Вадим Устинов
Ричард I Львиное Сердце

Когда его оплакивают двое,

А третий про него же говорит худое,

То я невежеством считаю это…

Жиро де Борней, Ламентация на смерть короля Ричарда

© Устинов В.Г., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие
Тех лишь не хулят, кто зависти не стоит

Громкой славе Ричарда I Львиное Сердце мог бы позавидовать любой другой правитель, даже из числа неоспоримо великих. Само имя его отзывалось победным звуком боевых труб в сердцах современников и потомков, в их глазах он представал идеальным воплощением рыцаря.

Именно в этом качестве образ короля усиленно эксплуатировался литераторами. Хронисты не жалели восторженных слов, восхваляя своего кумира.

Он обладал доблестью Гектора, великодушием Ахилла, не уступал Александру, был не менее отважен, чем Роланд. Более того, он легко превосходил во многих отношениях и людей своего времени, наиболее достойных похвалы. Его «десница осыпала богатством»[1], в этом он был подобен второму Титу. Помимо прочего, он обладал красноречием Нестора и благоразумием Улисса, позволявшими ему затмевать остальных в любом деле – в речах или в поступках. И это весьма удивительно для того, кто прославился как солдат[2].

Относительно блестящих достоинств Ричарда с его сподвижниками вполне соглашались и враги – мусульмане, принадлежавшие к другой культуре, другой вере и занимавшие другую сторону в конфликте, сотрясавшем Святую землю. Их суждение о короле Англии в каком-то смысле интереснее для нас, живущих много веков спустя, чем даже мнения соратников-христиан. Оно, свободное от ангажированности, позволяет сделать более объективные выводы о том, как воспринимали Ричарда Львиное Сердце те, кому довелось жить с ним в одно время. Баха ад-Дин бин Шаддад, приближенный Салах ад-Дина, войсковой кадий Иерусалима и очевидец Третьего крестового похода, писал о предводителе неприятельского войска весьма комплиментарно.

Король Англии был очень могущественным, храбрым и полным решимости. Он отличился во многих битвах, продемонстрировав величайшее бесстрашие во всех своих кампаниях. Что касается его королевства и его положения, то в этом он уступал королю Франции, однако превосходил его по богатству, отваге и воинской славе <…> Этот принц в самом деле по справедливости был известен рассудительностью и большим опытом, исключительной смелостью и неутолимым честолюбием. Поэтому когда мусульмане узнали о его прибытии, они исполнились ужаса и смятения[3].

С Баха ад-Дином вполне соглашался и великий исламский историк Ибн аль-Асир аль-Джазари[4].

Впрочем, одними славословиями отношение к Ричарду Львиное Сердце не ограничивалось. Каждая выдающаяся личность обречена подвергаться критике со стороны завистников, соперников и антагонистов, причем не обязательно принадлежащих к вражескому лагерю. Не стал исключением и владыка Анжуйской империи, породив за свою недолгую, но яркую жизнь достаточное количество недоброжелателей всех трех категорий: вокруг него кипела самая настоящая информационно-пропагандистская война.

Завистники и соперники старались принизить личность Ричарда по нескольким причинам. Во-первых, большинство европейских правителей смотрелись рядом с ним весьма блекло. Во-вторых, для оправдания вопиющего факта лишения свободы крестоносца, находившегося под защитой Церкви, необходимо было опорочить его имя. В-третьих, нашлись среди христианских государей и такие, кого Ричард в свое время невольно или намеренно унизил и оскорбил. Таким образом, хронисты Австрии, Германии, Италии и некоторых других стран вполне сознательно критиковали и самого Ричарда, и его свершения, желая потрафить своим властителям.

Что касается антагониста, то у главы Анжуйской империи имелся и таковой, причем вполне сопоставимый с ним по масштабу личности и размаху деятельности – Филипп II Август король Франции. Хотя его устремления были всемерно направлены на укрепление королевства, не все они оценивались современниками однозначно. Так, он покинул Святую землю до окончания Третьего крестового похода, чем навлек на себя всеобщую хулу – в отличие от Ричарда Львиное Сердце, стяжавшего за морями немалую славу.

Хотя король Франции вел себя разумно с практической точки зрения и во благо своей страны, общественное мнение руководствовалось другими, более романтическими соображениями. Вот и пришлось французским хронистам затирать пятна на репутации своего короля посредством очернения короля чужого. Поскольку религиозной целью похода было возвращение под власть христиан Иерусалима, а Ричард этого не добился – значит, предприятие закончилось провалом, заявляли они. При этом старательно обходили молчанием тот очевидный факт, что больше всех общему делу вредил именно их повелитель.

Они без устали распространяли по всему Западу клеветнические слухи о коварстве и низости Ричарда, нанявшего-де ассасинов для убийства Коррадо дельи Алерамичи маркиза Монферратского – деятельного союзника французов. Распускаемые клевретами короля Франции сплетни с удовольствием подхватывали германские и особенно австрийские хронисты, которые из мести за оскорбление, нанесенное в Акре их герцогу, рисовали Ричарда высокомерным, безжалостным и вероломным человеком.

* * *

Почти все обвинения в адрес Ричадра, как вскоре выяснилось, оказались ложью. Но вот относительно результатов крестового похода очевидной ясности не было. За Ричарда вступились его соратники, с негодованием отметавшие все упреки в адрес своего короля-воина, вдохновлявшего их на бой, всегда сражавшегося в первых рядах, храбреца среди храбрецов. Они были уверены, и не без оснований, что под его началом оказались причастными к великому историческому моменту, сравнимому со славнейшими битвами прошлого.

Гордую отповедь врагам Ричарда дал очевидец и непосредственный участник всех событий Третьего похода – хронист и поэт Амбруаз. Он заклеймил критиков экспедиции как людей несведущих, как досужих сторонних наблюдателей, из безопасного далека осуждавших воинов, прошедших трудный путь и перенесших жестокие страдания. Подвиги крестоносцев, как и подвиги их военачальника, достойны самой высокой оценки, считал хронист.

И одесную Господа воссядет
В небесном Иерусалиме граде,
Кто добрыми делами вместе с ним
Завоевал тот Иерусалим[5].

Да, Ричарду не довелось вернуть Иерусалим христианам, чему во многом способствовало обструкционистское поведение французского контингента. Зато он завоевал Кипр, который в долгосрочной перспективе был стратегически значительно важнее Иерусалима, а также вернул под власть христиан прибрежные города Палестины. Взятие Иерусалима принесло бы ему куда больше славы, но успех был бы недолгим, ибо в скором времени город все равно пал бы в руки мусульман.

На защиту доброго имени главы Анжуйской империи встали не только боевые товарищи, но и ученые. Грамматик Жоффруа де Винсоф, нормандец по рождению, вставил в свой знаменитый трактат Poetria Nova литературную мистификацию, которая представляла собой якобы отрывок из некоей поэмы.

Англия! Королева королевств, пока жив король Ричард! Твоя слава далеко разносит могущественное имя. Тебе завещано владычество над миром, твое положение надежно под властью такого великого кормчего. Твой король – зеркало, отражаясь в котором ты наполняешься гордостью; звезда, блеском которой ты сияешь; столб, поддерживающий твою мощь; молнии, посылаемые тобой на врагов; слава, благодаря которой ты достигаешь горних вершин[6].

Этот фрагмент ни в малейшей степени не претендовал на историчность, поскольку служил Винсофу лишь доходчивой иллюстрацией к одному из теоретических положений его поучительного трактата. Однако он, вне всякого сомнения, отражал реальную точку зрения автора.

Свидетельств подобного рода можно найти массу, причем не только в среде хронистов, сановников и ученых. То же самое чувствовал и простой народ, довольно быстро позабывший о перенесенных тяготах и поборах, наложенных на него Ричардом. В начале правления Эдуарда I Длинноногого – то есть в 70-е годы XIII века – англичане распевали по всей стране песню, в которой истоками «двойного цветения славы Англии» назывались победоносные войны Эдуарда I и доблесть Ричарда I[7].

Спустя полвека после гибели Ричарда Львиное Сердце пыль суетных попыток отыскать изъяны в его характере и в его действиях наконец осела. Политический резонанс пропагандистских вбросов со временем потерял свою актуальность, осталась жить только героическая легенда. В памяти жителей Италии, Германии, Испании и Англии король-крестоносец Ричард Львиное Сердце остался непревзойденным полководцем, паладином, сражавшимся за возвращение Гроба Господня и за освобождение Святой земли.

Даже непримиримые прежде французы признали, что развязанная против короля Англии кампания не достигла своей цели и была всего лишь попыткой сторонников Филиппа II Августа оправдать неоправдываемое. Искренне преданный французской короне хронист Обри, монах-цистерцианец из аббатства Труа-Фонтен, через 40 лет после смерти Ричарда Львиное Сердце не смог не воздать ему должное и подробно перечислил все те деяния, которые действительно составили славу короля: умиротворение Мессины, завоевание Кипра, захват александрийского дромона в морской битве и помощь Яффе[8].

* * *

Не все средневековые хронисты захлебывались от восторга, заводя речь о Ричарде Львиное Сердце. Однако большинство все-таки говорило о его величии как о чем-то само собой разумеющемся. Неизвестный автор «Жизни Эдуарда Второго», написанной в начале XIV века, укорял своего короля за неумелое правление, сравнивая его с правлением Ричарда, который «еще до истечения третьего года <…> рассеял везде и всюду лучи своей доблести»[9].

Продолжали считать Ричарда Львиное Сердце великим государственным деятелем историки XVI века. Тюдоровский историограф Полидор Вергилий посвятил ему целый панегирик, восхваляя его как правителя и как человека, оправдывая практически во всем.

Он был столь же красив телом, сколь превосходил других величием духа, и потому по справедливости получил прозвище Львиное Сердце. Он был снисходителен к своим солдатам, щедр к своим друзьям и гостям, суров и непримирим к своим врагам, одержим жаждой сражений, избегал покоя, всегда был готов к опасностям и не ведал страха. Вот каковы были его достоинства. И его пороки, если их сопоставить с его достоинствами, его возрастом и его военными подвигами, окажутся либо абсолютно ничем, либо пустяками. Ибо среди простонародья отмечали его гордыню, которая обычно сопутствует величию духа, равно как и похоть, рожденная юными годами, и, наконец, алчность – позор, которого нелегко избежать командирам и полководцам, стремящимся получить деньги без разбора как от друзей, так и от врагов, ибо они испытывают в них великую нужду для ведения войн[10].

Вслед за Вергилием и другой английский историк, живший на рубеже XVI и XVII веков, Джон Спид также считал короля человеком незаурядным и достойным восхищения: «Он отличался Sagacis ingeny, острым и проницательным умом <…> Он проявлял свою любовь и заботу об английском народе, а также непосредственно о Правосудии»[11].

Можно возразить – кому как не английским историкам пристало возносить хвалу своему соплеменнику. Но, во-первых, именно Англия больше всех прочувствовала тяжесть десницы короля, обложившего ее немалым налогом. А во-вторых, именно на Туманном Альбионе раздались первые голоса против устоявшейся трактовки деяний и характера Ричарда, господствовавшей в течение несколько столетий. Ниспровергателем основ в XVII веке выступил, как водится, совсем не историк, а придворный поэт и драматург Сэмюел Дэниел. В «Собрании истории Англии» он писал, противореча своим предшественникам практически во всем и не утруждая себя отсылками к источникам:

Он взыскал с этого королевства и потратил больше, чем все его предшественники, начиная с Нормандца [Уильяма Завоевателя[12]. – В.У.]. И все же был достоин меньшего, чем кто-либо из них, поскольку здесь не жил, памятников благочестия или каких-либо других общественных сооружений после себя не оставил. Если когда-либо показывал любовь или проявлял заботу об этом народе, то лишь для того, чтобы получить с него все, что только возможно[13].

Столь неожиданная смена тональности произошла не просто так, а явилась следствием придворных политических интриг. Как раз в то время король Джеймс I[14] активно противился влиятельным силам, вынуждавшим его встать во главе общеевропейского протестантского «крестового похода» против Испании. Поскольку эскапады Сэмюела Дэниела сводились к обвинениям Ричарда в разграблении Англии с единственной целью растранжирить деньги в заграничных предприятиях, такой поворот вполне отвечал интересам короля Джеймса.

Это далеко не единственный случай, когда роль застрельщиков в кампании по «низвержению кумира» брали на себя люди, чьи профессиональные интересы лежали совсем не в области истории и чьи познания в этой науке были откровенно невелики. Так, к пересмотру общепринятой оценки Эдуарда Черного Принца активно призывала некая Луиза Крейтон – писательница и лидер британских суфражисток, посвятившая значительную часть своей жизни борьбе за права женщин[15].

* * *

Поначалу радикальное переосмысление образа Ричарда Львиное Сердце, этого героического короля, не получило широкого признания у историков. Даже спустя полвека после инсинуаций Сэмюела Дэниела сэр Ричард Бейкер, автор «Хроники королей Англии», продолжал считать его образцовым правителем.

Его пороки по большей части были не более чем подозрениями: много говорилось о невоздержанности, но ничего не доказывалось. Однако его добродетели были очевидны, так как во всех своих поступках он проявлял себя доблестным (из-за чего и получил прозвище Coeur de Lion), мудрым, щедрым, милосердным, справедливым и более всего набожным[16].

Тем не менее постепенное изменение отношения к инициированным Святым престолом, то есть католической церковью, крестовым походам, ставшее долговременным следствием протестантской Реформации, сделало ревизию правления Ричарда практически неизбежной. В 1675 году сэр Уинстон Черчилл, ярый роялист и отец знаменитого военачальника и интригана Джона 1-го герцога Малбороского[17], мог себе позволить написать так:

Этого короля, хотя он и был первым, я назову худшим из всех Ричардов, которые у нас были. И несмотря на то, что потомки воздерживались от того, чтобы марать его память из-за пристрастия и любви, которые у нашего народа всегда порождали его принцы-воители (при этом он ничем не превосходил остальных, носивших это имя, поскольку все они были столь же доблестными, как и он сам), но век нынешний не имеет причин восхищаться им… Он был дурным сыном… он был дурным отцом… он был дурным братом… Наконец, поскольку он был дурным человеком, он был худшим королем, который вел себя скорее как прожектер, чем как принц[18].

Эта характеристика, которую можно в принципе не принимать в расчет, ибо написана она в крайне эмоциональном стиле и к тому же далеким от науки человеком, оказала тем не менее огромное влияние на более поздних профессиональных историков. А почему бы и нет? До сих пор даже маститые ученые, в том числе советские и российские, не гнушаются подкреплять свои тезисы о короле Ричарде III цитатами из Уильяма Шекспира.

Поль де Рапен[19], чьи работы высоко ценились по обе стороны Ла-Манша, ибо он был гугенотом, которому покровительствовали виги, великий шотландский историк и философ Дэвид Хьюм[20], в России переиначенный по необъяснимым причинам в Юма, его современник англичанин Эдуард Гиббон[21] и даже весьма уравновешенный исследователь архивов Уильям Стаббс[22] – все они в той или иной степени соглашались с мнением сэра Уинстона. Ученые мужи, привыкшие писать взвешенные научные трактаты, мгновенно преображались, как только речь заходила о Ричарде Львиное Сердце. Они забывали о необходимости придерживаться принципа беспристрастности в оценках, их переполняли эмоции, как и Черчилла.

Постепенно всеобщее распространение получила точка зрения, что Ричард – туповатый вояка с отважным сердцем и весьма средними способностями к делу государственного управления, безжалостно ограбивший Англию ради своих военных авантюр. Поскольку шлюзы критики были открыты настежь, никто не собирался обуздывать полет своей фантазии. Началась ревизия вообще всего, что ранее говорилось о Ричарде. Майкл Марковски, получивший профессорскую степень в частном американском Сиракьюсском университете, дошел до того, что сообщил изумленным читателям: «Он был не героем, а человеком, который просто хотел все время сражаться в рукопашной»[23].

* * *

Разгул скептицизма и ниспровергательства авторитетов правил бал достаточно долго и выдыхаться начал только к середине прошлого века. Первым прислушался к голосу разума Джон Осуолд Прествич, который отверг безапелляционно-критический подход к фигуре Ричарда Львиное Сердце и вновь решился признать за ним не только таланты военачальника, но и недюжинные способности правителя.

В случае с Ричардом Rex Bellicosus[24] не был грубо воинственным королем, <…> но правителем, четко озабоченным тем, чтобы задействовать свои военные таланты в широко простиравшихся интересах дома Анжу[25].

Прествича поддержал Джон Джиллингем, который постарался скрупулезно, последовательно, входя в мельчайшие детали обвинений, реабилитировать Ричарда I как политика, администратора и военачальника[26]. Джон Франс, почетный профессор Университета Суонси в Уэльсе, известный специалист по средневековью и крестовым походам, заявлял, что Ричард имел «проницательное понимание стратегии»[27].

Впрочем, появление столь сильных адвокатов у Ричарда Львиное Сердце вовсе не означало, что тренд на негатив окончательно преодолен. Вот, почетный профессор истории Канзасского университета Джеймс Брандейдж продолжает утверждать, что Ричард был отвратительным королем. Правда, он нетвердо придерживается своих убеждений и пытается сгладить их безапелляционность, отходя от ясных и четких формулировок и напуская в свои рассуждения философского тумана.

Определенно, он был одним из худших правителей, которых когда-либо имела Англия. <…> Самая большая проблема интерпретации карьеры Ричарда, конечно, заключается в том, какие стандарты следует применять к его истории[28].

В заключение нельзя не обратить внимание на то, что в последнее время – опять же в неакадемической среде – получает распространение неведомо откуда взявшаяся версия, что прозвище «Львиное Сердце» король получил вовсе не за храбрость и мужество в бою, а якобы за «звериную жестокость», с которой он 20 августа 1191 года вырезал пленных мусульман под Акрой. Вероятнее всего, эта версия родилась в воспаленном мозгу очередного горе-литератора, не удосужившегося заглянуть в источники. Но стоит помнить о том, что многие абсурдные обвинения в адрес исторических персонажей перекочевали в научные труды именно из книг, не заслуживавших, на первый взгляд, серьезного внимания.

Дабы сразу показать несостоятельность очередной выдумки, приведу лишь два свидетельства современников короля. Спутник Ричарда по крестовому походу Амбруаз называл своего повелителя этим прозвищем еще до того, как тот попал под Акру[29]. Знаменитый историк Гералд Валлийский писал в своей работе «Топография Ирландии», оконченной им в 1187 году, о Ричарде как о «льве, который более чем лев»[30]. До осады Акры, между прочим, оставалось еще 4 года.

Часть первая
Путь власти

Глава первая
Младший сын, или Зловещая династия

В XI–XII веках Европой железной рукой правили владыки гордые и жестокие. Робкие, нерешительные, разборчивые в средствах люди встречались среди них крайне редко и задерживались на вершине власти, как правило, ненадолго. Одной из самых могущественных династий, вершивших тогда судьбы народов, по праву считалась Ингельгерингская, с начала X века обосновавшаяся в Анжу. Согласно преданиям, ее основателем был знатный франкский вельможа Ингельгер виконт д’Орлеан и д’Анже, чей взлет пришелся на времена короля Шарля II Лысого[31].

Мрачная, терзаемая постоянными внутренними усобицами, анжуйская династия Ингельгерингов пользовалась зловещей славой из-за необоримого властолюбия ее членов. Считалось, что ее история скрывала ужасные тайны, о которых люди говорили неохотно. Они шепотом, с опаской пересказывали друг другу легенду, согласно которой среди предков графов Анжуйских числилась сама Мелюзина – коварный дух воды, обольстительная фея неземной красоты.

Это предание получило широкое распространение, в него верили самые образованные люди того времени. В их число попал знаменитый историк, хронист, географ и богослов Гералд Валлийский, известный нам также под именами Геральда Камбрийского, Гералта Кимро или Жиро де Барри, окрасивший родословную семьи исключительно в черные тона.

Была также некая графиня Анжуйская – поразительной красоты, но неизвестного происхождения, на которой граф женился исключительно из-за ее прелестей. В церковь она приходила редко и либо демонстрировала там мало набожности, либо же совсем ее не выказывала, никогда не задерживалась в церкви до канона мессы, но всегда уходила сразу после чтения Евангелия. В конце концов, однако, это было с удивлением замечено – как графом, так и другими. И вот когда она явилась в церковь и собиралась уже в свой обычный час удалиться, то увидела, что по приказу графа ее удерживают четыре воина. Немедленно сбросив покров, за который они ее держали, и оставив там двух своих маленьких сыновей, которые находились под правой стороной ее покрывала, она схватила за руки двух других, стоявших слева от нее, и на глазах у всех вылетела через высокое окно церкви. И так эту женщину, более прекрасную лицом, чем верой, унесшую с собой двух своих детей, больше никогда там не видели <…> «Нет ничего удивительного в том, что сыновья, происходящие из такой семьи, не останавливаются перед угрозами своим родителям и братьям; ибо все они произошли от дьявола и к дьяволу уйдут». Когда корень во всех отношениях настолько испорчен, как же побеги из него могут быть цветущими или добродетельными?[32]

В поисках путей наращивания своего могущества Анжуйцы не пренебрегали ничем – ни династическими браками, ни сомнительными интригами, ни прямыми завоеваниями. С каждым десятилетием их владения расширялись, а богатства преумножались.

В самом начале XII века благодаря удачной женитьбе Фульк V Молодой граф Анжуйский стал также графом де Турень и дю Мэн. Ему наследовал сын Жоффруа V Красивый, носивший также прозвище Плантажене, давшее впоследствии имя английскому королевскому дому Плантагенетов[33]. Сейчас сложно сказать, за что именно он его получил. По одной версии, это произошло из-за его привычки украшать шлем веткой дрока (лат. planta genista). Согласно другой, граф особенно любил охотиться по весне, когда земли Анжу покрывались живым золотом цветущего дрока. Третья говорила, что набожный Жоффруа имел обыкновение стегать себя прутьями дрока в качестве епитимьи. Четвертая пыталась как-то связать прозвище с названием деревушки Ле-Женест (фр. Le Genest), расположенной недалеко от Лаваля в Мэне.

Каким бы ни было на самом деле происхождение прозвища Жоффруа, женился он, как и его отец, весьма выгодно – на Мод Императрице, единственной дочери и наследнице Генри I Боклерка короля Англии и герцога Нормандского. Хотя претензии на трон островного королевства анжуйцу в силу сложившихся обстоятельств сразу реализовать не удалось, неоспоримое право на корону Англии перешло его потомкам. Зато с Нормандией вопрос был решен кардинальным образом. Не откладывая дела в долгий ящик, Жоффруа присоединил титул герцога Нормандского к пышному букету своих титулов силой оружия.

* * *

Анри д’Анжу, старший сын Жоффруа Красивого, продолжил семейную традицию по собиранию земель. Он сумел заключить невероятно удачный брачный союз, заполучив в жены наследницу обширного герцогства Аквитанского. Никто не мог тогда предположить, что именно эта женитьба повлечет за собой разрушительные последствия, которые в течение последующих трехсот лет будут сотрясать всю Европу. Но до поры до времени она казалась блестящей всем без исключения.

Отец невесты, Гийом X герцог Аквитанский происходил из древнего франкского рода Рамнульфидов, с IX века правившего землями, расположенными на юго-западе нынешней Франции и омываемыми волнами Бискайского залива. Он был сыном знаменитого крестоносца Гийома IX Трубадура и Филиппы, дочери графа Тулузского. В 1121 году Гийом X Аквитанский женился на Аэнор де Шательро, у них родились две дочери и сын, который умер в возрасте 4 лет.

Старшая девочка получила необычное имя Алиенора, а вовсе не Элеонора, как привычно называют ее англичане. Его принято расшифровывать как Алиа-Энора (лат. Alia Aenor), что означает «другая Энора». Она стала наследницей всех титулов и владений отца. А владения эти были поистине обширными. Герцоги Аквитанские правили в Пуату и Сентонже, были сеньорами графов д’Ангулем, де Ла-Марш, де Перигор и виконтов де Лимож. С середины XI века под их рукой находился богатый город Бордо, а также несколько графств и сеньорий, лежавших между устьем Гаронны и северными отрогами Пиренеев. Герцоги также пользовались номинальным сюзеренитетом над пограничными с Францией областями Берри и Овернь.

В 1237 году Гийом X отправился поклониться святыням Сантьяго-де-Компостела. На время своего отсутствия он передал опекунство над дочерью Луи VI Толстому королю Франции и поставил условием, чтобы тот нашел ей достойного мужа в случае, если он не вернется из паломничества. Герцог Аквитанский как в воду глядел: 9 апреля он скончался, едва достигнув цели своего путешествия.

Король Франции здраво рассудил, что самым достойным мужем для столь завидной невесты вполне может стать его собственный сын и наследник Луи VII Младший. Придя к такому выводу, опекун мешкать не стал, и уже 25 июля 1137 года в Бордо состоялась пышная свадьба. Вся знать Гаскони, Пуату и Сентонжа присутствовала на церемонии венчания, которую проводил Жоффруа дю Лору архиепископ Бордоский. По праву жены Луи стал герцогом Аквитанским, а всего семь дней спустя – еще и королем Франции, так как его отец Луи Толстый скончался от дизентерии.

Красота и ум жены-аквитанки совершенно покорили Луи, он влюбился в нее без памяти и позволял супруге делать все, что ей только могло взбрести в голову. А фантазий у молодой королевы хватало, ибо воспитана она была при шумном и веселом аквитанском дворе, где высоко чтились традиции трубадуров[34]. Алиенора отличалась живым характером, свободомыслием и известной вольностью поведения, что весьма часто ставилось ей в укор. О ее романах ходило множество сплетен, правдивость которых, впрочем, ни в одном случае не была доказана.

К досаде Луи, семейная жизнь у молодых не задалась: ответных чувств в своей жене он пробудить не смог. Да и чем мог завоевать расположение столь прекрасной во всех отношениях дамы человек крайне набожный, аскетичный и весьма воздержанный в интимных отношениях? А Луи VII был именно таким, о чем красноречиво свидетельствует рассказ Гералда Валлийского.

Как-то король тяжело заболел. Собравшиеся у его ложа лекари единогласно пришли к выводу, что недуг вызван долгим половым воздержанием. Поскольку королева в этот момент находилась очень далеко, то консилиум в присутствии епископа, аббатов, приоров и многих людей, известных своей благочестивостью, предложил лечение, сообразное с причиной болезни.

Привести все же какую-либо девушку, чтобы та явилась лекарством, и вернуть его к жизни. Когда епископ и все присутствующие предложили это королю, взяв на себя всю ответственность, гарантировав отпущение грехов и заступничество перед Господом, благой сей муж ответствовал: «Если нет другого лекарства от моей болезни, пусть свершится надо мной Господня воля, ибо лучше умереть непорочным, чем жить прелюбодеем». И таким образом, отдав себя на милость Господа, который не оставляет уповающих на Него, он вскоре выздоровел и божественным даром как лекарством злую болезнь превозмог[35].

Разительная несхожесть темпераментов мужа и жены не позволяла им жить в мире и в ладу. Поговаривали, что как-то в порыве гнева Алиенора произнесла убийственную фразу: «Я вышла замуж за монаха, а не за короля»[36]. Эта резкая характеристика дает понять, сколь велико разочарование семейной жизнью было и с ее стороны.

* * *

В 1145 году пределов Европы достигли шокирующие новости из Святой земли. Под натиском сельджуков, которых вел деятельный и решительный Имад ад-Дин Занги атабек Мосула и Алеппо, пала Эдесса. Это известие повергло в ужас весь христианский мир и вызвало резкий всплеск антимусульманских настроений. Папа Евгений III и пламенный проповедник Бернар из Фонтена аббат Клервоский[37] призывали к крестовому походу[38].

При таком накале всеобщего энтузиазма крайне набожный, хотя совершенно не воинственный, Луи VII не мог оставаться в стороне. Волей-неволей ему пришлось примкнуть ко Второму крестовому походу. Вместе с ним в Палестину отправилась и Алиенора, что стало последним шагом, который привел неудачный брак к краху.

Столь необычное решение королевы Франции послужило пищей для очередной порции пикантных слухов, не очень-то для нее комплиментарных. Молва приписала Алиеноре интрижку с ее собственным дядей Раймундом де Пуатье князем Антиохии. Скорее всего, за этими сплетнями ровным счетом ничего не стояло, поскольку даже ревнивый супруг не выдвигал ни тогда, ни впоследствии никаких обвинений в адрес жены. Однако сложно отрицать тот факт, что между Алиенорой и Раймундом установились весьма тесные отношения, пусть и без оттенка эротизма. Хитроумный князь Антиохии пытался через королеву Франции перенацелить усилия крестоносцев к собственному благу и завоевать с их помощью соседнее Алеппо, находившееся под властью сельджукской династии Зангидов.

Планы Раймунда потерпели неудачу, да и весь Второй крестовый поход окончился провалом. В середине ноября 1149 года Луи VII с женой вернулись в Париж. Король со всей наглядностью продемонстрировал свою ничтожность как на военном, так и на дипломатическом поприще. Это окончательно отвратило от него Алиенору, и перспектива развода встала перед супругами в полный рост.

Несовместимость характеров, равно как и сплетни, продолжавшие преследовать королеву, никоим образом не могли послужить основанием для расторжения семейных уз. Церковь не признавала подобных несерьезных аргументов – даже после адюльтера супруги оставались женатыми перед лицом Господа. Политические и экономические интересы самого Луи VII также настоятельно требовали сохранения брака: будучи женатым на герцогине Аквитанской, король Франции, безусловно, являлся самым влиятельным правителем Европы.

Однако же существовала еще одна весьма весомая причина, настоятельно подталкивавшая Луи VII к расставанию с женой – у венценосной четы не было наследников мужского пола. За 14 лет совместной жизни Алиенора родила только двух девочек – Мари и Аликс. Между тем суровая реальность тех времен была такова, что удержать бразды правления страной особе женского пола, даже наделенной всеми необходимыми для того качествами, было практически невозможно.

Наглядным свидетельством тому служили события в Англии, где Мод Императрица, дочь и законная наследница короля Генри I Боклерка, напрягала все силы в борьбе со своим дальним родственником Этьеном де Блуа, объявившим себя королем Стивеном Блуаским. Неизвестно каким ветром занесенный на трон Англии, третий сын одной из теток Мод Императрицы получил поддержку немалой части английской знати, которая предпочла мужчину с сомнительными правами женщине, пусть даже обладавшей правами неоспоримыми.

Луи VII видел, что для обеспечения твердой преемственности королевской власти в рамках династии Капетингов ему позарез был нужен сын. В 1152 году супруги решились наконец на развод. Папа Евгений III и Бернар из Фонтена аббат Клервоский, обладавший колоссальным авторитетом как в церковных, так и в светских кругах, одобрили этот шаг. Церковный совет в Божанси, состоявший из Юга де Туси архиепископа Санского, Самсона де Мовуазена архиепископа Реймского, Жоффруа дю Лору архиепископа Бордоского и Юга д’Амьена архиепископа Руанского под предлогом кровного родства в четвертой степени расторг брак 21 марта 1152 года.

На освободившуюся руку богатой красавицы сразу же объявилось множество претендентов во главе со столь знатными сеньорами, как Тибо V Добрый граф де Блуа и Жоффруа VI д’Анжу. Они пытались заполучить вожделенную добычу, совершенно не стесняясь в средствах, и были даже готовы похитить ее силой. Однако Алиеноре повезло избегнуть их лап и добраться в целости и сохранности до Пуатье. Оттуда она отправила посольство к Анри герцогу Нормандскому и графу Анжуйскому – старшему брату неудачливого жениха Жоффруа VI – и без излишнего жеманства согласилась отдать ему свою руку и сердце.

Завороженный перспективой столь блестящего союза, Анри приказал немедленно готовиться к свадьбе. Церемония состоялась на Троицу 18 мая 1152 года и была весьма скромной, без излишней помпезности. Невесте к тому времени исполнилось уже 30 лет, а жених только-только отметил свое 19-летие.

Король Франции пришел в ярость. По какой-то причине он надеялся, что даже после развода сохранит власть над обширными владениями бывшей супруги, и впоследствии они отойдут по наследству их общим дочерям. Луи VII требовал, чтобы его продолжали именовать герцогом Аквитанским, и считал себя законным опекуном бывшей супруги. Однако не таков был Анри граф Анжуйский, чтобы выпустить из рук доставшиеся ему земли, занимавшие примерно треть территории современной Франции. Алиенора также не собиралась терпеть ни малейших попыток посягательства на свое родовое имущество со стороны нелюбимого бывшего мужа.

Поэтому Луи VII, упустившему выпавший на его долю счастливый шанс, не оставалось ничего другого, как объявить войну графу Анжуйскому. Король Франции обвинил своего вассала в том, что тот женился без разрешения сюзерена, и напал на герцогство Нормандское. Однако в этой кампании он преуспел не более, чем в крестовом походе. В конце концов его свалила лихорадка, и военные действия сами по себе заглохли.

* * *

Прошло два года с момента объединения владений Анжуйской и Аквитанской династий, и вот в Дуврском приорстве скончался король Стивен Блуаский. Согласно Уоллингфордскому договору, заключенному им при жизни с Мод Императрицей, права наследования английской короны переходили теперь пусть не к ней лично, но к ее потомству. Таким образом, 19 декабря 1154 года Анри граф Анжуйский, старший сын Императрицы, был коронован в Вестминстерском аббатстве Тибо дю Беком архиепископом Кентерберийским как Генри II Английский.

Теперь уже не Луи VII Французский, а Генри II Английский стал самым влиятельным и могущественным королем Европы. В отличие от своего номинального сюзерена, он отнюдь не был монахом ни в личной, ни в общественной жизни. Современники видели в нем великого правителя, способного сокрушать соперников силой или обводить их вокруг пальца хитростью. Крепкий телом, умный, проницательный и образованный, Генри II мог поддержать разговор хоть на французском, хоть на латыни, не боялся ступать в споры и умел отстаивать свое мнение. Он обожал охоту, но не выставлял свою страсть напоказ. Напротив, по большей части его видели вовсе не в простой охотничьей одежде, а в роскошной мантии – за что король и получил свое прозвище Короткая Мантия.

Его власть распространялась на необъятные территории, простиравшиеся от шотландской границы на севере до Пиренеев на юге. В подвластные ему земли входили королевство Англия, герцогство Нормандское, герцогство Аквитанское со всеми подчиненными ему сеньориями, а также три графства – Анжуйское, Мэнское и Туреньское, для удобства именуемые Большим Анжу.

Подданные Генри II говорили на разных языках. На севере в ходу были английский и нормандский. Обитатели Большого Анжу и Пуату общались на французском диалекте langue d’oïl. В Сентонже и далее к югу звучал провансальский или окситанский langue d’oс – прекрасный язык трубадуров. На самом юге говорили на баскском языке, которого не понимал никто, кроме его непосредственных носителей. Среди басков большой популярностью пользовалась древняя легенда, рассказывавшая о том, как дьявол решил выучить баскское наречие, чтобы легче завоевывать души местных жителей и затем обрекать их на адские мучения. Семь лет враг рода человеческого учил этот язык, но смог запомнить только два слова – bai (да) и ez (нет), да и те вскоре позабыл.

Этот разношерстный набор земель, населенных разноязычными людьми, воспитанными в разных культурных и политических традициях, был создан исключительно благодаря счастливому сочетанию капризов генеалогии, причуд феодальных обычаев и торжества военной силы. Он перманентно находился на грани распада и грозил расползтись по швам как лоскутное одеяло. Сохранить его целостность могла лишь твердая рука единого правителя, которому требовалось прилагать для этого немало сил и энергии. Генри II постоянно разъезжал по своим обширным владениям, внезапно появляясь в самых отдаленных их частях. В народе ходили слухи, что король умеет летать, но на самом деле он почти не слезал с коня, из-за чего на ногах у него нередко образовывались болезненные язвы.

Конгломерат практически ничем не связанных между собой территорий, власть над которым волей судеб получил Генри II, спустя века многие ученые стали называть Анжуйской империей. Конечно, у этого термина есть некоторые изъяны, поскольку он не в полной мере соответствует специфике обозначаемого им явления. Да и владыки этого образования формально никогда не носили императорского титула.

Тем не менее предложенное в качестве альтернативы неуклюжее название Территория Плантагенетов (фр. Espace Plantagenet) кажется еще более некорректным. Во-первых, оно совершенно лишено какой-либо политической и социальной смысловой нагрузки; во-вторых, не отвечает принципу историчности. Династия Плантагенетов получила свое название только в XV веке, а к тому времени анжуйское квазигосударство уже давно прекратило свое существование. Поэтому за неимением более точного определения и для удобства понимания мы будем называть земли, которыми правили Генри II и его сыновья, Анжуйской империей.

* * *

Выйдя замуж за Генри II, аквитанская красавица быстро доказала всему христианскому миру, что отсутствие детей мужского пола в предшествующем браке было вовсе не ее виной. Пятнадцать месяцев спустя у Алиеноры родился первенец – Гийом, который, правда, умер в трехлетнем возрасте. Второй сын, получивший в честь отца имя Анри, появился на свет в Лондоне в 1155 году. Третьего сына (второго из выживших, если принимать во внимание раннюю смерть младенца Гийома) Алиенора родила 8 сентября 1157 года. Скорее всего, это произошло в королевском дворце Бомонт, расположенном у северных ворот города Оксфорда.

Мальчика нарекли Ричардом[39]. С его рождением было связано несколько интересных фактов. Прежде всего, среди его предков были анжуйцы, нормандцы, фламандцы, уроженцы Мэна и Аквитании. Но придется основательно покопаться в генеалогии, чтобы найти в ней хоть каплю англосаксонской крови. Ближайшей родственницей, в чьих жилах она текла, была его прапрабабка Маргарет Уэссексская, она же святая Маргарет Шотландская – дочь Эдуарда Этелинга и внучка Эдмунда Железнобокого, короля Англии из Уэссексской династии.

Кроме того, Ричард получил имя, которое было популярно только среди герцогов Нормандских. В старофранцузский язык оно пришло из протогерманского, где rīk – означало «правитель, король», а hardu – «сильный, храбрый», и полностью расшифровывалось таким образом как «сильный правитель». Не совсем понятно, почему мальчика решили назвать в честь его предков именно по нормандской линии, и уж тем более загадочно, из каких соображений родители дали ему это имя – он не был старшим сыном, и полновластным властителем Анжуйской империи по смерти отца должен был стать его брат Анри.

Нетрудно представить, какое раздражение вызывало у Луи VII каждое новое счастливое пополнение анжуйского семейства. Ему-то за четырнадцать лет совместной жизни Алиенора не родила ни одного мальчика. Король Франции тщетно пытался обзавестись законным наследником. Он женился вторично – на принцессе Констанце Кастильской – но и тут его преследовали неудачи.

Со стороны действительно казалось, будто семейная жизнь у Алиеноры наладилась, однако ее независимый характер и тут не сулил королевской чете безоблачного будущего. Если она прежде не смогла ужиться с любящим ее покладистым мужем, то вряд ли можно было ожидать мира в семье, где столкнулись две сильные, самовластные натуры, привыкшие повелевать многочисленными подданными в своих обширных владениях.

Нет никаких оснований предполагать, что Генри II испытывал какие-то теплые чувства к своим детям, в том числе и к младенцу Ричарду. Вечно погруженный в государственные дела, он был полностью поглощен проблемами, связанными с управлением обширными континентальными владениями и почти не виделся с родными, которые жили вдали от него, в безопасной Англии.

Алиенора также не слишком баловала детей своим вниманием, хотя по-своему была привязана к ним и особенно к Ричарду, который считался ее любимцем. Тем не менее сама она сына грудью не кормила, поскольку это не было принято в аристократических семьях. С самого раннего возраста Ричард был отдан на попечение кормилицы – саксонки Ходиерны из Сент-Олбенса. У женщины в один день с Ричардом родился сын Александр Некам, впоследствии ставший знаменитым ученым, теологом, поэтом и аббатом августинского Сайренсестерского аббатства. Ходиерна кормила родного сына левой грудью, а принца Ричарда – правой, ибо тогда считалось, что молоко из правой груди более питательно.

Именно кормилица восполнила мальчику всю недополученную от родителей любовь и нежность. Привязанность к ней Ричард сохранил на всю жизнь и назначил ей щедрый пенсион. Более того, ее именем был назван целый приход – Нойл-Ходиерн в Уилтшире. По всей видимости, Ходиерна стала единственной кормилицей в истории страны, удостоившейся такой чести.

* * *

В глазах Генри II Короткой Мантии основная ценность его детей – и Ричард не был здесь исключением – заключалась в возможности использовать их в дипломатических интригах в качестве приманки. Заключение выгодного династического брака считалось весьма надежным средством скрепить политический союз, хотя на практике такой ход никаких гарантий не давал и срабатывал далеко не всегда. Свою первую небольшую роль в эффектно задуманной постановке отца Ричард чуть было не исполнил в возрасте полутора лет.

Генри II активно готовился к кампании против Реймона V графа Тулузского, желая вооруженным путем реализовать давние претензии герцогов Аквитанских. Тулуза была очень важным стратегическим, торговым и финансовым центром. Через нее проходили дороги, соединявшие крупные порты на Атлантическом океане – Ла-Рошель, Бордо и Байонну – с портами Средиземного моря. Генри II стремился завладеть графством, поскольку имел на то определенные права. Говоря точнее, не он лично, а его супруга. Когда в 1094 году скончался Гийом IV граф Тулузский, то по местным законам ему должна была наследовать единственная дочь Филиппа. Однако власть в графстве захватил брат покойного – Реймон де Сен-Жиль. Нынешний граф Тулузский приходился последнему внуком, а внучкой оттесненной от наследования Филиппы была как раз Алиенора Аквитанская.

Реймон V не собирался сдаваться без сопротивления, поскольку чувствовал за собой поддержку короля Франции, на сестре которого он был женат. Предвидя тяжелую борьбу, Генри II также хотел обзавестись союзниками. В начале 1159 года он встретился в местечке Блай, что на Жиронде[40], с весьма богатым и могущественным Рамоном Беренге IV графом Барселонским, который также давно конфликтовал с графами Тулузскими и посему мог считаться естественным союзником английского короля.

Повелитель Барселоны представлял собой довольно интересную личность. Он был женат на Пейронеле королеве Арагона и правил королевством от ее имени. При желании он вполне мог бы сам принять титул, но отказывался наотрез это сделать. Рамон Беренге во всеуслышание заявлял, что лучше быть первым среди графов, чем седьмым среди королей. Впрочем, гипертрофированная гордость вовсе не мешала ему именоваться принцем Арагонским.

Для Генри II и Рамона Беренге не составило труда договориться о совместных действиях. Однако экспедиция, предпринятая летом 1159 года, не достигла намеченной цели, и Тулуза осталась в руках Реймона V. Впрочем, Генри II удалось захватить у врага Каор и Керси. С этих пор вражда между главой Анжуйской империи и графом Тулузским разгорелась еще жарче, поскольку смириться с потерей столь ценных областей для Реймона V было невозможно.

Завершение кампании не означало, однако, что Ричард вскоре увидит своего отца. Мальчик оставался с матерью в Англии, а Генри II по-прежнему не собирался покидать континент. Такое пренебрежение близкими вызывало недоумение не только у королевской семьи, но и в среде высшей английской знати. Тибо дю Бек архиепископ Кентерберийский в начале лета 1160 года отправил королю письмо, в котором умолял его приехать в Англию. Не последним аргументом прелат считал то, что отец должен находиться со своими детьми.

И, таким образом, мы молим вас (в надежде, что вам угодно то же самое, что угодно, как мы считаем, Господу) вернуться к своему народу, во имя нужд которого и посредством молитв которого мир для вас, как мы полагаем, был восстановлен Господом повсюду. Пусть вас тронет преданность вашего народа и любовь ваших детей, даже самый жестокосердный отец вряд ли смог лишать их своего внимания столь долго. Пусть вас тронет супружеская верность, очарование природы и изобилие удовольствий, которые мы не можем перечислить; и, чтобы нам не упустить наши собственные мотивы, пусть тронет ваше сердце одиночество того, кто стар и нездоров, и не сможет долго ждать вашего приезда, которого я сильно желаю. «Кости мои прилипли к коже моей и плоти моей…» [Иов 19:20]; моя душа готова отойти, но тем не менее держится за члены в тоске и в надежде[41].

Трогательное послание никоим образом не повлияло на планы Генри II, и Алиеноре приходилось периодически бросать детей и отправляться в дальнее путешествие, чтобы повидаться с мужем. Король вновь ступил на английскую землю только в январе 1163 года, после четырех с половиной лет отсутствия.

Такая неустроенная семейная жизнь все больше и больше разочаровывала Алиенору. В конце концов произошло неизбежное – в мае 1165 года она рассорилась с Генри II и уехала сначала в Нормандию, а затем в Аквитанию. С собой Алиенора взяла любимого сына Ричарда и его старшую сестру Матильду. Вскоре после этого неотложные дела вынудили короля опять расстаться с жившими в Англии детьми. Он отправился в Уэльс, где вспыхнуло восстание под руководством Риса ап Грифита князя Дехейбарта и Оуэна ап Грифита правителя Гуинета, однако экспедиция успехом не увенчалась.

* * *

В свите матери Ричард впервые попал в Аквитанию – землю, где он провел затем большую часть своей юности. Именно там сформировался его характер, столь впечатлявший современников, именно там окрепла его духовная связь с матерью, ставшая намного крепче родственной привязанности к отцу.

Впрочем, никудышными воспитателями оказались оба его родителя. У Алиеноры также не хватало времени на демонстрацию своей любви к сыну. Она не имела обыкновения подолгу задерживаться дома, много путешествовала по своим родовым владениям, поскольку чувствовала себя в первую очередь герцогиней Аквитанской, во вторую – матерью и лишь в третью – королевой.

Можно сказать, что Ричарда воспитала сама эта удивительная страна, к расцвету культуры которой самым непосредственным образом были причастны его предки. Еще жива была память о его прадеде Гийоме IX. Своей щедростью, красивой внешностью и необычным поведением тот вызывал у одних восхищение, у других – негодование. Его современник Уильям из Мамсбери, выдающийся английский историк XII века, монах бенедиктинского аббатства, писал о нем с откровенным негодованием.

Жил тогда Гийом граф Пуатевинский, легкомысленный и непостоянный; который после возвращения из Иерусалима (как повествует предыдущая книга) до такой степени погряз в трясине всяческих пороков, словно верил, что всем управляет случай, а не Провидение. Более того, свою болтовню он оживлял юмором, приправляя ее своего рода ложным очарованием, вызывая громкий смех у своих слушателей[42].

Но то, что вызывало гнев у набожного священнослужителя, приводило в восторг представителей пуатевинской знати. Гийом Аквитанский покорял их своим веселым нравом и многочисленными талантами – помимо всего прочего, он был первым известным трубадуром. Его текстам, порой откровенным и нескромным, никак нельзя было отказать в мастерстве и изяществе.

Беспокойной нашей любви
Ветвь боярышника сродни;
Нет листочка, чтоб не дрожал
Под холодным ночным дождем,
Но рассвет разольется ал —
И вся зелень вспыхнет огнем.
Так, однажды, в лучах зари
Мы закончить войну смогли,
И великий дар меня ждал:
Дав кольцо, пустила в свой дом;
Жизнь продли мне бог, я б держал
Руки лишь под ее плащом[43].

По стопам Гийома Аквитанского пошло целое сонмище трубадуров, превративших его родину в самую поэтическую страну Европы. Серкомун, Маркабру, Жофре Рюдель, Бернарт де Вентадорн – все они были аквитанцами. Однако по уровню таланта им нелегко было сравниться с Гийомом. И не стоит взирать на герцога Аквитанского с высоты прошедших веков с некоторой долей скептицизма или насмешки. Напротив, его вклад в развитие художественной литературы был огромен, о чем и писал Клайв Стейплз Луис, британский писатель, поэт, профессор английской литературы, ученый богослов.

Нам кажется естественным, что любовь должна быть самой распространенной темой для серьезной художественной литературы: но взгляд на классическую древность или на Тёмные века сразу же показывает нам – то, что мы считали естественным, на самом деле есть особое положение вещей, которое придет, возможно, к своему концу, но которое определенно имело начало в Провансе XI века. Нам кажется – или казалось до недавнего времени – естественным, что любовь (при известных условиях) должна рассматриваться как благородная и облагораживающая страсть. Но если мы вообразим, что пытаемся разъяснить эту догму Аристотелю, Вергилию, святому Павлу или автору «Беовульфа», то осознаем, насколько она далека от естественности. Даже наш кодекс этикета с его правилом, согласно которому женщины всегда имеют приоритет, является наследием куртуазной любви и считается далеко не естественным в современной Японии или Индии. Многие особенности этого чувства, в том виде, как оно было известно трубадурам, действительно исчезли. Но это не должно скрывать от нас тот факт, что самые важные и самые революционные элементы в нем составили основу европейской литературы на восемь столетий. Французские поэты в XI веке открыли, изобрели или первыми выразили тот романтический вид страсти, о котором английские поэты продолжали писать еще в XIX веке. Инициированные ими перемены, которые не оставили нетронутыми ни один аспект в нашей этике, в нашем воображении или в нашей повседневной жизни, воздвигли непреодолимые барьеры между нами и классическим прошлым или восточным настоящим. По сравнению с этой революцией Ренессанс – просто зыбь на поверхности литературы[44].

Стоит заметить, что столетие назад Луис не только указал на истоки воспевания любви и куртуазности. Он заметил также, что все, имеющее начало, может иметь и конец, предсказав, таким образом, то отрицание возвышенности любви между мужчиной и женщиной, которое мы явственно видим ныне в активно насаждаемых на Западе идеологемах.

* * *

Атмосферу, в которой рос Ричард, принято называть романтической. Хотя со времен Гийома Трубадура минуло почти полвека, она продолжала царить в Пуатье, погружая придворных в некую рыцарскую сказку, развлекая их музыкой, танцами и турнирами, превознося творчество трубадуров, культ странствующих рыцарей и, самое главное, fin’amor[45]. А в центр всей этой блестящей жизни аквитанской аристократии традиционно помещалась фигура Алиеноры, олицетворявшей свободу и раскованность своего двора в противовес трезвости и серьезности двора ее мужа Генри II.

Впрочем, радикально настроенные исследователи доказывали и не устают доказывать по сю пору, что куртуазная любовь – это не просто приятный способ времяпровождения. Они видят в ней революционную и губительную моральную доктрину, ибо восхвалять любовь к замужней женщине, даже платоническую, означало бросать вызов авторитету Церкви и освященным ею догматам веры.

В течение долгих веков именно такими разрушительницами общепринятой морали представляли Алиенору Аквитанскую и ее старшую дочь Мари, носившую по праву мужа Анри I Щедрого титул графини де Шампань. Общая молва о том, что Алиенора не слишком заботилась о сохранении верности мужу, только подкрепляла уверенность в том, что именно герцогиня Аквитанская настежь распахнула сдерживающие шлюзы целомудрия и позволила куртуазности беспрепятственно растекаться по своим владениям.

Говорили, что при ее дворе в Пуатье часто гостила Мари графиня де Шампань, что она даже привозила туда своего придворного поэта Кретьена де Труа – прославленного трувера, автора рыцарских романов. Среди его произведений числился роман «Ланселот», написанный по просьбе Мари: главным героем в нем выступал рыцарь, имевший незаконную связь с женой своего господина – короля Артура.

Алиенора и Мари фигурировали в трактате De Amore, написанном Андрэ Капелланом, еще одним придворным графини де Шампань. Именно в этом знаменитом сочинении были досконально разработаны правила куртуазной любви. Упоминались в нем и очаровательные трибуналы любви, на которых знатные дамы разрешали сложные проблемы, возникающие между возлюбленными. В числе судей автор называл Алиенору Аквитанскую и Мари Шампаньскую. В частности, один из приведенных в трактате вердиктов звучал следующим образом: «На этот вопрос королева ответила так: “Решению графини де Шампань противодействовать мы не желаем, а она в том заявлении определила, что не имеет любовь силы между состоящими в супружестве”»[46].

Искушение представить владетельную герцогиню чуть ли не покровительницей разврата велико, поэтому в куртуазную легенду верили многие. Однако фактами она подтверждается с большим трудом. Прежде всего, нет никаких достоверных свидетельств того, что Мари, Кретьен де Труа и Андрэ Капеллан когда-либо посещали двор в Пуатье или пересекались с Алиенорой в других местах. Кретьен де Труа, который поначалу действительно вдохновился идеей романа, постепенно охладел к нему, все больше впадая по ходу повествования в иронию и гротеск. В конце концов он забросил роман, так его и не закончив.

Описанные Андрэ Капелланом приговоры трибуналов любви совершенно очевидно носят сатирическую направленность, легко прослеживается их связь с реальной жизнью. Так, при выборе между зрелым рыцарем безукоризненной честности и порочным молодым человеком Алиенора по тексту трактата заявила, что любая женщина поступит менее мудро, если выберет менее достойного. Однако на деле-то герцогиня Аквитанская в тридцатилетнем возрасте рассталась с мужем-ровесником, чтобы затем выйти замуж за 19-летнего юношу. При французском, при анжуйском, при английском дворах вряд ли от кого-то могла ускользнуть столь очевидная параллель. Так что, похоже, интеллектуальной игрой в куртуазность развлекалась вовсе не Алиенора, а сам Андрэ Капеллан.

Но самый серьезный недостаток легенды о герцогине Аквитанской – это противопоставление культурных традиций в среде придворных жены и мужа. Действительно, Алиенора слыла покровительницей литературы и искусств, но Генри II также не обделял сочинителей своим вниманием. Достаточно сказать, что такой известный поэт, как Бернарт де Вентадорн, творил для короля не реже, чем для королевы. Ну а что касается куртуазной любви и супружеских измен, то тут перевес был однозначно на стороне Генри II. Если слухи о предполагаемых адюльтерах Алиеноры по сю пору остаются недоказанными, то у ее мужа, вне всякого сомнения, любовниц было несколько. Самая известная из них – Розамунда де Клиффорд, Прекрасная Розамунда, Роза мира[47]. Даже после смерти короля ее могила драпировалась шелковой тканью, и за ней заботливо ухаживали монахини приорства Годстоу, ибо святой обители специально с этой целью было сделано щедрое королевское пожалование.

* * *

Все свое детство и юность Ричард провел в провинции христианского Запада, которая считалась не только самой культурной, но и достаточно богатой. Она занимала огромную территорию. Ральф де Дисето, английский ученый и хронист, декан собора Святого Павла, писал о герцогстве Аквитанском с заметным воодушевлением и утверждал, что само название оно получило от животворных вод, ибо aqua по-латыни означает воду или реку.

Итак, Аквитания, изобилующая разнообразными богатствами, с давних времен настолько превосходила отдельные части Западного мира, что почитается хронистами наиболее процветающей и изобильной среди провинций Галлии. Поля там легко возделывать, а виноградные лозы – разводить. Наконец, она известна богатой добычей в лесной охоте. И тем не менее, то имя, что она носит, произошло от рек. Судьба этой земли – радовать неисчислимыми наслаждениями, которые рождает животворная вода, напаивая воздух своей свежестью. И если только мы устремимся на восток вдоль Гаронны, катящей свои волны к океану, то достигнем Пиренейских гор. Таким образом, все, что лежит между реками, получило свое название от благоприятствующих вод[48].

Основными предметами экспорта Аквитании долгое время оставались соль и вино. Ценный минерал добывался по всему Атлантическому побережью герцогства – заливная соль выпаривалась на севере, в заливе Бурнеф между Пуату и Бретанью, бруажская соль – на спокойном побережье, прикрытом от океанских штормов островами Олерон и Рэ, байоннская соль – на юге. Превосходные вина производились по всей стране. Основными винодельческими районами были Онис и Сентонж, однако немногим уступали им Бордо и Пуату. Прекрасное белое вино делали в окрестностях Ньора, Сен-Жан-д’Анжели и Ла-Рошели. Оживленные порты, у причалов которых качались большие торговые суда, известные как коги, позволяли аквитанским виноторговцам успешно конкурировать на рынках Англии и Фландрии с винами, производимыми гораздо ближе к этим странам – под Парижем или в долине Рейна.

Вина хранились и перевозились не в бутылках, как ныне, а в деревянных бочках, объем которых достигал 252 галлонов – более 1100 литров, причем не скисало оно в течение нескольких месяцев. За это время его успевали довезти до самой Англии, где южный напиток быстро вытеснил местное северное вино, которое можно было пить, по свидетельству одного автора XII века, только с закрытыми глазами и стиснув зубы.

Несмотря на свою богатую культуру, в мире Аквитания считалась отдаленной провинцией Анжуйской империи, известно о ней было крайне мало. То, что доходило до жителей северных областей в виде слухов и сплетен, выставляло страну дикой и беззаконной, где сеньоры проводили свои дни в бесконечных сражениях друг с другом и не брезговали убийствами близких родственников ради получения наследства.

Несомненно, молва сильно преувеличивала варварство аквитанских обычаев, однако лихих людей, ни в грош не ставящих закон, там хватало – как и в любой другой провинции средневековой Европы, а не только в предгорьях Пиренеев. Поэтому одной из забот герцогов Аквитанских была защита паломников, идущих в Сантьяго-де-Компостела: все главные маршруты к знаменитой святыне – кафедральному собору Святого Иакова – пролегали через их владения.

Многие месяцы брели богомольцы со всей христианской Европы дорогами Франции и Аквитании по Пути святого Иакова, который был известен с начала IX века, когда на месте величественного собора стояла еще простая временная часовня. В своем долгом путешествии паломники встречали множество достопримечательностей. Некоторые из них сохранились до сих пор – например, церковь Сен-Илер-ле-Гран в Пуатье, построенная в XI веке. Некоторые, к сожалению, уже исчезли – такая печальная судьба постигла знаменитое аббатство Сен-Жан-д’Анжели, основанное в IX веке для хранения черепа Иоанна Крестителя.

В городе Блай на восточном берегу Жиронды пилигримы могли увидеть могилу знаменитого Роланда, героя chanson de geste[49] «Песнь о Роланде». В далеком 778 году в Ронсевальском ущелье произошла кровавая битва между войском Роланда Бретонского и басками. Впрочем, легенда сохранила другую трактовку этого события – она гласит, что великий воин погиб, сражаясь за христианский мир в битве против неверных. Кстати, его боевой рог, носивший имя Олифант, хранился в церкви аббатства Сен-Серен в Бордо, которое также находилось на Пути святого Иакова.

* * *

Пока Ричард наслаждался романтической атмосферой Аквитании, его отец Генри II Короткая Мантия продолжал расширять границы своей империи. В 1166 году король двинулся на Ренн, столицу Бретани. Он вынудил герцога Конана IV Младшего отречься от престола и передать его своему единственному ребенку – дочери Констанции. Генри II также настоял, чтобы она была обручена с Жоффруа, его третьим сыном, которому едва исполнилось восемь лет. Этим союзом матримониальные планы короля Англии не ограничились. Он замыслил устроить еще один династический брак, использовав еще раз в качестве политического инструмента Ричарда. Для попытки реализовать подобный проект у него были самые серьезные основания.

Дело в том, что Генри II решил наделить своих детей апанажами, формально сделав их владетельными особами, управляющими частями Анжуйской империи, но фактическую власть сохранить за собой. Старшему сыну Анри он собирался передать то, что досталось ему самому по праву наследования – Большое Анжу, Нормандию и Англию. Жоффруа получал Бретань по праву жены. Ричарду же с согласия Алиеноры отходило герцогство Аквитанское.

Однако воплощению этого плана в жизнь мешало одно существенное обстоятельство. Любое из задуманных Генри II действий, за исключением манипуляций с троном суверенной Англии, безусловно, требовало одобрения короля Франции как сюзерена перечисленных земель. Добиться же согласия от Луи VII, до глубины души оскорбленного безвозвратной потерей Аквитании, было задачей трудновыполнимой.

Чтобы преодолеть противодействие короля Франции, как раз и понадобился Ричард, единожды счастливо избежавший брачных уз из-за расстройства помолвки с дочерью графа Барселонского. Генри II предложил Луи VII обручить их детей – будущего герцога Аквитанского и французскую принцессу Адель, которую англичане, обычно переиначивающие все на свой лад, звали Алисой. Он рассчитал точно – король Франции не мог отказаться от надежды восстановить контроль над утерянным герцогством, хотя бы и такой призрачной, поскольку в любом другом случае ему не светило вообще ничего.

В марте 1168 года Генри II отправился на переговоры с Луи VII, но сына, игравшего немалую роль в затеянной им комбинации, с собой не взял. Ричард по-прежнему оставался с Алиенорой в Пуату. Как вскоре выяснилось, это было не самым мудрым решением с точки зрения безопасности мальчика и его матери.

Одна из главных проблем Аквитании заключалась в том, что жившие здесь сеньоры в большинстве своем обладали типичным для южан склочным и независимым характером. Такая характеристика полностью подходила к могущественным аристократическим семьям Лузиньянов и Тайферов графов д’Ангулем, чья вассальная верность герцогам Аквитанским была весьма сомнительной. Малейший повод мог подтолкнуть их к мятежу, а конфликтовать с ними было делом опасным. Принадлежавшие им замки, а также замки их вассалов располагались таким образом, что позволяли перекрыть пути сообщения между главными городами герцогства – Пуатье, Сентом, Бордо и портом Ла-Рошель.

Лузиньяны уступали графам д’Ангулем в богатстве и могуществе, но они были куда более непримиримо настроены к своему новоявленному анжуйскому повелителю. Им показалось хорошей идеей использовать отъезд Генри II на переговоры как удобный повод к восстанию и попытаться силой добиться независимости. 27 марта 1168 года в Пуату произошла стычка. Аквитанскими отрядами командовал военный советник герцогства Патрик де Солсбери граф Уилтширский[50], а мятежниками – братья Жоффруа и Ги де Лузиньяны. В этом бою опытный полководец и воин Патрик де Солсбери был убит.

Гибель аквитанского военачальника выглядела крайне подозрительно. Главным образом в сражениях гибли простолюдины, рыцаря от тяжелых ран защищали шлем и кольчуга. Кроме того, убийство знатных воинов было не в обычае, их стремились взять в плен, чтобы получить немалый выкуп в обмен на возвращение свободы. Лузиньяны пытались оправдаться тем, что на них предательски напали во время мирных переговоров, что они лишь защищались, что гибель графа Уилтширского – не более чем трагическая случайность. Однако их противники, в том числе юный племянник графа Уильям Маршал[51], рассказывали совсем другую историю. По их словам, на Патрика де Солсбери напали из засады и поразили его ударом в спину, даже не дав ему возможности обнажить оружие. Уильям Маршал был очевидцем событий, сражался рядом с дядей, в буквальном смысле слова задавлен массой нападавших, ранен ударом меча в спину и взят в плен.

Он происходил из семьи, представители которой были известны своей доблестью и отвагой. Его отец, маршал Джон ФицГилберт во время войны за трон Англии сражался на стороне Мод Императрицы и командовал гарнизоном замка Ньюборо. Уильям, которому тогда исполнилось всего пять лет, по несчастливому стечению обстоятельств оказался в руках врагов. Стивен Блуаский, используя мальчика как заложника, угрожал его убить, если замок не капитулирует. Однако ФицГилберт наотрез отказался сдаться и приказал передать королю Стивену: «Сыновей можно родить еще». Несмотря на такой дерзкий ответ, тот проявил великодушие и пощадил ребенка, который стал впоследствии одним из самых знаменитых рыцарей и верно служил четырем английским королям.

Свидетельством Уильяма Маршала было трудно пренебречь, и над головой Лузиньянов сгустились тучи.

* * *

Вспыхнувший во владениях Генри II мятеж встревожил короля не на шутку. И немудрено – главный замок смутьянов находился всего в 25 километрах к юго-западу от Пуатье, где находились Ричард с Алиенорой. Генри II бросил все дела и поспешил вернуться в Аквитанию, поручив продолжать переговоры с Луи VII своим доверенным советникам.

Король Франции не был столь же сильно заинтересован в заключении договора, как его оппонент, но до поры до времени не возражал, поскольку не располагал вескими доводами против предлагаемого альянса. Он уже согласился на помолвку Ричарда и Адели, но тут судьба подкинула ему превосходный шанс смахнуть с шахматной доски фигуры, расположившиеся не самым выгодным для него образом, и обратить внутреннюю смуту в Анжуйской империи себе на пользу

Луи VII сделал вид, что оскорблен неожиданным отъездом Генри II и немедленно вошел в контакт с пуатевинскими мятежниками. Впрочем, нельзя исключать, что он с самого начала был полностью в курсе их планов и вел двойную игру. Король Франции принял в Бурже посланников Лузиньянов и заключил с ними союз. Он обещал всячески поддерживать повстанцев, в том числе в случае необходимости и военной силой. Мятежники, со своей стороны, обязались вести боевые действия против Генри II и не заключать с ним мира без согласия Луи VII.

Король Франции не испытывал никаких добрых чувств к своему сопернику, более удачливому как в любви, так и в политике. Король Англии не был настроен столь же враждебно, но скандальные обстоятельства гибели его лучшего военачальника сильно осложняли достижение примирения. Тем не менее, одержимый своей идеей разделить земли между наследниками, он был готов пойти на серьезные уступки и даже вернуть Лузиньянам владения, которые успел у них захватить. Однако Луи VII не сделал встречного шага и, более того, завел речь о расторжении помолвки Ричарда и Адели.

Конференция, собравшаяся в Ла-Ферте-Бернар в июле 1168 года с целью урегулировать разногласия между королями, прошла в атмосфере взаимных подозрений и закончилась безрезультатно. Английскую делегацию неприятно поразило присутствие во французском стане посланцев из Гаскони и Пуату, которые тем самым открыто противопоставили себя герцогам Аквитанским, игнорируя принесенную ими вассальную присягу. Такая явная демонстрация политических пристрастий части знати сулила в будущем Ричарду, которому твердо была обещана Аквитания, непростые времена.

После неудавшейся попытки примирения волнения в Пуату и Гаскони продолжились. Военные действия с переменным успехом тянулись всю вторую половину 1168 года, чему в немалой степени способствовала французская помощь мятежникам. В конце концов Генри II удалось одержать верх над Лузиньянами и, как следствие, над оказывавшим им покровительство Луи VII. В распоряжении главы Анжуйской империи находилось гораздо больше ресурсов – как финансовых, так и людских. Он мог позволить себе не только принимать на службу большие отряды наемников, но и подкупать вассалов короля Франции, чтобы они сохраняли нейтралитет и не оказывали помощи своему сюзерену. Позицию сторонних наблюдателей за щедрую мзду заняли Филипп Эльзасский граф Фландрский, его младший брат Матиас, супруг графини де Булонь, и Тибо Добрый граф де Блуа.

Луи VII пребывал в расстроенных чувствах. С грустным юмором, но весьма точно описывая политическую ситуацию в современной ему Европе, он изливал душу английскому хронисту, приближенному короля Англии и участнику переговоров Уолтеру Мапу.

Случилось мне провести некоторое время в Париже с королем [Луи VII. – В.У.], и когда он обсуждал со мной богатства королей, то сказал между прочим: «Как различно достояние королей, так отличается оно большим многообразием. Драгоценные камни, львы, леопарды и слоны составляют богатство короля Индии; золотом и шелковыми тканями гордятся император Византии и король Сицилии. Но нет у них мужей, способных на что-то кроме болтовни, так что для войны они не годны. У императора Римлян, которого называют императором Аллеманов, есть умеющие обращаться с оружием мужи и боевые кони, но нет ни золота, не шелка, ни иного богатства. Ибо Карл Великий, отвоевав эту землю у сарацинов, во имя Христа отдал все, кроме крепостей и замков, архиепископам и епископам, которых он поставил в обращенных городах. Но твой владыка король Англии, который ни в чем не испытывает недостатка, владеет людьми, конями, золотом и шелками, драгоценными камнями, фруктами, дикими зверями и всем прочим. У нас же во Франции нет ничего, кроме хлеба, вина и веселья». Это слово я оценил, ибо сказано оно было вежливо и правдиво[52].

В конце концов мир все-таки был заключен. В январе 1169 года в Монмирае Генри II возобновил свой оммаж Луи VII за континентальные владения. Вслед за ним принесли оммаж королю Франции два его старших сына: Анри – за Нормандию, Анжу и Мэн, Ричард – за графство Пуату и герцогство Аквитанское. Обручение Ричарда с Аделью, находившееся на грани срыва, также состоялось. Впрочем, выглядело оно немного странно, поскольку никакого приданого за невестой предусмотрено не было. Генри II получил опекунство над Аделью и отправил ее в Англию. Ричард свою суженую практически не видел и не испытывал к ней ровно никаких чувств, так как она оставалась для него совершенно чужим человеком.

* * *

Генри II в принципе остался доволен условиями Монмирайского договора. Оммаж, который он в качестве главы Анжуйской империи принес королю Франции за графство Анжуйское, герцогство Нормандское и герцогство Аквитанское, совершенно его не тяготил, ибо воспринимался им как формальная демонстрация личной преданности сюзерену. Генри II вовсе не считал, что его владения являются французскими ленами и не считал себя вассалом короля Франции в том узком смысле, который вкладывался в этот термин в более поздние времена.

Обязательств по конкретным повинностям он на себя не принимал – оммаж не подразумевал ни обычных финансовых и военных обязанностей, ни обязанности участвовать в королевских советах. Навязать же ему что-то сверх договора Франция, которая была явно слабее, никак не могла. У нее не было даже никаких рычагов для контроля за выполнением анжуйцем условий договора. Все выглядело так, будто она бросила своих союзников на произвол судьбы.

Поскольку Луи VII не стал сопротивляться его планам по разделу владений, Генри II сделал вид, что примирился с пуатевинскими мятежниками и пообещал возместить им ущерб, понесенный за время военных действий. Но он не обменялся с ними положенным поцелуем мира, чтобы иметь полное право на месть, от мысли о которой отказываться не собирался.

Итак, Генри II раздал владения своим детям, которые принесли за них оммаж не только королю Франции, но и ему самому. Однако этот акт был чистой формальностью. Генри II вовсе не собирался отказываться от управления этими землями, что его сыновья очень скоро почувствовали на своей шкуре. В первую очередь неприятное открытие предстояло сделать Ричарду. По малолетству он не мог всерьез рассчитывать на то, что ему доверят самостоятельно править герцогством, однако мальчик надеялся, что власть возьмет в руки его мать Алиенора, как герцогиня в своем праве. Однако на деле все вышло иначе.

Весну и начало лета 1169 года Генри II карал тех сеньоров, которые осмелились бросить вызов власти Анжуйской империи. Он без всякой жалости штурмовал и разрушал их замки. Решительная операция по устрашению врагов принесла свои результаты: Гийом VI Тайфер граф д’Ангулем и Одебер IV граф де Ла-Марш предпочли подчиниться, сохранив жизни. Их более упорный подельник Робер де Сейяк был схвачен и окончил свои дни в тюрьме.

После подавления мятежа Генри II не торопился покинуть Аквитанию. В 1170 году он взялся устраивать брак своей 12-летней дочери Элеоноры с Альфонсо VIII королем Кастилии, желавшим приобрести в лице английского короля союзника против Наварры. Параллельно Генри II деятельно готовился к кампании против Оверни. Бросал он взоры и в сторону Берри, во всеуслышание заявляя, что архиепископство Буржское, несомненно, относится к герцогству Аквитанскому.

В июне того же года Генри II короновал своего старшего сына Анри короной Англии, назначив, таким образом, наследника еще при своей жизни. Так было принято во Франции для пресечения после смерти монарха раздоров между претендентами на его трон. Поскольку оба короля теперь носили не только одинаковый титул, но и одно имя – Анри, или в английском варианте Генри, – то отца стали именовать Старым Королем, а сына – Молодым Королем.

Бурную деятельность Генри II прервала тяжелая болезнь, которая в августе 1170 года приковала его к постели. Полагая, что смерть близка, он подтвердил свои территориальные распоряжения, сделанные в Монмирае, в том числе и передачу Ричарду власти над Аквитанией. Король выразил желание, чтобы его похоронили среди холмов Мон-д’Амбазак в Лимузене, в Гранмонском аббатстве, которому он покровительствовал.

Однако через некоторое время болезнь отступила. По выздоровлении Старый Король совершил паломничество в Рокамадур, что в Керси. Там, в часовне Нотр-Дам Генри II вознес молитву перед статуей Черной Мадонны Рокамадурский. Затем король отправился взглянуть на меч, торчавший из скалы неподалеку от часовни. По одной из местных легенд это оружие принадлежало самому Роланду: это якобы и был легендарный Дюрандаль, заброшенный после битвы в Ронсевальском ущелье в далекий Рокамадур архангелом Михаилом, чтобы славное оружие не досталось неверным.

Все время, пока отец сражался, интриговал и болел, Ричард занимался с матерью сугубо мирными делами. Так, в 1171 году они основали монастырь Святого Августина в Лиможе, заложив первый камень в его фундамент. Обитель стала первым объектом, на котором деятельность Ричарда оставила свой неизгладимый отпечаток. К сожалению, до наших дней она не сохранилась: после разгона Парижской коммуны, около 1872 года, ее превратили в казармы, а в 1940 году окончательно снесли.

Глава вторая
Граф де Пуатье, или Война без любви

Безмятежное детство Ричарда под крылом матери закончилось стремительно, буквально вытолкнув его в пору беспокойной юности. Накануне своего пятнадцатилетия, 11 июня 1172 года, он был официально провозглашен герцогом Аквитанским и графом де Пуатье. Церемония прошла в церкви аббатства Сен-Илер-де-Пуатье – той самой, где четырьмя годами ранее был похоронен убитый при подозрительных обстоятельствах военачальник Патрик де Солсбери граф Уилтширский. Жоффруа дю Брёй, аббат монастыря Сен-Пьер-де-Вижуа, подробно описал весь обряд.

В то время король Генри Старший передал герцогство Аквитанское сыну Ричарду по воле его матери. Затем в воскресенье после Пятидесятницы в церкви Сен-Илер-де-Пуатье [Святого Илария Пиктавийского. – В.У.], согласно обычаю, он был посажен в кресло аббата[53]. Епископы Бертрам Бордоский и Жан Пуатевинский подали ему копье со штандартом, а процессия затянула: «O princeps egregie!»[54] – позаимствованный у святого Марциала респонсорий… Спустя некоторое время Ричард вступил в Лимож, город встретил его процессией, ему надели перстень святой Валерии[55], и все провозгласили его новым герцогом[56].

Пожалование герцогского титула Ричарду было лишь формальностью – такой же, как возведение его старшего брата в сан короля Англии. Законной носительницей титула оставалась Алиенора, а вся реальная власть в Аквитании по-прежнему находилась в руках Генри II. Именно он именовался в хартиях герцогом Аквитанским, а Ричарда чаще называли младшим титулом – графом де Пуатье.

В феврале 1173 года Ричард в своем новом статусе, сопровождаемый матерью, прибыл в Клермон-Ферран, столицу Оверни. Там Генри II собрал под разными предлогами весь цвет европейской знати. Умберто III граф Савойский приехал для обсуждения деталей помолвки своей наследницы Алисы с младшим сыном повелителя Анжуйской империи. Альфонсо II Целомудренный король Арагона и Реймон V граф Тулузский явились, чтобы просить Генри II выступить третейским судьей в их давнем споре о том, кому должны приносить оммаж Сердань, Фуа и Каркассон. В качестве наследника английской короны в Клермон-Ферран прибыл также и Анри Молодой Король.

Генри II пригласил всех собравшихся, а также Санчо VI Мудрого короля Наварры на большой съезд в Лимож. Там 25 февраля 1173 года в торжественной обстановке Реймон V принес оммаж за графство Тулузское сначала Генри II, затем его старшему сыну и наследнику Анри Молодому Королю, и в заключение – своему непосредственному, хоть и номинальному сеньору Ричарду герцогу Аквитанским.

Это масштабное собрание было задумано для достижения сразу нескольких важных целей. Во-первых, Генри II на какое-то время уладил конфликт с Реймоном V. Фактически он отказался от прямых притязаний на графство Тулузское, так как согласился, чтобы оно находилось в вассальной зависимости от Анжуйской империи.

Во-вторых, ему настоятельно требовалось любым способом загладить свой колоссальный просчет, допущенный вольно или невольно, ибо над ним довлело обвинение, вызвавшее потрясение по всей Европе. Мало кто сомневался, что именно по наущению Генри II его придворные рыцари в конце 1170 года убили Томаса Бекета архиепископа Кентерберийского. Прелата, открыто противопоставившего себя королю, зарубили прямо на ступенях, ведущих к алтарю собора в Кентербери. Чтобы заставить злые языки умолкнуть, Генри II необходимо было продемонстрировать, что он по-прежнему пользуется уважением высшей знати Европы, которая доверяет ему и прислушивается к его решениям.

И, наконец, третья причина также была сугубо пропагандистской. Генри хотел, чтобы его главный соперник – Луи VII король Франции – воочию убедился в единстве большой анжуйской семьи и в готовности союзных ей соседей поддержать ее. Спектакль удался на славу, высокий престиж повелителя Анжуйской империи был безоговорочно признан всеми.

Однако ни устроитель этого действа, ни зрители не могли знать, что торжество Старого Короля подходит к концу, и члены столь сплоченного клана вскоре вцепятся в глотки друг другу как злейшие враги. Наступало смутное время.

* * *

Не успела еще завершиться церемония принесения оммажа, как Реймон V граф Тулузский испросил у Генри II личную аудиенцию. Уединившись с королем, он сообщил ему, что имеет неоспоримые свидетельства заговора, который Алиенора с сыновьями составила против своего мужа. Знавший толк в интригах граф логично полагал, что любые трения между Анжу и Аквитанией будут ему на пользу.

Удар был силен, но нельзя сказать, что Генри II не ожидал чего-либо подобного. Раздражение и враждебность в семейных отношениях нарастали уже давно, и подогревала их авторитарная политика самого короля. Наделяя своих сыновей титулами, он проигнорировал, к примеру, интересы младшего сына Жана[57], справедливо полагая, что пятилетнему несмышленышу рановато обзаводиться собственными владениями. Отец еще пошутил, дав мальчику забавное, как ему казалось, прозвище – Безземельный.

Забегая вперед, надо признать, что, данное шутки ради, оно оказалось пророческим. Когда ребенок вырос и стал королем Англии Джоном, он не только бездарно разбазарил континентальные владения Анжуйской империи, но и постепенно терял власть над английскими землями. В конце концов восставшие английские бароны вынудили его подписать унизительную Великую хартию вольностей, ограничивавшую королевскую власть.

Однако вполне рациональное пренебрежение, проявленное к младшему отпрыску, стало миной, подведенной под семейное согласие. Как оказалось, именно в нем таились истоки конфликта, расколовшего Анжуйский дом. После помолвки отец невесты безземельного принца, Умберто граф Савойский, поинтересовался у Генри II, какое обеспечение король полагает необходимым дать ее будущему супругу, чтобы привести его фактический статус в соответствие с высоким происхождением. Генри пообещал передать Жану три замка – Шинон, Лудан и Мирбо.

Этот вроде бы невинный жест взбесил Анри Молодого Короля – тот хоть и носил в отличие от брата несколько громких титулов, но обладал ими чисто формально. Никаких материальных благ в его руках сосредоточено не было, всем единолично распоряжался отец. Обидой Молодого Короля не преминул воспользоваться Луи VII, который пристально следил за обстановкой в Анжуйской империи и использовал шанс внести разлад в семью своего соперника, получив тем самым серьезные политические выгоды. Анри был женат на его дочери Маргарите, и король Франции постарался настроить сына против отца мягко, по-родственному. Тесть с зятем встретились на нормандской границе. Луи VII не пришлось приложить много усилий, чтобы убедить Молодого Короля в его неотъемлемом праве потребовать от Генри II хотя бы части тех владений, титулами которых он номинально пользовался. Естественно, отец наотрез отказал сыну, и с этого момента между ними началась открытая вражда. Взаимная неприязнь доходила до того, что они не могли встретиться даже ненадолго, чтобы между ними не разразилась ссора.

Когда Генри II узнал от графа Тулузского о заговоре, он покинул Лимож под предлогом охоты, приказав привести свои замки в состояние боевой готовности. Король направился на север, забрав с собой старшего сына. Но ночью в Шиноне, пока отец спал, Анри сбежал ко двору Луи VII. Генри II никак не думал, что сын столь дерзко и открыто выступит против него, и был по-своему прав – в одиночку Молодой Король не нашел бы в себе достаточно мужества выступить против могущественного повелителя Анжуйской империи. Просчитался Генри потому, что до поры до времени не понимал, кто в действительности является главной пружиной мятежа.

Несмотря на то что граф Тулузский предупреждал его об участии в заговоре Алиеноры Аквитанской, король не придал этому должного значения, поэтому оставил Ричарда и его брата Жоффруа на попечении матери. Он не верил в то, что жена может открыто пойти против мужа. Это неудивительно – даже многоученый хронист Ральф де Дисето не смог найти в истории ни одного такого прецедента, хотя отыскал более тридцати случаев, когда дети восставали против своих отцов.

Генри II не учел, что властная и гордая Алиенора в первую очередь была герцогиней Аквитанской, а уже во вторую – супругой графа Анжуйского и короля Англии. Именно Алиенора поощряла бунт Анри Молодого Короля. Именно она послала Ричарда и Жоффруа присоединиться к их брату при французском дворе, в то время как сама призвала пуатевинцев к оружию.

* * *

Для современников также не было никакой тайны в том, кто в действительности являлся движущей силой заговора. В первую очередь это была Алиенора, во вторую – Луи VII. Возмущенный прежде всего столь откровенным пренебрежением брачными узами, Ротру де Бомонт архиепископ Руанский возлагал всю вину в конфликте на неверную супругу. Он подозревал, что его красноречия будет недостаточно для увещевания герцогини Аквитанской, поэтому поручил составить письмо к ней известного богослова и поэта Пьера де Блуа.

Поскольку супружеская пара становится единой плотью, то необходимо, чтобы союз тел сопровождался единством духа и подчинением по согласию. Женщина, не подчиняющаяся мужу, нарушает законы природы, заповедь Апостола и установление Евангелия: «Муж есть глава жены» [Еф. 5:23]. Женщина создана из мужчины, соединена с мужем, подчинена власти мужа. Поэтому мы все горько плачем о распространенной и прискорбной жалобе на то, что вы, будучи благоразумнейшей женщиной, оставили мужа. Одна половина разлучается с другой, тело не служит голове. Мало того, намного хуже, что вы позволяете детям владыки короля и вашим восстать против отца, как мог бы справедливо сказать пророк: «Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против Меня» [Ис. 1:2]. О, если бы перед наступлением последнего часа наших дней, говорит другой пророк, земля закрыла бы наши лица, чтобы не видели мы этих грехов![58] Мы знаем, что, если вы не вернетесь к своему мужу, то будете причиной всеобщего бедствия. И то, что сейчас единственно ваша вина, обратится во всеобщий ущерб. Поэтому возвратитесь, блистательная королева, к своему мужу и нашему владыке, так как вашим примирением страдающие обретут умиротворение, а с вашим возвращением вернется ко всем радость. Если наши молитвы не повлияют на вас, то пусть обеспокоят по крайней мере скорбь народа, угрожающие церкви притеснения и запустение королевства. Ибо или правда лжет, или «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет» [Лк. 11:17]… Мы не можем пренебречь законностью. Либо вы вернетесь к своему мужу, либо мы будем связаны каноническим правом и добьемся церковного осуждения; мы заявляем это с неохотой, но если вы не раскаетесь, то мы с болью и слезами сделаем это[59].

В отличие от высокопоставленного прелата хронисты – тоже, между прочим, лица духовного звания – обвиняли в раздоре не только могущественную герцогиню, но и не менее могущественного короля. В своем труде Gesta Henrici Роджер из Хаудена возложил главную ответственность как раз на Луи VII. Однако при этом он не решился покрывать ни Алиенору, ни ее влиятельнейшего советника, дядю по матери Рауля де Шательро сеньора де Фай-ла-Винёз, вовлеченного во все интриги племянницы.

Вдохновителями этой гнусной измены выступили Луи король Франции, а также, как говорили некоторые, сама Алиенора королева Англии и Рауль де Фай. Вышеупомянутая королева при этом держала в то время опеку над своими сыновьями Ричардом герцогом Аквитанским и Жоффруа графом Бретонским. Она отправила их во Францию к Молодому Королю, их брату, чтобы они противостояли королю – своему отцу[60].

Другой английский хронист, монах-бенедиктинец Джервейз Кентерберийский, выступил со своими обвинениями более откровенно и прямолинейно. Он не стал прибегать к фигурам умолчания, не ссылался на слухи, а прямо заявил о виновности Алиеноры, хотя и признал за ней немалые достоинства.

Молодой Король не только решился прекословить [отцу], но даже не спросив разрешения у отца, ночью бежал. Его братья Ричард и Жоффруа также бежали. Сама королева Алиенора, сменив свое женское платье [на мужское], скрылась, но была схвачена и помещена под строгий арест. Как было сказано, на самом деле все это было устроено ее хитростью и организовано ее советами. Ибо она была весьма мудрой женщиной, знатного рода, но отличалась непостоянством[61].

Единодушие современников не оставляет места для сомнений в том, что инициатива заговора исходила от Алиеноры Аквитанской. Да и кто другой, кроме любимой матери, мог заставить пятнадцатилетнего Ричарда восстать против отца? Только она обладала таким влиянием на юного графа де Пуатье, которому этот мятеж совершенно не был нужен и который был вовлечен в него ради чужих интересов. Но зачем на открытое восстание решилась сама Алиенора?

Мнения по этому поводу ходили разные. Одни говорили, что до крайности ее довели супружеские измены Генри II, кульминацией которых стало открытое сожительство короля с Розамундой де Клиффорд. Но на истинный мотив это похоже мало: зачем было ждать так долго, если прелюбодейная связь началась, скорее всего, еще в 1166 году? Другие считали, что мятеж возник из-за политических, а не личных мотивов – в своей непомерной гордыне Алиенора не стерпела, что муж вольно или невольно отодвинул ее на второй план. Впрочем, и такое толкование весьма сомнительно и также не объясняет, почему королева решила взбунтоваться именно в 1173 году.

На самом деле, она была крайне недовольна наметившейся тенденцией к потере Аквитанией независимости. Ее возмущала та легкость, с которой король оставил притязания на графство Тулузское и самочинно признал его вассалитет. Если уж на то пошло, это было прерогативой Алиеноры как герцогини в своем праве – отказываться или нет от земель, на которые именно она, а вовсе не ее муж – граф Анжуйский, имела неоспоримое право.

Оммаж, принесенный в Лиможе Реймоном V графом Тулузским, стал несомненным триумфом Генри II, но столь же бесспорным проигрышем Алиеноры, которая усмотрела в этом шаге лишь попытку лишить ее части потенциальных владений. А клятва верности, принесенная Реймоном не только герцогу Аквитанскому, но и Молодому Королю как номинальному повелителю Англии и наследнику Анжуйской империи, со всей очевидностью продемонстрировала желание Генри II уничтожить остатки независимости Аквитании.

Ни гордой Алиеноре, ни заносчивой пуатевинской знати такой поворот событий понравиться не мог. Список сеньоров, поддержавших мятеж, был весьма внушителен: Гийом Тайфер граф д’Ангулем, Жоффруа и Ги де Лузиньяны, их кузен Жоффруа де Ранкон сеньор де Тайбур, Гийом IV де Ларшевек сеньор де Партене. К комплоту сразу же примкнул советник королевы Рауль де Шательро сеньор де Фай-ла-Винёз. Единственным, кто воздержался от выступления против Генри II, был сильно пострадавший от войск короля Англии в 1168 году Жоффруа IV виконт де Туар.

* * *

Послушный воле матери, весной 1173 года Ричард прибыл к великолепному двору, который Луи VII держал в Париже. Присутствие графа де Пуатье в столице Франции означало, что он сделал выбор, приняв сторону Алиеноры и братьев Анри и Жоффруа против своего отца. Таким образом, Ричард перешагнул линию, отделявшую мирную жизнь от того, что поэт назвал «войной без любви» – la guerre senz amur.

Вас и сына разделил смертной ненависти яд
По ее вине в земле много рыцарей лежат.
Кони бродят – седоки больше их не тяготят.
Много сломанных щитов, много рассеченных лат.
Зря инвеститурой той вы задумали украсть
Волю сына своего – отобрали силы часть.
Править доле он не мог, пошатнулась его власть.
Без любви война. И Бог был ее готов проклясть[62]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Издатель Itinerarium Уильям Стаббс взял эту фразу в кавычки, предполагая, что она представляет собой цитату. Однако ее источник мне найти не удалось. Предположительно, она имеет какое-то отношение к римскому императору Титу Флавию Веспасиану, с которым по щедрости сравнивается Ричард.

Вернуться

2

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 143.

Вернуться

3

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 242, 249.

Вернуться

4

Ibn-Alatyr. Extrait de la Chronique Intitulée Kamel-Altevarykh / Recueil des historiens des croisades: Historiens orientaux. T. II. Paris, 1887. P. 43.

Вернуться

5

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 328–329 (12224–12256).

Вернуться

6

Poetra Nova of Geoffrey of Vinsauf / Transl. by M. Nims. Toronto, 1967. P. 28.

Вернуться

7

The Political Songs of England from the Reign of John to that of Edward II / Ed. by T. Wright. London, 1839. P. 128.

Вернуться

8

Chronica Albrici Monachi Trium Fontium // Monumenta Germaniae Historica / Ed. by G. Pertz. Vol. 23. Leipzig, 1925. P. 869.

Вернуться

9

Vita Edwardi Secundi / Ed. and transl. by W. Childs. Oxford, 2005. P. 68.

Вернуться

10

Polydore Vergil. Urbinatis Anglica Historia. Liber XIV. 1649. P. 340.

Вернуться

11

Speed J. The History of Great Britaine under the Conquests of Ye Romans, Saxons, Danes and Normans. London, 1614. P. 473.

Вернуться

12

Гийом (Вильгельм) Бастард (1027/1028–1087) – с 1035 г. герцог Нормандский под именем Гийома II, с 1066 г. король Англии под именем Уильяма I Завоевателя. Автор является принципиальным противником устоявшейся традиции «латинизировать» имена европейских монархов – Генрих, Иоанн, Людовик и т. д. – вне зависимости от их реального произношения и национальной принадлежности носителей.

Вернуться

13

Daniel S. The Collection of the History of England. London, 1621. P. 107.

Вернуться

14

Джеймс (Яков) I Стюарт (1566–1625) – король Шотландии с 1567 г. и первый король Англии из династии Стюартов с 1603 по 1625 г.

Вернуться

15

Creighton L. Life of Edward the Black Prince. London, 1877. P. 185.

Вернуться

16

Baker R. A Chronicle of the Kings of England from the Times of Romans Government, unto the Death of King James. London, 1684. P. 67.

Вернуться

17

Как правило, даже в научной отечественной литературе английские титулы переводятся безо всякого внимания к их оригинальному написанию – герцог Малборо, граф Уилтшир. Однако такой упрощенный подход в корне не верен. Ведь по-английски они пишутся как Duke of Marlboro и Earl of Wiltshire. Частица of, соответствующая французской de, подчеркивает принадлежность указанного владения к титулу и требует перевода либо как «граф Уилтширский», либо как «граф Уилтшира». Подобная тонкость была бы не столь существенна, если бы у англичан параллельно не использовалась и другая форма титулообразования, где имя собственное не обозначало названия владения, а представляло собой просто-напросто фамилию носителя. Естественно, частичка of там отсутствовала, а в этом случае и перевод должен быть иным: Earl Rivers – граф Риверс или Lord Clifford – лорд Клиффорд. Встречаются и более сложные случаи, например: Lord Mortimer of Wigmore – или соответственно лорд Мортимер Уигморский в русской интерпретации.

Похожим правилам, несомненно, должны подчиняться и переводы прозвищ. К примеру, John of Gaunt – Джон Гонтский, но Henry Bolingbroke – Генри Болингброк. Помимо прочего, непонятно почему у нас принято смягчать в английских именах букву «л», которая в английском языке всегда твердая – Мальборо, Кромвель, Вудвиль. На самом деле они Малборо, Кромвелл и Вудвилл.

Вернуться

18

Churchill W. Divi Britannici: Being a Remark Upon the Lives of all the Kings of this Isle, from the Year of the World 2855 unto the year of Grace 1660. London, 1675. P. 215–216.

Вернуться

19

Rapin P. Historie d’Angleterre. T. I. 1740. P. 230.

Вернуться

20

Hume D. The History of England from the Invasion of Julius Caesar to the Abdication of James the Second, 1688. Vol. I. Boston, 1740. P. 391.

Вернуться

21

Gibbon D. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. Vol. VI. London, 1906. P. 350–351.

Вернуться

22

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. xvii.

Вернуться

23

Markowski M. Richard Lionheart: bad king, bad crusader? // Journal of Medieval History. Vol. 23. No. 4. 1997. P. 363, 364.

Вернуться

24

Воинственный король (лат.).

Вернуться

25

Prestwich J.O. Richsrd Coeur de Lion: Rex Bellicosus // Accademia Nazionale dei Lincei. Vol. 253. 1981. P 15.

Вернуться

26

Gillingham J. Richard the Lionheart. New York, 1978. P. 285.

Вернуться

27

France J. Western Warfare in the Age of the Crusades 1000–1300. London, 1999. P. 142–143.

Вернуться

28

Brundage J.A. Richard Lion Heart. New York, 1974. P. 258, 263.

Вернуться

29

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 62 (2309–2314).

Вернуться

30

Giraldus Cambrensis. Topographia Hibernica // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.F. Dimock. Vol. V. London, 1867. P. 195–196.

Вернуться

31

Шарль (Карл) II Лысый (823–877) – первый король Западно-Франкского королевства (с 843 г.), король Швабии (831–833 гг.), Аквитании (839–843, 848–854 гг.), Лотарингии (с 869 г.), Прованса (с 875 г.), Италии (с 876 г.), император Запада (с 875 г.) из династии Каролингов.

Вернуться

32

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 301–302.

Вернуться

33

На самом деле впервые родовое имя Плантагенета принял только Ричард 3-й герцог Йоркский в 1460 г. Его предки из Анжуйской династии получили это наименование от историков лишь постфактум.

Вернуться

34

Трубадуры (оксит. trobador, фр. troubadour) – сочинители и исполнители окситанской лирической поэзии. В Северной Франции их называли труверами (фр. trouvère).

Вернуться

35

Giraldus Cambrensis Gemma ecclesiastica // Giraldus Cambrensis Opera. Vol. II / Ed. by J.S. Brewer. London, 1862. P. 216–217.

Вернуться

36

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. I / Ed. by R. Howlett. London, 1884. P. 93.

Вернуться

37

Бернар де Фонтен (1091–1153) – богослов, мистик, аббат цистерцианского аббатства Клерво, наставник Бернардо Паганелли, ставшего впоследствии папой Евгением III. Причислен к лику святых в 1174 г., почитается католической церковью как Учитель Церкви.

Вернуться

38

Термин «крестовый поход» появился гораздо позже, вероятно, в XVII в. Современники войн за Святую землю и Гроб Господень использовали другие определения – «странствование», «паломничество» и др.

Вернуться

39

Используя привычное уху имя Ричарда, необходимо помнить, что по происхождению мальчик был анжуйцем, как и вся его семья, а следовательно, назван он был на французский манер – Ришаром.

Вернуться

40

Жиронда – эстуарий рек Гаронна и Дордонь, выходящий в Бискайский залив.

Вернуться

41

Rooney C. An Annotated Translation of the Letters of John of Salisbury: Letters 107–135. Chicago, 1943. P 50.

Вернуться

42

Malmesbury W. Gesta regum Anglorum. Vol. II / Ed. by T.D. Hardy. London, 1840. P. 670.

Вернуться

43

«Песня об удачливой любви», перевод со старопровансальского А.Г. Наймана.

Вернуться

44

Lewis C.S. The Allegory of Love: a Study in Medieval Tradition. London, 1938. P. 3–4.

Вернуться

45

Куртуазная любовь (оксит. fin’amor, фр. amour courtois, англ. courtly love) – средневековая европейская концепция любви, получившая распространение, как считается, в среде знати, особенно Южной Франции. Сам термин был введен Гастоном Пари в 1833 г. на основе устной традиции.

Вернуться

46

Andreae Capellani regii Francorum De amore libri tres. / Ed. by E. Trojel. Havniae, 1892. P. 290.

Вернуться

47

Имя Розамунда созвучно латинскому выражению «Роза мира» (Rosa Mundi).

Вернуться

48

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1876. P. 293.

Вернуться

49

Chanson de geste (старофр. «Песня о героических подвигах») – тип средневековой эпической поэмы в стихах, исполнявшийся менестрелями и жонглерами, странствующими профессиональными исполнителями невысокого социального происхождения.

Вернуться

50

Патрик де Солсбери (ок. 1122–1168) был возведен Мод Императрицей в достоинство графа Уилтширского в первой половине 1140-х гг. Однако по каким-то причинам во многих хартиях он именуется графом Солсберийским или просто графом Патриком.

Вернуться

51

Уильям (1146/1147–1219), будущий 1-й граф Пемброкский, носил прозвище «Маршал» (англ. William the Marshal, фр. Guillaume le Maréchal), так как его предки занимали наследственную должность лорда-маршала Англии. Со временем прозвище превратилось в фамильное имя.

Вернуться

52

Gualteri Mapes. De nugis cerialium / Ed. by T. Wright. Camden Society, 1850. P. 215–216.

Вернуться

53

Графы де Пуатье формально считались аббатами Сен-Илер. Во время описанной церемонии Ричард символически получил и графский титул, и церковную должность.

Вернуться

54

O princeps egregie (лат.) – «О, благородный государь!».

Вернуться

55

Символический знак обручения с аквитанской первомученицей сятой Валерией Лиможской, обозначавший введение в сан герцога Аквитанского.

Вернуться

56

Geoffroy de Vigeois. Chronica Gaufredi coenobitae monasterii D. Martialis Lemovicensis, ac prioris Vosiensis coenobii / Rerum Aquitanicarum collectio, novae bibliothecae manuscriptor librorum. Т. II / Ed. P. Labbe. Paris, 1657. P. 318–319.

Вернуться

57

Жан (Джон, Иоанн) Безземельный (1167–1216) – анжуйский принц, затем король Англии (1199–1216). Четвертый сын короля Генри II Английского. Свое детство он провел в Анжу и не имел серьезных видов на трон, куда попал лишь благодаря стечению обстоятельств. С малых лет был известен под именем Jean sans Terre – Жан Безземельный.

Вернуться

58

Происхождение цитаты мною не установлено.

Вернуться

59

Rotrodi, Rotomagensis archiepiscopi, epistolae // Recueil des Historiens des Gaules et de la France. T. XVI. Poitiers, 1878. P. 630.

Вернуться

60

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis / Ed. W. Stubbs. Vol. I. London, 1867. P. 42.

Вернуться

61

Gervasius Cantuariensis. Opera Historica // The Historical Works of Gervase of Canterbury. Vol. I / Ed. W. Stubbs. Vol. 1. London, 1879. P. 242–243.

Вернуться

62

Jordan Fantosme. Сhronique de la guerre entre les anglois et les écossois en 1173 et 1174 par // The Publications of the Surtees Society / Ed. by F. Michel. London, 1840. P. 2–3.

Вернуться