цирюльника, который сумеет подправить мою подпаленную гриву. Заодно пусть и побреет. А дальше, думаю, пора и ванну принять. И хорошо бы приобрести новый одеколон, чтобы перебить запашок от мази Чаня…

– Брат, – покачал головой Густав, – то, что тебе действительно нужно, в магазине не купишь.

И он зашагал в гостиницу, предоставив мне прихорашиваться одному. Когда несколько часов спустя я вернулся в номер, брат спал на кровати с раскрытым новым выпуском «Харперс» на животе. В журнале напечатали очередной рассказ Джонни Ватсона, «Постоянный пациент», и Густав задремал, разглядывая картинки. Похоже, Старый предпочитал общество отпечатанного на бумаге Шерлока Холмса родному брату из плоти и крови.

Впрочем, я не возражал. Ходить с Густавом за одежкой – сущее наказание. Все, что хоть чуть-чуть наряднее рабочих джинсовых портков и клетчатой рубахи, он считает нелепым пижонством. А по части шляп для него существуют только белые стетсоны.

Что до меня, то мне ближе девиз «когда в Риме – будь римлянином». А когда ты во Фриско, следует сменить десятигаллоновую [13] шляпу на что‑нибудь не столь вместительное, ближе к двум квартам. Вот поэтому я и решил купить себе канотье.

Проснувшись наутро, я увидел, как брат осторожно взял мою новую плоскую шляпу-тарелку кончиками пальцев, будто она не из соломки, а из ядовитого плюща. Густав уже успел одеться и, судя по бодрому сосредоточенному виду, выпить кофе.

– Думаю, можно тебя поздравить, – проговорил он, заметив, что я открыл глаза.

– Да-а? – хрипло протянул я. Пока не выпью чашку кофе, на большее я не способен.

– Да. Не думал, что тебе удастся найти более нелепый головной убор, чем прежний котелок. Но тебе все же удалось. – Он положил соломенную шляпу обратно на комод, где я оставил ее накануне вечером, схватил свой стетсон и нахлобучил его на голову. – Ладно, пошли. Пора шевелиться, а то опоздаем на паром.

– Сейчас-сейчас. А я‑то думал, это мне придется тебя тащить… – Я сел на кровати и настороженно втянул в себя воздух. – Эй. Я что, разлил… Ой. Хо-хо-хо.

– И что тут смешного?

– Ты, вообще‑то. Надушился моим одеколоном, а? – Я подался к брату и прищурился на царапину на щеке чуть восточнее усов, на редкость аккуратно подстриженных. – И, вижу, только что побрился. Хм-м. Да еще и сапоги начистил, смотрю. Ну и ну, что вы на это скажете? Похоже, решил добавить себе немного очарования.

– Не собираюсь я никого очаровывать.

– Ай, да ладно тебе, брат. Все ясно как день. Не хватает только ромашки в петлице… но можем купить по дороге на паром, если хочешь.

– Прекрати. Я вовсе не… ну… нельзя же… сам знаешь… а-а, черт. – Старый схватил мои штаны и швырнул их мне в лицо. – Оденешься ты уже, наконец, или нет?

Через тридцать минут мы уже пересекали залив на девятичасовом пароме. Несмотря на спокойную погоду, лицо брата побледнело и покрылось испариной, словно он плыл на плоту в тайфун. Чтобы он не упал духом и не отдал морю завтрак, я в очередной раз перечитал ему вслух «Постоянного пациента».

Когда мы сошли на берег, Старый снова порозовел, однако восстановить присутствие духа ему не удалось. Диана, как и обещала, ждала нас у Паромного вокзала, и брат, едва завидев ее, покраснел и лишился дара речи.

– Доброе утро, джентльмены, – приветствовала нас леди.

– И вам утро доброе, мадам! – Я игриво приподнял шляпу. – С вашего позволения, сегодня вы прямо‑таки сияете.

Густав воздержался от лести и, коснувшись пальцем полей стетсона, промямлил что‑то вроде «дбрутр».

– Доброе утро. И благодарю вас за комплимент, Отто. – Диана взглянула на ожог у меня на лбу, уже не столь яростно-красный. – А вы сегодня сияете чуть меньше вчерашнего, чему, уверена, только рады.

– Очень. Не знаю уж, что док Чань намешал в эту свою жижу, но она мне здорово помогла. И как раз вовремя. – Я щелкнул по ободку новенького канотье. – Пусть соломенные шляпы и считаются самым писком, ощущение такое, будто напялил на голову корзину. Если бы ожог не прошел, я содрал бы кожу до кости. Но, пожалуй, если хочешь одеваться à la mode [14], можно немного и потерпеть, верно?

Старый так далеко закатил глаза, что, возможно, разглядел собственные мозги.

– Право же, Отто, я и не знала, что вы следите за модой, – удивилась Диана.

– О, в «Харперс» печатают не только детективные истории, знаете ли.

– Ну что ж, весьма похвально, что вы расширяете кругозор. А кроме того, – мисс Корвус взглянула на мою соломенную шляпу и кивнула, – мне нравится. Вы выглядите очень… современно.

– Страшно рад слышать, что угодил вам, мисс. Жаль, не все ценят современные достижения, совсем в тине увязли. – Я взглянул на брата и пошевелил бровями.

– Мне сейчас не до шляп, – пробурчал Старый.

– Конечно, – согласилась Диана. – Мы можем сесть на трамвай в Чайна-таун вон там. – И она направилась в сторону Ист-стрит.

Однако мы с братом не тронулись с места.

– М-м, – протянул я.

Диана замерла.

– Джентльмены, в чем дело? – Она перевела взгляд на Густава: – Ох, простите-простите. Забыла про ваше… недомогание. Давайте отправимся в Чайна-таун пешком.

Старому удалось быстро поднять глаза на Диану, хотя он тут же их опустил.

– Недомогание? Нет у меня никакого недомогания. Просто терпеть не могу ездить на чем‑то без вожжей, которые можно взять в руки. Но будь я… – Он осекся, горестно покачал головой и начал снова: – Будь я проклят, если заставлю даму тащиться пешком дюжину кварталов. Идемте.

И он решительно зашагал вперед.

Мы с Дианой поспешили следом, но я успел заметить мелькнувшую на губах нашей спутницы улыбку, словно мой брат выдержал некое тайное испытание – или же, наоборот, не выдержал.

По Маркет-стрит один за другим громыхали трамваи, и не было ничего проще, чем доехать до Дюпон, а оттуда пройти на север к Чайна-тауну. Но Диана настояла на другом маршруте: от Ист-стрит прямиком по Клэй. Он действительно был гораздо прямее, но и гораздо живописнее, причем живописность ему придавал безудержный разгул Варварского берега.

Впервые проезжая через Барбари-Кост, я услышал, как кондуктор рявкнул: «Кому в бордель, на выход!», остановив трамвай напротив особенно грандиозного дома терпимости. Все пассажиры, как один, заулюлюкали и захохотали – поскольку все, как один, были мужчинами. Присутствие Дианы, однако, не способствовало подобным выходкам, и наши соседи по вагону, кроме самых отчаянных ловкачей, запрыгивавших в трамвай на полном ходу, изо всех сил старались не глазеть на нее.

Сама же Диана взирала на Варварский берег с его пьяными моряками, пивнушками, притонами, сутенерами и проститутками безо всякого отвращения и даже без любопытства, оставаясь совершенно невозмутимой посреди окружающего бедлама. Мне даже начало казаться, что это очередное испытание. В свое время на «Тихоокеанском экспрессе», не зная еще, что она филерша ЮТ, мы всячески пытались оградить мисс Корвус от всего, что казалось нам слишком пугающим для женщины. Станем ли мы и теперь изображать рыцарей на белом коне?

Впрочем, Старый уже и сам стал достаточно белым: побледнев как простыня, он вцепился в ближайший латунный поручень с такой силой, что тот только чудом не отломался. Вряд ли Густав был способен встать на защиту приличий, раз сам едва стоял на ногах.

Оставалось в одиночку доказывать, что рыцарство еще живо, несмотря на тайное подозрение, что сама Диана с радостью вонзила бы ему в сердце осиновый кол.

– Интересно, – заговорил я, когда мы проехали целый квартал в неловком молчании, – почему у меня такое чувство, будто вы так и ждете, когда я скажу, что леди здесь не место?

– А может, я действительно жду, – парировала Диана. Мы сидели рядом, и она, повернувшись лицом ко мне, задела мою ногу бедром, причем довольно чувствительно, несмотря на мягкие юбки. – В конце концов, однажды вы уже мне это говорили.

– Да-да. И вам вовсе не понравилось мое замечание. Но, полагаю, оно было справедливым. Как было бы справедливым и сейчас.

– Неужели?

Диана выгнула бровь и наклонила голову – предостерегающий жест наподобие тарахтения трещотки гремучей змеи. При нашей первой встрече она притворялась суфражисткой, но теперь я уже был не вполне уверен, что лишь притворялась.

– А где же, по-вашему, место леди? – спросила она. – В гостиной, на кухне, в детской – и нигде больше?

– Я такого не говорил. Однако леди, знаете ли… им подобает находиться… где‑то в более приличной обстановке.

Диана повернула голову к окну, за которым проплывал, как можно было догадаться, очередной бордель, поскольку девушки, высунувшиеся из окон подразнить прохожих, уже были в рабочем неглиже.

– Что ж, согласна, обстановка далеко не самая приличная. Однако леди здесь сколько угодно.

– Сами знаете, что эти девицы – никакие не леди.

– Они женщины. И они здесь живут. – Диана обожгла меня взглядом, и я понял, что этот огонь всегда горит в ее глазах, лишь дожидаясь подходящего момента, чтобы вспыхнуть жарким пламенем. – Если вам кажется, что леди не в силах даже пройти через подобное место, откуда у них силы, чтобы выживать здесь?

Старый сидел отдельно через проход от нас, ничего не говоря и, кажется, ничего вокруг не видя, лишь пытаясь как‑то пережить поездку. Я почти забыл о нем, но тут он повернулся к нам и вставил:

– Далеко не все выживают, – и быстро отвернулся обратно.

Возможно, мисс Корвус что‑то и ответила, но ее слова заглушили свист и смех с тротуара. Кучка улюлюкающих парней – явно из уличной банды, которых местные газеты по необъяснимой причине называли не бандитами, а просто хулиганами, – окружили китайца. Налетчики уже опрокинули корзину с бельем, которую тот нес из прачечной, и теперь толкали бедолагу от одного к другому, так что тот летал между ними, как футбольный мяч.

На лице китайца застыли отчаяние и ужас. Он знал, что никто не придет ему на помощь, и оставалось уповать лишь на то, что шпане надоест издеваться над ним прежде, чем они вышибут ему мозги.

Китаец и его мучители проплыли мимо нас, как сцена из диорамы: картина ада, близкая и реальная и в то же время недосягаемая.

– М-да, – угрюмо проворчал мой братец. – Видимо, уже подъезжаем.

И мы действительно подъехали. Меньше чем через минуту мы вышли в Чайна-тауне, а когда трамвай, дребезжа, поехал дальше, остались практически единственными белыми на улице. Тех, кто отваживался сюда сунуться, пытался распугать человек-бутерброд из Антикулийской лиги, который по-прежнему распинался о «язычниках-китаезах». Углядев меня с другой стороны улицы, он улыбнулся и замахал над головой брошюрой, как флажком:

– Эй, друг! Прочитал?

Я улыбнулся и кивнул.

– Геен зи бомзен зих! [15] – приветливо ответил я.

Диана притворно ахнула.

– Отто, что за выражения!

Кровь бросилась мне в лицо, как будто кто‑то обернул его горячим полотенцем.

– Только не говорите, что вы шпрехен зи дойч [16].

– Нет. Но ругаться я умею на всех языках.

Старый повернулся и впервые взглянул на леди с интересом.

– Хотите убедиться? – спросила она моего брата.

– Не-а… не стоит, – буркнул он и снова отвернулся.

Диана слегка прищурилась, глядя на Старого не то с некоторым умилением, не то с удовлетворением от произведенного впечатления.

– Сюда. – Густав повел нас на север от запруженной людьми Дюпон в сторону более спокойной улочки, где стояла лавка Чаня. Однако в этот день улочка оказалась вовсе не спокойной: посреди квартала галдела целая толпа зевак.

– О-о, проклятье, – простонал Старый.

– Это ведь… – начала Диана.

Продолжения я не услышал, поскольку уже бежал вперед, прямиком к не виданному мной ранее в Чайна-тауне явлению: полицейскому. Растолкав толпу, я подобрался поближе и гаркнул:

– Эй! Что здесь происходит?

Фараон смерил меня с ног до головы сонным взглядом, но все же решил удостоить ответом.

– Какой‑то китаец с собой покончил, – лениво, словно зевая, протянул он. – Лепила, который держал эту лавку. – И он качнул головой в синем шлеме в сторону заведения у него за спиной – аптеки доктора Чаня.

Глава восьмая
Чань, или Мы вынюхиваем ответы, и запах нам не нравится

Я сделал шаг к двери.

Полицейский тут же заступил мне дорогу.

– Куда это ты собрался, а?

– Туда, – ответил я и попытался обойти стража порядка.

Но тот снова преградил мне путь.

– Никуда ты не пойдешь.

– Пойду.

Я сделал еще одну попытку обогнуть полицейского. Это был здоровый детина, ростом с меня и почти такой же широкий в плечах, но двигался он быстро. На этот раз мы с ним как следует столкнулись, так что большие латунные пуговицы копа врезались мне в грудь.

– Послушайте, я знаю доктора Чаня, – начал я. – Он…

Я едва не сделал ошибку, сказав «мой друг», – тогда нас точно никогда не пустили бы внутрь. К счастью, Диана перебила меня, прежде чем я успел сморозить глупость.

– Господин полицейский, – заявила она, пробираясь сквозь толпу вместе с тащившимся сзади Густавом, – нам надо поговорить с тем, кто здесь главный.

Опустив руку в сумочку, она вытащила небольшой, поблескивающий желтым предмет и сунула его под мясистый нос фараона.

Полицейский выпучил глаза.

Старый выпучил глаза.

Да что там, даже я выпучил глаза.

Это была бляха полиции Южно-Тихоокеанской железной дороги.

– Мы пришли проконсультироваться с доктором Чанем от имени ЮТ по важному служебному делу, – объяснила Диана. – Если с доктором что‑то произошло, мы должны выяснить все детали. Наше начальство потребует полный отчет.

Здоровяк-полицейский презрительно скривился:

– Ага, как же. Потребуют отчет именно от вас, дорогуша?

– Да, именно от меня.

Коп покачал головой и насмешливо хмыкнул.

Однако снисходительность его была исключительно показная. В Калифорнии Южно-Тихоокеанская железная дорога получала все, что хотела, как от губернатора, так и от затянутого в мундир быка в Чайна-тауне.

– Эй, сержант! – крикнул полицейский через плечо. Не дождавшись ответа, он зашел в лавку Чаня и заорал, удвоив громкость: – Сержант!

В глубине лавки виднелся узкий коридор без дверей, из которого послышался звук шагов.

– Что?

В коридор высунулась голова – лысая, массивная и угловатая. Покрась ее красной краской – сойдет за штабель кирпича.

– Здесь филеры из ЮТ, сержант. Говорят, у них было дело к китаезе. А теперь хотят видеть вас.

Сержант вытянул толстую шею и посмотрел на нас через плечо своего быка. При виде Дианы, столь привлекательной в белом летнем платье, и Старого, столь неуместного в белом «Боссе прерий», на его мясистой физиономии изобразилось удивление. Однако ненадолго.

– Пропусти их.

И он с громким топотом удалился.

Здоровяк-коп отошел в сторону и жестом пригласил нас войти.

– ЮТ или нет, деревенщина, – прошипел он, когда я вслед за Дианой и Густавом проходил мимо, – в следующий раз спрашивай разрешения.

«Деревенщина? – возмутился про себя я. – Но ведь я же в канотье!»

Пока мы пробирались между коробок и корзин с кореньями, семенами и комочками загадочной субстанции, Старый обернулся ко мне и слегка кивнул вперед, на Диану, вскинув брови, что подразумевало: «Видишь?»

Я уклончиво пожал плечами: «Что именно?»

Брат покачал головой и отвернулся.

Конечно, я прекрасно понял, на что он намекал. Если Диану выгнали с Южно-Тихоокеанской железной дороги, почему она до сих пор таскает с собой бляху ЮТ?

Этот вопрос я предпочел отложить на потом… отчасти потому, что не был уверен, понравится ли мне ответ.

Когда мы прошли в глубь лавки, я вдруг почувствовал резкий запах и сперва подумал, что мой брат не испускал такого зловония с тех пор, как мы с ним гоняли скотину. Если несколько недель жрать одни бобы, выхлопом можно и корову свалить. Однако вонь только усиливалась, и я понял, что человеку подобное не под силу, даже если набить брюхо бобами с халапеньо и залить сверху пивом.

Во всяком случае, если речь идет о живом человеке.

В конце коридора обнаружилась заставленная ящиками кладовая, а справа – узкая крутая лестница на второй этаж.

– Поднимайтесь… если уж так хочется, – сказал сержант, перегнувшись через перила на верху лестницы. – Но предупреждаю: здесь воняет еще хуже. – И пропал из виду.

Конечно, несмотря на предостережение, ни Диана, ни Густав не замедлили шаг. Да и меня слова сержанта не смущали, а вот смрад смущал.

С каждым шагом он становился все сильнее. Зловоние было из тех, которые ощущаешь не только на запах, но и на вкус… что было весьма некстати, поскольку воняло так, словно кто‑то выставил ведро простокваши и корзину вареных яиц на целый день под августовское солнце.

– Да что же это такое? – закашлялся я.

– На вздувшийся труп не похоже, – сказал Густав. – Но близко.

– Это газ из труб, – не оглядываясь, бросила Диана. – В натуральном виде он не пахнет, и газовая компания добавляет туда химикалии, чтобы можно было легко распознать утечку по запаху.

– Да уж, действительно легко. – Я стянул с головы соломенную шляпу и помахал ею перед носом. – Легче некуда, только обморок.

Мой брат лишь крякнул с досады – и, кажется, я понимал причину его недовольства. Старый видел только те дома, которые освещаются масляными лампами, свечами или заревом из очага, а вовсе не газом. Если бы не Диана, Густав наверняка решил бы, что на втором этаже разводили скунсов. Запах газа относился именно к тем вещам, которыми я донимал брата вчера: к городским уликам, искать которые он не умел.

Старый так оглушительно затопал по лестнице, будто намеревался раскрошить ступени в щепки.

На втором этаже располагалась маленькая, тускло освещенная квартирка, так густо заполненная ядовитыми испарениями, что, казалось, они даже замедляют движения, подобно воде. Но я остановился как вкопанный по другой причине: потому что увидел кровать в углу – точнее, лежащего на ней мужчину.

Это действительно был доктор Чань, хоть и не совсем тот доктор Чань, с которым мы говорили накануне. Его одежда, всегда чистая и аккуратная, была измята, очки в круглой оправе исчезли. Китаец лежал навзничь: глаза наполовину закрыты, рот наполовину открыт, а сам полностью мертвый. И вдобавок иссиня-сизый, судя по цвету рук и лица.

Я уже видел кожу такого цвета, когда хоронил всех своих родных, за исключением Густава. Как и моя родня в Канзасе, Чань умер по самой простой причине из возможных: он не мог дышать. С одним отличием – его легкие были заполнены газом, а не водой.

Схватив скомканную простыню, лежавшую в изножье кровати, я набросил ее на тело.

– Если вы не заметили, с нами дама.

– Простите, – буркнул сержант с искренностью кота, извиняющегося перед мышью, перед тем как сожрать ее. – Надеюсь, дама не сильно расстроилась.

Я повернулся к нашему провожатому и наконец рассмотрел его как следует. Сержант обладал коренастой фигурой и толстой шеей, а вместо полицейского мундира носил коричневый твидовый деловой костюм.

И в комнате сержант был не один: за ним стоял тучный, с огромным пузом китаец, рядом с которым даже крепыш вроде меня выглядел бы Джеком Килькой [17]. Брыластое лицо толстяка украшали аккуратно подстриженные усики и бакенбарды, и одевался он по-американски, хоть и не столь строго, как Чань: белый костюм из жатого ситца в полоску и белая шляпа. Если бы не восточная внешность, он сошел бы за джентльмена из южных штатов, направляющегося на веранду пропустить стаканчик мятного джулепа.

– Обо мне не беспокойтесь, – сказала Диана фараону тихим, но совершенно спокойным голосом. – Я, возможно, еще в детстве повидала больше мертвецов, чем вы за всю жизнь. Итак, вы сержант?..

Тот криво улыбнулся нашей спутнице, ничуть не впечатленный ее бравадой.

– Махони, – представился он. – Кэл Махони.

– А-а-а! – кивнула Диана. – Крестоносец Кули-тауна собственной персоной.

Махони отмахнулся от прозвища огромной лапищей, хотя ему было явно приятно услышать свой титул от леди.

– Да ну, газетная болтовня. Я просто выполняю свою работу.

– И что у вас за работа? – уточнил я.

– Сержант Махони недавно возглавил Чайна-таунский отряд полицейского департамента, – пояснила Диана. – Стал любимцем «Морнинг колл».

– О-о, – протянул я. – Ясно.

«Колл» была одной из местных газетенок, чтением которой мы со Старым не утруждались, поскольку по сравнению с тамошними статьями воззвания человека-бутерброда против китайцев показались бы Нагорной проповедью. Если Кэл Махони – любимец этих писак, вряд ли мы с ним сойдемся.

Я взглянул на дородного китайца, гадая, что тот думает по этому поводу. Но по его виду было даже невозможно понять, спит он или бодрствует: тяжелые веки прикрыты, лицо не выражает ровно ничего.

Диана тоже повернулась к нему.

– А это?..

Махони ответил первым:

– Вонг Вун. Он вроде как частный детектив. И вы тоже, насколько я понимаю.

Вонг, видимо проснувшись, еле заметно кивнул.

– Значит, коллега? – переспросила Диана, продолжая смотреть на китайца. – И на кого же он работает?

– Простите, – перебил ее Махони, – но я до сих пор не знаю, кто вы такие.

– Да господи боже мой, может, хватит уже церемоний? – Густав указал пальцем на кровать: – Там, под простыней, лежит мертвец, а мы раскланиваемся, как на светском приеме!

Крестоносец Кули-тауна уставился на моего брата, и я понял, что следующий крестовый поход будет организован против языкатых ковбоев и что начаться он может в любую секунду.

– Прошу прощения, если мы чуточку забегаем вперед, сержант, – примирительным тоном заговорила Диана, – но, понимаете, мы очень уважали доктора Чаня. Видите ли, на фирменном поезде Южно-Тихоокеанской железной дороги случилось неприятное происшествие, и мы консультировались с доктором относительно суммы компенсации. Увидеть друга мертвым… для нас это большое потрясение. Что касается вашего вопроса…

Леди по очереди представила нас: Густав Амлингмайер, Отто Амлингмайер, Диана Корвус, полиция Южно-Тихоокеанской железной дороги.

Что ж, в этом была доля истины. Мы со Старым действительно служили на ЮТ, пусть и в прошлом. А насчет Дианы… я и сам не знал, где правда.

– Ладно, – буркнул мой брат, – теперь, когда мы вроде как знакомы, будьте любезны объяснить, что за чертовщина здесь предположительно случилась.

– Никакие предположения не потребуются, Техас, – фыркнул Махони. – Чань покончил с собой.

– Ну так изложи нам факты, Фриско, – огрызнулся Старый, – тогда и посмотрим, нужны предположения или нет.

– Пожалуйста, сержант, мы будем вам весьма благодарны, – вставила Диана, и очень вовремя, потому что Махони, похоже, уже собрался нас выставить.

– Ладно, – процедил коп. – Вот вам факты, если хотите. Один из соседей Чаня утром проходил мимо и почуял запах газа. Зашел в лавку посмотреть, в чем дело, но владельца там не оказалось. Тогда он поднялся сюда и нашел доктора на кровати. Кран светильного газа был открыт. Все в Чайна-тауне знают, что у Чаня были проблемы с деньгами. Ясное дело, отравился газом. – Сержант пожал плечами. – У них самоубийство считается благородным поступком.

Густав внимательно слушал Махони, хотя при этом даже не взглянул на него: смотрел куда угодно, но только не на сержанта.

На самом деле брат методично осматривал жилище Чаня, изучая комнату от пола до потолка и от потолка до пола.

Узкое темное помещение напоминало хибарку издольщика, разве что из стен торчали закопченные газовые рожки. Единственными украшениями служили птичья клетка, висевшая на латунном кронштейне в одном углу, да разукрашенная полка наподобие миниатюрной театральной сцены, стоявшая на полу в другом углу. Вдоль стен аккуратными рядами теснились картонные коробки и ящички.

В дальнем конце за распахнутой дверью просматривалась убогая кухонька, тоже заставленная штабелями коробок. Над почерневшей раковиной на слабом ветру, проникающем через открытое окно, колыхались драные желтые занавески, больше похожие на старые кухонные тряпки.

Когда Махони наконец замолк, Старый приблизился к птичьей клетке и заглянул внутрь. Потом перешел к маленькой сцене в противоположном углу, выкрашенной в красный цвет, с большими золотыми китайскими иероглифами на заднике. Сверху лежали стопки бумажек, похожих на игрушечные деньги, стояли тарелка с апельсином и плошка с темными штуками вроде тоненьких веточек.

– Значит, по-вашему, все ясно? – Густав присел и взял коричневатую палочку. – Ну что ж, позвольте сказать вам кое-что, сержант… – После чего выдал цитату из «Тайны Боскомской долины»: – Нет ничего более обманчивого, чем очевидный факт.

Махони наморщил нос, как будто слова моего брата удвоили стоявшее в комнате зловоние.

– В жизни не слыхал ничего глупее.

Старый тем временем обнюхивал палочку и не обратил внимания на оскорбление.

– Вы нашли улику. – В голосе Дианы звенело возбуждение и странное веселье.

– Не уверен, что можно ее так назвать. Но, как по мне, она разом выбивает версию о самоубийстве из седла. – Брат поднял палочку и оглянулся на Вонга: – Что это за штука?

– Ароматическая палочка. Благовония. Для алтаря, – объяснил Махони, прежде чем китаец успел открыть рот. – Но о чем разговор? Почему это Чань не мог покончить с собой?

– Алтарь, значит? – Густав бросил ароматическую палочку обратно в плошку. – Что ж, похоже, кто‑то прибрал божка, которому молился док Чань.

– Вы о чем? – спросила Диана.

– Очевидно, алтарь стоял на солнце. Видно, что здесь и здесь краска выцвела. – Старый указал на пятно посередине маленького святилища: – А здесь нет.

Остальные подались ближе, как марионетки, притянутые одной невидимой нитью.

Брат был прав: на алтаре осталось овальное пятно, где краска была заметно ярче – темно-красная, а не выгоревшая розовая.

Махони выпрямился первым.

– И это, по-вашему, доказывает, что Чань не покончил с собой?

– Нет. Просто еще одна улика. – Густав поднялся и подошел к кровати Чаня – и его телу. – Но суть не в этом. – Он остановился и молча встал у кровати, словно прощаясь с покойником.

– Ну? – поторопил его Махони. – И в чем же тогда суть?

– Вон там, в клетке, мертвая канарейка, – отозвался Старый.

А потом вдруг наклонился, сорвал простыню и перевернул Чаня.

– Эй! – возмутился Махони. – Убери лапы от тела!

Густав, не обращая внимания, встал на одно колено и осторожно провел пальцами по затылку Чаня.

– Непохоже, что так называемые профессионалы озаботились… ба! – И он оттянул штаны Чаня и взглянул на зад мертвеца.

На этом терпение Махони наконец лопнуло. Он бросился вперед и схватил Старого за воротник.

Однако сержант не успел поднять брата на ноги, потому что и ему на воротник опустилась чья‑то рука. Моя.

– Не стоит, – предупредил я копа. – Густав знает, что делает. – Я решил не добавлять: «Хотя сам я ничего не понимаю».

Махони отпустил Старого и вывернулся из моей хватки.

– Дам вам, болванам неотесанным, один совет, – прорычал он, тыча пальцем мне в грудь, как будто намереваясь проткнуть булавкой воздушный шарик. – Тут вам не какая‑то зассанная ковбойская дыра. Это Сан-Франциско. И у нас тем, кто поднимает руку на полицейских, проламывают голову, на кого бы они ни работали.

– Сержант, извините нас, но хотя бы выслушайте мистера Амлингмайера, – взмолилась Диана. – Уверяю вас, за этим безумием стоит метод.

– Нет никакого безумия. Только метод, – возразил Старый. Несмотря на полученную встряску, он по-прежнему склонялся над телом Чаня, но теперь запустил руки в карманы покойника. – Думаете, безумец добыл бы вот это? – Он повернулся к нам, подняв в руке сложенный листок бумаги. Видимо, в силу привычки брат вручил его своему всегдашнему чтецу: мне.

– Дай сюда! – рявкнул Махони и, выхватив бумажку у меня из пальцев, развернул ее одним раздраженным взмахом руки, после чего ойкнул и передал записку Вонгу: – Здесь по-китайски.

Вонг, казалось, даже не заметил нашей небольшой потасовки и невозмутимо уставился на бумажку с видом человека, просматривающего меню.

Когда он наконец заговорил, у него оказался неожиданно звонкий певучий голос, хотя произнесенные слова звучали совсем невесело.

– Предсмертная записка, – объявил он.

– Полное дерьмо, – отрезал Густав.

Глава девятая
Состав преступления, или Густав делает несколько дедуктивных выводов и наживает новых врагов

– Что-что? – Махони разразился трескучим недоверчивым смехом.

– Я же сказал. – Старый указал на бумажку в руках у Вонга: – Если это предсмертная записка, то я – царица Савская.

– Сейчас узнаешь, кто ты такой, мелкий…

– А может, вы нам прочтете записку, мистер Вонг? – вмешалась Диана, переводя внимание на толстого китайца, подальше от готовой начаться драки. – Чтобы мы сами могли решить.

Вонг молча посмотрел на нее… а потом сложил листок и опустил в один из обширных карманов своего пиджака.

– Нет, – ответил Вонг по-прежнему шелковым, несмотря на сильный акцент, голосом. – Это личное послание. Для одного джентльмена. Я позабочусь о том, чтобы адресат получил письмо. – Он перевел взгляд на Махони, явно отправляя и ему безмолвное личное послание.

– И вы ему позволите? – набросился брат на полицейского.

Махони перевел взгляд с опустевшей руки Вонга на его круглое невозмутимое лицо.

– Это Чань написал? О том, что собирается покончить с собой?

Вонг кивнул, и от движения подбородка жирные складки на шее сжались и растянулись снова, как меха гармоники.

– Да, это предсмертная записка.

– Ну что ж, – объявил Махони, – вот и делу конец.

Уже по тому, как брат втянул в себя воздух, я знал, чего ожидать: ядовитой колкости. Диана, видимо, тоже это почувствовала.

– Давайте сейчас оставим записку, – заговорила она, пока Густав не вывел фараона из себя и тот не избил его. – Мой коллега обмолвился, что у него есть причина не верить в самоубийство. Речь вроде шла о… мертвой канарейке?

– Так и есть. – Старый ткнул большим пальцем в сторону клетки, не сводя глаз с Махони. – Которая вон там лежит.

– Ну да, конечно. – Сержант говорил медленно, словно соглашаясь с исходящим пеной безумцем, который кричит, что вода мокрая. – Может, предсмертную записку он написал для птички?

– Ох, да бога ради! – вскипел Густав. – Канарейка должна была умереть раньше Чаня. И наделать немало шуму. Зачем, по-вашему, птиц берут в угольные шахты – наслаждаться трелями?

Махони вскинул руки.

– И при чем тут это?

– А при том, что Чань знал бы о смерти питомицы. В последние моменты жизни он слушал бы ее жалобный предсмертный писк. – Брат покачал головой. – Но нет. Только не Чань. Он ведь лекарь. Даже если он и совершил бы самоубийство, то никогда не стал бы губить пташку. Он бы ее предварительно выпустил.

– И это твое доказательство? – Фараон покосился на Вонга и скорчил гримасу, словно говоря: «Ты веришь в эту чушь?» Верил Вонг или нет, сказать было невозможно. Он молча смотрел на моего брата тяжелым взглядом из-под полуприкрытых век и оставался настолько бесстрастным, что манекен индейца у сигарной лавки показался бы в сравнении с ним Сарой Бернар.

– Чань решил покончить с собой, – проворчал Махони. – Ему было не до дурацкой канарейки.

– Если клетки недостаточно для сомнений, то как насчет такого, – не сдавался Старый. – Говорите, сосед нашел мертвого Чаня, учуяв газ снаружи. Но мы ничего не почувствовали, пока не подошли к лестнице. И как же тот малый смог понять, что в лавке газ?

Махони скривил рот в издевательской ухмылке.

– Да запросто: передняя дверь была открыта, и газ шел прямо на улицу. К вашему появлению газ уже час как перекрыли, и внизу лавка успела проветриться.

– Что-что? Человек собирается отравиться газом… и оставляет входную дверь открытой? – Густав словно пытался объяснить деление в столбик курице. – Неужели это хоть немного не щекочет вам мозги?

– Слушай, – бросил Махони, – Чань ничего не соображал. Все в Чайна-тауне знали, что он разорился… благодаря вашей железной дороге, кстати говоря. Он собирался покончить с собой. Глупо искать в его поступках какой‑то смысл.

– Ну конечно, жутко удобная точка зрения, верно, – фыркнул Старый. – И уже не нужно ломать голову, зачем Чань посыпал голову глиняной крошкой и вытащил рубаху из штанов, прежде чем улечься на кровать и умереть.

Вонг, кажется, наконец проснулся, и его сонные глаза широко распахнулись.

– Вы сказали «глиняная крошка»?

Брат молча кивнул.

– У Чаня в…

– Не утруждайся, – перебил китайца Махони. – Как я уже сказал, все легко объяснить: Чань сбрендил. И ты тоже, Техас.

– Послушайте, сержант, – вмешалась Диана, – разве вам не полагается…

Махони заглушил ее, громко стукнув ногой в пол.

– Томпсон! – Он топнул еще дважды. – Томпсон, давай сюда, задница ты жирная!

– Иду, сержант! – донесся снизу приглушенный голос.

Внезапно из глубин брюха Махони всплыл булькающий смешок. Фараон выдохнул с облегчением, словно только что вышел из сортира, оставив там фунтов пять веса.

– А знаете что? Да пошла она, эта Южно-Тихоокеанская железная дорога. И вы тоже, – с радостной улыбкой заявил он. Потом повернулся к Диане, и улыбка превратилась в волчий оскал, будто коп собирался завыть на луну. – Все вы.

Пока Махони говорил, лестница скрипела и шаталась все сильнее и громче, как, говорят, бывает при знаменитых калифорнийских землетрясениях. Но тряслась не земля – просто снизу к нам взбирался бык.

– Звали, сержант? – выдохнул побагровевший Томпсон, ступив на последнюю ступеньку.

– Покажи им, где выход, – велел ему Махони, указывая на нас. – А если они забыли, как пользоваться дверью, просто вышвырни их.

– С удовольствием, – крякнул Томпсон, уставившись на меня.

Не отводя глаз, я спросил Старого:

– Уйдем мирно, брат?

– Ну разумеется, – ответила за Густава Диана, уже направляясь к лестнице. – Всего хорошего, сержант. Думаю, наше начальство очень скоро свяжется с вашим.

– А я думаю, что моему начальству плевать, – фыркнул Махони. – Это Чайна-таун, дамочка. Здесь всем на все плевать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бандитская группировка этнических китайцев. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Персонаж романа Ч. Диккенса «Оливер Твист».

Вернуться

3

Китайское название куртизанок.

Вернуться

4

Highbinders – букв.: высоко подвязывающие (англ.); бойцы тонгов, которые привязывали косу к макушке, чтобы противник не ухватил их за волосы во время драки.

Вернуться

5

Вождь одного из племен сиу, возглавлявший сопротивление коренного населения Вооруженным силам США.

Вернуться

6

Китайское блюдо: жареная лапша с рубленым мясом.

Вернуться

7

Я не понимаю (нем.).

Вернуться

8

Матери и отцу (нем.).

Вернуться

9

Сожалею. Я не говорю по-английски (нем.).

Вернуться

10

Спасибо, господин Дерьмоголовый! Подотрусь при первой возможности (нем.).

Вернуться

11

Джонни Эпплсид (яблочное семечко) (1774–1845), настоящее имя Джонатан Чепмен – американский миссионер, ставший фольклорным персонажем. Согласно легендам, он бродил по стране босиком и с горшком на голове и большую часть своей жизни посвятил посадке яблонь и проповедям.

Вернуться

12

Джошуа Абрахам Нортон (1819–1880) – житель Сан-Франциско, присвоивший себе в 1859 году титул Нортона I, императора Соединенных Штатов и протектора Мексики. Одним из своих указов запретил называть город «Фриско».

Вернуться

13

Ковбойские шляпы называют десятигаллоновыми, хотя это очевидное преувеличение (10 галлонов = 37,9 л, 2 кварты = 1,9 л). Вероятно, название пришло из Мексики, где 10‑галунное сомбреро означало шляпу с высокой тульей, на которой умещалось 10 лент-галунов.

Вернуться

14

По моде (фр.).

Вернуться

15

Грубое немецкое ругательство.

Вернуться

16

Говорите по-немецки (нем.).

Вернуться

17

Персонаж детского стишка, который не ест жирного.

Вернуться