AnaVi
Черная Принцесса: История Розы

Пролог

**¹

…«Этот мир был выродком, выкидышем реального мира…».

И если ты, дорогой дневник, когда-то только лишь еще верил в параллельные миры, то вот сейчас и здесь уже самое время продолжить и поверить, закрепить, так сказать, полученные ранее знания. И не только чтобы конкретно же понять эту цитату и к чему я ее привела. А и чтобы полностью разобраться: с чего все началось и к чему же пришло. Как и привело. Ведь изначально этот мир мог, действительно мог сойти за правду и иметь свое место в реалиях. В реальной истории и реальном же мире. Как бы тавтологично это ни звучало. Если бы не сошел не на той ветке и не слетел в кювет, оставшись позади. И лишь альтернативой. Какой-то далекой, неосуществленной мечтой. И несбыточным же желанием: жить в утопии антиутопии.

Да, мир, в котором мы с тобой живем, не называется «мечтой» как бы, во-первых, а во-вторых, почему… мир кровных и полукровных существ, ангелов и демонов, людей… это тот самый мир, что был за пределами всего хорошего и всего плохого. Просто – за всем этим. И вне представлений о них же самих. Хотя бы и потому, что не делился на эти субъективные понятия. Не делился и не вычитал. А лишь наоборот – только складывал и приумножал. Равно! Имея в себе как что-то свое, так и нечто другое. Не чужое! Другое. Иное же, еще можно сказать. Примешивая и смешивая же всех в общем котле – под облаками. Сливая всех же и в одно. Лишь мимоходом и неброско разбивая, разделяя их между собой: по чистоте вида – кровным, лишь с вкраплениями того или иного; и грязноте – полукровию, смешению сущностей меж собой, когда и с людьми. Чуть резче же – разграничивая и различая их между собой по статусу. Имея рай как подобие и высшую точку, но и не самую – выше только бог и дьявол, над нашими адскими головами. В составе высших существ, обращенных кровных и полукровных, с замещением (оставлением) одной из сторон себя, ангелов и демонов, членов и не членов Совета. И средних, приближенных к ним обращенных и с замещением (оставлением) же так же почти, но только уже и именно не членов Совета. Тринадцать же членов Совета, и судей Высшего суда одновременно, а именно столько их было, заседали в составе из шести мужчин и шести женщин. С тремя ангелами же и демонами в каждой из групп соответственно. Во главе же их уже стоял главный член Совета и Высший судья. Чей вид, пол и прочие данные до сих пор находились в тайне, сохраняя мир и гармонию меж самих же миров, полов и видов. Пока. Пока другие же лишь догадывались и предполагали, говорили и писали, что: «Возможно, он и есть бог». «Возможно, он и есть дьявол»… И прочее. А иные и даже рискнули покуситься на «бога-дьявола» в одном… и его же… лице. Но отчего и нет, собственно? Где и могло стать невозможное возможным, так уж точно здесь! Но как это было на слуху и письме, так оно и осталось. Как и такой же сплетней – уткой. Да и тайной. Ну и секретом, разве что того же самого Мадридского двора! Кхм… Ни вашим, ни нашим, проще говоря. Есть и есть! Главное – что он был. Как в принципе, так и как взгляд со стороны. Некая и третья сторона. Равно разделяя и так же сбалансированно, гармонично властвуя. И слава же ему и… Совету! Остальное же… и не так важно! А что же важно? Что и не дотошно! Пропорция была таковой: «минимальное их личное вмешательство к максимальному контролю и курированию от себя и своего же лица через своих же среди нас». Все как у…

Нет. Да, людей среди них не было! Ну, разве что в качестве смешения и полукровия. Как врожденного – и в них же самих. Так и приобретенного у кровных вроде той же человечности. Отдельно же – только в моменте вынесения приговора по их же делу и вступления его, как водится, приведения в силу. А дальше – в соответствии с ним и без них. Без людей! Отправив их в чистилище или небытие. Но, если с последним, точно и без людей. Как и без сущностей – в том же разрезе. Прости меня! Их тоже судили. Не суди и сам судим не будешь. Мы не судим – нас судят, проще говоря! И как и с людьми – выхода оттуда не было. Как и нет же до сих пор! Во всяком случае, пока не придумали и не нашли. То с первым шанс еще был. И можно было сказать, что пусть не телами, но душами они еще были там. Среди приближенных к Совету. И рядом с ними же самими… Но и тоже ведь недолго, лишь пребывая в ожидании. В листе ожидания! До своего перерождения и нисхождения. Со стертой памятью и личностью, конечно же! С новым собой и в нового же себя! А там… и снова без них. Круговорот жизни и смерти как душ и тел в природе, иначе и не назвать! А что, скажешь, нет? У людей тоже, если не половина, то часть всего, что с ними и вокруг них же происходит, происходит без них же самих. Без людей! Если – не все!

Но вернемся же наконец к нам, нашим же с тобой баранам и… скажем, что мы же с тобой, с такими же и не такими же как мы были среди них. Среди людей! Собственно и соответственно – как ад. Опять же – подобие. Ад пуст, все бесы здесь… Да-да! Но скорее же: земля пуста и… иже с ними… да… мы все здесь. Никита… рано и неправда… и прочиезшие – необращенные кровные и полукровные существа и люди. Все те же средние, но уже и не приближенные к Совету. И высшие, соответственно же средним, не члены Совета. Совмещая несовместимое и полезное с приятным, да? И будто бы войну и мир, ад и землю, в одной же кровати. И под навесом – покровом рая… Но и не в огне! И уж не под райским светом, как это принято представлять. Подобия же! Скорее как понятия. Копия и оригинал! Нежели суть и истина…

Эй! Ты все еще понимаешь, о чем я? Вот я бы на твоем месте: уже нет! Нет? Ну так спроси что-то, не знаю… Спроси, чтобы я поняла тогда, что именно ты не понял. И что и где стоит мне дополнить, а что и где нет? Имеет ли это смысл – делать на этом акцент? Или идем дальше и пытаемся постепенно устаканить? Есть ли высшие и средние необращенные, если есть такие низшие? Нет. Все те, кто не низшие, простым языком, обращены априори. Собственно, в этом и был весь смысл, если мы сразу перейдем к тому «почему низшие – нет и не с ними», перейти из одного сана в другой, чтобы больше не вертаться. Но были и не такие случаи! Правда, только с полукровками. Но… да! В каждом же правиле есть свое исключение. Почему бы ему не быть и здесь? А они, низшие, еще же и новички к тому же. И только пришли в этот мир, родившись или переродившись. Им же еще только предстояло – выбрать сторону (для тех же полукровок) и обратиться (для всех существ). Или сменить сторону… к вопросу о вертании… и тоже затем обратиться. Чтобы перейти на одну из сторон уже окончательно – с замещением или оставлением другой… Нет! В этом нет никакого ущемления или принуждения. Но тебе и самому бы, будь ты на их месте, ну и на моем же, естественно, не понравился бы этот гнет двух сторон и в тебе же одном. Поверь мне! Я-то знаю… Иметь в себе ангела и демона, допустим, ну коль уж мы и обо мне, временами, такое себе… счастье! Скорее «щас-я» и «спою» – повою, так сказать, и на луну. Хотя и чуть полегче, чем, допустим, с человеком по полукровию. Будь то демон или ангел… Казалось бы! Но… да! В моем случае и таких же как я, где две сущности и вполне себе равноценные как и равноправные, их можно было просто заменить на посту. Вывести одну в главенствующую позицию, а другую соответственно убрать во второстепенную. И без драки же за первенство и место под солнцем. Поровну же почти что – пятьдесят на пятьдесят. А вот с людьми и сущностями как априори слабыми и сильными соответственно сложнее. Гораздо! Ведь пропорция там не средняя. Не золотая середина! Да и не середина же вовсе. Если не девяносто на десять… и что называется: «Угадай – что и кому»… то восемьдесят на двадцать. И уж там… не смеяться. Да и не плакать… И плакать, и смеяться! Ведь там уже не замещение, а оставление. За неравнозначностью и неравноценностью. А уж чего – сильной или слабой стороны?.. Предпочтя вечность – мигу? Или миг – вечности?.. Каждый решит сам и за себя. Для себя. Да и не так это важно, знаешь. Важно, что это оставление куда хуже замещения. Пусть они и продолжают сосуществовать вместе, как в случае с сущностями. Но! Если в том случае одна сущность берет некий отпуск и уходит в тень другой сущности. То здесь же – нет и продолжает бороться за первенство и главенство. Не давая спокойно жить, захламляя человека навязчивыми мыслями и действиями оставленной стороны. И тут уж реши, что хуже, а что лучше, сам. Быть человеком с демоном внутри? Или демоном – и с человеком внутри? Взрыв мозга, не считаешь? Как и у нас с тобой сейчас, да?

Есть что-то еще? Могу накидать примерно пирамиду иерархии, контроля и курирования, если хочешь. На глаз же всегда как-то проще как видится, так и воспринимается, чем на слух. Мне же все, да, по крайней мере! Но вдруг – и тебе. Попробуем? От верховных к низшим!

Итак:

– высшие – обращенные кровные и полукровные, с замещением (оставлением) одной из сторон себя, существа: члены Совета (в раю и над высшими не членами Совета) и не члены Совета (под раем и в аду, но над средними, приближенными к Совету);

– средние – обращенные кровные и полукровные, с замещением (оставлением) одной из сторон себя, существа: приближенные к Совету (в раю, но под высшими не членами Совета) и не приближенные к Совету (в аду и ниже средних, приближенных к Совету);

– низшие – необращенные кровные и полукровные существа и люди (в аду и ниже средних, не приближенных к Совету).

В чем разница приближенных и неприближенных, как и членов и не членов Совета, кроме их расположения относительно точек на карте – выше или ниже облаков, рай или ад? В выборе. Да, так просто! Но как и все одновременно и сложно.

А чем же они все отличаются от низших тогда? Вернемся же к своим среди чужих. В том самом смысле, которым я начала. И где я писала про то, что у Совета внизу есть свои. Так вот… Начнем издалека! Как я люблю. Да и ты тоже. Ну, у тебя и выбора особого нет, коли что. Средние, не приближенные к Совету, могли с первым своим обращением выбрать и перейти под полное покровительство Совета. Как сделали это и до них сами же приближенные! Могли подняться к ним и быть рядом с ними, изредка спускаясь вниз. Или же остаться при своем, но и с ними, будто и на полставки, зато и целиком внизу, изредка поднимаясь наверх, и среди себе же подобных. О да! Подобия. По образу и подобию. Конечно! Запомни это. Вернемся еще. Но чуть позже и ниже! И каждый, конечно, решал для себя сам – что ему ближе и нужнее. Важнее! И кто соответственно не решил и оставался – продолжал выполнять грязную работу. Среди грязи! Да. Нет! Но и да! Все как у… низших. Так же ловили и спасали. Так же обезоруживали и выводили из себя. Так же переправляли наверх – для дальнейших разбирательств и привлечения к ответственности непосредственно судом. Будь это как, в частности, преступления против жизни людей и существ. Так и в общем – против мира и власти между мирами.

И ты, конечно, спросишь меня: в чем же разница тогда, раз все – так же? Не так же! Ну… не все! Например, как влияние и перечень самих заданий.

Ну да! Давай. Пристыди меня еще и за называние вещей своими именами, ага. Люди – не вещи? Грех спорить! И не задания? Дважды грех спорить. Но и так же, если что, задания – это не просто поименные рокировки. Задания, сами по себе, и есть задания. А не так чтобы… Ух! Ладно. Давай так. На пальцах. Есть такая «Тетрадь смерти… и жизни заданий». Бесконечная, надо сказать. Хоть и поделенная же на части, со временем. Как и «Книга судеб». Но о ней чуть позже. И эта самая тетрадь, в виде копии или отдельных листов из нее, «рассылаемая» сверху, чтобы после выполнения «подшиться» к оригиналу, обычно находится на руках у куратора. Назидателя и надзирателя за новеньким и учащимся. И после, если потребуется, лишь стороненнего наблюдателя и сопровождающего средненького и вполне же себе уже преподающего. Или нет. У высших – уже точно нет. И в ней, как и в книге, расчерчена и автоматически заполняется таблица. Но только данными не обо мне, разве что уже вкратце, а в основном о том, с кем и над чем мне предстоит «поработать». И он… она, оно, они… да, конечно, мое задание. Как и то, что с ними связано. Но не более! Как и не менее. Да и ты же позволил мне ангелов и демонов, будь то опять же кровные или полукровные, называть существами. Вот и не бубни! Проехали…

Так вот, если учесть и исходить из того, что они, средние, все-таки образы, а низшие – подобия, то суть деятельности их похожа. По-хо-жа! Не одна. Радиус охвата и разброса – разный. Как и того же влияния. Не только на того, к кому оно применяется, но и на окружающих и все же окружающее его. Например… Если высшие и приближенные к ним средние отхватывали себе чуть ли ни всю вселенную и миры. А не приближенные же к ним средние – страны и города. То низшие… Эх! Страна и город, в которых они находились, проживали на момент, были их максимумом. И задания соответственно были не вселенского и мирового масштабов. Как и не стран и городов соответственно. Конечно, как и без какого-то дальнейшего развития вроде и эффекта бабочки. Где кто-то из них мог кого-то спасти, оставив в системе, и ничего бы не поменялось. Или убрать – и все бы изменилось. Потеряв важный как оказалось бы потом элемент. Кто б им такое доверил, правда? Лишь материальный и моральный выбор! Вроде: «Пойти учиться и получить высшее образование или пойти сразу работать и уже зарабатывать?». «Сдать экзамен и перейти на следующий курс или не прийти, провалить, но зато проводить парня или девушку, уезжающего(ую) в другой город или улетающего(ую) в другую страну?». «Отдать выпавший у прохожего, но найденный кем-то из них же, кошелек или оставить себе?». И так далее. А еще что лучше (читай – хуже): «Продолжить бороться или покончить с собой?». Вот где правило и одновременно проблема вагонетки работали на все сто. Что же лучше: «чтобы тринадцать судили или шестеро несли?».

Если же так же попробовать наглядно представить те самые наши с тобой рай и ад. Как мы же с тобой сделали раньше и с иерархией власти. Только в нашей же интерпретации! То… Поднимая глаза к небу и раю в любые дни и ночи, будь то ясные или облачные, чаще можно было обрести… бело-серые и серо-голубые, каменно-стеклянные и металлостеклянные, низкие, средние и высокие… здания! И серые же дороги с тротуарами. Чаще, да. Чаще – тех, ведь они не двигались! Реже – чьи-то, снующие тут и там макушки. Что существ, а тем более людей, что животных с растениями. И такие же: низкие, средние и высокие! Женские и мужские. Взрослые и детские. С волосами и без… Но! Всегда расположенные вверх тормашками по отношению к нам, как и мы к ним, и почти что скребущие, выскребающие наши такие же здания. Да и нас же самих! Что в отношении тех же зданий, что и населения по ту сторону. Если бы можно было нас соединить окончательно, а еще и приплюснуть, то мы бы все, наверное, соприкоснулись меж собой темечками и стерлись, вытерлись бы под ноль. А здания разбили бы и разрушили друг друга. Где-то зеркально, а где-то и не совсем, копируя наш ад. И вот как раз где не совсем – все бы сохранилось при объединении. Опять-таки: если бы. Но и если ты подумаешь, что между нами если не один, то два слоя тех же самых облаков. И выглядит все это, как и любой… два любых привычных мира… рядом. Да и две любые привычные планеты! С землей под ногами и небом над головой. Возможно, и с проекцией его. И с самим таким же космосом, в конце концов, вокруг и в отдалении. Нет! Точнее: да. Но… Не совсем так! Да и не во всем… Запутала? Попробую объяснить…

Нас не разделяло ничего. Опять же как, ничего? Так, чтобы одной определенной и твердой гранью меж сторонами. Все было прозрачно и эфемерно. Прозаично даже, я бы сказала. Ведь так или иначе, и как я уже писала, а даже через те же облака видишь оба мира и обе планеты. Те же Землю и Луну. Только населенную и обустроенную, обжитую – в случае последней. Будто они подлетели близко-близко друг к другу. Ближе, чем обычно! И замерли так, соединившись и объединившись. Можно сказать, что и в тропосфере Земли! Прилипнув и проникнув в высшей незримой точке таких же незримых куполов друг в друга. И провели через уже две точки соприкосновения миров незримую, параллельную обоим линию. Разграничивающую их и воссоздающую под определенным углом тьмы и преломлением света уже сам по себе небесный купол. Его же, как и самого космоса, проекцию! Который пусть и иногда, но той же облачностью и пасмурностью. Созданной искусственно, за счет способностей некоторых высших членов Совета, скрывал жизни одного мира от жизней другого. Хоть поначалу и могло показаться, особенно ночью, что одна из половин – небо и космос для другой. С горящими и мигающими всеми цветами огнями зданий напротив наверху да как и внизу. Мелкими и не особо яркими, как низкими под звезды и дальние планеты. И крупными и яркими, как средними и высокими под близкие планеты. И что проекция, на самом деле, и не проекция. И что ее вовсе нет. А облака и тучи – выхлопы и дым труб. Поднимающиеся под самую крышечку и… грань. Но и не переходящие через нее… Бьется? Бьется, бесспорно. Но нужно же было во что-то верить. Верить помимо и в нечто иное, правда? Как и не верить одновременно! Подвергать сомнению, противопоставлять необъяснимое объяснимому. И наоборот. Как у нас же! Пусть как везде да как и в основном безосновательно и беспричинно. Бессмысленно! Но верить и… романтизировать! Чтоб было! И не как у всех. На началах – в тех же детстве и отрочестве. А кому и в дальнейшем – в юности и самой окончательной взрослости. Одни – чтоб не терять объективность. Другие – субъективность. Вроде тех же реалий и фантазий. И что все же возможно долететь и дотянуться до звезды. Можно! Если осторожно. И правильно выбрать звезду! Ведь одно дело – клуб и какой-нибудь магазин. И совсем другое – полицейский участок, суд или… морг!

И таким образом они же и существуют по сей день – спокойно и свободно живя. И так же перемещаясь! Меняясь и обмениваясь меж собой – существами и существами с людьми, ниспадающими и поднимающимися. Но и так, чтобы не привлекать особого внимания к себе и этому процессу! Взлетая и поднимаясь под тот самый купол и на той самой высшей его точке, на границе миров, словно подброшенный мяч, только не падая обратно, переворачиваясь так же, как и все над головой: вверх тормашками. И становясь по ту сторону баррикад.

Кому это было разрешено? Если говорить о низших… Да всем! Ну, почти… Да! По части рая это было доступно почти всем. За исключением людей, конечно. Посмотрела бы я, как они летают. Сами и без… нас! По части же Совета, как прихода-прилета к ним, только по просьбе или по непосредственному распоряжению от них же самих – для заслушивания и вынесения решений по делам тех же людей (как и сущностей) в суде и судом же. Тогда да. Тогда там могли собираться все, бесспорно! И не могли, а должны были. И собирались же, конечно!

Было бы странно, если бы я промолчала и не сказала, что я блатная? Нет? А! Если бы сказала – было бы странно. Тогда, внимание, странно! Да! Я та самая советская дочка… От слова «Совет»!.. Папина дочка и дочка одного из членов Совета. Бывает же! Но, на самом деле, такое себе счастье (опять же!). Что с моим видом, что… с передавшими мне его. И нет, я не зажралась. Даже, может, и не поела вовсе. Недоела! Не хватило, не хватало и не хватает же его мне до сих пор и… Нет, он жив! И еще столько же проживет. До второго, а там и третьего сотворения мира… Редко видеться дают! У них с этим строже, чем у… всех. Со своими заморочками, в общем. Куда ж и без них, правда? Но главное, что было. Что сама по себе возможность была – увидеться низшему сану с высшим. Пусть и как: дочери с отцом. А остальное было и не так важно. Правда? Правда?! Стерпится – слюбится! Отринь семью, всяк сюда входящий… Да и такое же само по себе – кичиться этим. Выезжать на этом… Нет. Совсем нет! Даже наоборот. Как спустилась – так ни разу и не была не на общественных харчах. Смейся-смейся, а я и там не на предоставленном и представительном личном транспорте гоняла. Так что… Метро! Да. Общественный транспорт и все, что связано со всеми. С обществом!

Что же насчет других? Низшие как и я, но и кроме людей без нас же, средние неприближенные и высшие не члены Совета – в рай поднимались все. Как и опускались, да? Логично! К Совету же, как я уже и говорила выше, по просьбе или распоряжению для решения по делу существа или человека (с ним же). Средние же приближенные вместе с высшими членами Совета непосредственно или одни, но и с легкой же руки начальства уже спускались вниз, как и из рая, по просьбе и распоряжению. Но если они еще могли как-то расширять свои границы и покидать свои обители пусть и ненадолго и сразу же возвращаясь, но часто. Высшие члены Совета могли себе такое позволить редко. Но, как водится, и метко. Равно как и со своей семьей – один раз в месяц. И что было обидней всего – по делам они спускались куда чаще. Но кто они, а кто я, правда, чтобы выбивать еще свиданий? Тем более – требовать. Лучше синица в руках…

Если сам рай был и не таким большим как по количеству населения, так и по его качеству. Равно как и зданий. В сравнении с нашим адом, к примеру! В котором, на минуточку, вмещались все три кровных вида и со всеми же их полукровными смесями, с замещениями и оставлениями других сторон сразу. В нем же, в раю, было всего два кровных и полукровных вида – ангелы и демоны. Без людей, полукровия с ними, так еще и не со всеми теми двумя видами. А буквально – только с замещением сущностей и одобренные Советом лично. Повышенные и признанные ими. Чуть ли не призванные самой вселенной для этого! А не только по наследству и наследованию: от старшего члена Совета к младшему.

А ведь полукровок, как и полукровных связей, могло быть много. И не только отталкиваясь от имеющихся трех видов и стопорясь в двух, а там и одном. Демон-ангел и ангел-демон. Демон-человек и человек-демон. Ангел-человек и человек-ангел. Были и еще другие: демон-ангел-человек, ангел-человек-демон и человек-демон-ангел. Что делились и обозначались в зависимости от главенства и подавления геном одного из родителей (чаще всего отца) второго гена (чаще всего матери). Это как если бы в борьбе между темным цветом глаз первого родителя и светлым цветом глаз второго у их ребенка при передаче ДНК побеждал темный. Или наоборот, где у папы светлый, а у мамы темный – тогда уже светлый. И роли же не играл сам цвет! Как и сильное мужское плечо и главенство. Казалось бы, да? Но да! Разве что только в самом начале, как само по себе и само собой же разумеющееся – биологическое и семейное, отцовское начало. Где уже позже тем же самым отцом и поболее, как уже наставником и авторитетом, а у некоторых и куратором, высшим или средним становился тот, кто воспитал и помогал после. Но да, бесспорно, мог и сам ребенок, уже став взрослым, стать им для себя. Либо же мог оставаться и тот, кто вырастил до. Настоящий отец! У кого-кого, а у полукровных детей при выборе стороны и с его же влиянием выбор падал на его выбор и на него же самого. Чаще, опять же! Но и не всегда. Иногда вызов могла принять даже мать, не зная об этом. Но так мог решить для себя ребенок и выбрать ее: чтобы не походить на отца. А порой и в обратку: на мать. И такое… всякое бывало, конечно! Отец отцом, а иногда и мать с ним и с его же функционалом вполне справлялась и сама. Как за двоих! А иногда – отец за мать.

А так… и в других случаях… уже вид имел смысл и играл роль. Собственно, как и сущность. Например… Как сразу и при рождении в случае чистой крови или полукровия с человеком… Но и опять же не для всех и во всем. Кто-то же выбирал и человека в себе, а кто-то – и сущность… И в дальнейшем же при обращении, прохождении своей первой инициации они замещали или отставляли одну из сторон. И проходили собой выбранный путь как уже определенный и чистый. Ко второй же уже, как правило, попробовав свой выбор со всех сторон, бывшие полукровки уже думали: оставаться в этом или нет?.. В отличие от кровных, что и не думали вовсе – оставались же в своем и при своем. Незачем!.. И если ответ их был да – просто проходили инициацию и оставались при своем уже до конца. А если же нет – проходили инициацию по той стороне, к которой хотелось бы примкнуть, взамен выбранной ранее. Выходя при этом в ноль по темной и светлой сторонам, равняя с прошедшей инициацией. Обнулялись и шли уже по новому пути, как бы снова и с нуля второй инициации. С этой отправной точки, как и точки отсчета, невозврата. А решить надо было сразу, ведь больше такого шанса не предоставлялось!

Думаю, стоит немного отойти и шагнуть в сторону обращения и инициации… Всего на один шаг!.. Только чтобы лучше понять: как, что и где. Чтобы в дальнейшем, и идя же дальше, было чуточку легче после принятия с усвоением.

Обращение, как и сама по себе инициация, состояло: из спасения двенадцати людей (для ангелов) либо из их умерщвления (для демонов). И число же это не просто так! Не по количеству вышестоящих и… Да и все равно ведь не дотягивая!.. Нет. Но и при этом весьма логично же, да? Помнишь? Чтобы был и еще кто-то – со стороны. Тринадцатый! Проверить и удостовериться, чтобы всех было поровну. Не шесть демонов, шесть ангелов и один человек. А один: демон, ангел и человек. Один: демон-ангел, демон-человек и ангел-демон. Один: ангел-человек, человек-демон и человек-ангел. И, конечно же, один: демон-ангел-человек, ангел-человек-демон и человек-демон-ангел… И да, молодец, ты верно сделал акцент на умерщвлении. Единственная и сама же по себе лишь инициация позволяла убивать! Позволяла быть и адвокатом, и судьей, и прокурором. Как судейская и карательная система в одном – своем лице. Но! Не всех и кого захочется самому обращающемуся. Как и с рекордами Гиннесса! Должен же был быть список и наблюдатели. Так и тут! Тела и души выбирались лично вышестоящими – кому уже было предопределено изначально судьбой. И сама же кара происходила под их четким контролем и полным присмотром. Не всеми тринадцатью и не во все время, конечно. А кем-то одним из них и над испытуемым. И в определенный же момент – непосредственно в момент спасения или убийства. И над испытывающим, как и воспитывающим в другое время – без непосредственного вмешательства извне. Как и предопределение в чистилище или небытие – тоже происходили с ними и с их легкой руки. Пре-доп-ре-де-ле-ние! Что после, естественно, проверялось и перепроверялось ими же. Доверяй, но проверяй… и заверяй… да? Как своего же рода путь, подготавливающий не только к обращению непосредственно, но и к будущим совершениям всего это же, только уже своими руками. Без них и их непосредственно дотошного контроля (читай – стояния над душой). Зачем спускаться и стоять внизу, когда можно с тем же успехом сидеть и наверху? Где уже обе бы стороны были на полставки. А все грязное мракобесие происходило бы не через вторые и приближенные к ним руки, а через третьи. Чтобы уже им самим приходилось только избавляться разве что от нее, грязи, и по чистоте. Без предварительных пота и крови, догонялок и ловли, влияния… Чтобы было только уже принесено и внесено. Чуть ли не на блюдечке с голубой каемочкой!

И да, это может показаться жестоким, кровожадным… Да и чего там? Быть! Но только так можно было понять – к чему точно душа лежит. И еще не столько предрасположена, а сколько уже полноценно и именно же расположена: «к спасению через душу в моменте или к убийству и тела?». Убирая же на всякий «с» и перспективу! Чтобы в дальнейшем с этим не было связано чего-то плохого. Как в частности и рядом – с кем-то из возможных связей. Так и в общем – вокруг. Мир, к счастью ли горю, поддерживался не только спасением, но и убийствами. Среда обитания все-таки. Допустимое и даже необходимое зло.

Что же по срокам и годам обращений? Восемнадцать лет – частное совершеннолетие. Двадцать один год – общее совершеннолетие. За этот период в три года, по году на человека и каждую сущность, нужно уже было окончательно и бесповоротно определиться со стороной. И… нет! Ты в этот момент еще в тайминге и можешь все исправить, изменить в случае же чего. Но позже! Пока же… такой некий и первый из двух deadline. Ну, а человек… А что человек? Оставался человеком. Без обращения-инициации! Идя все – черной или белой полосой. Как и кровные существа. Без выбора. Разве что в вопросе: приблизиться к Совету или нет? Что же с человеком… если выбирающий полукровка и выбор предстоит между сущностью и им… и если выбор был, падал в пользу него… тогда сущность оставлялась, подавлялась собственными силами. Никакими! Как мы уже знаем, да? А если же нет и выбор – в пользу сущности, то… да! Обращение-инициация проводилось. Та-дам! Ведь оно пробуждает лишь сущность! Тогда уже человек как слабое звено подавлялся и оставлялся. Как и у кровных.

Полукровным сущностям же, определившимся более-менее с главенствующей позицией, в период с двадцати двух лет по двадцать три года включительно нужно было обернуться с теми двенадцатью телами (душами). Чтобы сначала пройти по одной стороне, к которой ближе, потом по другой, которая дальше. Но и так, чтобы по телу (душе) в месяц! И до двадцати четырех лет уже обратиться. В зависимости от форс-мажоров или вмешательства самого Совета, из-за еще не выбранной стороны сроки могли быть растянуты и продлены. Но и в тех же рамках – три года.

Это же что касается перехода в средних. Дальнейшее же обращение из средних в высших происходило спустя те же, но уже и полные двадцать четыре года. И тут как и со средними с выбором и по желанию, но уже и в непосредственные члены Совета. И до сорока восьми лет. В этот период и отрезок времени нужно было либо повышаться и становиться к ним, либо просто окончательно обращаться и переставать меняться, становясь просто высшим.

Но что стоит, наверное, все же уточнить и лучше понять – так это то, что подобным была дана неплохая ответочка тем, кто верил, что ада и рая не существует! Да, их нет. Библейских! Нет. Как и нет этого точного разделения на тримирье… Как и тримирья-то самого по себе нет!.. Где существуют только два главных мира. И один какой-то второстепенный – меж них. Почти посредственный и второсортный. Даже и низкосортный! Не золотая середина… Да и, в принципе, не середина… Будто меж белым и черным затесалось нечто серое… Нет! Такого не было. Не было и нимбов с белыми крыльями (видимых, не спрятанных за лопатки для последних). Не было и луков, стрел и тог, арф. Как и не было черных крыльев (опять же для последних, не спрятанных и видимых), хвостов и рогов. Не было и самого, того самого представления об ангелах и демонах. Вроде небесного, светлого и даже светящегося лика с золотыми кудряшками и голубыми глазами. Когда как у других – голой красной кожи (почти что и мяса с кровью на костях), красных глаз, когтей и копыт. Таковых не было. Да и нет! Но зато были другие атрибуты, в альтернативе, но все такие же видимые (по своему желанию) и невидимые (по тому же; либо не своему и требованию – вроде тех же крыльев). К желательным, равно как и нежелательным, у кого как, относились белый и черный цвета. Как во внешнем виде – в одежде и ее стиле… Из своих предпочтений и желаний демонстрировать и являть миру себя во всей красе… Так и с возможностью обращать полностью в тот или иной цвет свой же цвет глаз. Как некая пугалка – для отпугивания врага или лишь припугивания и запугивания, гипноза и усыпления жертвы. А кому что? В соответствии с видом! Так же и сам вид, как и одежда, глаза, он мог вполне утаиваться, а мог и быть показан. Будь это в личных интересах – с желанием быть как все. Или в общественных, но уже по требованию. И такое бывало! Не только же крылья запрещались.

Туда же входили и знаки отличия – вроде «тату». Демонических меток, буквально выдавленных и продавленных изнутри наружу, из души и на тело темной энергией. Что называется, цвет в цвет и полезное с приятным. Немного искусственной красоты с защитой. И тут уж каждый выбирал себе и для себя, что ему нужней, важней и ближе. Точечно или целиком? Быть дополнительно защищенным на одну лишь часть тела – только нужную и не защищенную собой же в момент нападения? Или быть защищенным полностью – под непрерывными, переплетающимися и сплетающимися меж собой черными линиями рисунка, покрывающими всю поверхность тела? Или на человеческий манер – «тату blackwork». Не хуже брони или доспехов! Ведь неглубокие и небольшие раны на них не появлялись вовсе. Буквально отпружинивая и отбивая, отражая угрозу. Глубокие же и большие раны затягивались тут же. Если не за секунды, то за минуты. Но и это если говорить о «своих тату». А как водится, что у медали есть две стороны, что и у «тату» могло быть два хозяина: основной и дополнительный. Где последний и не хозяин-то вовсе. Разве – для себя. Но и не своей жизни, как и не своего же тела с душой. Лишь как носитель! А как же «тату» могло проявиться, в таком случае? Заражением!.. Человеческий термин. Но и как нельзя кстати подходил сюда… И буквально же – через кровь. А вот как до? При укусе или ранении! Да, таким вот образом тот, кто совершил это, мог внедриться в тело раненого и взаимодействовать с ним, повлиять на него… Как внешне, так и внутренне. Телом и душой. Энергия к энергии!.. Сплетаясь и вплетаясь в кровь касанием, телесным или духовным, энергетическим, к нему. Как взаимно… Если схлестнулись два существа и две стороны. Подавляя, естественно, не свою или свою, но слабую… Так и в одну сторону. Как в случае же с человеком! Подавляя его полностью как слабую часть. Да и слабого в принципе… Но и только если свет не оставлял за собой, как и от себя, особых следов. То вот тьма метила все подряд: от тела до души. Оставляя свои метки – метки своего хозяина!.. А имелись ли таковые у него на момент или нет? Не столь важно. Важно – что можно было подойти с фантазией и воображением к этому процессу! И вот тут уже да, выбор был за ним – передать все или какую-то одну на выбор? Или придумать свою собственную, не имея желания отдавать что-то свое, как себя же, и буквально же отрывая от себя. Но зато имея желание пометить! Оставить таким образом какое-нибудь напоминание о себе – пометку, как саму же метку и печать, штамп принадлежности. На выбор же было и само место – внешне и на участке тела или внутренне и на участке души?.. Это как если бы после предательства или расставания вместе со шрамами на душе и сердце могли расцветать… они же! Но уже реально. Явно. И прямо на них же самих. Или над ними. Не хуже и болезни Ханахаки… Только не заставляя кашлять и плеваться собой, как и теми же цветами. А просто произрастая и нарастая на коже… врастая же в душу!.. Хотя и кому как! Лучше ли? Хуже ли? На вкус и цвет – все цвета же и цветы разные! А вот что точно хуже из всего этого, так это выбор функционала тоже не был за носителем! Его, как и все, собственно, выбирал сам хозяин. Порой и полностью перекрывая, ликвидируя защиту. Дабы добить, убить и уже окончательно избавиться. Порой – и частью… Выдохнул рано, вдохни обратно!.. Позволяя зажить – срегенерировать. После чего, снова отключив же, истязать.

И если ты снова выдохнул без отмашки и сигнала, подумав, что хуже быть уже ничего не может. Ведь худшее же я уже описала, а ты его и прошел. Ты вновь ошибся. Вдыхай. И задерживай! Проявляться или нет – тоже решал сам хозяин. И если просто быть помеченным для тебя все еще пустое место как и фраза, ведь будем живы – не умрем, то вот тебе уже нечто новое: быть помеченным сокрыто. Уже другая песня, а? Скажи?! Наравне же и с тем, где помеченному можно уже было почти что и расстаться с душой… Но нет же! Его тормозят, маскируют и оставляют так… жить! И доживать же с этим пониманием, что этого никто не видит. И не увидит! Собственно, как и сам же носитель, скорее всего! Если говорить о самом рисунке… Да и зачем ему? Не его же… А если – о кровоточащих ранах, темнеющих гематомах и переломах… Он увидит их, как и нанесший же все это. И все. Лишь на миг. Тьма же скроет и их, скрывшись и сама после. А вот прочувствует, почувствует и будет чувствовать же все это в дальнейшем лишь сам носитель. И только он, да. Если, конечно, не встретит вдруг такого же везунчика, что был с тем же хозяином и до него же самого. И они не соприкоснутся. Тогда бездна взглянет в бездну и одна и та же тьма притянет себе же подобную – саму же себя и к себе! Но это лирика. Еще и редкая же плюс ко всему. Да и вряд ли… Везунчик же! Один был – один и останется… Бывает ли лучше? Ответь сам. Но и отталкиваясь же от прошлого моего ответа! Эх, прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко…

Но вернемся же к тому, всему, что как раз и отличало же, выделяло сущностей, вместе же с неизменяемостью, из общей массы, сборной солянки и винегрета: ангелы – демоны – люди. А именно – с возможностью замедлять старение и взросление как тела, так и души со второго обращения-инициации включительно. А уже после, и с третьего же обращения-инициации, последнего и окончательного, исключить их для тела полностью. И пусть она определяла собой скорее отличие, нежели различие… Как и вид, крылья и глаза… Но и не позиционировала себя, как и все же они, как само же желание отличаться. Скорее – различаться. Не как и те же «тату», к примеру. Которые «прятались» куда реже, чем все те же вышеперечисленные!

Различия, а не отличия! Важно было понимать и знать эту разницу, как и меж врожденным и приобретенным. На чем выезжать было уже никак нельзя, а на чем еще можно. Но и то скорее: заезжать. Редко и мелко. Не метко! Когда же людей отличали лишь их собственные слова и дела – как свет; и пороки, грехи – как тьма. И чтобы как раз вдруг различия не перешли в отличия… Полностью уничтожая возможность сосуществования вместе и в гармонии… И был введен контроль! Внешний плановый сверху как контроль поведения. И внутренний внеплановый снизу как контроль энергии.

Верх следил за низом, низ следил за верхом – здесь ничего нового не было. Как и испокон веков – дьявол следил за богом; и бог следил за дьяволом. Лучшие из лучших блюли лучших из… худших! И смешно, и плакать хочется, да? И смешно, и страшно… Но так и есть! В сравнении же с ними мы хуже. Поэтому следили больше за нами, чем мы же и за ними. Как и за порядком и соблюдением законов, норм и правил. За соблюдением самой жизни – ее ценности и цены, значимости и значения… Ее смысла! И для всех. И чего уж греха таить, как это ни странно, следили они особо тщательно… не за всеми! И если ангелы еще были обучены и на подступах к ним и этому. Буквально и будучи рожденными, чтобы быть на посылках у верхов. То демоны… Нет, они не стали резко правильными, светлыми и одухотворенными… До банального же – им просто не нужен был еще больший контроль за и над собой. А он был. И как бы расистски и нацистски сейчас это ни прозвучало, но и особо же за ними, вследствие того, что они – это они же. Демоны! И да, конечно: а как же волки и в овечьих шкурах… свои среди чужих… и наоборот… и… Знаю… Знаю! Все это и не это я прекрасно знаю и понимаю. И чего удивляться – от меня же это знаешь и ты! Но… так. Да… Но и притеснения не было как и подавления, ты учти! Следят же тщательно все и за всеми – так было всегда. Но и за кем-то – всегда тщательней. В этот раз просто выпало им!.. А никто и не говорил, что будет легко. И что мы хоть когда-нибудь научимся примерять другую личность на себя и смотреть на ситуацию с ее же стороны раньше, чем вынести ей же приговор и сугубо со своей. Или… чем упадет то же самое треклятое старое и сухое дерево у парковки с машинами, которое не рубили до: «Не упадет ведь, вон сколько простояло – и еще столько же простоит!». А как упало: «Ну… упало и упало! Природа все сделала сама. Чего ради его теперь-то рубить?». И плевать, что разбило с пять, а там и десять машин. Проблема же решена! Кстати, по большей же части именно поэтому демонам и было проще согласиться и пойти на уступки, сработаться в компромиссе, чем навлечь еще больших проблем еще сверху же имеющихся. Пусть их и не было же как таковых. И нет. Но главное ведь – чтоб личность была, а там же и статья найдется. Каждый ж знает про себя – в чем его в этом вина, да? Стих в студию! Пусть он и не виноват. Но и опять же, необходимое зло никто не отменял. Полезное с приятным… Помнишь, да? Что же сказать за контроль внутренний и энергии? Одно из другого вытекает, ведь все взаимосвязано так или иначе! Да и что делать? Жить-то хотелось! Спасаться и быть спасенными – тоже. Умирать же не хотелось! И это по всем. Не только и по жертвам преступлений. В принципе! А кто, как не те же самые отличники со своими же различительно-отличительными чертами, мог помочь с этим? А вот чем и как? С помощью все той же самой энергии…

Как ангельской и демонической силы в потоке человеческой крови. И изначально же еще – человеческой. Да! И все же от них. И мы же от них. И это забавно, учитывая, что до сих пор большинство верит в: по образу и подобию. И что именно они произошли от нас. Но так ли это?.. Да и как же извечный спор сразу после «В чем смысл жизни?»: «Кто появился раньше – курица или яйцо?». А как насчет того, что и, возможно, сам бог, а там и дьявол как верховные главнокомандующие были ими же – людьми? А может, и сейчас есть. А мы сами уже – и от них. По пресловутым же все: образу и подобию… Как-то же сами люди появились. И от кого-то же они произошли! Как и ангелы. Демоны… Смеси же как и полукровия были во всем и всегда! Во все времена. И во всем же было нечто второе. Как и третье! Без черного же не было белого. Как и без белого – черного. А без них обоих – серого. Как и их самих – без этого же серого… И да, я помню, что уже говорила, что нет тримирья. Как нет и двух главных миров – черного и белого. Как нет между ними и чего-то серого. Но! Да брось ты… Как и в случае же с гранью между нашими мирами, теми самыми облаками, так и было тут. Резких линий и острых граней не было ж нигде. Их и нет! Но всегда было и есть понимание взаимности и общности, сообщения сосудов. Позволь уж мне такую редкую блажь и роскошь, как иногда играть с цветами! Вместо того же чтобы снова и снова декламировать: ангелы – демоны – люди, люди – демоны – ангелы… Все же – по логике и соответствию! Вроде того же, что кровному или полукровному, демону или ангелу никак без человека. Так и человеку – без них. Все просто! А энергия же как раз была нужна всем и каждому для питания. Казалось бы, да? Но… да! Как и для здоровой, полной и многогранной, многосторонней жизни… Но если в случае с человеком свет и тьма как ангел и демон питали его человеческую энергию своей… По запросу и надобности! И именно тем, чего как раз и недоставало. Что отсутствовало на момент и время – будучи либо выпито ими самими и для себя, либо потеряно с другими. Может, и с кем-то из их своих. Но уже и залечиваясь ими! Соответственно же светом и тьмой – как ангельская и демоническая энергия… То сами они, ангел и демон, питали себя самих. Свой свет и свою тьму. Либо их смесь – и сразу же по двум фронтам. Без особого упора на человеческую энергию! Хотя она, безусловно, была. Как и у всех! И только высшим как высшему же сану она доставалась буквально из первоисточника…

Ну, слушай, если ты не веришь в возможность питания от солнца, то и в питание от вселенной не поверишь. А от вселенной ли? Но оно есть! Точнее – от еще более высших сил. Можно сказать, что и от тех же верховных. Что и над всеми же высшими! Примерно. Да… Высшие питались верховными, богом и дьяволом соответственно! Обоими богами… и в одном… да? А? А?! Ну… Уже и пошутить нельзя! А может, мне нравится эта версия – со всем и вся и в одном же «тринадцатом»? Вдруг и он питает всех их, м? И всех нас! Как бог и дьявол – одновременно? Соответственно, как и прежде: свет к свету и тьма к тьме. И никем другим! А иначе и не объяснишь, верно? Не питались бы – их бы и не было. Средние и низшие питались своими же. Теми, кто рядом и вокруг. Циркулируя и передавая, синхронизируясь меж собой. С одним лишь уточнением по средним… Неприближенные питались живыми. Те же, кто без не, питались мертвыми живыми… И прости же мне этот каламбур. Но… да! Чистилище и небытие же – их. И то самое… оно! Но и не перебарщивая же – ни там, ни там. Ушедшие души, какого бы человека или существа это ни касалось, тоже иссякали, как бы это и ни звучало. Да и совесть же надо было иметь! Кому энергия была нужна для ухода, а кому и для перехода, перерождения. Не у детей же отбирать! Как конфетку же и у ребенка. Хотя… и у ребенка же. Хм…

Но, как и в случае же с раем и адом, библейскими, стоит признать же и кое-что еще… В бога и дьявола, как и в тех же все самых верховных, кто-то так же верил, а кто-то так же и нет. Рубрика «Слухи и домыслы» продолжается! Кто-то верил, что высшие как Совет уже сами по себе единственны и незыблемы. Как и неприкосновенны… Но и зато же – сменяемы!.. Кто-то верил во что-то большее и глобальное. Масштабное и светлое. Чистое и… над ними! В наличие высшего разума. Того же верховного… но и божественного! Одновременно как и во что-то низшее и глубокое. Далекое и темное. Грязное и аморальное. Дьявольское и… под ними! Короче… Верили во вселенную и бездну – как в бога и дьявола. Но! Как оно было – так оно одновременно и не было. Опять же, если верить, что того, что ты не видишь, не существует: «Не видели – не знаем. А если даже и видели – не сознаемся». А чтобы довзорвать твой мозг окончательно… всеми возможными и не мыслительными перипетиями и растяжками… кто-то же еще верил, что бог(и) и есть мы. И что он(и) же – внутри нас. И как дьявол был в демонах, так и бог – в ангелах. И что-то среднее – в людях… Как оно, м? Во что хочешь – в то и верь, называется! Но и всегда же помни про питание тех и тех. Кстати… и если подумать… об это же самое питание и билась теория про бога(ов) в нас. Мы же питаемся своими, а не сами и собой!.. В общем. Нет! Верь-верь, но не завирайся. И все же дели на три мира.

Ну а чтобы лишний раз не вмешивать людей в это межвидовое насилие меж средними неприближенными и низшими кровными и полукровными… Как и между единственными поборниками их энергии… Что в одну сторону, что и в другую – взаимно… Не устраивать бойню и самую же что ни на есть войну уже повторно, но уже и по другому поводу… Как было, например, в первый и, как водится, последний раз где-то в десятом веке… Но уже меж всеми… И за власть же и могущество одной из сторон как и одного же из миров над всеми… Лишаясь параллельно себя и самих же людей… И, как следствие же, питания и жизни… Было решено ввести равновесие и баланс. Как вещи – главные и основополагающие. Незыблемые!.. Как Совет, да… Позволяющие подавлять среду обитания, ту или иную, не давая выходить ей же за рамки. И будто бы позволяющие делить все и всех на равные части… Неплохо же, если учесть, что хоть об одном варварском наследии можно было забыть и не вспоминать. Причин же, чтобы биться и сражаться, завоевывать и умирать, хватало и без этого. Мир же и без этого вполне неплохо мешался с войной, как и ад – с раем и землей. Периодически же лишь имея в виду только рай и ад. По различным причинам! Будь то правовым и законным или личным и жизненным. Но и не выходя за рамки и грани, естественно, как и не заходя за буйки и не выходя на чужой берег… И всем бы, конечно, хотелось, чтобы так и оставалось… Правда? Мне вот – так точно! Ну и тебе же, да? Соответственно. Пусть остается! Будто это что-то изменит… И нас же хотя бы спросят.

Но если ты и сейчас все еще продолжаешь воображать ч/б мир… Где над адом и в раю все белое; а под ним и в аду все черное… У меня для тебя вновь плохие новости, приятель. Да. Вынуждена буду тебя огорчить! Все это, как и сам же значок инь-ян, скорее где-то во вселенной… У того же самого бога и… дьявола! По образу и подобию же. А? А?! Да что ж такое… Ну, «тринадцатый» и… они… А они и… в нем… Да ну тебя! Буду я еще шутки тебе объяснять, ага! Но точно не у нас. А что у нас? Все в большинстве же своем в смесь… Ту самую, да, полукровную… Но и не целиком же серое! Угрюмое и… массовое. Да и практически нет же чего-то единого, целого и точного. Собственно, как и самих же тьмы и света. Чистых и целых. Однозначных и однотонных. Таковых почти что и нет. Даже учитывая то же самое смешение и полукровие, вследствие чего где-то да и было какое-то вплетение и вкрапление… В грязном – так точно. Ну а в чистом – и подавно… И если не по виду как телу, то по энергии как душе. Редко же когда было возможно и удавалось выцепить такого индивида. Что был один и тот же как изначально, так всегда и везде. По всем же фронтам и параметрам. Темный будь он или светлый, человечный. Без добавлений и приложений. Вкраплений! Что уж говорить и про ту же смесь – полукровие? Где какой-то вид все равно да главенствовал и замещал, отставлял второй и третий. Что-то да ведь и отличалось: либо тело от души, либо душа от тела.

Отчего, кстати, и менялись крылья с перьями! Совпадая цветом первых и структурой вторых (рваной или полноценной и закругленной на концах) с телом как видом. Но не совпадая с душой как энергией. И вступая же тем самым в конфликт с ней, играя на контрасте… И если сама энергия как сила была на вкус и запах. То перья, как и способности, на цветовой переход. Способности же почти соответствовали душе и энергии. Полностью же совпадали, правда, не часто. Но и чаще же не совпадали с видом совсем. Когда же чаще совпадали, чем не часто и не, с родными и близкими. Но менялись не только структура и цвет крыльев… Как и перьев… С принятием нового сана, среднего, а там и высшего, менялось и само количество крыльев! И если в низшем сане при полукровии еще могли быть какой-то контраст и грязнота на двух небольших крыльях. То начиная со среднего и средних же крыльев в количестве четырех, и до высшего и больших в количестве шести, они полностью пропадают. Уступая место окончательно принятому решению по виду и чистоте. И не только крыльев, но и глаз. И уже их неизменности и неизменяемости!.. В общем, как не было ничего определенно чистого или грязного, так до сих пор и нет. Но как и во всем были и есть свои исключения… И да, полное соответствие порой ведь тоже бывало. Конечно! Редко, но метко, как говорится. Да и нужно же было кому-то подтвердить это правило своим же исключением из него?

Слегка же возвращаясь, будто бы меж строк, и говоря же об одежде высших наверху и в раю, а именно – об одежде Совета. В моменты их как схождения к нам вниз, так и возвращения к себе наверх…

…В которые только и удавалось их увидеть! Ведь они спускались очень редко – практически и никогда. И, конечно, давай, можешь поиздеваться и поизгаляться… И перед тем как поставить правильно запятую в «казнить нельзя помиловать» здесь сначала выбрать и расставить правильно же перед и после «нельзя» – «по делу» и «к семье». Ведь да, раз в месяц – вполне себе же никогда. Для меня. Они же вполне могли и обойтись тем же самым письмом, звонком… и свиданием верха с низом и низа с верхом… без встречи напрямую… прямо-таки и голова к голове… Ну а я пока всплакну лишний раз в уголочке! Свои же глаза, уши, губы и руки с ногами… как и чуть ли не целиком же и тела… у них всегда ведь были внизу. И все, что было же нужно им, мы сами же им буквально поднимали, доносили и приносили. Позволяя не делать лишних телодвижений и поползновений… Но вот если они сами спускались – то это точно происходило что-то экстраординарное и из ряда вон выходящее… И конечно же! Сами же тогда уже и вмешивались. Разводили по углам и сторонам. Поднимали и судили… Когда у себя. Когда и при всех. Что-то вроде и старой доброй порки или же казни прилюдно. Еще тех времен. Но и на наше же время. И развидеть же это долгое время вообще не представлялось возможным! А мне же – еще хуже! Сравнивая все это с тем и этим фоном… Вроде бы и одно и то же. Но… Нет. Каждый раз это было будто по-новому. По-другому и иному. Не сказать, что еще кровавей и кровожадней с каждым разом. Но… Страшно красиво! Определенно. Настолько же восхитительно, насколько и пугающе… Что-то вроде и реакции на ядерный гриб. Опять же, не знаю – лично не видела. Уберегли и упасли. Хоть где-то. И слава… Совету. Но и… красиво же! Как и страшно. Все и сразу… И вдвойне!.. А на волне адреналина от понимания конца и что ты не можешь с этим ничего поделать… Что делают другие, не ты… А ты можешь разве что не попасть под горячую руку и волну… И лишь смотреть… Не говоря уж и о живности и выживаемости лишь сущностей в этом всем – при ядерной взрывной волне… Да и о возможном перерождении – если говорить о суде… Еще и втройне! Положительно же и отрицательное захлестывает одновременно и враз. Не хуже и тех же самых все грибных волн…

…они всегда были с иголочки и в классических костюмах… Будь то двойки или тройки… В белом цвете или черном… С галстуком или бабочкой… С жилеткой или без… С лакированными туфлями или ботинками… А поверх них – уже длинные накидки с капюшонами. Полностью скрывающие их тела и головы еще одним слоем ткани. Кисти же их так же прикрытых рук были прикрыты еще и тканевыми короткими перчатками. С прорезями для четырех пальцев, без большого, на каждой кисти. Все как… и у приближенных же к ним. Но уже в их случае, правда, без накидок. Вроде некоторого послабления, но в то же время и грани, некого и градуса понижения: «Знай свое место в нашей иерархии!».

В случае же с нами и внизу, в разрезе и все той же одежды, мы недалеко и ушли от смешения и полукровия себя как видов. В ней, как и во всем, но уже и окончательно, посмешались все цвета и стили. Что уж говорить – сама одежда посмешалась, в принципе. Ведь, по сути, и не имела такого особого значения. Как и смысла. Не было и никакой же особой цели выделиться и разделяться. Отделяться!.. Что-то подобное было же в детстве и отрочестве. И при самих же… любых учебных заведениях! Да как и сейчас, собственно. Кто-то отлынивал от формы, как и от сменки, а кто-то их и соблюдал. Особо придерживаясь их! Соответствовал общепринятым нормам и госту… Лишь неким формальностям и галочкам. Внутри как самого же учреждения или организации, так и чьей-то лишь субъективной головы. Как снаружи – видом и телом. Так и внутри – энергией и душой. Будто уже и готовясь к юности и взрослой жизни. Где это уже и не столько бы спрашивалось, сколько заставлялось и понукалось. Вменялось и требовалось. Но тут уж ничего не поделаешь и ничего не попишешь: «Назвался средним приближенным или высшим членом Совета… прошел обращение-инициацию, отбор и повышение… полезай в… Совет».

Стоит ли снова говорить, если уж и не повторять, ведь уже и без моих добавлений это, как и все, могло бы уже дойти… но и не дошло, как я вижу… а что я вижу, что ты засыпаешь… ведь засыпаю и я… привет, «нулевой пациент не зевоты»… прости, но «вводная часть» на то и «вводная», чтобы вводить… что бы это ни значило, кхм, в общем… что равновесие и баланс должны были сохраняться во все времена и во веки веков? Думаю, нет. Ты же у меня сообразительный. Как и я… Да и во сне же все лучше устаканивается по полочкам… Не спать! Как и сам мир! А к нему уже свобода и счастье, любовь и покой, уют и гармония… Что бы ни происходило и где бы кого ни было больше или меньше. Будь это законно или нет, урегулировано или нет… Но да! Особенно во вторых… и по всем же вторым случаям! Хоть что при переизбытке, хоть что при убытке… В любом же из трех видов и в их смесях… Совет просто лояльнее… Да, гораздо лояльнее, чем обычно… Относился к союзам-смесям видов. Где бы ангелы или демоны, в смеси и с человеком впоследствии успешно пополняли бы ряды почти что чистокровных. Выбрав скорее да и точно же сущность, нежели и обратное, в данном же случае. И где бы были смеси сущностей. Что сначала могли воспитаться своими же отцами и прививаться от них теми или иными взглядами на жизнь. А после… и от другого отца! Или от себя… но уже и с другими – взрослыми взглядами. При самом же взрослении и окончательном выборе стороны. К чему бы энергия и душа поболее лежали. Несмотря и на свою же половинчатость. Вроде того что… Ок! Был ангел – стал демон. Был демон – стал ангел. Полностью перепрошив и обновив себя. И вроде как. И на два фронта! Побыл тем – поделал что-то на благо же себя и всех. Тем же равновесию и балансу! Переметнулся – и делаешь то же самое. Только уже на другой стороне и по-другому. С той же целью, но уже и другими средствами! И ты, конечно же, можешь спросить: почему именно на смеси такой упор? А я отвечу: упора как такового на самом-то деле и нет. Просто для чистокровных и запретов как таковых нет. И не было. Как и ограничений – что по союзам, что по демографии и рождаемости детей. И нет, дело не в евгенике. Дело в расчете! Да. Так просто и банально. Ра-ци-о-наль-но. Это равновесие и баланс, детка. Гармония! А что хуже, что лучше, опять же, реши же и для себя сам. Не хотелось детской полукровности? Нет. Не хотелось перенаселения и из-за нее же в том или ином виде. Пусть и на пол. И даже временно. Тем более! С кровными проще, да. Но и с ними же в том же понимании сложнее. Ведь их уже и не перевербуешь в случае чего. Они будут подтверждаться и повышаться в своем. Там будет оставаться все без изменений. Не считая и количества, как и качества, пополнений и заполнений убыточных дыр по тому или иному виду…

Но не стоит забывать и о тех же, все тех же самых равновесии и балансе, и что где убыло – там и прибыло. Как и наоборот! Но важнее же тут чуть больше как раз таки первое. Где количество же одних восстанавливалось и росло, а затем и поддерживалось наравне с уменьшением же других. Практически что и за счет тех, кто поспособствовал расходу первых соответственно. А что насчет второго? Беззаконный и неурегулированный переизбыток имел тоже свои минусы. Наравне с главным и основным, тем самым перенаселением одной из сторон, еще и законное его уменьшение и приведение в норму. И казалось бы, да? Там уменьшение численности значилось как подрыв равновесия и баланса… Беззаконное насилие… Доведение до вреда здоровью и даже смерти… Чуть ли не расизм и холокост! А здесь? Законная мера урегулирования! И главное – везде закон. И что там, что не там – все же законно. Законный закон прям! Как бы и ни тавтологично… Не захотел или не смог вовремя (а лучше заранее и до зачатия или на крайний случай в процессе и на момент формирования) отчитаться и внести ребенка в реестр равновесия и баланса через бланк рождаемости? Плати! Им же – ребенком. Внеся его уже в бланк смертности. Хотя… нет! Зачем? Еще и дважды. Да-да. Тебя не затруднили. И сделали все, как и внесли же уже за тебя. И как бы… вроде бы… там и там же – убийство! Только в первом случае – с умыслом самого же убийства… И может, даже с тем же самым возможным желанием сравняться… А где-то – и вырасти в численности!.. А во втором – просто жить. Дать жизнь и жить же ей. И да, может, и с тем же желанием, как бы скотски и меркантильно это ни звучало, родить втихаря и сделать смету. Но и все-таки же… Жизнь! И жить. Разница же есть. Но и она несущественна. Если прирост, как и уменьшение, незаконный… Незаконный!.. то под одну линейку. Ведь если доходило до убийства – доходило до убийства. Все просто! Будешь предан – будешь предан. Предал равновесие и баланс – предал и Совет. Получи и распишись!.. И да, брали, конечно, количеством. Но добирали ли качеством в том же случае и в то же время? Вот это уже хороший вопрос…

****²

Женский испуганный визг, мужской злой рык и с десяток разгневанных гудков автомобилей, под скрип шин колес с запахом паленой черной резины и скрежетом металла серого матового корпуса автомобиля от резкого маневра и выезда на встречную полосу разбили минутную дневную тишину, повисшую в сером кожаном салоне на дороге в центре города. Ту самую тишину, что до этого перебивалась лишь разве что ревом моторов других машин снаружи. И потрескиванием бумаги с тлеющим внутри табаком мужской сигареты, сомкнутой меж узких мужских губ, внутри. С мерным же шепотом под нос от чтения, когда не выходило про себя.

И как окажется после, эта самая машина с комментарием все того же женского фальцета «под управлением маньяка», последней модели BMW, на достаточно высокой скорости почти влетела в молодую темноволосую девушку двадцати – двадцати пяти лет. Переходившую-перебегавшую серое дорожное полотно со сплошной белой разметкой. Без прерывистых же ее участков для разворота или обгона. А что еще важнее – без зебры для перехода. И соответственно в никак неположенном для этого месте. И почти что была сбита ей, как и порывом ветра, поднявшим из-под колес волну мелкой гальки и сухой грязи, разнося их брызгами сухого же фонтана во все стороны. Но водитель, молодой рыжий парень ее возраста, вовремя успел вывернуть руль и уйти от столкновения. Правда так же, как и выехать из своей полосы. Но, как вылетел из нее, тут же и влетел обратно, спустя секунд пять-десять, через все те же самые две сплошные возвращаясь на свою полосу и в свой же ряд. Продолжая и дальше следовать своему отлаженному маршруту. При этом лишь два раза оторвавшись от чтения: чтобы глянуть в зеркало заднего вида и левое боковое. Пожелав детке всего наилучшего и пойти, как и она же сама ему показала, туда же.

– Спасена, – кивнул сам себе он, мельком осмотрев капот машины.

После чего изъял почти истлевшую уже сигарету изо рта левой, освобожденной ненадолго от вождения, рукой. И слегка прошипел, и даже проскулил от движения и стука друг о друга, казалось бы, только недавно наконец затихших черных и черно-серых керамических бусин браслета. С тремя керамическими же крыльями, простучавшими им же в такт, но уже и друг о друга. Два из которых были целиком черными и лишь с гравировками сзади: Е и Ж. А третье – черно-серым. И с гравировкой же сзади: Н.

Закатив глаза и уже сдержанно прорычав, еще пребывая пока в нервном срыве от переизбытка тех самых же нервов и одновременно же их истощения, он резко выдохнул через отверстия пусть белых и ровных, но и зубов, насмерть сцепленных, прямо-таки и стиснутых между собой, и тряхнул своей рыжей головой, решив про себя вернуться к этому всему позже. Сейчас же – обратиться к изначальному своему осмотру.

Бросил свой внимательный взгляд на уже и прогоревшие остатки когда-то целой кипенно-белой сигареты с коричневым фильтром.

– Спасен… – и, так и не договорив, переключился от нее уже на свои черные мешковатые спортивные штаны. Проверяя их на предмет опавшего и дотлевающего пепла с нее же и на них. А может, уже и в них, – …ы!

И удостоверившись, все же опустил к ним все ту же свою левую руку. Но и будто бы лишь для того, чтобы вытереть предплечье о них, а не стряхнуть невидимую даже его глазу пыль или сигарету. Тем более – крутануть браслет несколько раз так, чтобы крылья его оказались с внутренней стороны предплечья, как и сам же браслет с бусинами у кисти, ближе к запястью и затих уже окончательно. Но и все же сделал это. Да еще и так исхитрился, чтобы они не закрывали собой «тату» – черную змею. Расположившуюся на как раз таки внешней стороне предплечья. С переходом-переползанием на кисть. И подползанием же к среднему пальцу. Похожую на ужа. Но только чуть больше и длиннее. И без отличительных знаков. Разве что с бусинами вместо его же полоски. Но и скорее просто черная змея. С какой-то кожистой и даже глянцевой подоплекой чешуек. Была бы она выполнена в цвете, как вполне себе есть и ее же живой оригинал, была бы не столько черной, сколько иссиня-черной. За счет имеющихся у нее же от природы голубых чешуек. С коричневыми пятнами в зоне носа и глаз. И окрашенной в красный цвет брюшной полостью. Но она, как и все же «тату» на нем, была выполнена в ч/б формате и на бледной же коже – пряча все свои цвета в себе. Покрывая и скрывая, накрывая синий, как и красный цвет, собой же. Причем как свой, так и хозяина. И собой же, как «кожа к коже» и на коже поверх. И только когда убедился в успехе сего действа – поднял руку сверху на руль, перед этим вернув никотиновую трубочку обратно в рот, глубоко ей затянувшись.

Последним же пунктом, не по значению, а по значимости, нет, порядку, конечно, осмотрел скрепленные степлером в левом верхнем углу, порезанные надвое слегка мятые и надорванные кое-где по краям белые листы. С черным мелким печатным текстом на них. Что так и продолжали лежать на сером кожаном чехле руля, фиксированные и придерживаемые, как и он же сам до и после, его же правой кистью снизу.

– Сойдет… А мятыми от скручивания в тубус, только лишь для удобства их ношения с собой, и рваными от того же самого ношения их, чтобы только ничего не мешало и не увеличивало их в размере и объеме, без файла и обложки, они были и до этого. Не сожжены же пеплом в строках и межстрочии – и ладно. Не дочитал же еще! А это – самое главное…

И важное же. Судя еще и по тому же его все еще хмурому и сосредоточенному лицу грушевидной, в противовес же треугольной, что по вертикали и слегка вытянута, формы. Со сведенными на узком и низком лбу, и сосредоточенными у переносицы курносого носа, широкими черными бровями. Как и по сощуренным и все еще что-то ищущим по тексту янтарным глазам. С вкраплениями теплого светло-желтого и такого же темно-коричневого цвета, превращающими их на свету как сейчас в светло-желто-коричневые. Под мелкими и изредка трепещущими короткими черными ресницами. И по самому же их взгляду, бегающему от текста к дороге и обратно, дольше же задерживаясь на первом. Как и его же левая рука, временами продолжающая бегать и сбегать, но уже и от руля к голове и обратно. Лишь на мгновение поднимаясь к рыжим коротко стриженным на висках при довольно длинной челке и таком же затылке волосам. Только отдаленно напоминающим стрижку «Андеркат». Ведь вечно находились в творческом беспорядке на голове и без пробора. Чтобы вновь отбросить мешающиеся пряди с лица к затылку. И тут же вернуться к массивному приподнятому подбородку – за счет тяжелой и закругленной нижней челюсти. Вместе с поджатыми и сделавшимися еще у́же губами.

В этот момент ничто в теле и голове, как и в душе, а уж тем более – на лице не оставалось равнодушным и ходило ходуном. Равно как и некогда четко выделенные скулы, заплывшие сейчас желваками от уже появившейся злости, но и еще только зарождающейся ярости. Где даже его черные «тату» на левой стороне лица. В виде контурной розы со стеблем и шипами на лбу и по линии роста волос. Контурного пистолета с дымом из дула – на скуле. И черной капли – у угла глаза. Будто бы обрели второе дыхание и вторую же жизнь, устав на этой стороне, и потянулись, с желанием уже и прямо перебраться, ближе к правой стороне. Решив вдруг «полностью раскрыться и заблагоухать», «пострелять» и «покатиться» к такому же углу и на той же стороне, правда, уже и ниже губ.

– Глупая человеческая девчонка! – Шикнул парень и сжал челюсти сильнее, уже готовый не только прокусить и откусить ими фильтр, но и стереть же их в порошок вместе с ним. Как на глаза ему попался нужный, оборванный ею же абзац. И все в нем, как и, казалось, снаружи его выдохнуло. Вместе с начавшей уже трещать под побелевшими пальцами кожей чехла руля. – Перебегать на живом кольце, чтобы попасть на мертвый круг… Второй пояс… Лес самоубийц… Гарпии… М-м-м! Было бы весьма поэтично, коль не было бы так иронично и глупо. Да и, чего уж там, тупо! Они ж не переносят темненьких… Сами такой цвет и такие же волосы только и имея. И вот тут уже те самые ирония и глупость!

Посмеявшись в одиночестве над почти что и собственноручно сочиненной же шуткой от души с минуты две-три, он откашлялся и наконец выбросил докуренный бычок через форточку. С легкой левой руки. И такого нажатия указательным пальцем одной из кнопок серой пластиковой панели двери, слегка приоткрыв окно сверху. И тут же закрыл его. Правой же в это самое время опустил стопку листов ненадолго на колени. И изъял из-под ворота длинной белой футболки уже давно холодившую кожу, но так и не вернувшуюся на свое прежнее место – на одежду, во время движения и с общей занятостью рук, оставленную на потом и до окончательной же остановки, толстую черную короткую цепь. С тем, что было так близко его сердцу, сейчас и буквально, и ему же самому, в принципе. С такой же зажигалкой-подвеской и с гравировкой сзади: А. И с действующей, вопреки всему же и всем. Но и по желанию самого же хозяина – иметь всегда под рукой и буквально же подо ртом то, с чего можно было в момент прикурить, не обыскивая все карманы разом. Отвернув ее буквой к себе и в грудь, он сменил одну руку на другую на посту, и теперь уже полноценно прокручивал руль, маневрируя и петляя между впереди идущими машинами, время от времени. Правой же вновь поднял и придержал, но уже и на весу, стопку все тех же самых листов. Стараясь вновь погрузиться и проникнуться, но уже и так, чтобы больше не отвлекаться, в мир юного дарования. А по совместительству – и той, кого ему так еще и не представили. Но и зато о которой так много говорили и писали, не показывая совсем. Даже видео. Тем более фото!

Почему? Не хотели! А он вот хотел? Хотел! И более того – желал. Почти что и требовал. И не потому совсем не знал: ни ее ни их. Наоборот – знал: и ту и других. Оттого и больше, сильнее всего выпендривался с личным знакомством и представлением. Приседая не только на уши, но и топчась же на нервах, пытаясь вывести из себя и заодно же на чистую воду, доказав же их собственную неправоту. Ведь пусть и не знал пока истинной причины этих пряток. По исключительно же их каким-то своим соображениям. Но определенно догадывался, что, возможно, и по тем же причинам, связанным с прошлым. А если и нет, то просто из-за обиды. Банальной обиды на его же молчанку с ними и отсутствие хоть какой-то конкретики. Вот тебе и козырь на вальта – прятки на молчанку. Да и на двух! Два козыря и два вальта – ровно. Те, кто согласились молчать, против тех, кто отказались, но и замолчали же, только уже со всеми и для всех. Не только же и с ней. Это-то единственное и радовало – не он один был в этом. С таким же, как и он сам, вторым счастливчиком, кто до сих пор блуждал, не имея возможности вернуться. Вернуться раньше! Но как и он же сам и в скором же времени должен был так же появиться, дабы дособрать наконец весь пазл целиком. А там уже и к уголкам можно было бы переходить. Чтобы опоясать и замкнуть всю картину.

Правда, чем ближе он подъезжал, тем все сильнее и сильнее, с каждым километром, а там – и метром становилась чуйка на подвох и чей-то косяк. И не столько на них самих, сколько на продуманность и выверенность шагов кого-то извне. Кого-то, кто были же и повязаны вместе с ними, но почему-то не собирались играть по правилам. Решив играть на два фронта: за своих и за чужих. На пару шагов – так точно. А десятков или сотен – стоило узнать уже самому и по месту. Время ведь подошло еще вчера, а никто же ни сном ни духом. Должны же были уже собраться и открыться. Как и дать же знать об этом и ему. Хотя бы и отписать. Ждали ли его? А их обоих? Ждут ли еще? Могли бы и не ждать уж. Или вскрылись, но молчат, обидевшись окончательно. Но уже и на то, что обижались зря? Но если б только знали раньше то, что только узнали! Если узнали, конечно. Он бы и сам сделал это. Не с радостью, так раньше. Все бы рассказал, что знал, как то, что не знали они. Но в выборе между правдой и договором. Чуть ли и не на крови! Не на его и их, по крайней мере. И не тогда! Поэтому – и чуть ли. Выбор падал не на нее. К сожалению ли, радости? Но Совет прямо дал понять о запрете на любую раннюю самодеятельность. Да и куда уж прямее заказанной дороги в небытие, куда они если не скопом пойдут, то частями? Так или иначе же связанные со всем произошедшим и привязанные к нему же. Пугали или нет? А хотелось ли рисковать и проверять в таком-то случае? Точно нет! Ведь не зря же говорят, что был бы человек, в его случае существо, а статья бы нашлась. Собственно, как и каждый, даже самый чистый и невинный ангел, а там и грязный и повинный во всех смертных грехах демон знает, за что и на сколько, порой и навсегда, его могут судить. Кликать не хотелось, как и тыкать в этот высший улей, лишний раз.

Но что куда интереснее из того, что ему говорили и что он слышал, так это то, что даже его старший братишка переобулся и переметнулся. И куда, казалось бы? К кому? К ней же – девчонке! Как и они все – стал же помешанным. Но если еще с ними всеми термин еще был выбран почти правильно. И то почти, потому что не все за его команду и лагерь были. Не за его и правду! То в случае же со старшим – правильно и еще как! Но, как ни странно, по той же самой правде. Будто от противного и обратного. Знали-то одно, но понимали разное – каждый и свое. Да и стоило ли делать ему акцент на нем? Однозначно! Он ведь давеча только расстался с одной после трех да и почти что четырех лет отношений, а уже переметнулся и тоже запал на другую. Что и добило-то по итогу! И не только потому что как ни крути они с ним не только ближе всего и из всех общались. Но и одну лямку тянули еще же и от той какое-то время назад. Пусть каждый на своем плече и горбу, конечно. Но одну! Но еще и потому что тот же примешивал и своего. Свои обиды, боль и ненависть. Девчонка же, по мнению среднего и с легкой руки старшего, от тех же его помешательства и западения должна была уже отхватить за весь север и юг! Как за себя и того. Только – и ту! И только сейчас лишь, но уже и по мнению среднего же, рыжего же, прийти в адекватность и более-менее отпустить. Отчего педаль газа почти равнялась с полом и вот-вот была готова вылететь через него на дорогу. Но все еще держалась «на плаву», слегка лишь и иногда подтапливаемая высокой темно-коричневой кроссовкой правой ноги.

Ну не мог брат, по его же мнению, так просто и без проблем, прежде всего для нее же самой, откинуть прошлое и перекинуться на настоящее и будущее. А если и да, то должна была быть веская причина для этого. Куда более веская, чем само же прошлое и его безуспешные попытки от него сбежать. Но и вполне себе насущная, как сама прошлая, причина. Хоть и самим западением, как и помешательством это было бы весьма сильно назвать. Разве – обозвать. Да и как минимум! А уж странно – как максимум! Сестра все-таки пусть и какая-никакая. Пусть не родная и не единокровная. Пусть и только названная! Как и племянница, крестница да и тем более дочь его же и их отца. Но кто и как с ума не сходит? Да и не мог он что-то решать сейчас за них. Как и за него и нее по отдельности. Но в чем уж был уверен – незаслуженно все это, что бы он там себе ни придумал и вследствие чего ни творил. Пусть и не видел все еще же и сам. Но уже был уверен – сам бы за себя на его месте такого для нее не хотел и не позволил.

Зато младший как всегда отличился! И в отличие от него, того и всех. Брал все от нее. В том числе и творческий потенциал. Ее потенциал! Той, которая и автором-то не была указана. Хоть это и был черновик, но себя-то, не поскупился, написал черной гелиевой ручкой у правого верхнего угла. Случайна ли такая очередная шутка юмора в виде такого допуще-упущения? Нет. Имя-то он уже знал, пока же опять же не найдя его в тексте. И да, для него лично. Кому уж как не ему своим-то «в курсе» блистать. Особенно когда собеседник напротив не в курсе. Нарочно ли? Определенно! Он безбожно присваивал и пользовал ее, пусть и указывая себя в соавторах, но зато не указывая никак ее. И пользовался ею самой и в своих же целях. Дьявольский одуванчик просто, а не брат!

– Акробат! – Цокнул водитель, вновь прибирая чтиво левой рукой в тень. Правой же опуская серую кожаную шторку от солнца с потолка. – Пизди́т как дышит. Так еще и пи́здит без зазрения совести! – И тут же умолк, чтобы затем разразиться еще большим хохотом в сравнении с прошлым разом. Оценив свою сегодняшнюю занятную и чего уж там поразительную как никогда, нигде да и для него же самого игру слов. Во вращении ударными и, сначала второй, потом первой в одном и том же слове, словно и бензопилами. – Ты ли это, Ники?

Бросив очередной быстрый взгляд по сторонам и в зеркало заднего вида, он вернулся к чтению. Перечитывая из-за приставучих мыслей один и тот же абзац уже не по второму да и не по третьему кругу. И вновь оставляя в поле зрения лишь текст и лобовое стекло. С последним же – чисто для проформы и будто «не плевать». Ничего ж не изменилось с того не перехода. Не первого и не последнего такого же да и не такого на его пути. Отношение же все то же. Но скорее для перестраховки себя и своей «красотки». Или «ласточки», как он еще и сам же любил называть свою машину. Ведь если повзаимодействовать с прохожими, как и с водителями, как-либо он был еще готов. То отдать машину им и им же на поруки? Нет! Тот же ответ был и на вопрос внутреннего голоса: об истинной причине его такой пусть и мельком, но и проверки. И не смотрел ли он куда-то кроме дороги? Врал! Безбожно. Но то, что особого значения не придал, как и всему, собственно, было правдой. Да, он глянул на само серое кожаное сиденье. Но не из-за этого бы врал, а после и сознался, что именно на него, чем на то, что на нем стояло. Слишком много чести и одной ей – картине без стекла! Что стояла вертикально и была завешана черной плотной тканью, прикрывающей и перекрывающей весь обзор на нее, как и на ее темную позолоченную деревянную прямоугольную раму. Да и смотрел он на нее так. Чтобы только проверить – не спала ли ткань и не упала ли сама картина, треснув сама и рамой? Не хотел видеть же ее в принципе. И дольше обычного в поле своего зрения, в общем. Как саму картину, так и ту, что была изображена на ней. Зачем же возил, если так неприятно, что даже завешивал ее? Хороший вопрос. Кому, для кого и не для себя ли? Еще лучше! Но ответом всегда было: надо и хотел. А вот так ли надо и так ли хотел? Уже оставалось без ответа. Противоречил сам себе, но не мог по-другому. Время работало не на него. И если настоящее с будущим как-то еще барахтались в предсмертных конвульсиях и адской агонии. То прошлое висело тяжким грузом. Висело! Теперь же стояло позади и ждало своего часа. Чтобы вскоре вновь повиснуть и висеть опять же и на своем же законном и излюбленном месте. В кои-то веки вернулась! В которые – точнее. И снова! И с ним же.

Приметив взглядом нужный поворот и его же как съезд с дороги и на парковку, парень бросил четвертую и пятую попытки не то что дочитать, а дочитать хотя бы до точки и понять. И закрыл книгу, запахнув листы, с небольшой закладкой – подвернутым верхним правым углом листа с абзацем, на котором остановился. И таким образом вернул им их почти что и прежний вид – под полупустым титулом с несколькими черными каракулями от руки соавтора. Провел по ним большим пальцем правой руки, чуть смазав стержень, и злорадно усмехнулся, покачав головой:

– Ай-яй-яй! Как жалко… Но полно! Поздно плакать, милый друг… У всего в этом мире есть своя цена и всем воздастся по заслугам. Тебе ли не знать, дорогой братец!

Отшвырнув «томик мертвой души» в сторону переднего серого кожаного пассажирского сиденья, он взял обеими руками руль. И достигнув своей цели – дома, в котором жил. Темно-синего, почти черного стеклянного небоскреба. Состоящего будто бы из неровно стоящих друг на друге кубов. В серой стальной квадратной «сетке» как обертке, отделяющей будто только лишь тонированные окна друг от друга. С семьюдесятью девятью этажами внутри. Начал съезжать на его подземную парковку. Открыв предварительно и у въезда в нее же серую пластиковую дверь-штору с небольшого серого пластикового пульта дистанционного управления «воротами» с одной кнопкой на ключах, и проехал внутрь нее. Находясь все так же, только уже и поверх, в окружении таких же стеклянных, но сравнительно ниже и светлее высоток: в виде синей спирали, голубого усеченного конуса, серого цилиндра, зеленой шестиугольной призмы и желтого неровного сталагмита. Чтобы, будучи полностью ею поглощенным, со щелчком челюстей же двери позади себя. И пропущенным в глубокое темно-серое помещение. Под почти что гулкую и мертвую, отчего и по ощущениям какую-то холодную и морозную тишину. Прерываемую разве что шуршанием и потрескиванием мелкой гальки под колесами. Дать увезти себя все дальше и дальше от любопытных глаз. И оказаться в самом ее конце. Заняв свое «коронное место» – в самом дальнем углу от въезда и выезда. Почти что и у самого лифта с его серыми металлическими створками. Вне зоны видимости, слепой зоне, серых пластиковых камер с черным окуляром – «глазом». Расположенных по всему периметру и на каждой же серой крашеной стене. И почти что у самого побеленного потолка. С серыми металлическими плафонами, белым светом и датчиками, реагирующими на движение.

В который раз же вернулся? Но в этот раз надеясь да и точно уже зная на подольше. Если не навсегда! Ведь другие как раз явно надеются на обратное. А он не привык соответствовать ничьим ожиданиям. Разве что своим! Явно противоречащим чужим.

– С возвращением домой, милая! – Поздравил, будто бы и «в пустоту» и для других, на деле же «своего нечеловека» и для себя, нараспев и громко он, притормозив, и сразу же покинул салон, закрыв за собой легко и мягко, почти что и нежно, дверь с легким хлопком. Любуясь теперь со стороны своей милой «красавицей» в свете же ламп-софитов. Но и, конечно, не забыв о себе – в ней, как в зеркале.

Пробежав взглядом по своему отражению, слегка размытому и мутному, что на двери машины, что и в ее тонированном черном стекле, он оправил ворот все той же футболки, но уже и с цепью поверх. И спустился руками по телу и ткани вниз, разгладив ее как мог руками. Ведь за длинную и весьма долгую дорогу вещь успела не то что изрядно смяться, но и свернуться на нем в гармошку. Теперь лишь топорщившуюся во все стороны. И обтянув между делом тело же не там, где надо. Парень же старался таким нехитрым способом вернуть все назад и как было, как того и требовала сама вещь. Прикрывая параллельно ей и верхнюю часть до середины бедра штанов.

Сказать из всего этого, что он был критичным к себе, ничего не сказать. И еще же недоговорить. Да и вовсе соврать. Более того соврать в наглую, как и он же сам себе ранее – безбожно. Весьма критичен! И это же угадывалось невооруженным глазом по той же отражаемой и отзеркаленной от вида и действий к самому же себе, недовольной и оттого еще больше корчившейся и скрючивающейся мимике его же лица. Даже и излишне критичен! Хоть при росте в метр восемьдесят он и обладал достойной физической формой. Но все продолжал искать себя и идеал самого же себя – идеальное себя понимание. Будучи уже худым и высоким, почти что и поджарым, он, как вновь же просматривалось, не останавливался ни перед чем. Тем более на достигнутом. И хоть жира в нем как не было, так и нет. Все же и из того телосложения. Как и почти что мышц. Он, что и было опять-таки понятно, тренировался, занимался спортом дополнительно – для поддержки имеющегося на момент. А статус демона как ни крути никак не мог ему помочь: ни прибавить, а уже тем более ни отбавить кубиков пресса к имеющимся и от имеющихся же шести. Что было знатным упущением и существенной недоработкой, как по нему же самому. То-то он и оттягивал ткань футболки все ниже и ниже в попытках отвести взгляд от этого недоразумения. Как и от худых, пусть и слегка подкачанных, но и все же плеч и грудной клетки. От такого же торса и узкого таза. А уж про худые и длинные ноги, как и руки с длинными и тонкими музыкально-инструментальными пальцами, вообще стоило бы промолчать. Если бы! Если бы он стеснялся их так же, как и пресса. Более-менее. Но и не его же отсутствия! Но если последних он и стеснялся, то определенно чуть меньше всего остального. Смотря по той же футболке с подвернутыми, казалось бы, никакими, но и все же рукавами. То вот уже ноги чаще старался паковать в широкие и безразмерные, мешковатые штаны. И покрывать их еще же и сверху чем-то. Как и что было опять же видно сейчас.

Пару раз же присев в них и растянув ткань, он попрыгал на месте дабы размять заодно и стопы, затекшие в кроссовках. И уже бы наверняка сопревшие, если бы не его способность, а точнее и не способность: не чувствовать температуры окружающего мира. Она никак не влияла на его собственную, имеющуюся стабильной и стандартной изначально. Что и больше была скорее для проформы – как отсутствие же отличий как таковых. Как и у всех обращенных существ. Есть и есть! Он не мерз и не парился. Не разменивался на мурашки и пятна пота. Обходясь и легкой одеждой во все сезоны. Что нижней, что и верхней.

Тут же вспомнив о последней детали своего образа на сегодня, он перевел взгляд на заднее сиденье машины. И с тяжким выдохом открыл заднюю дверь, изъяв из салона свою светло-коричневую кожаную куртку. Лишь слегка зацепив картину правым плечом, когда лез за одеждой и вылезал с ней обратно. Будто и в назидание почти проигнорировав ту. Но зато не писк датчика серой пластиковой приборной панели, среагировавшего на открытую, точнее, незакрытую дверь. Показав тем самым, что они не на одном уровне важности для него. И почти сразу же закрыл дверь вновь, но и уже заднюю и все так же ведь мягко и легко, как и свою же до этого переднюю. Затем облачился в верхнюю одежду, не застегнув. Лишь оттянув ее вниз и закатав рукава на три четверти. Выудил из-под левого ее рукава все тот же свой браслет. И только тогда вернулся уже за рамой и за рукописью. В обратном же порядке. Дернул последнюю не последней с переднего пассажирского сиденья правой рукой, вновь ненадолго вернувшись в салон, но и не сев, все под то же «музыкальное сопровождение». Пока же левой быстро изымал ключи из зажигания и сунул их в передний левый же карман штанов. Скрутил листы все в тот же самый тубус, вернув им их прежний вид, и спрятал его во внутренний правый карман куртки. После чего протиснулся между передних сидений, взял обеими руками картину, протянул ее так же между сидений к себе, не на руках же и над головой ее нести как «знамя» или к груди прижимая со словами «моя вы дорогая…», в самом деле и наконец вылез, закрыв уже ее, как и все двери, за собой окончательно. Во всех же смыслах. Но только уже толкнув ее своим левым боком. Так как держал полотно все еще в двух занятых своих руках и перед собой. Будто и набедокурившего с его же одеждой ребенка или нагадившего в его же обувь кота. В желании сразу не убить – за «красивые пуговицы» или некрасивые черкаши. А еще и какое-то время помучить. Чуть облокотив и на дверь с крышей машины, чтоб не сбежали раньше времени. Но и кроме шуток – чтобы откинуть край ткани с правого верхнего угла и проверить один раз, целиком и прямо. И быстро. Лишь на сохранность и целостность холста. Не присматриваясь и не приглядываясь.

– С возвращением и тебе, блудная дочерь! – Сгримасничал парень, поджав губы и сморщив нос. – Вот… Каждый же раз клянусь, что в последний раз тебя куда-либо беру с собой. И каждый же раз себя кляну, что привожу обратно. Все! Этот – последний! Бурлак замахался наконец и сам! – И чуть ли не плюнув в лицо изображенной своей как никогда же ставшей ядовитой слюной, он вновь запечатал картину и сжал ее правой подмышкой. Затем пролез левой кистью вновь к ключам в карман по левой же стороне своего туловища и оттуда уже, не извлекая их, с легкого нажатия одной из уже «памятных» кнопок на сером пластиковом пульте уже дистанционного управления машиной и писка, как и одновременного щелчка закрытия всех дверей в ответ же на действие, закрыл машину, ставя ее еще и на сигнализацию. – Подышали, и хватит! Нас ждут великие дела…

И, повернувшись на пятках, зашагал в сторону лифта. Продолжая дебаты с самим собой и усмехаясь же «идущим» за ним по пятам фонарям:

– …и приятное времяпрепровождение, само собой. В обществе же нашей некогда прекрасной, но и до сих пор любимой как и любящей же нас с тобой семьи… В большущих кавычках, надо сказать! Но это и взаимно – обижаться не стоит. Воду не возили, да… Но и тебя же вполне хватило… Мне! И почему я один-то мучаюсь? Чье творение – тому и тапки? Брось! – С губ янтарноглазого сорвался хриплый смешок. Возникший так неожиданно и громко, что даже и одновременно глухо и глубоко. Будто утробно и из недр самой души. Что даже и прогремел, будто выстрел. Послуживший залпом для уголков губ, позволив разойтись им по своим сторонам как в море корабли. Под щелчок же и серой металлической кнопки на такой же панели у двери лифта с легкого нажатия не менее же свободного мужского левого пальца. И тут же погрузиться вместе со всей кистью в левый же передний карман штанов, вторя правой. – Разве что белые… Творили-то вместе! Больше пусть и вытворяя, конечно… Но и не суть! Ему-то ты не сдалась! А мне? Мне сдалась, что ли? Я что, рыжий? – И только правая его темная бровь хотела саркастично взметнуться над левой, уже и приготовившись к этому. Как серая же металлическая дверь раскрылась, отъехав, и явила зеркальное нутро кабины. Вместе с фигурой же парня и рыжей же его шевелюрой в отражении. – А! Ну да. Но… Ну и что! – Фыркнув и сплюнув куда-то на пол и себе же под ноги, он вошел внутрь и еще раз осмотрел себя. – Не поэтому все это. И не поэтому сдалась! Хоть я и продолжаю с тобой говорить, зная, что ты рисунок! Схожу ли я с ума? – Откинув левой рукой челку назад, он хмыкнул сам же себе и на себя и развернулся спиной к зеркалу, опираясь на него спиной. – Или сошел? Так… не… надо. Вот бы второе! Но и не с тобой. Да. С самим собой ведя беседы праздные… А чего и нет? Более приятного же человека для общения и не найти. Как и не. Нечеловека. А вот менее, хоть человека, хоть нет вся квартира. И все же мое окружение вместе взятое. Выбирай… Не хочу! Куда ни плюнь… Попал!

Притормозив свою речь ненадолго, чтобы набрать побольше воздуха в легкие, а заодно и проследить закрывание двери с тихим шуршанием и позвякиванием. Он вновь засмотрелся на фонари, что теперь не «отсчитывали» его шаги, вторя им же, а погружали парковку во тьму. И только когда она полностью затемнилась, а дверь закрылась со своеобразным писком, он ненадолго отлип от своего места и нажал на кнопку, точно повторяющую кнопку вызова с той стороны, как и сама же панель, нужного последнего этажа:

– Поехали!

И вернулся на свое место как-то грузно выдыхая, под тихий шорох и шум только начавшей подниматься кабины:

– Софа-Софа… И ведь зря же тебя прячут. От кого-кого вот… Но от меня?! А от меня ли надо? Но для чего же, спрашивается, еще мы здесь? Чтобы выяснить это и пояснить за него же! Как, впрочем, и за все. Ей же двадцать два года. Почти что и двадцать три! Пора и честь знать… Пора бы и в принципе все знать!.. потерять, конечно, поздно… Но! Кто бы ни отказался? – Ядовитая усмешка вновь прошлась по его губам, точно змея в поползновении, и тут же пропала, казалось, только же начав змеиться. – Точно не я! Но уже поздно. Шутка! Достаточно попрятали и замолчали! И это я не только про вещи и какие-то детали… В принципе. И про все! И всех. Кем бы я был, если бы вернулся не как блудный сын и не к блудной… – нахмурившись, парень глянул на свое отражение справа и цокнул языком. Будто хотел разглядеть ответ там, а увидел лишь «волны» морщин на лбу. И «две тектонические плиты» или «льдины». Почти что и «сведенные и соединенные мосты в Питере». Брови. Опустившиеся и почти столкнувшиеся же у переносицы, – …дочери. Второй?! Не! Тогда уж – девушке. Да! Надо ж вас как-то различать, правда? Пусть ты и дочерь не дочерь. Но и она же дочь не дочь. – Вернув вновь свой взгляд на дверь, он едко прыснул и покачал головой. – Крипово и криво звучит, не спорю. Но… как есть. Пока так. Что для меня, что и для… всех! Короче, кем бы я был, если бы вернулся только за семейной идиллией и воссоединением? Да еще и войдя через парадный вход, правда?! Но так и быть… С последнего вызова стекольщиков, еще же со мной и при мне, они вряд ли когда-то и кого-то еще сюда пошлют. Те ж так вроде еще и не вернулись… Чинить самому? Лень. Напрячь других чинить за мной? Повторяться – так не в этом точно… Но ужин удался в прошлый раз: ни дать ни взять!

Глава 1

**

…Если бы его можно было описать одним словом… А для начала встретить и познакомиться так, чтобы и без рассказов о нем же его же брата!.. То я бы сказала так: парень. Ну или: рыжий. Янтарноглазый – на худой конец. Но тогда бы ты не понял сути, правда? То есть… Дорогой дневник, я не сомневаюсь в твоей понятливости. А уж эрудированности – и тем более. Если позволишь… Но это явно не тот случай и не те черты внешности, как и не те нужные характеристики, по которым ты бы смог его отличить. А главное – различить и узнать среди всех парней и… рыжих. С глазами же – еще куда ни шло. И то тоже ведь не редкость, знаешь ли! В наших-то условиях совмещения несовместимого как всего и сразу… И по которым ты так же спокойно и легко мог бы понять его, как и принять. Даже я бы не смогла, услышь я такое! Но именно по этой причине возможной узнаваемости я не буду указывать и описывать его как-то иначе. Иначе, чем остальных таких же и не таких же героев! Как и писать все инициалы да и все данные под копирку с паспорта, кроме имени. В том числе – и свои! Чтобы ты не начал объективизировать и инициализировать, перенося образ на кого-то. Ассоциируя с кем-то… Тебе-то хорошо, да! Ты здесь и всегда будешь. А я… А я за счет недюжинного ума и такого же интереса некоторых из нас и с некоторых же пор могу налететь на авторские права и авторский знак. Найдутся же сталкеры! Или те, кто так или иначе видел что-то или кого-то из всех этих и всего же этого. А там – и лично видел, знал, был знаком… И знаешь, вот за что – за что, а за это, как и за совращение малолетних, я сидеть не хочу! А я сяду – стоит только Никите это все опубликовать. Куда-то кроме черновых и бумажных или электронных ресурсов. Как сейчас! А Совету – и узнать. И добро пожаловать на паперть! Если не на доску… Не почета. А там – и на Голгофу! Ангелы, пусть и половинчатые, как в моем случае, но вместе с тем и преобладающие в крови как вид, в принципе не палят контору! Мы – слуги народа. Хоть кто-то. А не своих «я» и эго!

Да, можно было бы писать не от своего имени и публиковаться открыто. Не боясь! Взять псевдоним и расписать все детально. В красках! Как художники – с натуры и без какой-либо отсебятины. Не привнося и не добавляя ничего от себя. Уверена, что подобных да и не подобных, интересных и захватывающих историй с более-менее натуралистическим содержанием и без меня хватает. И дело не в том, что я не хочу пополнить их ряды и быть как все. Все куда ироничнее и прозаичнее – я боюсь, что могу ими и не стать. Просто даже не успеть рассказать и дописать то, что хотела, один лишь раз заикнувшись о полном имени (инициалах и их дотошно полной расшифровке) или названии страны. Города! А там – и улиц. Домов, квартир и… Дальше… куда уж дальше… дальше ж – и некуда… по нисходящей. Ниспадающей и наклонной. Накатанной и построенной… И, чего уж там, заказанной! Поэтому не делаю этого. И ты вполне логично и резонно можешь сказать да даже и предъявить, что это не различие. И уж тем более не отличие. Раз такое уже было и есть! Но в том-то и дело, что порой страшнее именно не стать как все. Упорно рвясь, не иметь тех самых отличий и различий. Это куда сильнее бросается в глаза. Но да, можно сказать, что я и немного слукавила, все же взяв псевдоним. Правда, по факту просто вырезав оставшиеся отчество и фамилию. Привет, я София. Полуангел-полудемон. И это не моя история! Как и у моего верного протеже, ака соавтора. И пишу от своего имени. Максимально приглушая свет… Минимально высветляя, но и не вытенняя… Не делая ярче тьму… Стараясь, во всяком случае! Ты же и сам видишь, что я скачу временами. Но не от смены точек зрения в щелчок и прыжке, а от движения по сюжету и внесения ясности в некоторые моменты. Так что не бойся – все будет! Но только постепенно и не скопом. С минимальным количеством уточнений и сносок. Но и с полным отсутствием стрел! Я принимаю и беру ответственность на себя, размывая ее по границам и сторонам: так бы это красиво звучало. И да, уже смирись!

Возвращаясь же к наличию всего… Равно как и его отсутствию… Знаешь же про город N и про No name’ов? И, что уж там, скорее всего, слышал про Джона Доу и Джейн Доу. Но если со вторыми мы подождем и его чуть попридержим… Пусть мы и не живее всех живых как и не мертвее мертвых, но и все же куда живее, чем мертвее… И пациент скорее «да и жив», чем «нет и мертв»… То вот с первыми возьмем все и окунемся по полной. Это наша тема и наше представление вселенной и мира. Которые опять же как бы и есть, но и как бы и нет. С одним лишь уточнением – без no перед name. Без чего-чего, а без него, как и без них, я тебя оставить все равно не могу… Да и не смогу! Сама же… Ты же потеряешься. А где ты – там и я. Если возьмусь перечитывать, конечно. А ты же знаешь, что нет… Не возьмусь! По крайней мере – пока… И вот тут, пожалуйста! Гуляй и разгуливай – не хочу. Подбирай контингент, сравнивай и анализируй… Совмещай и проводи параллели. Ассоциируй! Сколько твоей душе будет угодно. Не такие уж и редкие имена! Поле для фантазии и воображения есть. Но и помни, что они и только они здесь будут. Если говорить о фактических и, в принципе, всех данных. Я напишу их! Как и имя его брата… И да, его я уже написала чуть выше… Брата, рассказавшего о нем прямо с барского плеча… Блин! А главное-то – с таким недовольством на лице и во взгляде! Будто и не о своем брате говорил. Понятно, что они не родные и не единокровные. Не биологические! Как и со старшим, третьим! Да и как с их же отцом. И пятое, десятое… Но! Все же… Без сестры, но с братьями… пусть и с большим количеством не как приставки почти ко всему, в его же случае с сестрой и мной, и да, какой-никакой… я бы говорила о ней, как и говорю о них. Если не с гордостью, то точно не с таким пренебрежением. Хотя опять же как знать! Если бы я жила с ней и с ними, как и они друг с другом под одной крышей и столько времени, может быть, было бы все и так же. Или куда хуже… А может, и нет. И я смогла бы тогда ткнуть этим в него на манер сравнения и противопоставления: «Смотри, как я отношусь, и как ты». В общем! Не могу судить, не зная всего и только представляя это. Узнаю – обязательно дам тебе об этом знать, поменяв мнение. Но уже как положено и в свое время!

Но давай вернемся к тому, с чего начали и что я где-то в середине тебе пообещала. Повторять их имена из раза в раз – тоже такое себе удовольствие, знаешь ли… Это бы значило не проявить интереса к их личностям… Как к их внутренности, так и внешности… Ни должного… Да и никакого!.. А интерес там был. И его там было… завались! Хотя бы и в том, что они были полностью разные. Вот просто целиком. И даже в схожести – разные. Ты спросишь: как? А я отвечу… Но начну издалека, как обычно, да и тебе не привыкать уже, верно? Коль обмолвилась о старшем, представлю тебе тех самых, так сказать, имеющихся до него, среднего и младшего. Как по росту, да так и по возрасту. Младший тот… И так вышло, что еще и самый меньший. Он же – и низкий. К кому были обращены мои обвинения в недооцененности среднего. Тот самый Никита! Ему, как и мне, двадцать два года. И если я совсем не выгляжу на свой возраст – в гораздо меньшую сторону… Хотя и почти что двадцать третий год на носу!.. То он… Как раз выглядит на этот возраст! При себе имея лишь полгода от этой цифры – как неполные двадцать два года. Но зато полный двадцать один год. Двадцать один год с хвостиком. По всей же документации проходя как полные двадцать два и неполные двадцать три года. Как и опять же у меня! Только с оговоркой и припиской на задворках, уже излюбленной нами с тобой: ни нашим ни вашим. Поровну. И немудрено!.. Но об этом чуть позже… Средний, собственно, Влад… Или как любит кривляться младший, кидая ударение по настроению то на и, то на второе а, Владислав… И да, он выше Никиты. Все-таки метр восемьдесят и метр шестьдесят пять. Сравни и… прости!.. Да еще и под такой низкий, даже маленький рост. И такое детское телосложение… Худощавое и даже почти тощее. С практически полным отсутствием жира, как и мышц. Что вполне себе имеется (т. е. отсутствует) и у Влада. Как и тренировки – занятия спортом для поддержки формы. Но, в отличие от того же Влада, Никита еще ведет здоровый образ жизни и следует здоровому питанию. Без вредных привычек! Чем он, конечно, кичится и засчитывает порой себе это за минус, одновременно и плюс, к тем самым вредным привычкам. Но в противовес опять же рыжему. И не являясь им!.. Будучи коротко стриженным, под «Британку», мелированным шатеном. С более длинным верхом, затылком и очень короткими висками. И с длинной вечно оправляемой челкой, зализанной на правую сторону вместе с пробором. Будто киса, что постоянно вылизывается, очищаясь от чужих всегда грязных рук… Он обходился без дыма, градуса и… прочего такого и не. В том же и не том же духе. Варьируя от тяжести к легкости и обратно. Ноги его были такие же длинные и худые, как и слегка накачанные и подтянутые, в компанию к плечам и грудной клетке. Торсу и весьма узкому тазу…

Но возвращаясь к высоте и возвышенности… Возвышению над всеми и вся… И, о, не сюрприз! И надо мной тоже… Это как: «Трудно найти и легко потерять». Вот так же и со мной! Трудно найти ниже меня, зато выше – легко… и потерять. И плевать не надо – все перед глазами и в зоне доступа. Досягаемости! Метр с кепкой! Добрый вечер… И все прекрасно знают, что это значит. Даже ты! Ой… Тем более ты! Метр шестьдесят, да. И это не шутки. В маршрутке слишком высоко расположены поручни – чаще стараюсь ездить на метро или в такси… Туда и дорога… Там и встретимся. Кхм! Как и не сказки! Ни восточные, малиновые… А уж и тем более не малиновый рай. Но что имеем… Храним и запаиваем… Консервируем так, чтобы не плакать, потеряв… Куда уж мне и меньше… Ему двадцать пять лет! И вот он не выглядит на свой возраст, но уже в гораздо большую сторону. И если со мной в сравнении Никита делал полшага назад. То с Владом… Ну ты понял – устремлялся лишь вперед. Правда, как и все, лишь не по документам. Конечно! И уж где-где, как не здесь, быть как все. Не думаю, что стоит распыляться и писать все цифры их возрастов. Как и своего! Хотя с моим будет куда попроще, ведь веков там и знатно поменьше. Ни одного! Ведь я еще не обратилась. А с ними и в дальнейшем?.. Ограничься двумя цифрами… Тем же возрастом примерно, на который выглядит еще тело, но уже не душа… Не всегда как кукушка, все продолжая отсчитывать, да и нам, года… И держи в голове насечку в пятьсот. Для последней! Одну ягодку беру, на другую смотрю… Не считаю это таким уж важным. И тебе давно стоило бы привыкнуть, что я как с цифрами, так и с именами… А тем более и с веками!.. Далека от них. И далекая сама! Недалекая. А в чем, кстати, разница? Это как… Чайник долго закипает и долго не закипает. Готов пошуметь и повзрывать? А поскандалить? Вряд ли! Да и я далеко ушла от сути. Далеко! Далекая, да? Далекая и тупая или близкая и тупая? В общем! На вы я с ними. Со всеми! Буду писать человеческими. Так проще да и тебе легче. Да и… Знаешь, что?! У женщин такое не принято спрашивать! Не женщина я? А кто я? Так, ладно, хорошо – девушка. Но и не девочка!.. Плакать или смеяться? Принакрыли тему!.. И, конечно же, старший был. Да и не один. И не два… Не брата… Как минимум же было двое! Кто мог посоперничать за это звание. Один из которых даже не только шагнул, а устоялся и устаканился в четырехзначной цифре. Не падай в обморок! Всего-то… эм… тысяча. Но о нем, как и о другом, немного позже. Выдохни пока! Пока что. И…

Да. Влад… прости же мне сие сокращение… был… опять же, прости и отпусти… хоть стоило бы тут уже сказать, и, Совет же, прости… распиздяем! А мне что? Мне же да, не пристало материться вслух… Как и любому ангелу!.. Но и вслух… А про себя и в себе, в тебе и на письме… да, пристало. Так что… терпи! Куда-то же надо это все девать воспитанной и благочестивой леди снаружи, с шальной императрицей и угонщицей-воровкой в крови, танцующей на барной стойке и у шеста внутри. Но иначе ведь и не скажешь. И ты бы не сказал, между прочим. В принципе. Просто он выглядит… так! Что снаружи… Да что и внутри! И если я скажу это слово… А после добавлю, что и взгляд его был не в меру блядский… Ты сразу представишь себе пофигиста, бабника, разгильдяя… и Влада… окажешься прав. Он действительно не заморачивался. Ни над чем и ни над кем. Если ему и было на что-то действительно не плевать, так это на себя. А действительно плевать – на отношение к нему других. К себе же он проявлял недюжинную внимательность! Порой знатно переусердствуя с этим и с перебором, подбавляя же к уже имеющемуся своих еще нагрузок. Экспериментировал со всевозможными и не видами спорта, инвентарем, питанием… С внешним видом! И чего уж далеко углубляться и ходить – высветлил же, буквально выжег копну своих коротко стриженных темных волос до ржавчины и рыжины! Эй, детка, я теперь не шатенка, а… рыжинка. И он, конечно, не сознается, но я уверена, что подсознательно и где-то на задворках ему не нравились сравнения с другими. С тем же Никитой, к примеру! Ему же всегда и во всем хотелось отличаться. И даже в такой детали, как цвет волос! А уж тем более в выпираемости кубиков пресса, подкачанности рук и ног, грудной клетки и плеч. И куда уж без глаз! Хотя здесь скорее уже сама природа подсуетилась и подсобила. Решив, видимо, все же уберечь его от себя же самого, а точнее – еще большего огня изнутри и сварки извне. Высветлив их в противовес желтым… С вкраплениями холодного светло-красного и теплого темно-коричневого… Желто-красно-коричневым глазам же Никиты. А уж и тем более моим карим… Пусть и скорее светло-карим, с вкраплениями теплого светло-коричневого цвета… Но и все равно!

Если я была полностью в противовес и противоположность Владу. Как полом, да так и внешностью. А уж тем более треугольным лицом. То Никита был куда ближе к нему. Как и ко мне. Прямо ведь и золотая середина, ты посмотри… И, лишь за исключением некоторых моментов, мог вполне сойти за его копию. Пусть и уменьшенную, правда… А со мной и для меня же почти в размер. Почти. Ведь как ни крути, а как и за слегка же еще увеличенную… копию. Да. С овальным лицом и вполне себе гармоничными, пропорциональными чертами лица, вытянутого, как и у Влада, по вертикали… Он будто перенимал нас на себя! И тут же счищал и зачищал мои грани, разглаживая и ограничивая слегка верхнюю треть лиц. Зрительно кажущуюся гораздо массивнее нижней. Удлиняя и вытягивая линии Влада. Скулы же, как на подбор, были ярко и четко выделены. Дядька Черномор бы подивился таким лицевым бортам! И, собственно, как и у Влада, угол челюсти его был закруглен. За счет чего и сам подбородок смотрелся больше и круглее, с ямочкой посередине… Мой же был куда меньше и ровнее. Только на конце сужен… Ямочка же, как по мне, была куда и весьма занятна. И ты бы понял, увидев эту мимимишную… мимичную милоту… Как и у еще одного, но и уже связанную с двумя ямочками и у губ… Только тут еще и почти философия. Она же буквально отзеркаливала ямочку над губой. И, если пофантазировать и вообразить, можно было представить двойное касание ангела-хранителя… И да, двойное стирание памяти. И, конечно же, да, у демона! Но и наполовину! И… И вообще! Ты моя совесть или кто? Не успела я сказать, ты уже мне за что-то предъявляешь… Потерпи! Я дам сигнал, когда нужно будет вставить свои пять копеек. И подосрать в твоей излюбленной манере – в амплуа критика… А, ну да, еще и пошляка. Между прочим… Хорошо. Давай! Тебе неймется – я подожду. У нас же много времени в запасе, да? Вечность! Вот только моя… И нет, я ни на что не намекаю. Даже не думала! Никакого нацизма, расизма и прочего такого. И не такого… В таком и не таком духе… Как я вижу это касание? Касание правого указательного пальца над верхней губой и большого – под нижней: «Много не говорю, ведь ничего не помню… Но хоть пока еще вижу и слышу… И могу воспринимать дежавю». Будто и смыкая уста. А ты? Горизонтальные губы, конечно. А какие еще? А… О-о-о! Так, все! Нет. Никакого большого сверху, а два других… Тем более без указательного. Более того, не Человеком-пауком. Нравятся безымянный и средний пальцы? Не вопрос! Выходи с первой ветки на последнюю. И следуй дальше – по направлению. Карту рисовать не буду – и так… дойдет! Буду показывать его тебе чаще, коль такая тема. Нет? Ну и тогда не надо со своей белой эссенцией в мои розовые сопли лезть!.. И вот на чем я остановилась? Надо же, а! Взял и прервал мой полет мысли. Так и мало того, что сбил, еще и выбил из повествования. О чем я говорила? О пальцах! Пум-пум-пум… Да! Такие же пальцы были и у него – длинные и тонкие. Только если в случае с Владом они были больше как музыкально-инструментальные. То с Никитой дело обстояло иначе. И коль он мой верный протеже, я просто напоминаю, но уже и от клавиатуры… А не как я – от тебя и ручки… Где пальцы, словно бы и по призванию и наитию… да как и у всех, собственно… стали под вас же – короткими и слегка полноватыми, пальцами писателя. У него же – под нее родимую: пальцы компьютерного гения и клавиатурного редактора (наборщика текстов).

Что же до остального… Лоб его был высокий и широкий, как и у меня. Что можно сказать и как у умных и вдумчивых. Умников и умниц. В противовес Владиславской узкости и низости. Но и не от тупости. Конечно, д… нет! Почти что по Фрейду и «казнить нельзя помиловать». Ух! Пронесло… С широкими черными бровями. И короткими черными ресницами под ними и вокруг глаз… Здесь ничего нового! Схожесть – по ним. Со мной же – расхожесть. И то небольшая – лишь в длине последних. Глаза же его были темнее, чем у Влада. Но и не темнее моих. Хотя казалось бы… Но да! Желтый лишь не намного темнее янтарного. Не был обделен и маленьким прямым носом. Хоть и обделил тем самым нас. Не в семье ж он нашей курносой, да! Обидно, досадно, но ладно… И как вишенкой на торте был удостоен еще и полными губами. Кому-то явно повезло… с ним… и с ними… Молчишь? Вот и молчи. Как я! Будто, если я молчу, не говорю об этом, я о таком и не думаю. Напротив. О таком и не таком, мой друг! Да-да… Но молча! Не, ну а что? Где-то же и во что-то должно было вылиться противостояние двух сторон во мне. Как и в старые добрые – света и тьмы! Во что-то такое и одновременно же этакое. В какую-то же сторону, помимо войн и революций внешне? Вот, внутри! Как там было?.. Занимайтесь не войной, а любовью? Да! Так оно и есть. Демон-мама и ангел-папа сделали все, чтобы, будучи ангелом, я занималась… этим. И ничем другим! Этим… Всем и сразу! Да еще и с кем... Рано ж! И во всех планах. Об этом и… всем. В принципе! Опять, да. Нет, снова! Но в этот раз не из-за тебя. Ты умница. А я… А что я? Далекая. И этим же все сказано!.. У ребят же в этом плане, родительском и родственном, все было чуть полегче… Не углубляясь же пока! А лишь собирая сливки и плавая на поверхности, проходясь же по верхам и вершкам… В случае Влада это были демон-папа и ангел-мама. Не составит же труда понять, куда лыжи были навострены и взгляд направлен… Хотя и весьма спорно, ведь его правило не как все в такие моменты сменялось на не как отец. Отец, как я поняла и узнала все от того же Никиты, на сегодняшний момент был неизвестен. В плане – жив ли, нет? Бросил же сына, как и их семью. Но, что еще хуже, сразу после матери. Которая, между прочим, тоже считается неизвестной и чуть ли не пропавшей без вести. Но что бы как ни крути было весьма и весьма логично… Как и с отцом! Но Влад их не искал. По справедливости, считаю. Ведь они не искали его… У Никиты же – демон-папа и человек-мама. И… В его случае в противовес тому же Владу, который и мог же выбирать, выбора как такового не было. И все решалось в секунду – почти что и на коленке… Вбросила интригу? Я рада! Докину еще немного, пожалуй, слегка приподняв завесу… Его отец, как и в случае с Владом, был неизвестен – ушел из семьи… Мать же весьма трагично скончалась… Но и не одна из их семьи… Есть вещь и похуже, чем оставить человечность – убить ее! Ну… Почти… И… Затравочка получена! Продолжение следует…

И я, конечно, не знаю, понял ты или нет, но давай оговорюсь и вернусь к температурному режиму. Да, тому самому, который как и все здесь: и есть, и нет. Лишь бы не отличаться, но и вполне себе различаться. Кожа по тому, чего нет, но что вполне же можно называть, у обращенных существ всегда была и оставалась бледной. И тут уже варьировалась – насколько и у кого. У представителей голубых кровей… Некой элиты и чистокровного вида… «Чистогана»!.. А так же и у обращенных на ту или иную сторону… Полных выходцев из половинчатости, но и с замещением… Она была почти прозрачной… чтобы были видны те же самые вены, смекаешь, да? Можно сказать, что и была почти меловой и алебастровой. У грязнокровных же и смешанных необращенных, как и у обращенных, но с оставлением, кожа была чуть смуглее и человечнее. И опять же, насколько и у кого. Куда смуглее и человечнее была она у тех, у кого сущность была смешана непосредственно же с человеком. Что и логично, учитывая, что люди все-таки куда живее, в принципе же, живые, и восприимчивее к среде. Тому же солнцу и загару. Те же, кто находился под влиянием двух существ, были между – и не сильно бледные, и не сильно загорелые. По большей части из-за куда большей и частой связи с теми же самыми людьми. Тем же самым серым – между белым и черным. И давай вот не будем про цвета, князей и грязь… Не надо тут! Я пытаюсь доходчиво объяснить и донести. Низшие же как и я, например, еще играют и подыгрывают хамелеону. Как «свой среди чужих» и пока что «чужой среди своих». Не оттого, что надо и из-под палки. А так сложилось и… Без отличий же. Только различия! Да-да. Средние же, как Никита и Влад, к тому же примеру, уже обратились и не парились об этом. Никита – что чуть смуглее Влада. А Влад… Влад не парился вообще: что до, что и после. Короче! Новый статус и ступень, уровень – новое понимание вопроса и новая же личина. В разрезе вида, тела и души, крыльев… Что в количестве, что в качестве… Но с теми же энергиями и способностями.

Которые я, да, только учусь распознавать, если что, как и выявлять в себе и других. И если с первой еще куда ни шло и на запах, как и вкус, она была как сиреневая сирень после дождя, скошенная трава и чистый воздух с примесью озона. То вот со второй… Ее, а она и одна, я пока еще как же необращенная не распознала и не нашла в себе. Но упорно иду к этому. Ищу… Крылья же нашла. Увидела! Не без помощи Никиты и… Обратив глаза на свет и тьму – в свето-тьму и тьму-свет… Один же, и как водится, правый – в белый цвет с черным суженным зрачком… И левый – в черный цвет с белым… …и способность так же найду. Открою!.. Они, крылья, кстати, как в противовес, были уже в цвет моей энергии! Два небольших крыла. Правое – бело-черное с мягкими и закругленными на концах перьями. И левое – черно-белое с рваными на концах перьями. Словно в полоску и пятно. Как зебра или далматинец. Белые с черными или черные с белыми? Всего понемногу. Я же, пока и главным образом, все же придерживаюсь первого порядка. И не только как ангел. Опять же. Просто… Не существует же полностью черных животных. Как и полностью белых… Конечно! Но я так вбила себе это в голову, и ты меня не разубедишь… И нет, это не цветовое предпочтение одного другому. И во тьме свете чего – не притеснение. Это мой пока что выбор. И он таков!.. И пусть да и как и во всем нельзя сказать однозначно. Даже и о самом однозначном. Не сравнивая и не приравнивая с чем-то, кем-то… Или к кому-то и чему-то… Но пока же так… Можно же сказать, что и почти что через одно перо, прожилку и бородку! Друг через друга… Где и полностью, наполовину, а где и на часть, лишь кончиками и на концах же, внедряясь друг в друга. Будто по словам и делам как ангел. И грехам и порокам как демон. С небольшим переливом хамелеона на свету. С фиолетово-зеленым отливом на концах первых рядов перьев. Наполовину – в середке. И полностью – на последних. С бело-черным облачком-пушинкой наверху белого крыла. И с черно-белым костяным рогом наверху черного. Будто бы и на их же плечах.

Никита же с Владом, в свою очередь, смогли как распознать и выявить их, так и подчинить. Не только свои и окружающих их энергии… Но и свои способности! Было бы странно, верно, если бы «легкий на подъем» Никита вдруг здесь и резко же утяжелился. Потяжелел! Нет. Все как всегда. Как и везде… Было с ним и при нем. В виде запаха и вкуса его энергии: чайной розы, молока и сахарной ваты. И ветра – бриза. Ну и куда же без крыльев? Четыре средних черно-серых пернатых, уже почти что и черных, не прикрывали его спину. Ближе к черному, да, но и все еще не совсем… Пусть люди и не летают… Как и крыльев не имеют… Но в смешении с сущностью, а заодно и оставлением, свою толику в этом, крыльях, имеют – в виде небольшой и грязноты. С рваными же концами перьев и бело-розовой недорассветной-перезакатной окантовкой на концах их первых рядов. Наполовину – к середине. И к последним рядам – по всей их поверхности. С костяными черно-серыми, ближе же и к черному, как и крылья, рожками наверху обоих крыльев… Влад же, по словам того же Ника, не особо и отличался от меня в этом плане. В крыльях же! Только если у меня еще были вроде как и две же основы… Отчетливые и выделенные… Белая – с черным на ней… И черная – с белым на ней… То у него… осталась только черная основа и соответственно с белым же на ней. С небольшой и почти уже исчезающей… исчезнувшей продресью белого. Где-то все еще наполовину перьев, а где-то и частью – самыми их кончиками. Уже даже и не полностью! Но… Все-таки! В сравнении и… со мной! Кому и два шага было до полной чистоты пернатых. А кому и один… Разница же есть! Он был ближе к черному, чем я. Ой… По Фрейду, да? К белому, конечно! Ну и… И к черному. А что? И туда, и туда… Пока что! Да и по количеству… Превышал тоже. Как и Никита, конечно!.. Его четыре средних крыла с рваными концами перьев почти сливались и образовывали большое черное перистое облако. Да и почти что тучу… Грозовую! С редкими белыми же всполохами гроз-молний. С сине-фиолетовым и розово-фиолетовым отливом, переходящим как хамелеон в зеленый на концах перьев первых рядов. К середине – наполовину. А к последним рядам – и вовсе целиком. И с теми же самыми все костяными черно-белыми, и так же ближе к черному же, рожками наверху – на их плечах… И даже по запаху и вкусу, энергетике мы почти что совпадали. Хоть и она же по своей природе была пусть и не идентична, не всегда, во всяком случае, но точно индивидуальна… Было в ней, как и в нем, что-то похожее на влажную и разрыхленную землю с лавандой. Шалфеем и… мятой. И что неудивительно, как по мне, способностью его была тоже земля. Энергия же наталкивала на это! Но, как говорится, доверяй, но проверяй. Пока сама не убежусь и не удостоверюсь – точности тебе, как и себе, не дам…

А… И да, конечно! Возвращаясь же к вопросу о человеческом… И че-ло-ве-чности! Оно… они были в каждом. И оставались, определенно. По извечной же дилемме «половинчатости стакана». Лишь на манер этой самой человечности и душевности. В ком-то она была и оставалась. Кто-то ее отринул, забыл и закрыл… Но она была так или иначе! С этим, как и со всем в принципе: если не видно – не значит, что этого нет. Это значит лишь то, что для того, в ком ее как бы нет, ее нет. Ну а на самом ли деле или нет – там уже сугубо личное и индивидуальное. Но и стоит же, конечно, подметить… Да и признать!.. Что, на фоне той же общей недюжинной худобы и спортивного телосложения, бледность и почти прозрачность кожи выглядела как почти тюль или марля. Пленка… на костях! Мышцах и крови… Мешок с… костями. Но и не у всех! Опять же, все зависело от личности, решившей остаться такой или обратной ей, и решившей изменить это, занявшись собой. Под каждый цветок был свой горшок… И если в таком разрезе посмотреть на этих двух ребят, вполне можно было сказать, что они были из тех тростников, что хотели колоситься. И тут же: быть непохожими друг на друга. Хотя и в разности порой складывались вполне идентично и почти идеально. Вполне же и почти, как сигналы и синонимы: «не по всему». Не по тем же черным «тату», к примеру. Где, в свою очередь, в арсенале Никиты их было всего ничего. Но и не на лиц…е. Тьфу ты! А описка ведь была так… близко. Пулей же просвистела над головой. И тут уже точно по Фрейду! Продолжаем. Всего их было три штуки… Но и те же вразброс… Контурный алмаз – в ямке над и меж ключицами. Такой же квадратный конверт с письмом и сердцем-печаткой – на левой части груди и в области того же самого сердца. И две мои прописные от руки истины фразы. Но и в форме же отпечатка губ – на его левой кисти у большого пальца… Как он сказал сам: для мамы. И от нее же – ему… «Девочка с грустными глазами. И вытянутыми рукавами». Они ведь идеально ей подходили… И подошли бы, если бы… Хотя изначально были обо мне и адресованы мне же. Но что, мне жалко, что ли? Тем более что это и в две стороны, по сути. В память о ней и как он хотел бы помнить и защищать меня. Как не смог в какой-то степени и ее… Ту девочку! Как ее же саму и ту, что была в ней. В маме. Ведь никак и ни в какую не хотел и не видел же в ней женщину. Мать. Которая должна была почему-то и с чего-то защищать его… Своего сына. А не он вот и ее же саму… Хороший парень!

Ну, а что я? Я же что?.. Была последней в тройке игроков. Но и кем-то вроде Никиты. В юбке… Но и без юбки! Не мое это. Как и платья. Разве что длинные и… темные. Кхм! Ну ты же знаешь… Уж что-что… Но и все ли? Нет, не все. А, казалось бы, я же столько души вывернула в тебя… Столько ее выжала… Всю же практически. И продолжаю же это делать до сих пор… А так дерзко, практически внаглую, так и не дав никаких данных о себе. Ни личных – внешних. Ни… Все-то ты понимаешь. И вроде хорошо, да – я оставила тайну и какую-то изюминку за собой… И до какого-нибудь следующего раза! Но… Я ведь вижу тебя и держу в своих руках как тело. И расписываю твои внутренности как душу… Своей же душой! И ничего не даю взамен. И не отдаюсь телом, дабы уравновесить это хоть как-то. Уж полгода как даже уже и чуть больше с тобой, именно с тобой знакомы… А все, что ты знаешь обо мне, что и я даю тебе знать о себе, имя, рост и… как выглядит мое лицо. С кучей триггеров и незакрытых гештальтов души в придачу… Опять же, без тела! Уж лучше бы описа́ла себя целиком и полностью, правда, чем так? По чуть-чуть и помаленьку… Что ж… Попробую. О себе же всегда трудней писать, чем о других. По части… да всего! Но и как-то тяжелее все же внешне. Да, внешняя описательская часть себя страдает конкретно, ведь: «Как сказать от себя и о себе же так, чтобы вдруг не принизить, но и не возвысить?». Извечный вопрос! Сразу после же: «В чем смысл жизни?». С чего бы начать?.. А точнее даже – продолжить?.. Я ниже Никиты на пять сантиметров. А Влада – и на все двадцать! И была всегда, как и есть же сейчас, такой же низкой и детской, как и младший из братьев. Можно было сказать, что и «площадкой». Но я бы дополнила к этому еще – и «доской». Ну… почти! Скрестя пальцы и скрипя зубами… Деревянной такой… «Деревом»! Мальчишеское же телосложение… Сколько себя помню и просыпалась с утра все мое тело, как и его отдельные части, было стабильно и на одном… весьма узком… уровне. Вроде того же таза, грудной клетки и плеч… И талия всегда была слабо выражена, выдавая собой как и всем же в комплексе коренастое и худое, даже худощавое телосложение. И можно было сказать, что именно поэтому одежда была длинной и темной. Ко всему еще и чаще всего же безразмерной. Широкой. Да, но и как минимум, это было одной из причин. Не самой главной. Да и важной… Хоть и… «плоская» же! За исключением… Кхм! Да, там все было почти что и более-менее. И можно же было бы сказать, что все, что нужно было для определения пола, было. С ударом же на пусть и средне, но и вполне себе же выпираемое и явное… Было! И да. Как ни странно. И что есть, то есть. Хотя бы есть. Небольшое, да… приданое… зато свое. Аккуратное же, ухоженное… И вполне себе, вместе с тем, упругое, подтянутое тело… Со вполне же себе и стройными ногами! Пусть и короткими… Уровень «похвали себя, не подосрав» – бог! Комплименты-оскорбления – мое все. А что? Не пошути над собой первым, чтобы со вторым и последующими шутниками было не так больно и обидно. Разве не так? Я выбрала свое добро-зло и лучше-хуже. Себя! Ну и хоть где-то. И с такими же руками. С не менее ухоженными после практически побежденной спустя не один год привычки патологически и хронически грызть ногтями средней длины и квадратной формы. И в противовес же одежде чаще всего нюдовыми. Иногда прозрачными и почти безликими. Что, в свою очередь, как нельзя лучше подходило под макияж, лишь косящий под «дневной и естественный». Невидимый! И… На самом-то деле – никакой. Только для коррекции диспропорции между верхней и нижней частью лица. С легким затемнением широких мест, что хоть визуально хотелось бы сделать у́же. И высветлением тех, которым был нужен дополнительный объем. Словно сглаживая и разглаживая углы, подтирая их, как и верхнюю треть лица, уплотняя нижнюю. Чтобы не было чересчур массивно и вызывающе, не выбивалось из общей картины мира. Вроде и того же лба! Подбивая впалость и щек. Но и не трогая и так суженый подбородок, как и скулы. С бровями же… вот бровями я по-настоящему гордилась! Конечно, сказала бы та, я же прошлая, столько лет ж их выдирать почти под ноль под только же себе известно какую «правильную форму», чтобы… Но вернулась же к истокам? Вернулась. Ну а в жизни просто надо попробовать все! Пусть даже и в таком, весьма все же и правильном как ни посмотри и куда ни плюнь разрезе. И может, выбор был не из лучших… Но и не из худших. Как и одной из частей-черт, не единственной и не последней, но и неповторимой, отца во мне. Как и длинными черными ресницами. Но тут уже скорей от мамы… И практически же не трогала ни одни, ни другие. Лишь слегка – будто бы приподнимая и вытягивая… Веки же, как и губы да и нос, если и трогались, то слегка. А так… Тоже вообще незаметно… И будто все тот же самый неизменный набор «папиной дочки»… Только-только – с пылу, с жару… и с конвейера… вновь готов! И уж не знаю как ты, а я этому из всего же передавшегося от него радовалась как… последнему. Потому что остального я не столько не понимала, сколько не принимала в себе! Вроде и того же самого правого большого пальца. И вот она ирония – да, квадратного, но и небольшого и какого-то урезанного. Будто его обкромсали и обкорнали по сравнению же с левым. Объясню почему. Он единственный был квадратной формы не только по ногтю! А еще… с ним как бонусом… и к нему же в компанию «трогательных уродств»… шло светло-коричневое пятно… Хоть и, правда, уже на левом предплечье. Ну… ну и что. Какой мне смысл разграничивать их, если они мне оба не нравятся? Тем более, что в этом они как раз и схожи. Пятно, смахивающее на грозу («ручной Гарри Поттер») или облако.

И если со вторым еще можно было как-то побороться… Вспомнив, к примеру, того же самого отца и его такое же пятно. Казалось бы, да? Но и на том же самом месте! Передавшееся, как водится, от отца к сыну… А от него уже… и к дочери! Та-дам! Система сломана. Если верить его же словам и расскажу же его об «ангеле-отце-кузнеце»… Что ковал оружие во времена той самой первой и последней войны меж ангелами, демонами и людьми, происходившей наверху. Но, конечно же, затрагивая, и непосредственно трогая же, низ. И больше туда, чем обратно. Но и не суть. Ведь и залетные тоже были. Крылья же тогда еще были в почете и разрешались для полетов открыто – с их видимостью… И ковал он его на адском огне, обжигая в лаве преисподней при самых и что ни на есть высоких температурах. И чуть ли не при полной темноте… Когда с отварами из ядовитых растений, стертых в порошок. И яда, полученного как из них, так и из подобных им животных… Когда – и нет. И то… не чтобы убить, а лишь сильнее и глубже ранить. Возможно, что и обезвредить на некоторое время, усыпив. Добавляя лишь толику от себя несокрушимости и затемнения. На случай, если оружие будет потеряно, будучи выбитым из рук. Чтобы противник и не видел какое-то время. Или, наоборот, нападавший. А может, и оба сразу. В зависимости от помыслов – их чистоты или грязноты… И однажды просто слишком резко опустил меч в котел с водой для закалки. С тем самым отваром! И мало того, что обжегся, так еще и в рану его залил… И от этого-то и остался шрам. Со временем почти и сровнявшийся с кожным покровом… И ты можешь сейчас сказать, что регенерация вполне бы справилась с ним за минуту. А там – и секунду. Но он оставил его на память и в память обо всем этом, передав его по наследству. Будто знал, что только он и останется как то самое наследство и память. Как о нем же, в частности… Как об отце и деде. Петре. Ушедшем на фронт в свои двадцать восемь лет. И погибшем на поле боя… Так и обо всем же, в общем. У пятилетнего же мальчика – его сына и моего отца… А все почему? Остальное же затерлось со временем. Буквально – затерлось! С приходом же Совета как и новой равноподеленной и сбалансированной власти… Затерлась вся память о прошлом как до бунта и своевольничества по чуть-чуть от каждой стороны, так и сам процесс… И после… Было стерто все и у всех же без исключения. Кто погиб и кто нет… В последнем случае – оставшись как память о пропавших без вести. Без возможности найти, как и найтись. Да и кто же были зачищены скопом под ноль по итогу – для «нового настоящего и великого будущего». Оставив лишь мелкие детали, вроде «ничьи» же меж этими и теми. Но и без деталей! Вроде как и каким образом она была достигнута. И тех, что не помешают, но и не позволят же одновременно, повторить это. В том числе и в качестве мести же за родных… О нем отец узнал лишь потом, так и не вспомнив, и уже из «Книги судеб». Где, как я уже где-то и говорила, имена, как и прочие данные о рожденных ранее, живущих ныне и умерших в дальнейшем, писались сами! И перечеркивались же с уходом. Или переписывались. Но и уже с перерождением. И в новом формате. Концов же не сыскать, в любом же случае… В случае же… моего деда… было второе. «Пропал без вести». Отец просчитал и прочитал это уже сам и только по своему же имени из таблицы. Своего же рода «Древу семьи». К которому, нему, стремились же две ветки. Соответственно мать и отец. До того же момента, взросления и обращения он, как и все дети того потока, попал сюда – вниз. И в детский дом. А уже из него вошел в новую и свою жизнь… Но и вот что странно, про вторую ветвь, а именно – мать, он сдержанно умолчал. И умалчивал же, как и до сих пор. И говоря же сдержанно, это я и имею в виду. Чуть ли не скрежеща зубами и не подергивая нервно глазом. То одни, то другим… То и обоими сразу. Ну хоть и головой не дергал назад, да? Да?! Кхм… И было бы вполне оправданно и логично, если бы не было так критично и… расистски. Даже нацистски. Про мою мать ведь, кстати, он так же не говорил и не говорил. Точнее, так же не. Как не говорил, так и не говорит. А схожесть-то налицо. Что там же, что там был демон… Но и хочется же все верить еще вполне детскому и невинному, влюбленному в родителя сердцу в то, что это совпадение. Которых не бывает! Как и случайностей. Но вдруг. И да… И это же то самое исключение из правила, что его и подтвердит?.. Верю. Надеюсь. И… жду объяснений от него же самого… Где-то внутри же уже полагая и догадываясь не только поэтому и за это. Но еще и за то, что и от нее, как и моей же бабки, мог передаться этот п… палец. К слову же о первом и побороться. Без лишней информации же – никак. Равно как и достаться мне же от меня из-за моей же все прирожденной неусидчивости, ака шила в одном месте, и неумения сосредоточиться на чем-то одном, сделать же это полностью и сразу. Что-то еще и от СДВГ. Знаешь, о чем я, да? Как от отсутствия концентрации и извечной противоречивости. «Ты одно сплошное противоречие»: сказал мне как-то отец… и «спасибо» ему за это. Вот честно… Не знала! Лучше бы, действительно, сказал то, что я в действительности же не знала! И о себе. А я бы уже в ответ ему сказала, что: «Не стоило выбирать демоницу к себе в протеже. Ведь все так и так пойдет по… рифме». Но да!.. Чья бы корова мычала… Да и куда же и мне-то в сослагание истории и исправление прошлого? Тем более настоящего. А там – и будущего. Где на двух, окей, трех ангелов в моей жизни… один же еще из которых, ты же, такая же грязнокровка как и я… и два же чистых… приходятся девять… если и не десять… давай уж округлим… за счет твоей же все и моей темной стороны… десять демонов! Перевес же явно не в пользу нас и моего же благоразумия. Как и разумности и адекватности… Волчок не уволочет, да, подавится скорей и подохнет… Либо ядом и тьмой. Либо иглами, что редко, но метко предоставляют… они же. Как и мой характер. Либо… зубами!

О да! Вот чем я точно могла получить свой прекрасный палец. Ты спросишь как? А я отвечу. Легко! Такими вот, знаешь, двумя… и все от рождения… передними… весьма и выдающимися… зубами! Как у зайца. О-о-о! Ими ж не только ступеньки считать и землю рыть… Ими все что угодно делать можно. Хоть морковь, как тот же все заяц, грызть… Хоть лед, как та же самая белка из мультика «Ледниковый период»… И ты не исправишь меня на желудь! Потому что всякий раз, когда она его хватала, тут же теряла… А вот льда и снега нагрызлась навалом. Прямо-таки и завались! И если раньше я их стеснялась… Как и легкого заикания на тех же все ранних стадиях… Возможно, что и как раз таки из-за той же все самой боязни тех же самых зубов… Что они другие. Не как у всех… И далее, и далее… То вот сейчас я с ними свыклась. И даже обвыклась в какой-то степени. Как и привыкла же к легкой кривоте внизу и нижних же прямо под ними зубов… Но и знаешь что? Здесь – не волшебство. Не волшебная и школа. И волшебной палочки не имеется. Да и я не обратилась еще, чтобы становиться идеальной… К слову, последнее – враки… себе же. Обращение-инициация как и все, что так или иначе меняет, хоть взгляд же на что нужно изменить, хоть и это же самое что нужно изменить да и хоть что, ничего не способно внешне сделать и дать, если нет ничего внутри… Будь то хоть «мозги», чтобы уже изначально не обращать внимания и не общаться же с теми, кто только по «соринкам» и разлившемуся от не собственной же рукожопости, а хозяйки или хозяина, «варенью» в гостях, с собственным же таким хорошим «шилом» в заднем проходе… Так сказать – изнутри «розетки». По правилам. Но без права свинячить и прикрываться же чужим свинством. Не для них же бисер рассыпались. Что и вовсе же не был им. И для привлечения их же особого внимания. Как и ни для кого и чьего бы то ни было… Или «сердце», чтобы наконец уже побороть свой страх и обратиться к стоматологу, а не к экзорцисту, чтобы тот в очередной же раз снял со стены или уже даже потолка из-за зубной боли, какой бы она, на самом деле, ни была… Или «храбрость» найти себя, вытащить, поговорив и решив все от и до, и привести же уже наконец в «дом», «к себе», в который каждый может вернуться, убраться и жить, если действительно этого захочет… и сам. И уже только затем – явить эту самую «уборку»… с собой… и миру. Все же мы Гудвины и для себя, внутри же, так сказать, и так или иначе. Вопрос лишь в том – хватит ли сил явить его огромную мощь и силу при наличии обратной же наружности.

Кстати! Если вдруг… Ну вдруг. Ты задался вопросом и точно же не тревогой за меня: что это ты тут так расписалась? Данные не сдала. Зато… Так разгорячившись и, можно сказать, самолично и себя же распнув, сдала же чуть ли и не с потрохами, подчистую свой же портрет… И не столько именно свой, сколько окружения и… окружающих! Их же, как себя… По ним, если и не по тебе легко же будет тебя же саму вычислить… Легко, не спорю. Но и как, как минимум же, еще семерых таких же, как я. Пусть не во всем и не везде… Но! Помнишь же про параллельные вселенные и миры? А знаешь ли так же про двойников, разбросанных чуть ли и не по всему свету, а то и тьме, если и не конкретно же в этом самом мире и… мирах? Вот и я о том же. Пока же это все дело дойдет до печати… Пока сгорит и направится к Совету… Или лично им и в руки перейдет… Пока они сверят и прошерстят всех же нас… Даже, а и тем более начав с меня… Будто и без меня у них дел нет… Времени пройдет и уйдет, знаешь, столько?.. Что я и несколько томов накропать успею! А как только запахнет жареным и меня же прижучат – там уже и срок давности, со сроком же и годности, уж выйдут. Ха! А ты думал? Буду прятаться? Дважды «ха»! Да и где это видано?.. Чтобы «опьяненные властью» и к опьяненной же… чем… правдой? Тогда уж – за правду! Хотя… Да и неважно! Уж за что, за что… а за это?.. И посидеть не жалко, знаешь ли. Не убила же. Не восстала и против. Не предала. А выдала секрет и тайну? Ну, разве что опять и опять же «Мадридского двора». Где-то приукрасив. Где-то заменив и подменив… Добавив и отсебятинки… Я же – не художник! Хоть и пишу – как вижу. Буквально. Но и если только от слова же и «худо»… Ничего. И до меня передавали все и не все – как есть. А я чем хуже?.. А чем и лучше?.. Ну, хотя бы и тем, что не бегу от ответственности. Как и внешность менять бежать не стремлюсь. Не из верха вытекая. Сказала же, что приму, значит приму ответственность. Какой бы она ни была… Но только свою! Как и себя же саму приму. Да и уже… уже принимаю… принимаю… и… приняла! Как и роды же прям. Смех смехом, а… смеху и рознь. Ведь… Мне же все в себе и нравится. И не еще, да. Уже! Так было давно, есть сейчас и будет. Останется и… И чего ты вообще привязался ко мне с этим, а? Отстань! Да и все к тому же верху – исправлять можно и нужно, когда есть что не нравится в себе. Но начав все же, и прежде же всего, с головы и внутреннего мира. Так сказать – перестраховавшись. Чтобы не получилось так, что, по итогу же и вдруг, вот та самая картинка извне не понравилась бы этой внутри и воображенная радуга над головой в одночасье разбилась и рухнула не хуже, чем и идущие с ней же в комплекте розовые очки? Что уж говорить за мечты и желания… А там и – жизнь. Я же приняла себя такой. И совершенно неважно, что по большей части только из-за того, что нижнюю челюсть не видно, когда я открываю рот… А верхнюю… Ну да, называли «заикой»! И как только не называли! Но потом же я стала и «зайкой»… И вуаля! Мир заиграл поистине новыми красками… Шутка. Нет. Не все. Ведь мне и правда же нравится быть «зайкой» и «зайцем». А чем и не повод задуматься и переосмыслить, пересмотреть? А кому и не понравится вообще? «Заяц с зайчонком»: так же нас называли наверху… Эх! Были ж времена. Теперь же… Я и лошадь, я и бык… Ладно… Ладно! Не так все драматично и трагично… Но почему бы и нет? Я и заяц, и зайчонок… Прекрасный коллаб внутреннего переребенка и внешнего недовзрослого. Я так считаю. А ты? Заяц… с кудряшками. Точно! Я ж еще была Кудряшкой Сью. И как же могла это забыть! Папина любимица. Что сама расчесываться не любила, так еще и ему запрещала. А чесать-то было что… Все-таки средней длины-то копна, чуть ниже плеч, темно-каштановых волос. В разы темнее же Влада и слегка лишь темнее Никиты… Но и не в черный же совсем уж уходя. Балансируя на тонкой, тонюсенькой грани… Брюнетка, да! Подстриженная «Лесенкой» со слоистыми и рваными прядями – в переплетении же с «Каскадом». С отросшей и симметричной челкой, поделенной не поровну и левым же пробором… И именно же чесать, вычесывая и почти выдирая все с клоками и… слезами. Тогда же как раз, вроде и в подростковый период, выпал момент моего очередного схождения. И соседства же в лагере с весьма живучими личностями. И я не перепутала – живучими. С живущими же. Просто они… Ну… Так сильно любили природу и все же в ней живое, живущее и… живучее, а, на самом деле, так же не любили расчесываться, как и я, но и в отличие же от меня, так и не полюбили, пусть и насильно, что… и приютили кое-кого к себе. Благо, что и не в себя. Хотя и такие, возможно, были… Но я не знала! И слава… Совету! Не Союзу же. Вновь. Хватит ржать… А! Вот ты к чему… Так нет, родной мой, историю я хорошо знаю, но страну и город все равно не скажу. Старайся лучше! В общем… Нет. Это не были цветы. Животные… Разве насекомые и… Это были вши! И… Врагу же не пожелаешь, как и другу, такого же… счастья. Через ш, щ, ж, з… И прочие такие же прекрасные буквы, являющиеся зачином шипения или… ругательств. Вот честно… Но вернемся же к ребятам! Хватит уже обо мне. На сегодня и… сейчас.

Влад… да и не дай же мне ругнуться снова… был… прост! И мог позволить же себе это. Как и все. А это и практически всегда и везде. Ведь был весьма свободным и, что не маловажно, свободолюбивым. Во всех же ее проявлениях! Как и жизни – на полную катушку. Он же позволял себе траты на все. А если не на все, то на свои излюбленные удовольствия – вредные привычки. Куда входили не только указанные мной ранее вещи… Но и места не столь отдаленные жительства… будь то временные или нет… машины, ну и… девушки. Конечно! Куда ж без них и ему! Для чего же именно, думаю, не стоит объяснять… Для того самого. Ага. Питания! С последним же были, как я уже поняла, проблемы поболее, чем со всем же вместе взятым до и… И не у него. Конечно. Как и не у них же – с ним. Но зато только вот у окружающих – с ним. Прям и не за что. И с этого же момента, как я опять же поняла, и начиналась особенная нелюбовь брата и братьев же к другому своему брату… Но и, собственно же, с этим нам с тобой только лишь еще предстоит разобраться. Как и со… всем! Вопросов же все больше… А ответов, как водится, все меньше. Но кто сказал, что будет легко? Учитывая наличие не одной, а почти и трех семей при себе. Как и точек зрения от каждого из их членов. И… у меня же одной!.. Тьфу ты. Опять обо мне. Ты посмотри… Ну ты меня тормози, если че, что ли, на виражах-то и с чудесами. Не знаю… С ничего вдруг петь начни. Хотя это и вряд ли прям уж чем поможет… Но и все-таки. Я хоть переключусь. Пусть и ненадолго. Но и отключусь же от себя… Что же до его стиля… Как и он же сам, тот так же был весьма «свободен», но и не чересчур… «спортивен». Зато порой и чересчур домашен… Прямо-таки и одомашнен. Был прост по всему и всем – и этим же все было сказано. Непростительно даже прост, я бы даже сказала. Но только и снаружи… Опять же, со слов Никиты! Где он сравнивал его с… той самой обшарпанной и побитой временем дверью… На которую взглянешь – ничего необычного! И наверняка внутри же за ней – то же самое. Но внутри… Дело-то как раз было в этом – в отсутствии этого самого обычного. Внутри же него и за ней – был по-настоящему глубокий… глубочайший мир, который он прятал от всех за своим же трухлявым сарказмом и какими-то до боли избитыми детскими шалостями… Ну, как по мне, во всяком случае… За своим же и прожженным детским лепетом… Как и душу. Сердце… А точнее, душу… и в сердце! А уже его – не хуже, чем и Кощей свою же смерть в игле прятал. Он боялся боли! Все той же самой боли и… Ты скажешь: как все. Но он вот как-то и почему-то же сильнее всех… И вряд ли же все вновь утыкалось в семейную драму… Детские травмы… И тот самый же ему долг – за рождение и родом же откуда… Хотя могло быть и так… Но стоило же узнать это у него лично, чтобы уж и не догадываться. Не строить воздушных замков… из песка. Но и так, чтобы и непредвзято… А, собственно, и что? Что мы имеем с ним на момент? Курение, алкоголь… Вещества и связи на ночь… Разгульная и веселая жизнь! Понимаешь, да? Смекаешь? В чем причина… В попытке угнать и угнаться. Не загоняясь и лишний раз… Убежать! Как мог же и может вот – все старается и пытается… Да только от себя не убежишь… Как и от того, насколько же бывало, что и выдавал сильные вещи! Сильные. И не столько же по внешнему признаку, сколько по внутреннему… Мощные и дельные! Он же мог дать насущный совет и разложить все дотошно и по полочкам… А мог не заморачиваться как и всегда и просто порекомендовать в добровольно-принудительном порядке намотать слюни и сопли на кулак. Со слюной же у рта и тьмой… чернотой в глазах. По большей же части лишь потому, что начинали же подбираться, таким образом, к нему самому. Так близко и… просто. А это уж – не по нему. Ведь он это прячет. Прячет себя… Но, правда, как и с убеганием и тем, что все проходит и это пройдет: момент придет и все всплывет.

Что же по тьме и черноте глаз… Это не просто фигура речи. Отсылающая к злости, ярости или гневу… Резкости и дерзости… Холодности и расчетливости… Нет. Это и правда превращение. Затемнение и даже «затмение», демонизация глаз. Происходящая, как в случае же с Владом, и неспроста я сделала на нем этот этакий акцент, не так просто, как, например, у темноглазых. Где уже и сами зрачки были черными, почти и сливаясь с темными радужками. И им же ничего не оставалось более после этого, как кроме поглотить еще и глазные яблоки, не растрачиваясь же практически на них. Тьма легко отходила от них и в мгновение того же самого ока, одного и второго, изменяла оставшуюся поверхность глаз. Не так сильно контрастируя, буквально и только отходя… а уже и поглощая. Как итог же – полностью черные глазные яблоки. Разве что и с небольшими «хрусталиками». Чисто – для проформы, как температура и блики же от света извне, отраженные таким образом изнутри… Но и если даже в уменьшенном виде, того же Никиты, словно и при демоверсии, это все смотрелось, скажем так, не менее жутко. То здесь, в случае же Влада, и увеличенном и полном формате, все было куда хуже, как по мне… Смотрелось же все от начала и до конца. От зрачка до глазного яблока… И это… захватывало, равно как и пугало. Страшная красота! Пусть я и видела это только раз да и в черно-сером, почти же черном цвете. У Никиты же… Вместе же и с крыльями! Попросив же сама и показать… Думаю, у Влада это выглядит не менее впечатляюще. Как и у меня… Да, так и пугающе! Хотя и в его же случае это не только как затемнение, а скорее всего как и само же «затмение»… Луны или Солнца. Сразу же и двух… И в двух же! Глаза его становятся почти черными, но все еще с тонкой белой каемкой… Будто и изначально же белые глаза стали с черными, но уже и расширенными донельзя зрачками. Страшно красиво… У него… У них! Окей. И нас же всех. Ладно. А там… и у остальных! Старших и маленьких…

Да. Хоть Никита и был самым младшим среди… них… своих братьев… но его это и не особо расстраивало и коробило. На началах, да, конечно, было такое! Как и он же сам говорил и признавался… Но после… он просто понял и принял это. Привык к этому… Да и вовсе же стал благодарить за это. Как за опыт. И за жизнь… Пусть и за раннеобращенную и неизменяемую… Но и все-таки! Жизнь… А все благодаря тому же выходцу в четыре цифры возраста… Что забавно – и в сорокалетний даже почти и сорокапятилетний опыт на вид, как и жизненный стаж… За жизнь, которую он ему дал как отец. И за семью, которую так же предоставил. Пусть в некоторых моментах и делах почти и не считаясь с ним… Уповая на свой возраст и опыт в сравнении же с его и их же, на самом-то деле, отсутствием, знатно превалирующие над его и ним самим… Но и на это он не обращал особо внимания… Да и на подмогу же в отвлечении и переключении внимания тогда ему приходили учебные заведения… Вместе с их учащимися и обучающимися – его же сверстниками и сверстницами… Почти и не почти. На человеческий же манер! Его друзья и подруги по сердцу… И сестры и братья по разуму… Пусть, правда, поначалу да и где-то же дальше продолжая, точно и не заканчивая, не все так и считали… Но и в семье же не без урода! А дети – злые. И по всем же сторонам… Как и взрослые! Но больше, конечно, люди… и их же родители! Пусть они и до конца поняли, но не до конца и приняли наличие, помимо себя, еще каких-то особей… Сущностей! Которые еще ко всему и выглядят же как они… Но и не они! Неизменность в этом плане не столько не помогала… вообще не помогала… сколько и подпортила же крови. И не только тем, у кого ее не было… Соответственно, да? Она почти что уже и вредила. И опять-таки всем! Как никогда. Да и как ничто… Как никто и нигде! Не все же жили одно количество времени – лет и… веков! Только обращенные ангелы и демоны. А люди… Это давало ход сменяемости их. И тех же, кто между сущностью и ими, выбирал их. Одни уходили – на их место приходили другие… С другими энергиями и способностями… Но неизменным оставалось… оставались неизменяемые. Что существенно портило и поджимало, поджевывая, картину мира некоторым особо интересующимся: «За какие такие заслуги?». За красивые глаза! Не иначе… Но что интересно, если чистые ангелы и демоны, как и их смеси, меж собой еще как-то и успевали проскочить под горячей рукой людского правосудия, то вот смеси первых и последних… вызывали что ни на есть ажиотаж… с самыми прекрасными… ужасными чувствами. Под нелицеприятные и прямо-таки бранные слова… Вот-вот и готовые же перейти в рукопашку. Битву, бойню, а там… и войну! Но что же во всем этом стоило понимать, помнить и знать, так это то, что… не все же были такими. Опять же, семьи и уроды… Что были, что стали… Но были. Были и есть такие! От этого никуда не уйти и не спрятаться. Но хоть это было и логично… Но как логично, так и крайне прискорбно. Ведь равновесие и баланс работали по всем сторонам… А уж тем более меж добром и злом. И ты спросишь: и что же тут не так? А то, что порой одно имеет под собой куда более и совсем же другое… И вот уже зло из сказок перетекает в бытие. А добро бытия – в сказки… И на месте, где мог просто образоваться серый мономир из совокупности и симбиоза двух миров, черного и белого, и существовать же как просто серая зона и золотая середина меж них, пусть и не совершенно самостоятельно и автономно, но и кто может же этим похвастаться, как и синонимичной же идеальностью, образуется смерч, снося все и всех на своем пути. И остается лишь только молиться, верить и надеяться – не оказаться внутри, не вдохнуть его неожиданно зеленых испарений и не примкнуть же, в случае неисполнения первых двух пунктов полностью, полюбив вдруг, к одной из сторон… не только чтобы было психологически спокойно, комфортно и не быть одному… чтобы «дружить против» и восстать против второй и предать не только свое, но и все, а остаться в стороне и просто понаблюдать за всей этой ахинеей и анархией. Не хуже, чем и за горящим Троянским конем на масленицу. Вот только это не просто конь. Да и масленицы никакой нет. Как праздника. Не до него же… уже и конкретно же сейчас. Но какая разница, когда все весело кричат и прыгают через его отвалившиеся и упавшие обугленные части? Никакой. Как и в том – какая часть его отлетела первой. Плохо всем. Хоть и на деле – стонут от боли и падают в него… из него же… не все. Из этого же самого не просто коня. Только чтобы не задохнуться и не умереть! Лучше ли – сгореть в таком случае? А лучше ли – смотреть со стороны и делать ставки: «На кого же в этот раз упадет жребий – на орла или решку?». Про себя же прося: «Только бы не на обоих – не на ребро». Ведь в таком случае – это вновь повторится. Только уже в новом времени и при новых же локациях, с новыми и людьми… Не с новым же лишь смыслом и посылом, как и истиной. Все спрашивающими же где-то внутри с подсказкой, но как будто бы и со стороны, все тем же ведь рассказчиком, вновь и вновь и будто по кругу: «Кого же все же жальче – поджигателей или внутри горящих? И лучше бы, конечно, не повторяться». Как и не казаться. И, на самом деле, оставаться при своем и себе. При своем же лучше и себе же хуже. Чем при своем же хуже, но и всех же лучше.

Но и, конечно же, как без этого… Основная и куда более важная, значимая причина недовольства и нелюбви к существам была в… чем бы ты думал и подумал… в питании! Недалеко от Влада-то ушли. В той же самой энергии, которая нужна была всем для жизни. Тут-то ангелы, демоны и люди как раз таки и делились уже не на три группы… С размытой границей – как смесями же меж них… А на ровные и четкие две категории – охотники и жертвы. И если с тем, что выше, неприятием и непринятием, почти что и теоретическим, еще можно было как-то бороться – не можем же мы нравиться всем. То вот тут, уже и на практике, становилось уже не до смеха и реально хуже. Они же были нашим питанием! И мы это понимали… Но и, что важнее же всего, понимали и они. Они. Все так же, правда, не принимая. Ну а мы? А мы питались! Не убивая же, конечно. Не в жизни и не по своей прихоти. Своему и желанию! Как и воле. Во всяком же случае… Да и на сам же момент, лишь спасая и залечивая. Пусть и периодически же лишь в основном… Но и все же! Но и кому какая разница, да? Когда бартер из обычного «дашь на дашь» перетекает в… «энергетический обмен». И если же эмоционально это еще можно было как-то перенести, вынести и вывезти, со слов же делящих, то вот с энергией такое уже не прокатывало. Хотя, что там же, что там одни и те же силы затрачивались. Тратились и выгорали… Просто когда это перешло во внешний мир изнутри и стало видимым потоком, в отличие же от крыльев, все как-то сразу переменилось и все же как-то сразу засуетились. Хотя ничего по факту-то и не изменилось. Что было не видно – стало видно. Все. Но нет же!.. Благо всех же и вся от ежесекундного же «разбора полетов» спасал всегда и всего один лишь только принцип: не ты мне – не я тебе. Иначе говоря, не я тебя – не ты меня и все отстали от всех. Никто никому не мешает и никто ни к кому просто так не лезет. Все друг с другом сожительствуют и сосуществуют – в равновесии и балансе. Лишь периодически же кормясь… Насыщаясь и взаимно перенимая… Были, конечно же, и тут те, кто понимал это, как и то, что без этого никак и где-то уже даже почти и воспринимал же адекватно. И без сопливых. Наравне опять же и с теми, кто – не. Но все было равно. Не от все равно. И все же были равны, как бы там кто и ни казался же равнее. Потому что был и это нужно было просто понять, если уж и не принять. Как данность. И что так было нужно. Как и для кого-то же светящие звезды. Как же и то, что с этим тоже уже ничего не поделаешь. А раз делать что-то все равно надо – надо понять и жить дальше. С пониманием же незыблемости общей жизни и ограниченности частной свободы. Если уж что мы не убиваем мирных жителей, а только мафию не котируется же частно и не бьется же общими усилиями подряд. Ну а долгая жизнь, как и неизменяемость, не всегда же и всем играла на руку. И выходила же в плюс. Каждый варился в своем котле и горел в своем же аду… Как и парил в своих же небесах и в своем свете… Стоило лишь понять и обвыкнуться в этом, чтоб увидеть это так. Так, как правильно. И как это выглядело же, на самом деле. Не иначе. Не все ведь везунчики, как и все не везунчики. И все же – как и с добром и злом… Крайне индивидуально.

И пока учеба же для всех несмотря на спектр всевозможных услуг, предоставляемых существам, как и людям, была и оставалась же обязательным и чуть ли не должным элементом такой же социализации и коммуникации. Никите же просто нравилось от души все это. Учиться. Как и носить форму со сменкой. Хоть и презирал все же «бабочки». Ему по душе же были просто галстуки. Конечно, туфлями и брючными костюмами. Будь то «двойка» или «тройка»… Как и те же самые костюмы, но отдельно и вразноброд… В виде брюк и рубашек. Пиджаков и жилетов… Ой, а вязаные-то, вязаные жилеты… М-м-м! Ну… нравилось! Одному же из немногих, наверное. И не наверное. Нравилось быть в этом мгновении и в этих моментах… И да, он единственный получал от этой должности удовольствие. Ну и что! И пусть же даже это не была прям великая потребность… Особенно же для него и… его же настоящих лет… И он вполне мог постигать все это и сам. И в один же заход. Будь то очно или заочно, дистанционно… И уже бы сто раз постиг и не ходил… Но он просто не захотел! И, закончив свое образование до, в который же раз сменив специальность – уже с юриста на редактора, он решил попробовать теперь экономическую специальность, того же, кстати, университета, и просто выучиться на экономиста. Да. Вот так просто. Но и уже вместе со мной и нашей общей подругой. В первый раз в первый класс… Снова! Да. Просто снова. Не в первый раз, не в класс… Да и не на курс с группой… И не детсада! Доучиваясь же фактически – все же второе полугодие последнего четвертого курса… Да и чего нет? В жизни же нужно попробовать все. Тем более в вечной жизни. Опять же, кто какой смысл вкладывал в это. А ему, как и учиться, нравилось же еще и общаться. Напрямую. И со всеми. И даже если где-то обгонял по темам и понимал больше, скрупулезно верил в повторение как мать учения и подтягивал за собой остальных, если возникали проблемы и потребности. Но и не кичился, не выпячивался и отсвечивал специально. Старался, во всяком случае. Не всегда же, конечно, и получалось… Но и кто здесь не без греха? Точно не он – демон! Пусть и в прошлом же – человек. Еще же чего лучше! За себя и того парня, как говорится. Все грешны. Да! А он еще и в двух жизнях будто побывал. Минимум. Как и я же, собственно, сейчас. И есть. Но и вместе с тем он был, продолжал находиться среди масс. Учился на ошибках, выходя из них. И снова входил… Переживая же лишь только за потоковость. И больше – как смертность. Но и радуясь изменяемости и сменяемости, новости… По нему – жили бы все одинаково. Он бы и не думал об однообразности и стагнации. Наверное… С семьей-то своей он не скучает! А они, к слову, не первый год и век с ним вместе живут.

Ребенок? Да. И еще же какой… Самый же что ни на есть настоящий. С искорками в глазах, интересом ко всему и всем… С открытой душой и сердцем. Не совру, если скажу, что он был самым сердечным среди всех. В сравнении же со мной… И не только в их семье. Как и в моей. И… еще одной. Не только и в университете. В городе, стране… В мире! Не побоюсь даже этого слова: вселенной! Да и не только же из-за своей какой-никакой, а бывшей, и в то же время совершенно не бывшей, человечности. В принципе. Ему же одному, что пока на моем собственном веку и из демонов же да и на сугубо мой личный взгляд, целиком и не частями, не точечно и в моментах, удалось сохранить это и пронести… Как свою же душу и… в сердце! Но и не только это и в себе. А еще и пронять на это же остальных. Перенять от себя и отдать им… Пусть порой и на расхищение – в одну сторону. И не всем же, как и всех… Но иногда же и взаимно!.. Кто учился же с ним да как и я же, собственно, учась, всегда терялись и до сих пор же теряются, теряюсь в понятийном аппарате: «Светлый он или темный? Чужой он или свой? Их или не их? Живой или?..». А он и не спешил открываться до конца, что в новой, что и в старой компании. Ведь как и учиться, общаться ему и нравилось еще быть «чужим среди своих» и «своим среди чужих»… И пусть мир розовых очков чаще всего и всех становился и был его миром… Что было, конечно, и не очень хорошо. Но и не плохо! Учитывая же, как и когда он перенес становление демоном… Да, может, он и не выбирал – кем быть. Но и оставил за собой право – каким им быть. Человеком же. И в демоне. Да! И не наоборот.

Влад же, к счастью ли, горю, но и своим, не поддерживал его в этом. Но, что и важнее же всего, как и значимее же для самого Никиты, и не опровергал. Ничего не говорил против! Может, потому что завидовал, что не мог видеть мир таким, как Ник. А может, как с Дедом Морозом у человеческих семей: не хотел разбивать его веру и надежду… Его желание и мечту! Любил его. Любил! Ну ладно тебе, Ник. Видишь же – как я хорошо тебя знаю. И как – ты. Ведь знал, и не упрямься, знал к чему все приведет и готовился уже зачеркивать. Признай уже это сам! И он ведь признается… Не судим сами – не судимы и будем. Тем более мы все тут толерантны и… Шутка! Нет. Ну не дуйся. Братско-сестринская любовь – это не инцест. Ну, не всегда, во всяком случае. Как и братско-братская же. Хотя… Зато и не твинцест, м? Хоть опять же никогда в этом и не признавался. Да и вряд ли когда-либо вообще же признается, я думаю. Но про себя-то точно сделает это… Если уже не сделал… Не сделал же? Противный. Засранец и садюга! Я-то – от себя все слышу. А ты – от себя? И себя же! Как завидовал и в том, что Никите свезло с большим обхватом территории. Преимущественно же – женской населенности и направленности. Но были и исключения… По нему же сохли все! Вот все. Когда же закадычный наш рыжик привлекал лишь таких же, как он сам. Но и с кем поведешься… Да и он сам же не надеялся на большее. Но и не соглашался на меньшее! Как и Никита, но и в разрезе все той же зависти… Белой, конечно же. На светлом же глазу. Без Владовских же и примесей… Ведь посматривал с ней не в обратку, а вперед. И смотрел лишь на другого… брата. Стараясь же хоть в чем-то, если и не во всем, походить на него. Пусть хотя бы и утонченным и строгим стилем… в той же самой одежде и обуви. Ведь остальное все висело на нем мешком с картошкой, утягивая к земле, или сетью с грузилами, что и без подцепления и подсечек, только набросил – и сразу же на дно. И расползалось же, растекаясь на еще пока влажной коже как маска из папье-маше или разбивалось, раня ее как никогда нежное и хрупкое состояние при первом же порыве и налете ветра на наледь над стоячей водой ранней зимой. Будучи же не «не пошитым под размер», ведь дело и не в нем, разве что в сухости, а буквально выточенным и выскобленным из холодности и тяжести внешней, и снежности и льдистости внутренней, все того же мальчика Кая. Не Каина. Хоть и парня. Но и не мужчины… Хоть прошло уже больше, чем пять, а там и десять, лет… По человеческим же меркам… И все – для и по девочке же Герде! Не скромно. Да. И не похоже. Но и его же зовут не так…

****

Взвихрив мелированные светло-каштановые пряди своей правой пятерней, одновременно укладывая и прилизывая челку на правый же бок, а левой продолжая зависать на клавиатуре своего серого ноутбука, сидя в гостиной своей же квартиры, Никита и ее убрал со стола, закидывая теперь обе же руки за спину. И откинувшись на спинку стула из темного дерева, в цвет и самого стола, что шел же в наборе к нему, оперся на его задние две ножки и завис над полом в воздухе, потягиваясь руками вверх. Почти и протыкая стулом ковер с высоким черным ворсом и причудливыми большими белыми цветами на нем. И не потому, что те были не по размеру ковра, а потому, что не по своему размеру, возможному и стандартному, явно и сильно же его превышая. И, что еще интересно, они были даже не похожи на самих себя. Как и на своих собратьев. Да и сосестер. Вроде тех же роз или лилий. Это был какой-то симбиоз и скрещение одного вида растений с другим. Но и так, что было и непонятно – кого и с кем, еще же и изначально. Чья была основа? И чьи вкрапления? И в какой пропорции вообще? А змеи-стебли с мелкими шипами, полосующие поверхность ковра вместе с листвой от и до, только еще больше подливали масла в огонь. Превращаясь в какое-то змеиное гнездо и их же клубок, а порой и в каких-то осьминогов-лиан. То здесь и полностью пропадая под мебелью, то там и выходя за края. И не только же самой мебели.

Не обратив же внимания на это, как и на почти что полностью расстегнувшуюся на груди рубашку в крупную черно-красную клетку, распахнувшуюся по краям и открывшую не только алмаз меж ключиц, но и толстую черную короткую цепь на шее с черным же керамическим крылом на ней и гравировкой сзади: А, развернувшейся к нему сейчас и в грудь, он продолжил тянуться к самому к потолку, стараясь не столько размять мышцы, столько растянуть легкие и набрать в них побольше воздуха. И не от духоты помещения, в результате чего и тяжелого, сбивчивого дыхания, появившегося некоторое время назад, а скорее от желания отвлечься и ненадолго переключиться из-за невозможности нахождения в скованности, в одном и том же пространстве да еще и сидя в одном и том же положении достаточно долгое время. Рукава ее так же были расстегнуты и закатаны до локтей, позволяя куда большую широту действий. А после тех же самых высоких потягушек были и вовсе оттянуты еще же дальше и выше, стянувшись над ними.

Просидев в таком положении еще какое-то время, дабы поскрипеть и потрещать всеми мышцами и костями сразу и до конца, он наконец опустил руки, вернув их в положение перед собой, и уперев их в край стола локтями, надавил подушечками пальцев на глаза. Заставляя взметнуться в кромешной темноте за веками разноцветные круги. И будто бы перезагружая тем самым свой головной компьютер, приводя и его в чувства, заодно и сметая же все свои мысли в кучу из всех же возможных и не углов сознания и бессознательного. Но только раз от разу, нажимая и излишне же пережимая, что пальцами снаружи, что и внутренними же напутствиями себе и им, только еще больше раздувал их, разгоняя и разнося вновь по всему же пространству. Теперь уже полноценно улетая и вместе же с ними в только себе же понятные дальние дали. До этого же только временно отскакивая и отпрыгивая в свой мир от мира же реалий со ставшими вдруг чрезмерно громкими: стуком стрелок часов, треском огня в камине, голосами же за окнами, полностью же закрытыми по всей стене за ним от натяжного потолка и до самого пола, включая и дверь, ведущую на веранду-лоджию, топотом шагов по ту сторону так же закрытой входной двери квартиры и куда же без почти полной монохромности комнаты, в которую он перебрался из своей же полихромно-радужной, надеясь на помощь и какое-то улучшение, увеличение продуктивности за счет пребывания в ч/б формате и стандарте.

Вот только если поначалу это еще как-то работало – как отвлечение внимания и смена угла обзора. В принципе – вида. То после же и теперь это только еще больше мешало, чем все и вся до этого вместе же взятое. Отсутствие разнообразия, которое должно было настроить на нужный рабочий лад, не отвлекая ни на что, расстроило полностью: белые крашеные стены с редкой перебивкой на кирпич слепили, черный натяжной потолок со встроенными пластиковыми белыми светильниками и таким же светом угнетал, придавливая к такому же, как и он ламинату пола. И только лишь ковер, казалось бы, во всем этом спасал, но и он в то же самое время все же портил, являясь лишь небольшой деталью и ответвлением от их же, стен с потолком, совместки. Призванный же скорее оттенять, но на деле выделял же еще больше. Как и белая керамическая посуда с приборами из нержавеющей стали, которые Никита сдвинул чуть в сторону от себя. Ведь как ни крути, а все-таки это был обеденный стол. Не его рабочий и не из его же комнаты. И пусть последние еще неплохо и контрастировали, выделялись из всей ч/б утопии. Но, как и все, тоже ненадолго. Рискуя вот-вот тоже быть поглощенными и утонуть, отправиться на ее дно. Куда-то глубже, чем же и сама Марианская впадина.

Отодвинув теперь уже и ноутбук подальше от себя, решив окончательно оторваться и отдохнуть, тут же устроив и профилактические лечебные упражнения для глаз – смотря то вблизи, то вдали, желтоглазый обвел все находящееся вблизи него и рядом взглядом и перевел его в сторону – по правую же сторону от себя. Тут же попадая им на черную железную стойку, подставку-гарнитур для камина, что так удачно стояла около него же самого со всевозможным же инвентарем ей подстать для помощи в розжиге, а заодно и уборке, вроде щипцов, кочерги, щетки и совка. Рядом с которыми слева умещался и черный деревянный шкаф со стеклянными дверьми и серыми металлическими круглыми ручками. За которыми, в свою очередь, в три ряда полок стояли книги всевозможных размеров от больших к маленьким и цветов от темных же к светлым, практически и прилипнув друг к другу. А внизу, во второй как и нижней же части этого шкафа, его тумбе уже и без дверей находилась дровница. Со светло-коричневыми древесными поленьями, раздробленными и уложенными под самый ее козырек, готовыми для погружения в камин и его пламя.

Пробежавшись глазами по старым и новым корешкам книг. Прочитав и некоторые их названия, как и авторов. Даже и со своего места не вставая. Буквально же – с другого конца комнаты и от противоположной же стены. Никита обратился взглядом и к самому многострадальному камину. Что разве не краснел и не икал от излишнего и частого упоминания себя где бы то ни было. Но зато точно краснел от разгоревшегося и трещащего в нем поленьями пламени. То ли насмехающегося над ним, то ли и кашляющего меж делом, а то ли и все же вместе. Будучи выполненным целиком из черного кирпича и облицованным черной глянцевой плиткой, он будто бы был еще и черным зеркалом, отражая в себе стоящий перед ним черный кожаный диван и два таких же, но уже и белых, кресла к нему. Вся же эта мебельная семейная композиция была выставлена так не только в поддержку друг друга, но и прямоугольным горизонтальным деревянным рамам на стенах. Где в черных из них висели темно-серые и светло-серые силуэты людей на фоне светлого пейзажа. А в белых – уже светло-серые и темно-серые пейзажи и на темном фоне из стоявших сзади людей или просто однотонном. И чередуясь через одну, добавляя цвета и света и так, они освещались еще и черными металлическими плафонами с белым холодным светом под стать же потолку, расположенными по обеим сторонам от них. На камне же корпуса камина, прямо над его мини-полочкой с фотографиями, висела высокая и широкая черная плазма, прямо под теми же все самыми злополучными и громко стучащими часами с черно-белым циферблатом: с белыми полосами вместо цифр и такими же стрелками без наконечников на черном фоне. И стоило же парню переключиться на лица в тех же самых белых рамках, что были и у картин, но и в случае же их куда меньше по размеру и по разности же положения, как спокойный и меланхоличный, даже немного скучающий и уставший взгляд от долгого же нахождения за компьютером и в его белом и ярком, почти и разъедающем же все и вся до красноты и коричневых же вкраплений в нем свете монитора вмиг заиграл новым и ярким оттенком желтого, почти что и солнечным с небольшим лишь еще оранжево-красным оттенком на белках и, кажется, даже потеплел. Ведь это была не столько и некая же дань памяти, по факту, сколько и личное настояние главы семейства в именно таком облагорожении семейного же уюта и объективизации сплоченности семейной ячейки таким образом – демонстрируя их же всех, но и все с той же поддержкой общекомнатного черно-белого формата. Пусть где-то и весьма хаотично. Что сами фото в рамках и качественно – кто куда успел. И в зависимости же все еще от вертикального или горизонтального расположения их. Что и количественно. Где они могли быть и по одному, и по двое, трое, не меняясь. Где и так же, но и уже меняясь местами. Но одно всегда и точно оставалось незыблемо – одна же их и общая, главная фотография, что была значительно больше, выше и шире всех, и стояла же ровно посередке, как бы венчая собой всю до этого недокомпозицию и убирая же тем самым с нее это самое «недо» своим единством и без добавления же к ней «пере».

Чуть левее же камина шла дверь в кухню из темного же дерева с круглой серой металлической ручкой-замком, матовым стеклом и металлической вставкой по всему его краю, как бы окаймляя таким образом его. И стоило же только представить, что в том темном и душном помещении заперты одинокие и скучающие, плачущие без парня продукты, как и тут желудок его дал о себе знать и взвыл целой стаей голодных больших китов. И ведь ничего бы не стоило ему вмиг рвануть туда на спасение их и вернуться же так же обратно. Даже и не пользуясь своей демонической силой и скоростью. Но на столе же все еще мерцал белым светом монитор ноутбука. Так и зазывая уже закончить, а скорее даже уже и прикончить начатое. Чтобы уже и со спокойной душой идти, куда ему захочется. Но так же неинтересно! Так и потом ведь не захочется. Хочется же, как правило, в моменте и процессе. Точнее, не хочется и что-либо делать тогда, как кроме желаемого, а надо. И так рубрика же «Что бы такого поделать, чтобы ничего не делать насильно?» вновь распахивала перед ним свои гостеприимные двери. Ведь сколько уже раз он так бегал до: попить, поесть, в туалет, в ванную, закрыть незакрытую дверь и открыть же ее снова, резко вспомнив, что что-то забыл, тут же ее и закрыть, одергивая себя, что все взял с собой и давно, открыть окно, закрыть окно, полежать на ковре перед открытым балконом, чтобы следующие полчаса, а то и час, разглаживать одежду и вычищать ее от мелкого сора и катышек, встать с ковра, начать разглаживать и очищать одежду. И так далее и тому же подобное. Погода явно была не летная. Звезды не сошлись. Так еще и перли задом все и сразу, запрещая небу гореть, а аду замерзать. Иначе и нельзя же было объяснить это выгоревшее состояние не только души, но и тела. Уже даже и полностью легшего на стол с ватной же головой и взирающего на все теперь уже не происходящее и впереди же него в прихожей со скрещенных влежку под головой рук и донельзя же сухими, в щелочках меж как никогда тяжелых век, глазами. Решившими все же скользнуть для начала и перед плановым же, полным осмотров очередного помещения квартиры по неприкаянному же ее кусочку, уже не гостиной, но еще и не прихожей, лестнице на второй этаж. Начинавшейся у противоположной стены и ее правого же нижнего угла, а заканчивающейся и уходящей уже на сам второй этаж и в ее же левый верхний угол, проходя над ее таким же нижним и самой прихожей. Ее широкие ступени из все того же темного дерева были без задней стенки – подшива. С черными металлическими перилами, состоящими из двух столбов из балясин-вензелей и стоящими же снизу и сверху лестницы, как ее же углы. Весьма скромно и со вкусом, стоило же сказать! Особенно если и учесть, что «рисунок» их был ничем иным как рисунком же ковра. Будучи выполненным из тех же самых цветов, только уже и без шипов на стеблях. И в их же, как это стало видно лишь здесь, естественном размере.

Прихожая же в сравнении, но будто бы и в отместку за выбор ее в этом осмотре последней хоть и по порядку же от ближнего к дальнему, а не по значению, только на небольшую часть открывалась взгляду Никиты с того самого места, где он сидел, и с которого же пока не намеревался сходить. Так еще же и белая крашеная стена, выросшая буквально и будто бы случайно перед ней, но так и не разросшаяся же, не растянувшаяся и не разъехавшаяся в свой полноценный размер, замерзшая же и в чуть меньше половины себя, исполняла роль перегородки и хранилища верхней одежды, головных уборов и сумок. Пусть и с невидимым же конкретно сейчас, но памятным и по памяти же имеющимся, просто встроенным с другой стороны в нее, черным деревянным шкафом-купе с ручками в цвет. Без нее же, равно как и до нее от всей прихожей был виден разве что кусочек тумбы для обуви в четыре ряда полок из того же все темного дерева, как и сами же ее ручки и зеркало в черной круглой и вертикальной раме, под стать же рамам в гостиной, висящее над ней с черными стальными крючками для ключей и уже под ним. Слева же от них, как и в случае же со шкафом по памяти и знанию самого парня, находилась темная, почти что и черная стальная входная дверь с ручкой же под стать и обитая же изнутри черной кожей. Перед ней же, равно как и под ней, лежал черный коврик с низким и грубым ворсом. Походящим скорее если и не на мужскую щетину, то уж точно на наждак, чем и сам же «коврик». Ну а в самом углу прихожей у шкафа стояла напольная вешалка из той же самой темной стали, что и дверь. Но уже и для ежедневной небольшой как по количеству, так и по качеству верхней одежды на ней. И все. Ничего лишнего. Все же довольно минималистично и чисто по-мужски. Ведь и никакой забитости крышки тумбы всевозможной женской мелочью: от разнообразных расчесок, заколок, резинок до каких-нибудь косметических средств, флаконов духов да и всего же подчас остального наполнения сумки, что была вывернута наизнанку при поиске же все тех же ключей или телефона, находившихся, скорее всего и на тот момент, на самом же ее дне. И это же еще при лучшем раскладе. При худшем же – уже в руке или у уха. Ведь первый шаг к поиску затем очков не на голове, когда они же и на голове, таким образом был уже сделан. И ладно же если еще – солнечных. Это шаг номер два. А там. Сколько их еще будет или уже – каждая же решит для себя сама. Здесь же даже ключи висели на специально отведенном для этого месте. И только же сам шкаф вместе с тумбой был укомплектован и забит под завязку. Чистой и развешенной на отдельные деревянные или металлические вешалки верхней одеждой как альтернатива же ежедневной, как сам. С ровно разложенными же над ней на полке всевозможными и не головными уборами. Как и с сумками же – под. И такой же чистой, только и расставленной же на отдельных полках, выделенных в обувнице для каждого члена семьи, обувью. Остальное же, что не влезло или не было нужно пока на момент, висело в чехлах и стояло же в коробках соответственно у каждого в своем шкафу и в своей же комнате. Ничего не было разбросано и не лежало же бесхозным. Или сброшенным в спешке и оттого же еще не убранным. Чистота стояла идеальная – для мужчин! Но и убирались же они, скорее всего, не сами. Как и все же, в основном доверяя большую часть уборки специальной для этого службе. Но и что по части же глобального. За собой же, всем оставленным после себя и собой же, как было видно же невооруженным взглядом, следили и убирали сразу же и они. Не скупясь, а скорее даже и поддерживая чистоту и порядок в частности, наравне же с общими. Опять же, как все. Да и не все же доверять и делегировать другим. Что-то надо было уметь и делать же самим. Ведь свободное пространство ценилось ими ничуть не меньше, чем личное. Что одно же из другого по факту и вытекало. Да и так или иначе, а входило в частую и общую же юрисдикцию. На тот или иной момент времени.

Но Никите же сейчас мешало все и ничего же не помогало! И даже эта самая их дотошная чистоплотность-чистоплюйство. Мысли же настолько зашли далеко и глубоко в тупик, отбрасывая набор и редактуру текста Софии в дальний ящик, что ему бы впору было сорваться и пойти вновь убираться. Переделав же практически все, что мог и не мог и что сделал же еще далеко, задолго до этого: «Прибраться здесь и везде, во всей квартире, в своей комнате, переставить мебель и рамы перевесить, поменяв их местами, гардероб в шкафу, как и обувь же в тумбе пересмотреть и что-то убрать, либо же наоборот что-то в них или во что-то же одно добавить и пыль протереть, в конце-то концов, но перед этим же еще – ее найти бы было хорошо, поесть да наконец и снова же попить, сходить в ванную и туалет, по которому же уже кругу да и отвлечься же уже как-то иначе, может, уже и вздремнуть да и поспать уж нормально, выспаться, учеба ведь учебой и работа работой, но и отдых должен быть по расписанию, тем более у такого недооцененного труженика и перфекциониста, почти что и терминатора как я». Под конец же всего и всех ему и вовсе же начала мешать даже тишина. Когда, казалось бы, уже некому и нечему, и он нашел же все же в себе силы оторваться наконец от стола и вновь попытаться уйти в текст. Посчитав же и все упражнения на хоть и минимальное, но восстановление, выполненными. Да и себя же самого – вполне отдохнувшим. И вроде бы даже окунулся в него, погрузился в междустрочие и междубуковье. Междузначие даже! Но и тут же, как назло, только найдя секундный приют и сам же уют в тишине, тут же его в ней и потерял. И еще больше раздражился и разозлился, когда почти полностью оглох и перестал полностью слышать все и всех: от тех же часов и камина до людей. Как и видеть же ту же самую все комнату, сосредоточившись на и сосредоточив же всего себя в одной точке. Попав в полный вакуум. И что же тут плохого? Простор для фантазии и воображения. Никто и ничто ему не мешает. Как и он же сам себе уже не мешает. Но вот только если раньше эти самые раздражители и мешающие сбивали его и его мысли как самолеты. Не давая уйти в себя. А как раз таки и давая же работать. Сейчас же они отдали все то свое управление в его руки – и вот уже те же самые самолеты стали вертолетами. Ему же из всего и всех только и оставалось сейчас, что выяснить – куда бы только ногу или руку выбросить, чтобы упереться и приостановить эту пьяную вакханалию? А прежде всего и самого же себя, как основного и главного раздражителя себя же.

И вновь уткнувшись уже и пустым желтым взглядом, только и в свои же собственные ноги, обтянутые темно-синими узкими джинсами, подвернутыми снизу до щиколоток, он попытался сосредоточиться на них. Зависнуть просто и на нитях же в их ткани. Замереть и попытаться же подсчитать их, тем самым структурировав же свой мозг. Расставив все и вся по своим же местам и полочкам. Так просто. Нить за нитью. Прореха за прорехой. Потертость за потертостью. Все просто. Хлопок! И весь собранный же буквально по кусочкам и осколкам мир с куполом же над ним рухнул в одночасье от разорвавшего и разбившего его, как и тишину внутри квартиры, хлопка входной двери. Двери, что так резко распахнулась и тут же запахнулась, встретившись не только с ее же черным стальным коробом, но и со стенами: квартирной и подъездной. И как еще же все выстояли, не посыпавшись да и не вылетели к чертям? Но рано было говорить об этом, как и обо всем же, в прошедшем времени. Ведь внезапный и неожиданный, равно как и совсем нежданный гость на этом не остановился. Буквально. Продолжая идти и разминать, растаптывать и дробить остатки мира Никиты окончательно, только уже и именно в порошок из осколков и пыль, ступнями своих же ног. И ладно же еще не подошвой – хоть обувь снял, не поскупился. Не забыл. Видать, удара двери вполне же себе хватило для красивого, яркого да и что уж там шикарного появления и некого же сабантуя, если и не бунта. Чтобы не только обратить на себя внимание, но еще и здесь пойти против системы – не оправдывая ожиданий.

– И мало же того что вы прячете этого светлячка-тень от меня… – стукнул по столу обеими руками Влад, все-таки дойдя же до него, и заставив тем самым Никиту еще раз невольно подпрыгнуть на стуле, буквально же второй раз и подряд – сначала от стука двери, а после же еще и от того же самого удара, но уже и по столу, и оторваться от своего ранее же как никогда занятного занятия, сощурившись и чуть сморщившись от такого резкого ора после, на контрасте же с полной тишиной, царившей в помещении до, – …так и ты же еще подзадориваешь меня ей же, подкидывая ее творчество под шумок! Ты же пользуешься им и ею, пользуешь ее как вздумается… Плагиатишь же прям при свете дня! Так… нагло. И да, ты, конечно же, демон и можешь, должен такое и не, не спорю. Но и тот же еще дьявол, Ник!

– Окстись, Владик! – Хохотнул уличенный, усаживаясь поудобнее и пододвигая к себе ближе ноутбук, возвращая на свое прежнее место клавиатуру – под свои же руки, готовые вновь к работе. – Все по согласию и решению самой Софи.

И сомкнув губы, с легкой же усмешкой на них, продолжил начатое – набирать текст со скринов листов дневника девушки. Мельком лишь пробегаясь по нему затем с редактурой, что-то убирая и добавляя от себя, что-то и оставляя, но уже почти и не вчитываясь. Стараясь же особо не отвлекаться на второстепенное, если вдруг пойдет основное и писательский настрой вернется. Пытаясь же параллельно все еще вернуть свой природный оптимизм и приобретенный же только-только рабочий настрой. Отталкиваясь и от того же самого Влада. В попытках замотивироваться от него – от него же и отстраняясь. И потерять по возможности нить разговора с ним.

Не то чтобы он был прям не рад как парню же в принципе, так и в общем. Но да, не рад! Но и не особо опечален в то же время, порядком уже привыкнув за все же это время с ним к нему же, как и к его таким пируэтам – отъездам-приездам по нескольку же раз за месяц. А там и неделю и день. Хоть в этот раз, правда, весьма и удивив – практически полностью растворившись с их радаров на целых полгода. И удивив же не столько причиной, как и сроком, сколько почти полным отсутствием себя и своим же молчанием в их жизнях. Лишь периодически названивая и написывая. Но и чисто для проформы и галочки – дать понять им, что все еще жив. А Никита, и будто в отместку же за это, обменивался с ним «Софийкиной грамотой». Такими же вот черновыми «писульками», что были же сейчас при нем. Где-то внутренне все же немного надеясь заарканить его, поймать на крючок и в сеть такими заманухами. Но вот только как листы уходили, сгорая, так и не возвращались. До этого же конкретного момента. И, видимо же, сейчас как раз и настал тот самый момент икс, когда он должен узнать все о себе и своем же таком этаком поведении. Как от Влада. Так и от себя. Раздав же парочку оплеух себе внутренне за слабодушие. Но и тут же перекрыв этот кран, не уйдя до конца в переживания о брате и за него же самого. Во всяком случае больше, чем за себя и других. Как и в братско-сестринскую любовь. Ведь все не должно было закончиться так просто для него. Как и его же собственная ссылка, что была оправданна. И не только же им, как и всеми же кроме него, как видно. Не кроме. Раз он сам почти и не искал же с ними контакта.

Но и что-то же все-таки не давало покоя парню в этом всем. Что-то скреблось на задворках, лишь отдаленно похожее на совесть. На деле же – отсутствие чего-то, одного элемента, что мог объяснить это все. Равно как и ранние переглядки Влада до его же отъезда с их же отцом. Вполне осознанные и ни капли не горестные. Обдуманные и принятые. Что для ссылающего, что и для ссылаемого. Почему? Даже во время тех же его кутежей и пропаданий ненадолго, полных же выпаданий из семьи такого не было. Не было обдуманности! А тут же он будто и часы же сверил. Хотя раньше и их не замечал, как и самого же времени! Уйдет же когда вздумается. И вернется так же. И зацепившись же вновь за это, мозг Никиты, казалось, наконец начал работать да еще и в усиленном режиме. За что же он почти был благодарен Владу – за вывод и выход из коматоза. Но и в то же время предпочел бы вернуться и войти в рабочий процесс, нежели входить в очередные же разборки. Не сейчас. Да и Влад же сам ничего ему не скажет. Как и их же отец. Да и, что уж там, сам Совет! Хоть и оставляя же слово за одним из приближенных же к ним самим его членов. Но! Полгода же терпел? И тут потерпит. Нужно же разбирать проблемы по мере их поступления. И как с хорошей новостью приходит плохая, а в их же случае плохая и еще хуже, так и они же начали за здравие, а закончили за упокой?

Взгляд же шатена тут же стрельнул в ношу гостя, так вроде бы и незаметную поначалу, легко же сброшенную и установленную от некуда же иначе девать за столом на пол. Но и не для него! И Влад это знал. Более того, сам увидел же и видел, уже готовый закатывать глаза и тяжко вздыхать. Но и тут же притормозил, прищуриваясь. Вспоминая, что и брат-то его был не так прост. Собственно же, с кем поведешься. И просто же подстраивался подо все и всех. И, словно же в подтверждение этого, желтый взгляд Никиты ненадолго отошел, обошел прежнюю цель и упал на левую руку янтарноглазого. Проложил невидимую дорожку через стол к своей же левой и словно невзначай тряхнул же ей. Ей и точно таким же браслетом, что был и на руке Влада. С одним лишь уточнением – В вместо Н. И на черном же крыле. С тонкой белой стальной нитью по контуру перьев. Казалось бы! Произнести же не могут оба, что: «Люблю-таки засранца, как своего». И без как! Но зато крыло другого из них взаимно и «под крылышком» же каждого из них находится.

Влад же тоже не остался в долгу в таком случае и спикировал своим заинтересованным янтарным взглядом с прищуром на тот же и одновременно не совсем браслет, но и на той же самой руке. Затем на бело-черную нитяную фенечку в сплетении белой и черной нитей. С белым керамическим пером с черными прожилками для письма. И с так удачно же развернувшейся лицом к нему гравировкой: С. А уже после и совсем упав по кисти – на тонкое же белое пластиковое кольцо. Вроде и тех, что вкладывали подарком в киндеры. Но лишь с одним небольшим уточнением – с прорезью-гравировкой на нем буквы К. Все на той же левой руке, но и безымянном пальце! И только же он хотел метнуть шутку-шпильку на эту тему вроде и того, что: «Почему же не «на том самом» пальце?». Не столько и с желанием узнать ответ, зная его прекрасно и так, сколько побесить лишний раз. Как его уже опередил и сам же носитель его «не на том» пальце.

– Владик-Владик… Вла-а-адик… – протянул нараспев Никита, немного цокая и прибирая же одновременно ненадолго ту же все самую руку под стол. Как бы пристыжая его тем самым, но и в то же время раскручивая кольцо, чтобы буква оказалась внутри и к ладони. С улыбкой же качая головой из стороны в сторону. И поправив ей же в конце своей же сценки еще и челку. После чего пригладил и прилизал же ее уже обеими руками, лишь на мгновение оторвавшись от клавиатуры, и тут же вновь вернулся к ней. Отгоняя тем самым лишнее и ненасущное, как и такое же внимание к себе и всему что было же на нем на момент, что и в общем, – …но скорее и Влад Грей! Тот, что Дориан, да? Понял?

– Не об этом! – Отрезал тут же названный и только один раз мотнул головой. Не заморачиваясь же и на еще больший творческий беспорядок, образовавшийся на его же рыжей голове, в отличие же от парня напротив. Сжимая только дерево стола руками до его скрипа и хруста своих же пальцев. Под легкий и едва различимый, почти и совсем же неслышимый треск темно-коричневых прожилок в его янтарных глазах. Готовых же с минуты на минуту раздробить этот же самый янтарь. Что и вот-вот же осыпется к ногам его хозяина. И на влажную же разрыхленную землю. Пахнувшую вдруг не только самой застоявшейся водой, но и залежалой в ней, до этого высохшей и утрамбованной, почти же полностью перешедшей в компост вместе с лавандой и шалфеем, но еще все же и ядреной, мятой. – Да и какая разница?

– Ты опять с ней! – Не отставал парировать с хмурым и порядком потемневшим под стать самому же Владу, и даже уже покрасневшим лично от себя взглядом младший. Примешивая к общей комбинации запахов энергии еще и своей кисло-сладкой, но и вместе с тем сахарной ваты. С какой-то поистине ядерной отдушкой, не только самого розового цвета, ближе и к фуксии, чайной розы, но и ее же амбре. Решив, видимо, что так быстрее от него же и избавится, если будет продолжать идти в одном направлении, не сбиваясь сам и от него же, как и не позволяя же сбить себя с уже намеченного пути. – Как бурлак с писаной торбой, ей дьявол!

– Снова, Ник!.. Это же ее мысли. Ты будто душу ее продаешь за бесценок… За гроши! А она, между прочим, сама могла и может…

– …но не захотела! – Развел широко руками Никита и дернул же плечами. Но и не выпуская крылья. А только лишь пожав ими. Вполне довольный же и сим размахом, проиллюстрировавшим не только имеющееся положение дел, но и насколько ему плевать. И в очередной же раз вернул кисти на клавиатуру. Как бы пока и таким лишь образом, повторением одного и того же жеста из разу в раз, только лишь намекая, что тому бы, Владу, уже стоило идти и пора. И коль же не откланяться вовсе и от него, то просто пора и куда-нибудь уже. Желательно, конечно, все же и от него. Чтобы уж следующее его хочу, если таковое и будет, случится вдруг, в сторону же пернатых, не заимело под теорией не только ее же саму. Не практику и уже именно желание – оттолкнуть того куда подальше. А там и вовсе выкинуть куда-то, избавиться же от его общества. – И правильно сделала, между прочим. Ее бы по головке не погладили за умышленное сокрытие и тут же ведь раскрытие ментального блока. Ангелы – слуги народа! Слуги чувств и эмоций, ощущений… А не мыслей! Своих же и плюс ко всему…

– Придумал бы ей псевдоним! Сама бы додумалась… Но не под твоим же… со-а-втор-ством! – По слогам продекламировал янтарноглазый, не столько уже и капая ядом, сколько прыская им, словно пульверизатор. – Еще же и как именем!

– А ты чего так распереживался-то? – Захлопнул крышку ноутбука шатен, оставляя в покое наконец и клавиатуру. Поняв, что просто так Влад от него не отстанет – вытоптанная дорожка игнорирования его просто-напросто не берет. И желание продолжить начатое окончательно улетело в далекие края, не попрощавшись. Да и не собираясь возвращаться. По крайней мере сегодня и с вернувшимся же братом.

Вновь поправив челку, упавшую на лицо парой мелированных прядок, он водрузил на сцепленные пальцы рук голову, упершись локтями в компьютер. Добавляя тем самым к общей сардонической смеси еще и ехидную улыбку. Не мытьем, так катаньем – внутренне же решил он. Морально и эмоционально тоже ведь можно давить. Да еще и с лихвой! Только бы гомерический смех не проснулся раньше времени и не сдал же весь их кислотно-щелочной и желчно-ядовитый баланс со всеми же потрохами и к чертям.

– Понравилась?

– Головой-то думай! – Ткнул свободным от «держания» же стола, а и скорее себя и в вертикальном же положении, как и на месте, правым указательным пальцем в свой же правый висок Влад. А после и в парня напротив, не намекая же тем самым на него, как на спросившего его же до этого такую же несусветную глупость, и что ему бы следовало сделать то же. – Как мне может понравиться… образ? Еще ж и дважды… Как и не дважды… Да еще и не ее… Не как и она… Короче! Я ж ее, именно ее, не видел вживую ни разу… Но, конечно же, в отличие от вас же всех!.. Несправедливо, во-первых… и гадко же, во-вторых… помыкать этим!

– Как-как? Как и все же твои бывшие… нынешние… и будущие. Та же фотка, Вла-ди-чек. Хоть и… э-фе-мер-на-я! – Словно тайну и по слогам прошептал последнее свое слово младший. Еще же и не поскупился – руки от стола и головы оторвал, чтобы над головой ими провести. С открытыми же ладонями вперед – будто воссоздавая слово радугой. В воздухе. И из него же. – Вроде есть, а вроде и нет… Или что? – Раскрыл тут же глаза он чуть шире в наигранном же шоке и приложил обе ладони ко рту в таком же удивлении и неверии. – Хочешь сказать, что ты не в душу влюбляешься, а в оболочку? В тело?! Сэр, да вы… джентльмен! Дважды. И не дважды!

– От джентльмена слышу! – Повел разочарованно и с упреком от братских же кривляний левой бровью Влад. И горестно фыркнул, обратившись взглядом ненадолго к технике, лежавшей перед ними, но и ближе же всего к Никите. Собрался с мыслями, с минуту-две простояв таким образом без движения. И вновь поднял уже спокойный и утихомиренный ясный взгляд на парня же перед собой. Увидев, как в зеркале, как и он же постепенно и с каждым последующим выдохом в случайно, но так нужно образовавшейся минутной тишине, начал выходить из гневной поволоки и яростного же тумана. Будто Солнце из-за туч и Марс, приблизившись максимально, из-за облаков, на фоне уже рассветного, но еще и звездного неба. И лишь с прохладой, свежестью и легкой, уже ненавязчивой и недотошной влажностью и ароматом цветов. Успокоив сейчас как ни странно, до этого лишь наоборот и еще же сильнее распаляя его и его же напряженную спину. Кою он так бессознательно, но вполне себе ответно и взаимно, о чем пусть и не знал, но где-то и догадывался по общему же напрягу, привел в действие. Так и не приведя же в него свои крылья. Спокойно выдохнул. Вновь глубоко вдохнул. Снова, но уже и так же, выдохнул. Размял лопатки. За ними и плечи. И только после этого тихо и хрипло продолжил. – Сделай ее хотя бы соавтором… Серьезно, Ник! Мне не столько из-за нее же обидно, сколько из-за ее таланта. Ты только начал, а я уже давно в этой сфере… Пусть и музыкальной! Где каждый, абсолютно же каждый, норовит содрать все чужое и выдать за свое же. Можешь… вон… хоть у Ксандера спросить! Кстати… Тоже ведь псевдоним. И ничего! Продолжает как-то писать картины и выставлять их на выставках и в галереях… Хотя мог бы и со своим именем. Нам-то уж это не запрещено было. Да и до сих пор же не запрещают!

**

…Александра, Александра. Этот город… Кхм! Александр. Да. Александр! Так и никак иначе. Хоть его могли и звали же Ксандером. Ксаном. Но… Но, если честно, только близкие. И да, я тоже ведь вроде как относилась к ним… Но никак иначе, кроме как Александром, называть его не хотела. Да и не могла! Разве еще на «вы»… с поклоном… в каком-то почти что и реверансе-преклонении… и не смотря в глаза… Да, обиженная оторопь – моя тема. Но даже и в состоянии лютой несправедливости, граничащей с почти что яростью… не злостью… и гневом, я не могла не оказать ему уважения. Он же все-таки опытнее и взрослее. И знает же наверняка – как правильно, а как нет. Пусть мне так и не казалось… во многих моментах… касалось же то Влада или нет… Но он… он пугает, знаешь. Ну пугал, по крайней мере, и поначалу… Потому что эта его фигура, как и он же сам, была мало того, что старше всех внешне… Была старше всех внутренне! И если хоть представить на миг, хотя бы и примерно, век, в котором могла бы быть его душа… быть, а не появиться… тем более же казаться… где бы она могла остановиться и замереть… ощутить себя прямо здесь и сейчас… то это был бы, наверное, пятнадцатый-шестнадцатый век! Когда же тело… могло родиться чуть ли и не в десятом… почти что и в конце же его… веке. Замерев лишь примерно и по человеческим же меркам в сорокапятилетнем возрасте. Что как и мой же отец, кстати! Где-то и спустя же как раз те и сорок же лет с момента окончания той злополучной «общеродительской» на тот самый же момент времени войны. Да, определенно! Так оно и было…

Эта же его манерность… В хорошем смысле этого слова… Эти и его джентльменство и стойкость… Твердость и стержень… Ответ за любой свой шаг и любое же свое слово… Высокость… Не высокомерность… Что в принципах, что и во взглядах… Статность… С осанкой же, которой позавидует любой… Только самые же рисковые самоубийцы зарились на его внешность и какие-то черты характера из собственного же интереса и выгоды. Да. Ему это не нравилось. А кому и понравилось бы? Да и могло же понравиться, нравиться же и до сих пор? Очень! И, как правило же, такие люди… нелюди… будем же с тобой называть вещи своими именами… попытаемся же хотя бы и начнем… и женщины же по большей их части… в жизни же его не задерживались. Как и в жизни же в принципе. И своей! Мне же удалось выхватить, буквально выцепить этот момент разве что на вторую неделю знакомства… уже и полноценного… как и мой же сход сюда… и с их же семьей. Начав Ником… И дополнив же теорию и его же слова тем самым своей же практикой. И да, конечно же, я представляла его до… задолго до… но увидела же уже после. Хотя он и видел меня гораздо раньше. Да как и знал… И как после же оказалось он тоже, как и я, вел такого друга, как ты. Или подругу… Во всяком случае – он мне не сказал. Да и тут же уже издержки производства и извращенности сюжета… Но! Я видела его. Приметила на стопке других старых и ветхих толстых книг, рядом с другими же стопками разноцветных и разномастных книг, потоньше и поновее в его же мастерской…

Как комната же, она мало чем отличалась от других таких же, равно как и от его же собственной… Наверное… И можно было же вполне подумать, что они – одно и то же помещение. Но, право дело, не будет же он спать на полу?! Хотя, думаю, в своей комнате он именно на нем и спал. Ведь кровать наверняка тоже была завалена произведениями искусства… Его же творчеством и… созиданием. Вместе же со стенами и всеми их углами… Полом и подоконниками окон… Свободным разве что мог оставаться только потолок. И то если оставался! Но и искусством, как и творчеством, творениями не только себя любимого и своего же «я», но и мирового… мирского… и, конечно же, вселенского масштаба! Куда ж и без масштабности творческой души? Если он в чем-то и был ограничен, то точно не в книгах, картинах и скульптурах… Будь то начало, процесс или конец… Он же мог переделывать и перечитывать днями и ночами напролет!.. Но ты же наверняка уже понял, что я там, в его комнате, не была. Не была… К сожалению. Но и пока! Не могу и не хожу же по чужой частной собственности без разрешения и приглашения. И да, почему бы и нет? Если это единственное, более-менее адекватное, что можно перенять у вампиром – манеры! Но думается же мне, что там все так. Хоть меня Никита и убеждал, что у него все по стилю и соответствует же времени… Порой и перенося одно время, свое и то, в другое, нынешнее и сейчас, подстраивая… Да и проецируя гостиную… Только и без камина… Но! Мне хотелось думать, что там все застыло… Вот как было, так и осталось – под стать его же душе и с тех еще времен… Такое же немного заношенное и затертое… Но и свое. Как с дневником! Его пользованием и использованием… Так и по непользованию же комнатой. Словно же дневник – его душа… Что так и есть, если подумать… Да, наверное, как и у всех… А комната – его тело. Как внутренний и внешний склад. Архив… Архив прожитых лет! Старинный такой и в кожаной обложке… В случае же с первым… И такая же старинная, но уже и в деревянной обложке… В случае же со второй. Но давай же все-таки о том, что мы знаем! О дневнике! Вернемся все же…

Он привлек же мое внимание сразу же. И так и манил прочесть себя, ведь… Сколько бы там могло быть всего! Сколько и было всего! Сколько истории и… историй! Людей и мест! Мечт и желаний! Его мыслей… Снов и реалий… Слов и действий! Грехов и пороков… Но я держалась! Держалась до последнего, победного и из последних же сил, пока он лично не разрешил мне это… О-о-о! Он любил издеваться надо мной, это да. Но не из самого издевательства… Скорее – интереса! Понаблюдать… считать эмоции… чувства и ощущения… на то или иное его слово… действие… А я и не обижалась. Ведь тоже получала от этого свое – видела этот его мальчишеский, даже какой-то и детский еще взгляд… И прям же так и представляла, как он передается и передался же Никите… Не прямым и не естественным путем… Конечно. Но да! Мы же все копируем повадки? Отзеркаливаем друг друга? Почему же и тут нет? Но и я вряд ли выглядела лучше, ведь никогда не походила на свой возраст. И могла легко сойти разве что за пятнадцатилетку… И это же еще максимально! А то и за тринадцатилетку… Будучи все же и еще с маленьким ростом… какими-то вечно выпученными глазами… с хвостами или косами на голове… По одному или одной… А там и по два или две… По бокам или на затылке… А уж и с «заячьими-то» зубами… И того ведь меньше! И это же я сейчас уже вроде как и более-менее выросла… Распустилась. А там… Та «я» и тогда вот-вот же готова была закапать слюной веками сложенное творение… Да уж. Долго же он смеялся над этим. Как и надо мной! Правда, и со мной, но и наедине. В его же все мастерской. И не злобно. Весело! С ним было весело… С ним же я чувствовала свое… Себя и его как свое и саму же себя… Но и немудрено! Если так посмотреть, он был мне почти крестным. Крестной феей! И хмурился, почти что и злился, на это мое ему недопрозвище. Но и ямочки же его, как и весьма выдающаяся же его черта, его же и выдавали с головой… С потрохами… Не говорили, кричали, что это не так и… Ему нравилось! Как и то, что у него была «лапочка дочка». Не сразу, правда… и появилась… Отец долго скрывал меня, почти что и все мое детство… как и отрочество… наверху. Да-да. Привет тебе из Туманного Альбиона! Я все та самая невеликая дочь того самого великого отца – одного из членов Совета. Готовя в какой-то степени к этой же жизни внизу. И периодически же лишь доверяя, вверяя же меня в руки Александра… А я этого не помню, представляешь! Лишь знаю и все с его же слов. Но, и чего уж там, я и вчера своего не помню. Так что… Нормально! И Александр же сам уверял меня, что отец достаточно положил на меня и вложил же в меня… А он сам уже после подбавил и дополнил от себя… Чтобы уже тот и со спокойной душой смог… отказаться… От меня и в принципе. И в общем, как от семьи… К сожалению ли, к радости… кому как… но да, вот не сюрприз… Совет был неукоснителен… непреклонен… по части же семьи. Прямо как церковь. В какой-то же степени… Ну, правда же? Рай и церковь… Все дела… Когда кого-то принимали и повышали до их уровня и статуса, сана, те, в свою очередь, должны были отринуть… пусть не полностью и не совсем… не с концами и не навсегда… но частями же и частично… отречь все блага и дары, что были до… которыми они же и были связаны с тем… уже должным стать и забытым же миром… в том числе и семью… оставив преемника или преемницу среди… и не своего же… вида. Как связующее, но и не привязывающееся звено. Как противоположность и противопоставление… И как возможность же дать им, как и себе же самим, но и все же еще через них, взгляд со стороны. Под другим углом и его же преломлением… Взращивая и выращивая тем самым в будущем не прошлое, а настоящее. Лояльность и толерантность! А не расизм и нацизм. И все же это, чтобы не быть прочно связанными же с ним, тем миром, самим… Будто в нем и изначально не должны были быть. И вовсе же не были! Как и не казались. Не являлись… Погрузившись уже в другой мир и такую же жизнь… В другую и вселенную! Отныне лишь со стороны смотря за тем и… всем. Будучи лишь второй стороной вопроса и таким же все миром… Только иногда позволяя себе играть на двух… да и за две же стороны. В единичном же случае: и вашим и нашим. Подсказывая, вбрасывая что-то временами и третьей… Понимаешь, да, почему даже в открытии личного пространства кому и чему бы то ни было я не могу ему, Александру, помешать или отказать? Он же был вне отца и со мной! Да и есть же до сих пор вне него же и со мной. Почти что был и есть же, стал им самим. Отцом! С оговоркой – крестным.

Да, специфично… И да, странно… Несуразно и глупо… Но… беспричинно он бы поступать так со мной не стал. Не стал бы просто так утаивать и держать интригу, бросая в ответ что-то вроде: «Твоему отцу виднее» и «Он лучше знает». Но и он же что-то знал! Вестимо, как и мой же отец… Конечно! Не зря же он почти до самого университета… в который я пошла уже внизу… в свой основной и целый последний год… в кои-то… годы… без передергиваний и перетаскиваний, перелетов и залетов сверху вниз и снизу вверх… отучившись первые полгода и перейдя же во вторые… в отличие, например, и опять же от того же все Никиты… держал меня там, у себя и при себе, до двадцати двух лет, изредка лишь и между делом… на задания опуская вниз. Чтобы уже после спустить и окончательно и… оставить! И да, может, ты и будешь прав, сказав, что дети все развивались и развиваются же по сей день вне зависимости от статуса. Как и воспитываются – с родителями или без! Но он же мог спустить меня и раньше… Должен же был, во всяком случае… Или нет? А не должен или не мог? Может… Может, да, это паранойя, конечно… Но может же, что и нет! Как и с Владом… А мог ли он знать причину моего позднего явления народу? И оттого же не появляться в моем поле зрения, чтобы случайно мне же это все не рассказать. Или нет? И это просто случайность? Которых не бывает! Вот и думай, называется. Размышляй… Нет же ничего хуже, чем не знать, так еще и самой же додумывать и придумывать… И это же к вопросу о том: сколько нам еще предстоит с тобой разузнать и понять. Ведь и жизни не хватит. Даже вечной! Если и учесть, что на каждый ответ, равно как и вопрос, находятся еще ответы и вопросы… Окей. Не сейчас. Ладно! Поняли-приняли… Записали. Продолжим!.. И я бы могла, конечно, обидеться на это, как и любой же ребенок. Хоть и не ребенок… Но и я же считаю себя таковым до сих пор… Поэтому да… Собственно, как и Александр же! Если еще и он же перестанет считать меня им… не знаю… миры местами поменяются! И те, что были возглавляемы, наконец-то сами и возглавят. Вроде того, что и тигры бы вырвались из клеток и заперли же в них людей… Сели бы около них и начали же дрессировать… Уже – их! Гринпис прям был бы рад. Но я не стала… Не стала обижаться! Что-что, а эгоизм же не был моей чертой и принципом. Равно как и приоритетом. Разве что иногда лишь – и ахиллесовой пятой. Но! Главное же тут слово: иногда. И… Я же и всегда умела поставить себя на место, когда это было нужно! На то место, что после мечт и желаний же… другого. Отец же шел к этому! Шел долго и упорно… Перенимая опыт прошлых десятков и сотен лет… Веков! Шел все за своим же отцом, моим дедом, по пятам… И пусть тот и не был в Совете… Да и, скорее всего, если бы и был сейчас, был бы как раз таки и «против»… этого всего. Но скорее же и методов, чем его, их же самих и их же порядков! Какой-никакой, а баланс да и равновесие были и существовали… Их же все и придерживались! Все же было не просто так… Но и какой ценой… Какими жертвами… Сколькими! Стоило ли все это и… того? Что же мы имеем и сейчас… Стоило и нужно ли было то общее и бескомпромиссное стирание и затирание памяти?

Мы ведь говорили как-то с ним об этом, с отцом, как и с Александром, и оба же они, что одновременно странно и не были и оказывались же посередине. В золотой середине и серой зоне. Будучи не «за» и не «против». Ведь насильно мил не будешь и всем ты не понравишься! Никак. Как и в каждом же моменте и пункте, как в случае с законодательством, найдутся и те и эти: кто будет «за», кто будет и «против». Под всех же и каждого ничего не подстроишь, как ни старайся. Но можно взять в общем! Общими фразами и… Собственно, что они и сделали! Не избавились от проблемы, но и не возглавили, а искоренили ее – сразу и по всем. И вроде бы да, елки-палки, это же ваше. Ваша память и ваше же наследие. Ваша и семья. Ваши родители, в конце концов! Но вот смотришь на них обоих, вместе и в раздельности, и понимаешь, что… А какая, по сути-то, разница? Спустя столько лет и столько же веков… Да, все произошло бы и естественным путем… То есть… не. Ну, ты понял! «Никто бы не вмешивался. И они бы умерли»! Да, иначе. Пусть и не от себя и не по своим же часам… Не естественно! Но… Не растворились и не остались бы частями и… без вести. Но историю же не переписать сослагательным наклонением. Со временем же назад играть никто не смеет… «Прошлое – в прошлом. Будущее неизвестно…». Надо жить настоящим и… Они жили. Живут и… И что интересно… Своими же родителями! Папа ведь, сколько я помню себя и знаю же его, всегда был за равновесие и баланс… Не за насилие! Войну… Как и его родители. Вникая и впитывая, понимая и перенимая… принимая же все это. А вот Александр… Александр, кстати, взял, в отличие от моего же все отца, по максиму от своих и них… И если уж на то пошло… Нет. Его родители погибли на поле боя – ведь оба воевали. Но только если его отец был именно на передовой… Как «фотограф тех времен»! С доской – мольберт-планшетом… Под пергамент и ткань… Холст и бумагу… Или как само собой разумеющееся вполне себе и без этого же годное полотно… С масляными и темперными красками… Кистями, металлическими и обычными перьями… С чернильницами и сосудами с водой наперевес… Дабы запечатлеть первое и сразу же столь грандиозное, масштабное событие… Никак не приравненное что к событиям до, что и после, что и… до сих пор. Вроде тех же революций, битв и сражений, войн как и все же еще попыток свержения власти, внизу и весьма малочисленных… Чтобы и хоть как-то соперничать и приравниваться же. Не равняться! Да и как же те возникали – так же быстро они и гасились. Если уж совсем невтерпеж! Ну а коли нет… Гасились же заранее. Полностью сбивая всю охоту и пыл… Мама же его была в тылу и лечила как ангелов, так и демонов… Да так и людей! И все возможные и не же их смеси. Борясь как за количество, так и за качество… За честную победу! Без перевеса или недовеса в том или ином виде… Как, возможно, и за главный же акцент и причину, что могли стать, но не стали для победы одной из сторон над другой и… другими. И это единственное, что он знал! Что он и сохранил, помня все из той же самой «Книги судеб». На уже тот момент, как уже вырос и окреп. И обратился же в свой первый раз к Совету. А там и во второй… Выйдя же только-только из детского дома. Где он, кстати, и познакомился с моим отцом, будучи одногодками. Он-то как раз и сказал ему об этом – как и где, у кого можно получить нужную информацию. Показал же уже сам, правда. И только спустя же свое второе повышение… Дойдя же до высшего же сана… И все же еще будучи с ним. Совет ведь отлично хранил, как и хранит все, что должен… был… хранить. И «книга» в этом списке шла чуть не одной из первых… Ее же бумажная волокита, как и иная бюрократия, не трогала. Совсем. К ней нельзя было так легко и просто подступиться, как, например, к самому же Совету, просто направив к ним же запрос. Только приближенные к Совету и сам же Совет могли владеть информацией о ней. Как и ей же самой! Что, собственно, и случилось… Отец просто передал на словах и воспоминаниями же данные об Александре, как и его же семье, отце Михаиле и матери Эстер, демонах двадцати пяти и двадцати же трех лет соответственно, Александру.

И вот если ты сейчас удивился тому, что демоны тоже лечили… Прекрати! Фу! Фу быть таким. Прекращай сейчас же! И не смей более. А я ведь еще была такого лучшего мнения о тебе… Равно как и о твоей восприимчивости и твоем же понимании, как и принятии всего… О твоей толерантности ко всем и… Да и в смысле?! А то, что до этого я рассказывала тебе про энергообмен? У-у-у! Сил на тебя моих да и никаких уже нет. И спа́су от тебя же мне тоже уже, видимо, не найдется… Лечили! Как бы… Си-но-ни-мы. Нет? Что бралось от людей – отдавалось им этим же, но уже и от существ. По-моему, логично, нет? Да и… в конце-то концов… никому ничто человеческое не было чуждо. Представляешь?! А еще они знали и знают, что такое бинты, пластыри и перекись с йодом и зеленкой… И еще могут делать уколы, ставить капельницы и накладывать швы! И пусть на тот момент большинство из этого было и недоступно. Читай же – как иглы с нитями, повязки, перевязки и спирт. Маленькие же и средние внешние поражения тела вполне же этим и обходились. Куда более большие и глубокие, серьезные требовали иного вмешательства, конечно. Конечно! Понял он. Мхм. Верю. Тестом же в конце – проверю. Но да, не спорю, со второй твоей предъявой, что отец только для этого и пошел в Совет… чтобы только узнать всю правду, что от него же самого таили и утаили, стерев… я могла бы согласиться… А, собственно, и что? И соглашусь! Да. Вот так. Ведь и не нам же с тобой не знать о совмещении приятного с полезным, м? Да кто бы и отказался законодательствовать и властвовать, параллельно с этим еще и узнавая о своей семье… и семьях же других? Вместе с тем еще и о старых же порядках… О старой и истории… до этого скрытой и закрытой на бесчисленное количество же засовов и замков… Тем более что фиг же ты сможешь кому об этом после и рассказать! Показать… Да и тем более – вынести и пронести, спустив же и вниз, не хуже, чем и огонь же людям. «Волшебство… Магия…». Да еще же и так, чтобы они же тебя на нем и не сожгли же после. Благими намерениями… а инициатива в основном все же больше карается, чем поощряется. Сизифов труд не за горами. Смешно. Да. Теперь. И кара же всегда где-то рядом. Как и карма. И судьба. Что на голову же все рассказавшему, что и услышавшему и остальным передавшему… Исключения… такие исключения. С мозгами. И ртами на замок. Все же как в магазине: все работает на внос и редко когда навынос. Если мы говорим о незаконном! Воровстве, например. А еще умении и смекалке. Вроде списывания же с учебника… Открытого на рюкзаке… Что лежит у ног и за по́лой, просвечивающейся ножкой парты… При мизерном освещении в кабинете… Попросил же сделать поярче – и пока! Не умеешь, как говорится, не берись.

И нет, вот чего-чего, а тлетворного влияния на отца от самого же Александра как не было, так и не наблюдается же по сей день. Или это я этого не вижу? Может, просто не хочу этого видеть и замечать? Нет. Все было куда проще… Но вот лучше или хуже? Как посмотреть. И кому. В игру же на момент просьбы вступал только бартер: «Ты мне, а я тебе». Руки пожали – информацию… и сыновей… забрали. И ты вполне оправданно посмеешься над этим, узнав, что мой-то отец из этого ничего себе и не выцепил. Но! Опять же, как и кому посмотреть. Ну это же я тут королеву драмы строю и принцессу Несмеяну играю! Только чтобы меня пожалели и… согрели. Нет. Чтобы уже выписать это все на листок из головы с уже приложенной пусть и после к сему непреложной же истиной и прекратить снова и снова мусолить, доя все эту жертвенную корову. Что же на деле? А на деле-то… На деле и теле все было сделано для меня и ради же меня! Александр оказался… и был… прав! Отец просто выстроил… буквально же возведя сам и собственными же усилиями… вокруг меня стену из мужчин. Из мужчин, способных, коли что, защитить его девочку. Но и дал, конечно же, в ответ не меньше! Но обо всем по порядку…

Не согласиться же на этот пост, как и отказаться от него, что, собственно же, одно и то же – было бы слишком глупо… Да и грубо! Тем более и из-за меня. Да и вот как мне бы стоило прийти с этим к нему? Попросить об этом и тут же отказать же ему в этом? Перетянуть и перенять все его внимание на себя любимую? Сколько же он уже и так со мной провозился, чтобы еще столько же, если не больше, возиться в дальнейшем. Да и для чего? Для чего… Плохо же в этом только то, и для меня, что это я его почти не помню. Как и мать. Которой у меня как таковой и не было же… Да и нет до сих пор! Но как ни странно его я, в отличие и от нее же чувствую и ощущаю как поддержку и помощь… внешне… А вот от нее и… она. Мертва ли она? Я думала об этом. Как и о том, что с уходом кого и чего бы то ни было связь с ним и этим… ослабевает. Мельчает же со временем… Становится все тоньше и тоньше… После чего и вовсе же пропадает. Исчезает!.. Но я же верю, помнишь? Надеюсь на лучшее и… Не суть! Придерживаюсь же пока второго варианта. Как и с худшим. Что и она где-то есть. Как и все, да, сейчас? Вроде есть, а вроде и… Нет же и его со мной! А раз так… и с этим… Так он будто и… есть. И не будто… Есть! Просто не выходит на связь и… А вот: почему? Уже другой вопрос. И… готовясь же к худшему… Я ощущаю же его как внутреннюю силу. Связь… И как же энергию… Но и в этом нет ничего необычного, знаешь. Ничего удивительного! Опять же, как и говорил Александр. И пусть же моему отцу и было запрещено, как и всем же членам Совета, чаще, чем обычно и… всегда видеться с родными и близкими… друзьями и знакомыми… с оставленной семьей… все же сохраняя, продолжая и соблюдать некую… некоторую дистанцию меж мирами и… временами… подчиненными и подчиняющими… законом и… порядком… но он будто, несмотря же на это и вопреки всегда же был со мной, следил и держал связь… Что и продолжает же делать по сей день. Ну а придерживаясь и людских же пониманий вопроса, вроде: «Небо все видит и небо же все знает…». Он действительно видел… Видел и знал… Как и Александр. Что тоже видел, знал и… принимал участие. А отец… И как обычно же, как всегда вместе же с ним. Когда и позволяя же ему самому, когда и сам и через него же… Можно сказать, что и руками господа папы римского папа-то действовал. А где и какой? Разве важно? Важно, что тут уже он прям и ругался. Александр. Демон же все-таки! И высший! И пусть если даже не по его душу… Но я же представляла себе это так. Ведь он, как я уже и говорила, был как никто и ничто мне близок… куда ближе же ко мне и по мне, чем кто-либо и что-либо… И как он же уже и сам мне говорил, что время от времени я и сама даже путалась. И его называла «папой». Но… вряд ли! Вряд ли не «не папой», а вряд ли что путалась. Я же не путалась! И пусть и была ребенком да и есть, но и говорила и говорю же так, как есть. Глаголя же истину буквально! Кого видела – про того и пела. Что видела – то и писала… Не в обиду же, конечно, и своему же отцу… Старалась все же и все равно, приписывала же, уточняя, «крестный». Ему и… всем. Но он и не обижался. Ведь и сам понимал, более того знал и сам же к этому подталкивал, поддакивая. Будучи чуть ли и не инициатором того, что Александр был чуть чаще в моей жизни, чем он же сам. Совершенно же не боясь, что то мог заменить его же и собой для меня. Опять-таки зная, что Александр был и остается всегда честным! Честь же и достоинство для него были же превыше всего. А тем более перед другом, доверившим такое… «сокровище». Я же себя таковой не считала! Но он все равно продолжал называть меня принцессой. А я же его, коль и такая пьянка, крестным отцом. Если уж и не феей! Хоть и для принцессы… Что шло ему, как ни крути и ни посмотри… Ни попиши! Тем более же, если припомнить же все тот же самый фильм и не забыть вдруг о его же собственной высшей демонической сущности… А еще и о его излюбленном же взгляде из-под бровей – снизу вверх. И неважно – с сарказмом, иронией или злобой… с яростью или гневом… с теми же его ямочками или нет. Отбрасываемая тень, что так, что этак, делала свое дело. Забирая всех чертей и демонов из ада и перенося же их сюда под покровительство все того же одного лишь… демона! Не скромно. Но и… однако.

Кстати! С отцом они были не только одного возраста, но и почти что одного роста. Папа лишь был на пять сантиметров ниже тех… других ста восьмидесяти пяти. И по тому же все спортивному крепкому телосложению они почти что и не отличались: начиная же довольно-таки, при их-то годах и веках, накачанным торсом, широкими плечи и грудной клеткой и заканчивая узким тазом и сильными ногами. Но и с некоторым же все же уточнением к «почти». Как и исключением. Если у Александра последние были еще и длинными, как и худыми. Как и руки же с длинными и тонкими, «художественными» пальцами. Будто и именно же под кисть. То у папы, как и у меня, с этим были небольшие траблы. Связанные, конечно же, с короткостью и небольшой полнотой. Что зрительно их, и тех, и других, и уменьшало, будто подбивая и уплотняя, утолщая и принижая, утягивая вниз и… к земле. Зато же они были вполне натренированными и упругими, подтянутыми. Как и руки с короткими и слегка полными, «советническими» пальцами. Под ту же самую «ручку». Что и в случае же опять же со мной… Что же по именно же «исключению», то это уже было даже как-то и почти что естественно, по крайне мере, у демонов и выбравших их в смеси, связанное же с «демоническими метками». Что-то же из рубрики: «Пока Никита вторил Александру – Александр вторил Никите». Сообщающиеся же сосуды. Все проходит и возвращается же на круги своя. Если мы все еще о них и воде. В остальном же – для каждого все индивидуально. Пусть и не было у него так уж и много «наскальной живописи» и нательных же рисунков в виде «тату». Но они были. Были и не так уж и мало! Не уступая же в качестве, он не уступал и в количестве… трех! И как и в случае же с Никитой не столько разрушающих, сколько созидающих. Иными словами, не столько защитных и защищающих же, сколько красивых и дополняющих. На память! Но и совмещая полезное же с приятным, как всегда. Мелочь, а приятно. Будь это даже пусть и сохранение же левого плеча хоть и наполовину же черным пером со слетающими с него частичками – черными и белыми контурными птицами. Взлетающими по самому плечу и летящими в сторону и по левой же ключице к левой же стороне шеи. Или правого плеча от середины и всего лишь в одну его треть черным тигром с открытой пастью и лютым оскалом. Или правой лопатки и в одну же вторую, как и одновременно того же самого крыла, контурным черным треугольником. Будто ведущим и главным… Основным. Как и сама же правая рука! Но это уже, как и многое же другое, я уже почерпнула из дневника непосредственно же самого Александра и некоторых его фото, картин и фото-картин. Дополняя уже на практике теорию из собственных же пусть где-то и мутных, туманных и нечетких, но вполне же себе объективизированных и нестертых воспоминаний.

Но мы были с Александром похожи и не только в этом, в видении дневника, а еще и в том, что и на самых же началах нашего же с ним знакомства и общения мы не ощущали отдачи друг от друга. Ну… Как бы объяснить… Не было такой уж навязки и дотошности, понимаешь. Не было и привязки. Да и дюжей взаимности, в общем-то… Не чувствовали доверия мы друг к другу, вот! И оно же было вполне же понятно… Во-первых, детское сердечко все еще надеялось на лучший исход и на появление все-таки в его жизни пусть и не навсегда, но и хоть чуть на подольше, чем месяц, отца! А во-вторых… проживи я бы столько и повидай столько же, сколько и он… да даже и половину этого… не доверяла бы первому встречному поперечному вообще. Никогда! И вообще бы… Не хотела бы видеть, встречать… И даже бы на порог не пустила, случись вдруг и такой же поворот и приход… Но он пустил! И допустил же ошибку как меня к себе, так и себя же ко мне. Дважды. И не только же – как в ту и другую сторону единоразовой же акцией. Да как, собственно, и «трех же сыночков»: Никиту, Влада и… Егора. Хоть и их же – раньше… И до меня… А уже к ним и после же них самих уже и саму «лапочку дочку»… Уже повзрослевшую и более-менее же все осознавшую… Почти что и осознанную… И если мне же он был как бы отцом. И не дабы позлить настоящего! В принципе. То им и для них… он им был! Был отцом. Без «как бы» и прочих. Пусть и не являясь же настоящим. Как и в случае же со мной. Но и опять же, с кем и чем сравнивать: «Его и моего отца? Или его со своими сыновьями и его же со мной?». Конечно, с ними и к ним он куда ближе. И куда настоящий, чем же со мной. Да и мой-то все же у меня был… Да и есть… А вот у них… Не сказала бы. Не у всех. Но у всех же – был он! И это же не к лучше, чем ничего. Просто: лучше! Но и не в сравнении же с ничего. И был им Александр не столько же по виду и возрасту, сколько по сути. Пусть и не биологическим, но вполне же себе усыновившим. Когда же меня – нет… Он ведь спас их! В буквальном смысле. И всех их! Кого – от обстоятельств и людей. Кого – от себя же самого. А кого – от всего же и сразу… И да! Я обещала… И я все же расскажу… Но и постепенно! Как о каждом, так и в принципе. Но уж раз начали целиком и полностью одним – им и закончим.

Кто успел, тот и съел, как говорил же сам Александр… и часто получал от Совета за это. Как за все хорошее и плохое разом. Да и на всем же готовеньком. Но зато теперь и с этим всем я точно знаю и понимаю истинность дружбы этих двоих. А именно – кто косячил, а кто пусть глаза и закатывал, закрывая, но спасал! Но стоит отдать ему все-таки должное… Александру… Что и с тем бартером, что без… В принципе… Он умел платить по счетам и служить закону. Не хотел только… Да! Но… Что поделать. Будто мы все здесь делаем все то, что хотим! Делаем лишь то, что хотят и надо. Хотя это и синонимы порой… В общем! Не хотел, но умел и делал… И ты верно услышал это никак не спрятанное и не заскриптованное мною же мое но… Но!.. Только тогда, когда закон служил и ему. Да и дел всякого кроя, такого и не такого, было на столах Совета с горкой же и больше. Они чисто физически порой не успевали прорабатывать все. Ведь перед ними был не мир, а все два… а там и три как поделить и рассмотреть… мира! Со своими параллелями и перипетиями… Слияниями! А Александр же, в свою очередь, подсабливал им… Не пользуясь и чрезмерно, конечно. Только в особых случаях… И да, ты верно понял. Тот случай! Это был именно он. Один из немногих, кстати, когда разрешили не только одному мужчине взять шефство над троими парнями… Без женщины: жены и матери… Это еще же как-то могло и опуститься… Все-таки равновесие и баланс… Моногамия и полигамия… Двое родителей и родители-одиночки… Но и парнями же одного вида! Пусть чистокровным был и один ребенок из тех… Рожать же было можно. Усыновлять и удочерять – нет. Один вид не должен был принижать другой и как-то ущемлять его. Даже таким образом! Но… Он привязался к ним, как он и сам же и говорил. Не смог оставить их без должного, своего, ухода и обучения… Поддержки. Вообще же без себя! Не мог отдать и кому-то… Да и после обращения… Не мог оставить таких и такими. Ведь кого-то в той или иной мере он даже и пересобрал. Сам же воспитывал их. Учил всему, что знал сам… Давал знания и опыт… Делился собой! И продолжает же делать это и сейчас. И уже давно же как и на правах что ни на есть отца. И немного моего даже… Пусть и не по документам и официально! С Никитой же, ты наверняка помнишь, вышло же все гораздо раньше. И не только потому, что обращение-инициация и принятие нового статуса и сана, проходила с полным и бескомпромиссным совершеннолетием… С двадцати одного года и по двадцать четвертый же год включительно… А ему и двадцати двух не было! И двадцать один же год был, но тоже ведь от силы… Так-то, если посмотреть… Наполовину!.. Но еще же и потому, что до достижения как восемнадцати, так и двадцати одного года он не успел, не сумел выбрать сторону сам. А ты помнишь, что после как раз и двадцати одного же мог вступить в дело непосредственно же сам Совет. И определить же все сам. Как и продолжение банкета. Чуть раздвигая или, наоборот, сдвигая сроки… С Никитой было как раз таки второе. Ни нашим ни вашим, помнишь же. Почти двадцать два? Двадцать два! Ровно между двадцать первым и двадцать четвертым годом… Когда он мог бы и сам уже определиться!.. И совсем же не потому, что человеческую часть в смеси никто всерьез не воспринимал. И, конечно, не потому, что он в ней был изначально… Он просто хотел, как и все же этого хотели и для него же самого, жить… Но мы с ним как ни странно и в этом же были похожи. Различаясь разве что лишь в одном – из-за позднего и окончательного спуска, войдя и в положение моего же отца… Что опять-таки еще предстоит выяснить, а именно причину того самого положения… Меня и раздвинули сдвинули еще на год… И как бы… Пока все уже, а именно мой поток и мои же сверстники, более-менее обернулись или готовились к этому… Добивая последние хвосты и заметая их то там, то тут… Как и та же наша же с ним общая подруга… Необращенная между прочим как и я!.. Я… Отбываю тут сначала светлую сторону вопроса. А потом уже и темную. И закончу, естественно, позже всех. В двадцать четыре примерно. Неполные и двадцать пять!.. Но по чуть-чуть, да? И о каждом же отдельно, как и постепенно. В свое время… О нем… Коль уж об Александре… И его же семье. Как и моей! Но и его по большей же части… Никита… Он же был первым под его крылом. Так как его организм… был весьма слабым и истощенным на момент. И… В принципе! Не как и только человеческий, а как сам по себе от рождения, передавшийся по линии матери… Хватал же буквально любую болячку и заразу. Что ни попадется и попадется… Иммунитет был никакой. Александр же всегда как придерживался, так и держался… Всегда и во всем… За все и всех… Одного лишь правила – обоюдного согласия. По нему же Никита должен был выздороветь и принять адекватное, здоровое решение. Но и главное что – сам! Без побочек и навязывания! Но все было уже настолько запущено и против них, как и закона, что мужчина сделал этот выбор в пользу себя и его! Сам, да, и без него. Не хотел просто терять его, вот и все. И в очередной же раз, когда уже и Совет знатно на него надавил за отбор лекарств… И обделение остальных в том, в чем Никита мог и не нуждаться, если бы… И нет, это не было подталкиванием и науськиванием… Это был факт… И среда обитания… Где, как и везде в принципе: «либо ты, либо… они». А сюсюкать-то они бы точно не стали… Либо сразу и убрали бы, либо сразу и обратили… Александр же окончательно забрал его к себе и… обратил его сам! Помог обратиться… За месяц-два даже, вроде. Не за год-два во всяком случае, как у всех. Но и не за неделю, как решили бы свыше… Жестоко? Может. Но и когда жизнь на часы, а там и секунды… Выбирать не приходится, знаешь ли. Лучше побыстрее ведь, правда? А вот избавить от мук или продлить их, выведя их на совершено новый уровень?.. Шучу. Нет. Но и где бы ты еще увидел этот пессимистичный настрой и взгляд на вечность, если не здесь, а? И я не о продлении болезни… Как и грязнота же смесей, болезни с каждым последующим обращением сходят, как…

…худоба! Как с гуся вода… Ну да, ну да… И с Софиюшки – вся худоба. Куда уж больше?.. «Мои первые нянечки»… И последние! Но интересный экспириенс был все же… Недолгий же, правда… Раз от разу и… неполноценный! Но был. И кому к горю… кому к счастью (читай – мне)… я выросла чуть быстрее внутренне, чем внешне. Чем и они же сами… И осталась на своем и папином же время от времени попечении. Грех жаловаться! Да как и спорить. Он ведь первый и единственный, на моих годах же и веку – так точно, кто и среди пап так много времени смог бы позволить себе же вначале уделять своей маленькой дочери. Кем бы он ни был. Все-таки это чуть больше материнская прерогатива. Что и по части же и сыновей… Мужчинам же не столько труднее, сколько не интереснее с ними. Банально – они не знают, что с ними делать. Там ведь больше того, чего нельзя, чем можно. Практически и все, что можно же самим взрослым… И можно было бы подумать, что это все и из-за отсутствия женщины рядом как в принципе, так и в общем… Но! Чем становилась я взрослее, чем меньше его было рядом. Наоборот, да? Будто уже там было проще и интереснее, чем здесь. С такой уже мной. И я не знаю… Ходили, конечно, слухи, что, как и в случае же с входом в наше с папой еще, правда, непонятно для меня какое, но положение можно было увеличить и количество посещений того мира, уменьшив посещение этого… Не секрет же, что члены Совета, в большинстве же своем молодые и только-только прибывшие, кто не успел обзавестись семьей внизу и до принятия сана члена Совета заводили ее наверху… И… Это ведь похоже было на правду… Как и на предприимчивого, всегда и во всем продуманного моего же папу… Что готовил чуть ли не все да и чуть не всех же к моему окончательному спуску… Как и мою же семью… С приемной матерью и братом… Но что-то в этом всем и не сходилось же! Хотя бы и то, что, толком не поженившись и не пожив вместе хоть как-то, папа со второй матерью развелись… Никогда же он не мог что-либо делать «через не хочу» и «не могу». Да и «из-под палки» и «линейки»… Не тот же момент, где надо и должен… Вроде того, где он так и не полюбил. Как и она. Но сделал же вид для меня, что смог сделать с… емью счастливой… Любимой! Да и в принципе же семью. И семьею. Зачем вот только? Непонятно. Точно и не для себя. Да и не для меня… И не для нее же – подавно! Но, может, он так думал… в попытках сохранить для меня сказку и мечту… желание и этот… мир фантазии и воображения? Чтобы только я и не теряла веры и надежды… ни в кого и ни во что… и никогда?! Но точно же не мог просто и не для кого! Не знаю, в общем. Спиши это на интуицию и шестое чувство, если хочешь, но… Не двадцать же два… окей… не двадцать же лет… из них до десяти же лет где-то и примерно высиживать не хуже и наседки… ни на шаг практически не отходя… а если и да, то уже в двойном, а то и тройном размере с все тех же нянечек за это спрашивать… а после… все реже и реже… а уже с восемнадцати до двадцати, двадцати и одного, совсем пропасть… и вот сейчас только вроде объявиться… и то через раз же снова пропадая… да и ко всему же все реже к себе зовя и… принимая же у себя… И я бы, наверное, поняла, что это ему возвращается с моих детских лет… из них, где все те же десять были ближайшего и близкого общения… а следующие же десять – уже дальнего и далекого… периодичного… Но! И в ближайшем, близком же было когда и через раз… И в дальнем! А тем более далеком… Не было ровно. Все было же волнами и неравномерно… Даже когда этого не требовалось. А тем более уж когда требовалось… Будто же и было что-то еще. Кто-то! Паранойя? Да. Но если учесть, что мое обращение он затянул и оттянул… Между тем пропадая же в общепринятом и официальном… Когда же обращались все мои же сверстники… Что сейчас – будто и на год меня старше и опережают же меня… Ирония… Терзают же смутные сомнения, не правда ли? Как и меня совсем недавно, продолжая теперь маячить где-то на задворках, картина Репина «Не ждали». Нет. Хотя… Да. И она тоже «Иван Грозный убивает своего сына». И опять же вот, думай… гадай… связано ли это… как с Владом… и Владом же?.. И с Владом ли… али нет?.. А если и связано, то как?.. Что воля, что неволя прям!

…с белых яблонь дым! А если серьезно и окончательно возвращаясь… Все это ведь было вынужденной мерой. Чуть ли и не в добровольно-принудительном порядке… Насильном и насильственном даже в какой-то степени… Добровольно-неукоснительным же образом. Лишив возможности быть человеком… Пусть только и внешне. Но… Но что так же, что этак… Он бы не смог им быть! Демоническая сущность, как и ангельская, не только сильнее человеческой же… Но и последняя слабее их всех и серьезно же уступает им всем вместе же взятым… И какая-то же из них все равно бы рано или поздно победила бы. А уж в коллабе и… с болезнью… Но если в случае с ангелом-демоном побороться и пожить еще можно было бы… и это еще могло быть возможным… представлялось им… то вот когда человек… и его же могло убить: либо то (он сам), либо другое (сущность и сам организм непосредственно)… либо тот, либо те… приходилось выбирать непосредственно ему… как и то: а что и кто раньше? Вопрос же прям со звездочками! Ближними ли? Али дальними? Одними? Или разными? Какая из них светит? А какая и греет? Каждый же должен был решить все это сам и за себя. За Никиту же решили! И мой же отец, да, тоже… выбил ему проходку в жизнь… Обращение-инициация же тоже стоило свеч, между прочим! На одного-то вот попробуй и добейся! Выбей. Пройди всю бумажную волокиту по себе и чаду… А тут – трое!.. Но он дал ему и им эту возможность. С барского плеча прям! Не Никитиного! При условии же, что тот же все Александр не забудет про меня. Естественно, сразу же после своих! И чтобы когда поставил их на ноги – поставил и меня. Меняясь и разделяя время в соответствии же с нормой и требуемостью детьми, конечно… Сбалансированно и равно… Это не было ультиматумом! И причиной-причудой: «За свою дочь – хоть полцарства». И прочее… Тем более! Нет. Мой отец доверял Александру… Верил ему. Собственно же, как и сейчас. И пусть первое время и следил, как и подобает Совету, то после и отпустил с легким сердцем. А Александр отплатил ему за это чеканной монетой… После Никиты шел и был же уже и сам Влад. Второй и средний брат. Как и сын. Что, конечно же, и опять же лишь по человеческим параметрам и на этот же самый манер. Как и его годы – возраст, на который он, уже и как Никита же, только выглядит… Вышел бы из него ангел: «если бы?..». Как и из Никиты – человек! Черный юмор. Да. Но и… все-таки? Нет. Разве что и нечеловек, не тело же – душа, и… падший! Как и сейчас же, собственно. Что как бы и подразумевалось… подразумевает, не правда ли?.. Егор же, в свою очередь, и тем же двоим в противовес, вопреки же буквально был до всего же вот этого с обоими родителями-демонами. И… был, да. Как и он сам же, но и чистокровный… Стал же им сразу и… после же все тех двоих… Будто бы! Перерождение все же это не рождение… Где все решало поступление и… порядок… Как третий же и старший брат. И тоже все – будто бы. И замерев же в двадцатисемилетнем возрасте… Обратившись, конечно же, раньше. Да как и все! До него и после… Но притормозив свои изменения отчего-то именно и на этой же цифре. Человеческой цифре! И… На глаз. С той же самой насечкой, если и не для обычного и стандартного, то для стабильного среднячка, средь тех же все и двоих, в пятьсот!

У Александра же были свои причины на отбор забор детей… Не у родителей! Как и весьма же весомый аргумент! Аргументище… Помнишь, да? Он же их спас! Почему же не вернул по окончании? Они не вернулись сами. Как минимум же двое – Влад и Никита. Но если те и не знали – что к чему, равно как и не искали… Принципиально! Егор… ушел и с концами – сам. Без попыток найти. А и тем более отговорок от этого… Без мыслей. Каких-либо… И не то чтобы: «Живы ли те?». Живы! И все. И хватит. И в общем… Да… История! Располагайся на моих коленях поудобнее, дорогой друг… Начинаем…ю…

Несколько веков тому назад… Да и веками же ранее! С цифрами у меня все еще плохо, тяжко и туго, и меняться же это не собирается. Во всяком случае же, пока что. Находясь же под грифом: «Сразу не запишу – забуду». И… Вот просто угадай… Да. Забыла! Но меня там и не было чтобы… так что… Да и дважды же мне дневник доверят вряд ли! Я же не наглая. И не попрошайка. Не принуждаю и не навязываюсь… Пользуйся тем, что есть и… не благодари! Ты же и вообще – дневник воспоминаний, а не ежедневник. Не ежелетник и… тем более не ежевекник! Ежевика, м-м-м! Не туда! Так вот… Давным-давно… Когда еще никто не обратился. Кроме того же все Александра! Начавшего уже как насчитывать себе сорок пять ягодка опять лет с припиской. А у ребят же в то же самое время все еще были лишь свои, кровные, только-только начавшиеся собственные же годы… И неначавшиеся же века. А мои-то – и подавно! Как и годы… Когда еще Никите только-только исполнилось три года. Владу – пять, а… Егору – семь. И… Хоть здесь вроде бы не промахнулась! Но… как бы… если нет, то… До десяти же точно! Меньше – да. Больше – нет. Но и куда меньше-то, да? Тем более Никите! Некуда. Годы – богатство! Века – большое богатство… Больше, чем те же годы. А богатство шепчет, как и счастье… Любя и полюбляя же тишину… Кхм. Неважно! Важно, что в те времена еще велась да и вовсю же, надо сказать, продажа как взрослых рабов, крестьян и крепостных, так и… детей. А полукровок так и тем более с ногами и руками брали. Помнишь же, что один чистый, да? А таких и втридорога сбывали. Товар же отменный для тех, кто их буквально уводит из-под носа… Ловя где-то на улицах и базарах… При свете и дня!.. А за углом и в темных переулках и подавно. Связывали же, сажали в телегу и… увозили. Вот так и их! Поймали, оглушили, связали… Повезли!.. Везли ночью. Через темный лес. Решив срезать. А после и решившись на небольшую остановку… Не столько подремать, сколько и отдохнуть, перекусить и посидеть у костра… Переждать… Задремали ненадолго… Потом и вовсе уснули… К несчастью же своему и счастью же Александра, не проснувшись уже больше и здесь… на этой же стороне… да и в этом же мире… никогда… Так вышло же, что эта самая шайка-лейка из трех довольно-таки взрослых мужчин-людей давно была на виду и на особом счету у Совета… По словам и делам как и грехам и порокам… Один – за незаконное выращивание и производство запрещенного. Второй – за его же сбыт и хранение. А третий – уже и за продажу всего этого, как и переправку… Куда входили и сами же существа и люди! И совершенно же разномастно и разношерстно по территории… Беря в расчет и куплю-продажу, обмен, как и под свое какое-никакое, а влияние все и вся. Будь то ближайшие или дальние деревни… Города! Их страна или другая… Да и другие же страны. Граница или заграница… Забугор!.. По дороге же в другую деревушку, куда, кстати, они как раз и направлялись в тот день, он их и настиг. Выследив же их еще в деревне. И вел всю дорогу: от нее и до леса. Затаился в нем. Скорее даже больше для атмосферы и напускного страха от преследования… Адреналина в крови… Нежели страха за себя и от них… Он ведь знал да и чувствовал, что они как бы и ни тавтологично тоже чувствовали чей-то взгляд на себе… Боялись и опасались… Пытаясь даже хоть и больше же подсознательно – убедить же себя в обратном, скрыться от чего-то, что есть, но будто и нет. Но не отходить от своего пути и цели… И пробыв же так и вот в этом же все нервозном и зажатом, сжатом состоянии какое-то еще время… без малейшего же расслабления и хоть на миг… быстро выдохлись. Притомились… Слегли окончательно… И тут-то на сцену вышел он. Слетев с дерева как ворон. А точнее, даже коршун… И, как и подобает блюстителю порядка и закона, власти, пусть и не члену Совета, разве что и приближенному к ним, зачитал им их права. Перед этим, конечно же, не поскупившись, разбудил… И, не побрезговав, отвесил пару-тройку ударов разной силы и тяжести… Десятков? Да… как бы и не сотен!.. Ну да, так он и рассказал об этом, да еще и в красках ребенку… Тем более девочке! И не подростку же еще… В общем. Оторвался на них за всех и вся… И передал, переправил их Совету же. Подкинул им их, проще говоря. И… Во всех смыслах! Сначала – до отца. А там… И до остальных… Ребятишек же, как ты уже наверняка понял, вытащил из импровизированной клетки и самой же телеги и привел в себя… И хотел же тут же отнести, отвести их в их же деревню, что была сравнительно неподалеку… Они буквально только-только из нее и выехали! Но они так были напуганы что похищением, что и спасением… Не зная же ни тех, ни его… Что поначалу и отказались же от всего. От всего и сразу! И хотели же остаться просто в лесу. Но и кто бы им позволил? Да и как же ни крути, чем глубже лес уходил, тем темнее и тише становился, пугая же их чуть больше нового знакомого. Что вроде как и все-таки спас же их! Хоть и непонятно пока зачем – они ведь еще и не знали, для каких именно целей. Но и отчего-то уже были уверены, что и точно не для того же, чтоб убить. Зачем тогда было бы это все? Не просто же так. Ведь мог же убить всех и сразу. Да и спортивный интерес с них никакой. Что в качестве и перебродившего уже достаточно адреналина в смертельную и замертво же укладывающую усталость, что и в количестве все тех же их лет… Согласились на него! Да и деревня же к тому моменту, как и по ходу же дела, отложилась сама собой и на определенный срок… Так как Никита, как заверил же сам свои же слова и воспоминания Александр, был на грани обморока… И чуть ли же не до комы было недалеко… И он отвел их к себе. Ведь рядом, ближе, чем и сама же деревня, был его временный дом. И выглядел же так же – будто и собранный же на скорую руку из говна и палок, конечно. Ну да, должны же мы были разрядить эту гнетущую атмосферу моего рассказа твоими же как никогда и нигде же буквально говеными шутками. Наслаждайся – твоя секунда славы пробила! Все? Сраный скорострел. Сравняли счет. Ха! Нет бревен, досок и еловых ветвей… Что и так же удачно был найден под задание. Удобно, да? Вроде лесной избушки и домика же лесника. И на одного же! С деревянной кроватью, стулом и столом – все же его обустройство. И опустевший же почти что и незадолго же до появления самого мужчины. Что и, как ранее же себя, устроил и эту троицу на ночлег подле же самого себя. И как в сказке! Обмыл, накормил, напоил… про себя немного рассказал в паре историй из жизни и… спать уложил, конечно! Сказка же. Сказка в сказке… А наутро и засобирался в дорогу – в город обратно… Собираясь же еще по дороге и их же самих их родителям вернуть… Но детей же на тот момент уже так заинтересовала его жизнь и принятие себя… Его уклад… Да и он сам!.. Что и напросились же с ним и к нему. А он… вновь им не смог отказать. Представь себе! Да. Есть же влюбленность с первого взгляда! Да и в детей… Когда меня же еще не было. А они же уже были… почти… Да и дурной пример заразителен! Начал троими – закончил четверыми. На любой вкус и цвет прям. Три сыночка и дочка! Счастья-то после еще привалило. И… Да! Я писала. Помню… Знаю… В курсе! Но ведь и «повторение…». Отошли от темы! Да и ведь Никиту из всех троих он хотел оставить сам и… сразу. А двух других… Ну, не бросать же! Спасать того – брать всех… Не обделяя и не выделяя. Все же и их решение, а не его. Да и он сам же уже почти что наставником и учителем, куратором для них стал. Спасителем и… Отцом, в конце-то концов! Взрослый же не по годам. Что внешне, что внутренне… Вот они и хотели… так же. Растормошил гнезда, да? Что ос, что и… птиц. Если ты, конечно, понимаешь, о чем я. Нет? Когда же взрослые птицы слетали с гнезд за пропитанием и питьем, обещаясь вернуться, а их птенцов в это время брал в руки кто-то другой… они больше не возвращались домой. Ни птицы, ни птенцы. Да и не взял бы он – сами бы нашли. И, чего ради, пошли бы искать его сами и потерялись… Набрели бы на таких же продавцов жизни-смерти. А то и хуже… Не хотел он для них такого. Как и задерживаться же здесь дольше. Согласился. Но взял с них и слово – найтись с родителями… После! Но… Как ты уже, наверное, верно понял… Да и чего уж там – знаешь… Никто этого не сделал. Правильно же и… до конца. Кто, и попытавшись же всего лишь раз, сразу и навсегда отсек. А кто и не попытавшись даже. Но и у них же были свои исключительные и как считалось же ими самими верные причины на это – делать конкретно же так или не делать никак вовсе. Ох… Ну и хватит лирики, думаю. Вернемся же к…

Александр! Да. Порой, мне даже хочется назвать его солнцем… И хоть больше полуночным, правда! Но и не суть. Неважно. Ведь запах его демонической силы как энергии и сама же его способность были такими же… И если не похожими же один в один, то просто похожей на солнечный жар, сухой такой, спертый воздух душной ночи и… жареный попкорн и являющейся же светом полуночного солнца. Что, собственно, и говорило же, да, и само же за себя! Как и его четыре больших черных крыла с рваными концами перьев. И с позолотой же на них – концах первых рядов перьев. От середины и до них же – вторых, как и средних же, рядов. И полностью же уже «золотые» на последних рядах. С костяными же черными рожками наверху… И ты вполне же логично упрекнешь и даже предъявишь мне за это же самое солнце, сказав: где солнце, жар, а где и… попкорн! Но… Знаешь что! В моей голове и определенным же образом это все довольно успешно складывалось и систематизировалось… Как и синхронизировалось же! Не противясь и не противопоставляясь. Ведь от жара, духоты и возможного солнечного удара, не заставившего себя долго ждать после всего же и предшествующего, могло прийти и привидеться, почувствоваться же… всякое. А плюс еще и под парами мастерской… из всевозможных грифелей и мелков… красок и гуаши… глины и пластилина… плотно приевшихся и въевшихся… ставших же неотъемлемой частью этого самого творца и искусствоведа… да и им же самим… Тем более! Все же быть могло. Как и одновременно – не. В том числе и попкорн. Такой желтоватый и воздушный… Сладкий и поджаристый… Солнечный! Перекрыть же их не могло ничто и… никто. Да и никак! Ни духи, ни одеколоны… Ни те же самые все краски и гуаши. А и тем более пластилин с глиной… И вот вроде бы же: «Что естественно – то не безобразно». И могло же быть во всеуслышание… Но я как прикусывала, так и прикусываю… продолжаю прикусывать язык… вместе же с губами… Хоть он и так похож… И пусть же его собственные волосы и легкая щетина с бородкой не желтые как лучи… И какие-то все же… до одури светлые… русые да и почти что ведь белые… хоть и с желтинкой и… с какой-то солнечной желтизной… И не длинные… И сам же он не желтый как и то же самое солнце… Но… Солнечные же! Как и он же сам солнечный! Солнечный человечек…

И пусть же все еще довольно-таки коротко стриженный, под «Теннис», но все так же, а даже и будто бы больше, чем будь то же самое и с длинными или средней длины волосами, вьющийся и кудрявый на концах. С удлинением же на макушке и довольно коротко выбритыми затылком и висками. Но и с плавным, почти что и равномерным переходом из одной длины в другую. Всегда укладывая и вытягивая же их ко лбу – вперед и чуть вверх. Ставя их как и нос же корабля – по ветру. Только и без дополнительных приблуд – бортов и… пробора. Прикрывая таким образом хоть и мельком свой достаточно высокий и широкий лоб. И лишь уже совсем слегка трогая узкие и светлые брови. Не касаясь уже и совсем таких же ресниц серых глаз с вкраплениями холодного темно-синего и теплого светло-голубого… Можно сказать, что и серо-сине-голубого цвета глаз. Но и это что по части же волос… и на голове. Что же касалось щетины и бородки – они скрывали уже весьма широкий подбородок и ямочку под прямым носом и над узкими же губами. Еще чуть-чуть – и утопленными бы в пусть и мелких, но грубых и твердых, острых волосках. Как и уже и так, и без них не особо выделяющиеся скулы. Смягчая таким образом и будто бы даже счищая суровые и рубленые черты квадратного, почти что и равного по длине и ширине же лица. Но и не беря же в расчет его две другие ямочки, что даже и под беспросветной бородой, на мой взгляд, были бы видны и заметны же невооруженным взглядом. А при извечной детской и какой-то заискивающей улыбке под хитрый блеск глаз… и тем более!

Что же интересно, и чисто для и в сравнении, какие бы у нас с Никитой ни были бы челки, всегда находился и был «один на двоих» лоб, с которым ни их количество, ни уж и тем более качество, ну никак не помогали. От слов же совсем и совершенно. Ни одному. Ни второй… Ни ему же. Ни мне… Так еще и как раз таки наоборот – мешали. Даже, а и тем более отрастая и срастая. Все чаще же и больше, с каждым разом и сантиметром, а там и миллиметром норовя то упасть на лицо, то попасть в глаза и рот… и слиться же с ними… врасти, но уже и через них будто, снаружи внутрь и изнутри же наружу… брр… то и разлететься вовсе и вообще же слететь с головы, размахивая своими же отросшими частями как крыльями, улетая в свои и только лишь себе же известные какие-то дальние дали… выдав же таким образом уже окончательно и с потрохами то, что им так и не удалось же скрыть. Да они и не пытались… У Александра же, как и Влада с… Егором, с этим же проблем не было никаких. Повезло же прям! Ага… Хотя это опять же, кому и как. И в чем же, главное! Ведь пусть тому же все Никите не повезло с прической – повезло с той же щетиной и бородкой. А точнее, и с их же отсутствием. Полным и… в принципе! Несмотря и на свою же червоточину, темные, почти что и черные брови, ресницы, он прошел в этой теме дальше по касательной. Да. Кроме же все тех же волос и ресниц с бровями, волос на лице его не было вообще. Ни одного волоска. Ни одной и волосинки! Как и меха с шерсткой и подшерстком… Когда же у остальных были… и весь же их набор. Правда, опять-таки если идти от темного к светлому… И от Влада же, что просто старался чаще бриться… чаще, чем… всегда… чуть ли и не каждый день… то и подходя же к все тем же Александру со светло-русыми и… Егору с высветленными блондинисто-пепельными волосами – у них с этим все было гораздо проще. Ведь не было так уж заметно и видно! Что с волосами, что с бровями… а что и вовсе же с ресницами. А тем более щетиной и легкой бородкой с усами над верхней и под нижней же губой. Все же это было скорее на ощупь. Нежели и на взгляд…

Но и я же увидела все это раньше… Дотошно и только лишь уже рассмотрела гораздо позже. Когда он и сам уже это позволил. Позволил, а как же! Все же с позволения… И его же хриплого надрывного смеха на тему моей же все искренности и скромности, душевности… А вот насколько: гораздо позже? Только вот и совершенно же недавно… В этом же году. И начале его… Когда он же, посовещавшись с моим же отцом, решил все-таки показать меня миру и своим парням полноценно и основательно… Уже в адекватном и осознанном возрасте… И не только же в разрезе самой меня. И где-то же в этот момент заиграла музыка из Короля льва… Из того же самого момента… Не тормози – в моей же голове! И не без участия, конечно же, уже и моего… первого… брата! Каким бы он ни был, на самом деле, и по какой бы крови, как и колену, линии… ни шел. Он был им. Как и демоном же, собственно… И соответственно же!.. А моему же отцу только и повод дай было проще согласиться на повторное и полное же знакомство с Александром в моем же уже сознательном возрасте. И на такое же знакомство с его ребятами… Пусть и не со всеми, и не совсем… Но и если же только рядом будет кто-то – кто уже был и будет же с ними, со всеми, знаком. Ранее и… заранее. Собственно, Женя и был тем самым подающим… и не только надежды… но и сообщения. Передатчиком! Так как был и вторым же по официальности опекуном надо мной и здесь. После матери же своей же, конечно, и моей по совместительству же как и первого же опекуна. И связывал таким образом нас и меня же с неофициальным – Александром же. А он уже – и с отцом. Если я сама не могла… Или были какие другие причины… Система аховая, да? Да и патовая даже, я бы сказала… А я же говорила. А я и говорила! Да, нужна же была, как и во всем, третья сторона… Чтобы было… по правилам… и правильно же, верно во всем. Лояльно и толерантно… Не тем и не этим… У Жени же как раз и не было никакого личного интереса как на тот момент, да так и вообще, как и каких-то более-менее уверенных братских связей с ребятами и дружеской же связи с Александром. Что же как раз таки и могло же сойти за верность и… праведность. Подкупить…

И ведь была же идея на началах и меня же под шумок определить к ним… к Александру и… Но объявился Влад и… Как я поняла после лишь – тот еще путешественник… который как ни странно… часто же исчезал… но и как исчезал, так и появлялся. А никому же это не нравилось… И не нравится же до сих пор. Тем более мне и когда же этот самый контурно-конкретный раз и сейчас, и как-то больше все для параноидальной же меня, ознаменовал себя самым долгим его же отсутствием при практически полном же отсутствии связи с ним – фидбэка! Полгода, Карл! Мои же… и полгода… здесь! Скажешь, случайность? Совпадение? Не думаю. И да-да… Которых не бывает! А подчеркну же я это, как и свою же правоту, тем, что и никто же не хотел нас знакомить! И не захотел же… захочет же сейчас, я уверена. Хоть и вроде как уже вернуться должен скоро… И можно было бы сказать – до этих самых пор… и что все изменится в этот раз… что все это время нужно было подождать… и вот сейчас же тоже снова ждать… Да! Как и до поры до времени… Весна придет, и все всплывет!.. Но и ко всему же прочему… Так и Женя же вступился за это. Точнее – против… Даже как-то и… ревностно. Будто как и за то, что: «Не все же ему». То есть Александру! Но и его же можно в этом, как и в принципе, понять – он ведь привязался ко мне, успел, как и Александр же к своим, на тот момент… И полностью же старался держать в отдалении от всей этой же ситуации… Старался, да, во всяком случае… Как и себя же – от меня. На всякий случай… Чтобы через него и от него же это все не пошло… Не вмешивая же до последнего и победного… И себя же, в каких-то моментах, вместе же со мной… И продолжает же все это делать по сей день… даже находясь в отдалении… и вот так сюрприз – тоже уже полгода как. Но тут же уж скорее «я» – моя же вина. И нет, это не «комплекс жертвы» и желание вызвать жалость, сожаления к бедной и несчастной себе… Это факт. Который, скорее всего, и куда больше сказался на моей же излишней общительности… излишнем общении… где-то и с перебором даже… с матерью. И именно – излишней и излишнем. И именно же – с перебором. Ставшими чуть ли не последними гвоздями в крышку моего же собственного гроба на фоне ее же полного и безоговорочного положительного решения-ответа ему… Матери!.. В отношении же, в сравнении со мной, собственного сына… Позволила выгнать? Скорее же избавиться от него, чтобы только прижать же меня к себе… Максимально… И так, чтобы разве что и только отдирать и оттирать меня потом пришлось… И вот тут уже те самые цифры отсутствия не кажутся пустым звуком, правда? Будто бы уже и Женя связан со мной и… Владом. И будто бы еще и поэтому их нет… Но и что уже, наверное, совсем не странно – и Александр был же не рад нашему возможному семейному воссоединению. Чтобы и как бы там ни было… Хоть у него же самого и рвалось сердце… Ему хотелось меня к себе… Но и Влад не давал ему покоя. Как и всем… Как и Никите! И как я же уже после услышала и поняла – он сам же его и сплавлял, если тот сам же не собирался, невесть куда… Просто уже и хоть куда-нибудь… но и от них… и от меня! Чтобы только можно было лишний раз побыть со мной. Даже и просто же чтобы пообщаться… Но и главное – без него и его пагубного влияния на меня… После чего же он вновь объявлялся – и пропадали уже остальные! И хоть бывало же – когда и вместе же со мной. Но и чуть чаще же – когда нет… Но и вместе же с ним. Будто бы… и стерегли же его. Все вместе. Или кого-то, что-то еще… вместе же с ним. Без понятия! До сих пор. И пусть слов же Жени, а после уже и остальных, парень действительно стоил того… точнее, не стоил… Но вот она я… сейчас же есть я… на полной основе… и есть он… точнее, его нет… но как только же появится… Я не знаю, что они будут делать! Но знаю, что буду делать я – узнавать все. Даже – если и не у них самих. И тем более, если вдруг придется вернуть ради этого следом и Женю.

Ведь там же уже, и по итогу же всего и всех, и он же сам, если что, без своей же уже ревности и собственничества встал на сторону Александра и моего отца… Который был так же, как они же все, против Влада… И не отдали меня на растерзание! И я ведь тоже хороша – до последнего уповала же на Никиту и Влада, сторонясь же как раз таки… Егора. Уж с кем-кем, а с ним же мне было куда страшнее, чем с Владом… Прикинь, да! Даже не зная его. Не будучи знакомой и лично же с ним! Но и как говорили же все без него, но и про него: «Ни к чему хорошему это не приведет». Списали же это все на его ветреность… Что-то из рубрики же: «Поматросит и бросит». И что забавно – куда явнее и четче же начали говорить и повторять это именно… сейчас. Словно и не предупреждая же уже о грядущем. А прямо-таки и угрожая же неминуемым. Как и запретом на любое общение и любой же с ним контакт… Но если до этого это еще как-то работало… и без нас… Когда мы же сами еще как-то сменялись: «когда была я – не было его». И наоборот… И словно же все играя им же на руку… То тут… как бы сказать… уже все. Не отвертеться! Ни мне. Ни им. Пора же все уже разузнать и узнать: «настолько ли страшен… демон?..». Чего же я лично уже очень сильно жду, к слову. Чтобы уже наконец что-то собрать, а что-то и развеять… Будто же я и была в его вкусе! Ха. Тоже мне… Да и о чем вообще?!.. Никто же из них самих, я уверена, этого не знал да и в чем не был же уверен… Но и решили же таким образом просто именно же взять и отвертеться. Откупиться! Хоть и опять-таки… А вот даже: «если и да?». Что с того и тогда? Свободный же парень… Свободолюбивый. Еще и демон… Ему же что пороки, что и грехи… Плюнуть да и растереть… Но все то же и туда же – пагубное влияние. Ну а кто и не без… всего же вот этого? Что бросал до, во время, что и будет бросать и после? Чего они как раз таки и не хотели для меня. И боли же как таковой же по итогу для меня… А при чем же тут и я? Именно я! Да и, в частности же, в этом конкретном моменте? Я же его сестра. И он же мой брат. Да, не родные, но… Ради всего же… Нет! Так придумать и приукрасить… намудрить и недоговорить… а главное наврать и соврать… конечно, надо уметь и смочь. Но и это я уже спрошу и уточню – у Влада и уже лично. Как и: «За что? Чтобы боль ждала другая?». Ирония!.. И чем вот конкретно хуже он и лучше… она? Или наоборот?.. Да и есть ли смысл сравнивать? Ведь… а разница?!

Но и все же… что же по Александру… возвращаясь же еще к нему и уже крайне заканчивая с ним и этим всем… мы понравились друг другу… повторно и… доверились! Признались во всем и всех… тайнах и секретах… на тот же все еще момент времени… Ровно как и в том, что Никита, как и самый младший, благодаря же мне не терял бодрости духа… И продолжал походить на Александра же самого. Пусть и только лишь состоянием души. Как и ей же самой! Ведь на мои же все еще имевшиеся противоречия о том, что он был таким всегда, он вновь и вновь отмахивался… И проще было согласиться. И я согласилась! Ведь опять-таки, ему виднее. Как и Никите, что мог бы и внешность взять от него. Но Александр не так сильно был привязан к официозу… Натерпевшись и наносившись, износившись же даже почти его и в свои же еще те времена… И скорей же отдавал предпочтение простому и удобному стилю… Периодически лишь перенося что-то из того все времени и того же себя в это и себя же сегодняшнего… Да и так, что и по первости же казалось, что Влад же впервые уступил своим принципам и перенял эту самую свою простость у Александра. Как последний же сам подмечал и рассказывал… Но в отличие же от большей же безразмерности рыжего и практически же во всем, тут и у него же самого, Александра, было все чин по чину и с иголочки. По его фигуре же сшито… И по нему же в тех или иных местах подбито. Вроде и таких мелочей, как: v-образный вырез, полное отсутствие двух-трех пуговиц сверху и три четверти же рукав.

И как ты, наверное, да и наверняка же уже понял… познакомили нас всех друг с другом по итогу! С Владом же лишь только раззнакомив… Его, как и меня же, обделили в этом… Прикрываясь все теми же ужимками. И на тему все того же: «Ему только дай повод… и палец в рот не клади… совратит и уйдет… разобьет и не подумает». И это же если еще не считать того, что я – это он, но и наоборот. Еще же и необращенная… Как говорится: «В семье не без урода»… Но и скрывать же так меня от него? Как по мне – такая себе защита. Чтобы там и как бы там ни было… Да и кого, чего бы там ни было! Только раззадоривать и понукать его на свои же личные мысли, слова и действия больше… Назло и вопреки!.. Реверсивная ли это психология? Не знаю! Да. Знаю, что ничего уже не знаю… И дело даже не в Сократе! Не мне же было спорить что с Женей, что и с Александром… Тем более же что последний уверял в защите и пригляде… Ну а чему быть – того не миновать, как ты знаешь. Хоть и говорил же, что будет закрывать Влада на ночь в кладовке. Но и что ж тут поделать. Шутка. Конечно же, это была шутка. Но знаешь что: «В каждой шутке…» и «Если очень захотеть…». Там же и этажи высотки преградой не станут… Выпрыгнет. И если все же не полетит… Не разобьется же и не убьется все-таки. А вот разобьет и убьет… Только бы лишь розовые очки и радугу!..

****

– Кто слуги, а кто рабы… – мечтательно вздохнул Никита и расслабленно откинулся спиной на спинку стула. – Ладно. Я понял тебя… Понял и принял! Поговорю с ней… Но ничего не обещаю! Как и того, что в случае ее же отказа сделаю все сам и без нее, а уж и тем более насильно заставлю ее же саму сделать это, для тебя. Это ее право, в конце-то концов, оставаться в тени, если она этого действительно хочет и захочет.

– Спасибо! Вот, правда… От всей же искусствоведческой эгиды в общем и моей же творческой души в частности! – Театрально поклонился и чуть даже присел перед ним в реверансе Влад. Ненадолго же покинув свое до этого стоячее место. И отойдя буквально на один шаг назад, чтобы не удариться головой о стол. А затем вернулся на него, как и в вертикальное же положение тела, чтобы уже без сарказма же и иронии продолжить. – И познакомьте меня уже с ней… А ее – со мной! Фактически я ж для этого и приехал, по большей-то части… Подольше и задержусь как раз! Может, и останусь… Да, ведь если уж и так интересно – ветреная и неусидчивая натура давно поутихла. Я выдул максимум из нее! И ее же – из себя… Можно сказать, что и задул ее совсем в этот раз… Как и возможный какой-никакой интерес к ней… Как не к сестре! – И сделав особый акцент на последнем предложении, хитро осклабился вздернувшимся и даже подлетевшим в каком-никаком, а удивлении бровям Никиты. Ведь тоже же кривляется. И только делает вид непонятливости к его же осведомленности. Не туп и не глуп же. Как ни тот, так и ни другой. Но кто ж и другому признается-то? Как и в том – почему оба же молчали. Хоть и все же ответы уже на поверхности. Только руку протяни! Но куда же интереснее играть семейную пару на пару же с угадайкой: «На что обиделась?». «А ты угадай!». Что так же поражение, что этак. А спросить повторно – признать не только свою вину и что зря, а еще и волнение за оппонента напротив. Так и до любви же недалеко. А с ней да и о ней разговор короткий – нет и нет. А если да – то и на действиях. – Если таковой вообще был хоть когда… В чем я, как и вы, я уверен не уверен и весьма же сомневаюсь. Вряд ли… Но и вдруг! Да? Она мне просто интересна… Как и прежде… Не как те и не как… та. Ни для чего и ни для кого… И я ей ничего не сделаю. Что ты еще из этого и от меня хочешь сейчас услышать? Да и… за кого вы меня вообще принимаете?! Пусть я и не лучше всех же вас и каждого по отдельности, но и не хуже. И заметь, да, я это знаю и принимаю… А вы? Что я такой же, как вы. И брат, как… ты. Никакой. Может, хоть поэтому, если уж и не по «не» хватит меня уже обделять? Ненавижу ведь, когда все вокруг в курсе, а я – нет!

– А чего ты про и Егора-то не упомянул? – Зацепился за эту деталь их все же еще недобратского общения Никита. Переводя тему же сейчас максимально нетонко. Но и не стараясь же сгладить углы. Как для себя, так и для Влада. Который если и понял, а он понял, судя же и по всему предшествующему, на что, собственно, и делался же весь упор, понял и то, что для него пока «не время». И что оно же и для него пока не пришло. Как для него самого, так и для нее. Для них обоих. Петь-то на все стороны обо всем и ни о чем конкретно рад радехонек же каждый. А на деле? Может же быть все куда иначе и плачевней статься. Тем более что и сам-то он молчал, подпитывая лишь тем самым еще большее недоверие к себе. Но и как говорится же: «Дашь на дашь». А первым же Влад и сам вскрываться был не намерен! В конце концов: «кто начал – должен был и закончить». Жаль только, что то было лишь в его же голове, как: «и вместе же с царем». Точнее, с его же отсутствием. Но как ни странно, как и у Никиты, судя же и по всему. Ведь и зная бы он, что все так плачевно сложится, а и не иначе и только же пока с его и их стороны, не Влада и Софии, и что в обход его, как и остальных же, очень даже все уже прошло и пришло, сделал бы хоть что иначе? И он ведь знал ответ. Как и понимал. Но и старался же всеми силами оттянуть этот момент истины. Не столько и потому, что сам младший и особо ничего не решал и что один, а нужно же со всеми, сколько и потому, что есть старший и старший же над ним. И уж кто-кто, и если вдруг пока не первый, то второй должен был если не все, то частично все расставить по своим местам. Так сказать – прощупать и подготовить же почву для первого. Обидно же во всем этом было только то, что сошлись же они оба в и на этом да вот только и в своих же все головах. И никто же из них другого в этом же не прознал, не признал, как и ему же не сознался. – В плане… Вы же не только… братья. Вы ведь еще и вместе… в этом были… да и есть… в музыке! Он ведь – по теории и текстам. Ты – по практике и оформлению… Самой же музыке и аранжировкам…

**

…Егор! Вот если бы у удава из сказки, на которого так зачарованно да даже и как-то завороженно смотрел заяц, было бы иное имя – это было бы оно. И сразу ведь – в десятку! Попадение. Да и что уж там – в сто из… ста. И тысячу же из тысяч!

Егор… и этим же в большинстве своем почти что было и все сказано… был же полной противоположностью что Влада… что и Никиты… а уж об Александре… о нем я и вообще молчу! Хоть с ним же и к нему он был куда ближе… За что конкретно же говорили, не намекая, его же завсегдатая внешняя собранность и извечный внутренний перфекционизм… Дотошность и… взрослость… Высокопарность и даже… и именно же здесь и в его случае… высокомерность. Он ведь буквально почти что и был же над ним! Лишь немного не дотягиваясь. Чуть-чуть же ему не хватало до него… внешне. По опыту же и возрасту, самой внешности и… росту. А вот внутренне… внутренне-то он как раз и был не только над ним, но и явно же над ними всеми. Прикинь! Я ведь даже Александра так не боялась, как… Е… го. И этому не было какого-то адекватного объяснения. Кроме как и того же все самого примера с удавом и зайцем. Где был только гипноз, ступор и анабиоз – стоит только просто попасть в его же поле зрения. А ведь для этого, на самом-то деле, и делать ничего особо не приходилось… Ничего же особого, как и особенного! Просто быть рядом или где-то поблизости… Да и просто же быть. Изначально! И чтобы он, именно он знал об этом, как и о тебе! Можно было вполне и не видеть его – он мог быть сбоку или за спиной… Вообще же и не в поле твоего зрения… Но быть… Как и его же… жертва. В этот раз – ты! Но он будет видеть. Будет и знать. И самое главное – ты тоже будешь… Чувствуя жжение и одновременно же холод от этого взгляда. Прожигающий холод! Такой огненно-горячий и морозяще-холодный одновременно… И… До наслажденческо-болевой одури! Страшно красиво… Да и даже если и не будет видеть. Не будет смотреть… Напрямую или боковым зрением… Будет точно знать! Ведь будучи с ним рядом или нет, где-то поблизости или нет – все равно как будто же находишься в его компетенции и юрисдикции. И дело не только в самой же территории: своей или чужой. Будто он просто мог и нес же ответственность за все и всех… Вся! Хоть и главным был и оставался все же Александр… И да, конечно, он сам на это не вызывался и не назначался, как и не назывался! Это я его так выбрала и назвала… И все же… Не он ведь уже казался выше… Важнее и значимее… Как и неприступнее… И это я еще с Владом не знакома, напомню! И боюсь же не того, кого не знаю и лично, а кого знаю и тем более же лично!

И ты вполне же можешь мне сказать, что так и надо, так все и должно быть и только так же лишь правильно – нужно бояться живых, а не мертвых. Лишь тех, кого чаще же других видишь и с кем так же контактируешь. Но и я ведь их не различаю и не разделяю. Не размешиваю и не взбалтываю. Не строю и каких-то воздушных или песочных замков на этот и их счет… Просто если Александр и Никита на их фоне – ангелы-демоны. Полукровки… И только выбравшие же сами обратиться во тьму… Что с Никитой же и почти что верно… Не беря же в расчет и его же все человеческую часть. Как и саму же по себе чистоту Александра. Сошлось же, как ни посмотри… То вот Влад и Егор – это прям чистое зло. Наичистейшее даже, если можно так сказать. Самое темное же из темного… И тут же ведь если из них и со вторым я еще более-менее согласна… Как бы, чего уж тут, все так и есть. Прости, но да! То вот с первым… Вот не уверена и все… и все тут! Выбрал-то он, может, и выбрал… Как Ник или не как Ник… Да и пусть если же и сам, в отличие же все и от последнего, как ни крути… Но… Не знаю! Сколько же раз я буду это повторять такое было, что и не так был страшен черт… ок, здесь – демон… как его же и все малевали. И да, на этом же самом моменте: «Добро пожаловать в мой мир противоречий». Противная я, да, знаю. Борюсь за одних, втаптывая тем же самым и одновременно же других… Но и чем ведь не равновесие, а? Не баланс?! Да и… Были же на то причины… Повязанные как ни странно на тех же самых все равновесии и балансе… Гармонии! Да и я же «злая» лишь на словах. А моя теория на чужую практику не считается – злом на зло! Пусть даже второе и больше моральное… И в нем-то мы с ним как раз и сошлись… Наверное… В любом же случае причины были. Как и средства. И цели…

Да и то, что я ощущала и ощущаю же с ним… те некие… чувства и эмоции… да и все же ощущения сразу… с ним… и в его же обществе… в особенности те же, что и были и есть, возникнув же совсем недавно… и вызывали да и продолжают все еще вызывать румянец, помутнение и… тяжесть… с теплотой внутри. Да-да, то самое напряжение… и пожар… внизу. Доволен? Я пошлая. Ты… И мы же стоим друг друга. Пугают… И пугают больше же, чем и все! Но и этого ли я, на самом деле, боюсь… больше… и помимо же его сходства со змеей, контроля и… слежки? Возможно. Возможно же, что и да. Как и то, что ведь и нет… и не знаю. Не признаю же. И не признаюсь… На словах! Да и лично… Как и он… сам. Во всяком случае, пока и… Не только потому, что он устал делать первый шаг… первым! И да… Вот сюрприз! Дошло. Пусть и не на третьи сутки, но… Да. А еще же и потому, что, и вопреки же всему, сердцем-то я все это понимаю… А головой? Головой вот как раз таки – и не могу поднять ногу́… не ногу́, а но́гу… все равно не мо́гу… Не могу и все тут сделать это, как ни крути и как же ни пыталась… Но и понимаю же, вместе с тем, что должна! И уже не наверное…

И ведь забавно, но… с полным приходом Егора в мою жизнь… Александр как-то и перестал отталкивать же… как меня, так и в принципе же… и полностью! Полностью… как только цвет волос русый и цвет глаз серый не плавно, а резко и даже резво перешли в высветленный блондинисто-пепельный… коротко стриженный и под «Канадку»… с наличием все же и четких границ, но и со скошенными, плавными углами и переходами, идущими от удлиненной макушки к укороченным вискам и почти что начисто сбритому затылку, фиксированному как будто бы и челкой… поднятой чуть вверх и тут же оставляя ползти ее и скатываться волной по левому пробору… и синий. Да. Синие ведь глаза. И лишь с вкраплениями теплого темно-зеленого и холодного светло-серого в них. Сине-серо-зеленый цвет… Во как! Стальной прямо-таки и железный… Ледяной и твердый… Под стать же его энергии и лишь почти что способности. Хоть и с последней, правда, к счастью ли, горю, возможно, что и вовсе же стыду, я пока еще не сталкивалась. Но! Все же еще впереди. Хотя, если верить все тому же Никите и… иллюзии бессознательного… Да уж… Но так он сказал и… Ой как не хотелось бы стать героиней, а заодно и жертвой, Е… го иллюзий. Полагаю, что ведь и снов по большей-то части… Не хотелось бы все равно! Кому ты врешь я вру, да? Но… и что делать?.. Что делать: «когда грань да и тот же самый все «один шаг» столь тонка и мал меж ненавистью и любовь?..». И обратно… А я еще и скачу же – не только по сюжету, но по ним и меж них… Из пустого в порожнее и из огня же в полымя… Из воды студеной – в воду же вареную… И где-то же теряя меж ними молоко… Хоть и раз от разу в него же попадая. Но и в глаза же не замечая. Ведь плавать не умею, а если и вдруг приходится – то все с закрытыми глазами… Ну какие мы друзья! С такими же друзьями и врагов не надо. А какие и враги? А и тем более брат с сестрой и… пара. Никакие!.. Что же по энергии? Повезло распознать и узнать же ее запах уже самой! И тут без кавычек, хоть и с курсивом – ты поймешь почему. Ведь это что-то с чем-то… Только представь и принюхайся… Бескрайнее море… густой и темный лес… скалистая местность после грозы и грома… Учуял что-то знакомое? Нет? А стоило бы… Ведь будет крайне забавно, если из-за… близкого общения… я еще и его же способность перейму, а? Бывало же такое… И не такое! Ну и кому как… Хотя вот в качестве мести… если он когда-то опробует свою и на мне… без разрешения и не предупредив заранее… я вполне спокойно же смогу перевербовать ее на светлую же сторону диетой от сладкого и мучного… но зато и для сознательного… дать подостыть, а затем и вернуть же фашисту его же гранату… со своим уже бантиком и в глиттере… Ну и что, в таком же случае, до крыльев… Крылья его, как и он же сам и из рассказа же уже Никиты, как и с энергией и со способностью, были чисты, но и не непорочны. Скорее же и именно ночны. Ведь в количестве четырех средних черных опахала с костяными черными рожками наверху венчали его спину с рваными концами же перьев и серо-синим отливом окантовки, переходящим в зеленый на свету, и на близких, первых рядах их полностью. Дальше же и на средних, вторых же их рядах, покрывая их черноту лишь наполовину. А к концу и последним рядам – и всю же поверхности перьев.

И тут-то ты верно спросишь: почему удав? Так и не успев же словить меня еще на его глазах и вставить же свои все пять копеек в мое же междустрочие. И почему удав же именно он? Не желто-зеленые же глаза у него… и желтоватые же даже больше… с черным, коричневым, а порой и красноватым вкраплением… что-то ближе же к Никите… да и Владу… но и не серо-зеленые. Как и не круглые же зрачки, а миндалевидные. И нос у него отсутствует! А тут… весь набор с не и без него же! Да. И рост же не змеиный. Средний же, а уж и между братьями, метр семьдесят пять. Да и само же телосложение… спортивное и крепкое… подкачанное и… и подавно. А еще же и крылья! Вылитый же… Александр! Да… Но и с чуть более прямоугольным и вытянутым же по вертикали… вместе с кажущимися же суровыми и рублеными… и именно же кажущимися в случае его… чертами… лицом. Ну и куда же без вздернутого носа? В хорошем смысле! Почти… Как бы… Ну казалось бы, да? Кто и куда смотрит… и путь же держит… за чем и кем, куда тянется… Так и пусть смотрит себе, держит и тянется. Главное же, чтобы не ослеп от своей же звезды и не отпустил, забыв, чужую. В остальном же… все как у… нелюдей! Да. Я знаю – ты ждал. Как и моей же отсебятинки в этом. Вот. И если же я все же была и остаюсь под Никиту. То он все же – под Влада и Александра… Начиная же первым и заканчивая же вторым. Тянулся же все же за ними и к ним! Но со своим же уставом и в свой же подобный монастырь. Вроде и тех же все самых его потертых и рваных вещей… когда штанов, когда и кофт… с рубашками и футболками… да и шапок с банданами… Периодически и в помещении. Но и не всегда употребляя их и так, как и сами же по себе головные уборы. Если все же еще говорить о последних… Пират, да! И еще ведь какой… Пиратская змея. Правда, и без ромбиков на шкуре… Да-да. Без «тату»! То есть… совсем. Ну или, во всяком случае, с невидимыми… скрытыми от глаз. И это же как раз куда более интересно с точки зрения же обновления не кожи и… той самой же все… пересборки. А если еще точнее – неприятия и непринятия себя и… таким. Совершенно! Не обращая глаза… не раскрывая и крылья, хотя бы изредка – чтоб не затекали… пряча и «демонические метки»… Кто еще и больший же бегун от себя, спросишь меня ты, Влад или Егор? А я и… и не найдусь и с ответом-то… Да уж. Ну… оба… наверное… Как каждый и… в своем. А кто меньше, кто больше и кто лучше, кто хуже? Опять же, каждый и за, как и для себя. Но а вот если: кому легче, а кому сложнее? Владу. Однозначно. Владу же – проще, а оттого и… легче. Он-то же вовсе и не от себя убегает… Не в том же и конкретном понимании себя… От своей же ситуации, в коей он был… Семейной драмы, да, коль так будет угодно и удобно… Чтобы не быть и не стать же отцом, тем, другим собой, которого презирает и презирал бы, будучи при этом еще им же – демоном… Не быть же как он. А быть же собой! Егор же… Егор – наоборот. Как раз таки и в желании быть тем, другим… а отцом же или нет, собой или нет – не так и важно… можно же подумать и потом… важно, что и не быть же собой и… сейчас. И если Влад растет и меняется… пытается же, во всяком случае… да и превзойти, почему нет… то Егор… Егор остановился, смирился отчего-то или кого-то… Не поменять, так и нечего бубнить? Оставить все как есть? Нет. Ну а если и «да»? И что хуже же, само же и по себе, «никак»! Присмотрись же – и увидишь пустоту… Темноту. Бездну! А он ведь еще ей же и сам способствует. Что ж… Пусть же я пока еще и не видела, как его глаза обращаются и… в черный… Но уже уверена, что если дотошно проследить этот процесс, можно будет увидеть спираль. А если проследить уже ее и посмотреть в ее же глубь, во тьму, досмотрев же до конца… и дождавшись же когда она сама взглянет в ответ… взаимно… сущая бездна и… нет, не посмотрит же собой… а именно же его глазами. Не бездушными. Нет. Не пустыми и не бездонными. Не стеклянными и не зеркальными. Нет. Во всяком же случае, еще пока нет. Но… да. Уже холодными, темными и… мрачными. Но и не все же ведь еще потеряно. И это я не к спасению… и не утопающего. Изменениям и изменам, пересборке… Как и подстройке. Было бы еще и под кого и не наоборот… К возможности еще разбора, от «разборки и разбора же полетов», и исправления, от «решения» как в принципе, так и в общем. Или что, али сказки о красавицах и чудовищах, принцах и принцессах нас не этому учат, м? Может, ты просто не так это видишь? Посмотри еще раз. Может, еще и тире меж ними увидишь… Этакое недоравно и въезд же, как и парковка, по нечетным числам, а иначе будет чет и… срок. И не месячный.

Сколько же себя помню… а сколько бы раз ни приходила к ним… в то время и меж заданий… или как сейчас, редко, но и… на полной основе… старалась же всегда быть либо подле Никиты, либо Александра. Не избегая… но и не встречаясь же напролом с… другим… братом. Не вламываясь же, да? Не напрашиваясь и не навязываясь… Мельком, разве что… И иногда. Чисто символически и… случайно. В остальном же скорее и чаще – сторонясь. Ровно как и сам же Егор – меня… Ждешь развязки? Хотя бы и какого-то уже узла, да? Ну и точно же не того, где мы признаемся друг другу в любви до гроба… и, держась за руку, уходим в закат… жить долго и счастливо… Вот, да. И я про то же. Ты же только концовки всегда и читал! Рановато, не считаешь? Хоть я и сама же на какой-то момент, с которого и начались же те самые мои метания и та самая же точка невозврата была автоматически и по инерции пройдена, я и перестала думать о нем плохо… И думается же мне, что и с того же самого разговора… а их было довольно… много, но и именно же по душам – не столько… в квартире же Александра и… ребят… и после же того как… он… за меня… заступи-и-ился… Да и сколько уже можно же было, правда?! Завела и… значения же не придала. Хоть и предала. Ха-ха! Ха-ха… Ну не обижайся. Все же еще будет. Да и не тема же это для кусочка в… подзаголовке. Хотя… Надо было уже что-то и менять… Пересматривать свои взгляды… Расти, в конце-то концов! Меняться и… самой. Сапожнику ведь тоже сапоги нужны. И не столько же из-за того же все самого поступка, сколько… В принципе! Да и… знаешь… хуже ведь Егора на и тот же все момент времени вряд ли кого-то или что-то можно было найти… и… чисто даже из сравнения… и с… ней… А не материальной и меркантильной подоплеки! Да и все же в этой и не этой жизни познается в сравнении, прекрати! Без черного не было бы никогда белого и в обратку, ведь помнишь? Как и без тьмы – света… Вот и без морального, можно же что и разве что сказать, насилия Егора… я бы не узнала и о непосредственном ее же все – физическом насилии. Точнее… Не поняла и не восприняла его бы так и… буквально. Не придала бы значения и не выявила… Чтобы так – раз и навсегда, окончательно и бесповоротно… Убедившись и высветлив же. А и точнее, все же вытеннив… И еще же большую тень! Но и все же – на его же фоне… И нет. Это не оправдание. Это отсыл вновь к «разбору и решению». И факт… баланса и равновесия. Тьмы и света. Зла и добра… Где же еще, помимо же них самих, есть и их же все подразделы и деления – вроде меньшего и большего зла. И иже и не иже с ними. Как и тот, где я… ошибалась и ошиблась! Да. Доволен? Дождался и?.. Понял? Понял… Да ты же ведь и изначально знал… Все знал и все же понимал. Как и я…

****

– А у нас «творческий кризис»! Вроде как… – закатил глаза рыжий, пожимая плечами. – И как я же это все его называю. Вот как оставил же и уехал, да так, думаю, и приехал… и приму… его же… и их… обоих! Ничего ведь не пропустил и не упустил… за полгода-то отсутствия! И ведь сколько ни говори – все мимо: «Ну не можешь ты не писать в депрессивные и особо сложные для себя моменты – не цепляйся хотя бы за образы! Не вымещай… Не привязывай… и не привязывайся. Не связывай и свое же вдохновение с музой с одним лишь все лирическим героем – не временным персонажем своей же все и треклятой жизни! Ведь в конце же ты возненавидишь не только его, но и все, что вместе же с ним и с ним же было связано… Себя!..». Нет! Вот мы будем любить – будем писать. Не будем любить, будем ненавидеть, не будем писать… но зато же – будем «читать и зачитывать»… Страдать! И ведь все… все в труху! Все в щепки! «Ничего же годного нет в этом…». Но опять же таки… – и, цокнув же вдруг как-то невпопад даже и почти что обидчиво, обиженно фыркнул, прервавшись. Но и тут же собрался и, указав же на себя все своей же раскрытой правой ладонью, продолжил, – …все по мне же и для меня! Я же критик… Ага. А он же тогда – нытик! Убить же его мало за это… Столько годного материала же застаивается и простаивает из-за его очередной стагнации… И, конечно же, поисков себя же любимого в своем же и себе как болоте… Прям… ужас какой-то. Беспросветный!

– Только не наседай на него! Сам ведь знаешь… – не напомнил и порекомендовал, а даже и скорее предупредил его самого, как и его же дальнейшие слова и поступки Никита. Стрельнув в брата ко всему еще и не столько грозным, сколько серьезным и требовательным, сразу же и потемневших же в момент, желтым взглядом. – А он и сам же прекрасно разберется со всем… этим и… всем… рано или поздно. И без сопливых. Уж кто-кто, а он… справится! Полгода же прошло, как ты верно подметил, но и лишь… да и… всего ничего… с года-то. Еще же ведь и первые… А вторые – вот только пошли… И… после же скольки… четырех лет?! Уж кому-кому… а ему-то уж точно не нужны твои советы, как и моя же жалость, сейчас, Владос. Как и… ничьи. Да даже и вон, чего далеко ходить, сам же Ксан к нему лишний раз не лезет!.. А нам и подавно же не стоит. Его-то он еще уважает и не тронет, коли что… А нас и с землей сровняет… на раз!

– Да дьявол меня упаси! – Раскрыл глаза шире Влад, вмиг отойдя же от размера блюдец и уйдя же куда-то ими за казаны. – Себе же дороже… Ладно! – И взяв вновь картину в обе руки, начал медленно отходить от стола в сторону лестницы, но только же еще и спиной. – Делай, что там делал… Мешать, как и отвлекать же тебя на себя, больше не буду… Но над ней все равно подумай. И даже сейчас… И во всех же планах. Темы переводить ты, конечно, мастак, но и я же так просто не слезу! И не только же потому, что и задолго же до уже преподавал в этом, пока ты же еще только учишься. Ну а если эта «звезда пленительного счастья» все же «светанет», пока же я еще буду тут, изволив же появиться чуть раньше… Хотя при моем же опять-таки присутствии здесь это все-таки и так же весьма спорно, как и маловероятно… Как же и с тем, чтобы и в принципе же появиться, пока я здесь… И не убить же уже на первых секундах от встречи еще же до того, как и я же начну говорить… Задушив, конечно же, перед этим еще и в объятиях «братской любви»… Использовав «семью» и «узы» чуть раньше… Скажи, что я его жду в студии. Пока же и без него над своей частью поработаю…

– Если появится! Он же в поиске, сам сказал… – зевнул шатен, вновь потягиваясь и покачиваясь на стуле, провожая рыжего с картиной в руках спокойным и сонным взглядом.

– Я ему этот поиск… В общем! Просто, если появится, дай ему знать. Нет? Значит нет! На нет и суда нет. Может, и правда хватит уже за него держаться и пойти же, например, в солку… – задумался средний, пробубнив же последнюю фразу-вопрос чуть тише и себе же под нос. Зачесывая волосы, ставшей на мгновение свободной, левой рукой назад, пока правой же придерживал раму и поднимался же с ней на второй этаж.

– Только ему об этом сказать не забудь… Предупреди, знаешь, заранее… Чтоб в засолку не пойти! – Прыснул смехом со своей же шутки младший. Но и придержал же себя на подступах к ржачу, решив, что: «все еще не все». И снова глянув на картину, решил добавить и добить же его тем самым окончательно, но уже в этом, с этим же моментом. – Ты молодеешь с ней? Или ее молодишь, пока она же и в гробу переворачивается? Вот же ей там весело, правда… мясу-то… и на вертеле!.. Но ведь и заслужила: ни дать ни взять.

– Ха-ха! – Сыронизировал Влад, но все-таки приостановился, зависая на поручне лестницы. – Смешно. Прекращай тырить чужие рукописи и начни уже писать свой stand-up. Зал ведь умрет… Во всех же смыслах! С тобой… и твоими же большими ушами от смеха… или от тебя… прибьешь же ими их, взлетая и без крыльев, слоник Дамбо, и все!

И только же хотел покинуть и уже же окончательно парня, оставив его же со своим последним словом раньше, чем же и он сможет на это ему что-нибудь, спикировав, отпарировать, как вспомнил о свертке бумаг в правом же кармане так и не снятой при входе, будучи еще же на эмоциях, куртки. Хотя, казалось бы, небольшая пачка листов порезанная надвое и свернутая же в тубус. Не должна же она была как-то помешать и напомнить же тем самым о себе. Но нет – помешала же и ему как ни крути дышать, поднимаясь своим ходом по лестнице и спокойно контактировать грудной клеткой через все же слои одежды с внешним миром, не позволяя ей раскрыться во всю ширь и весь же обхват, давя, покалывая и словно же стягивая, сужая ее тем самым.

Изъяв же наконец эту занозу своей правой, и на этот же раз уже свободной, рукой, придержав же картину левой, Влад швырнул ее в сторону Никиты. И как это ни странно, на расстоянии почти и в ров между лестницей и столом, не использовав же и вновь ничего из своего демонического арсенала, все-таки попал. Приземлив и заземлив же листы прямиком на его крышке и у самого же ее дальнего края, но и все еще не долетая ими до окон. Как и почти что не зацепив ими сам же компьютер как подчас же и самое важное, дорогое и ценное. Как и совершенно же не коснувшись сидевшего за ним. Правда, это уже была заслуга не Влада, а затемнившихся вмиг, и оттого же ставшими еще более цепкими, глаз Никиты, приструнивших поток и соответственно полет бумажного предмета в нем.

– Можешь начать с этой филькиной грамоты, писака! – Фыркнул беззлобно, но и все же с отвращением и некой неприязнью, все по той же ведь причине вседозволенности и безнаказанного незаконного воровства идей Влад. И вернув же вновь полотно в обе руки, отстранился от лестницы совсем, чтобы уже продолжить и закончить путь наверх, говоря же все остальное куда-то туда же. – И бумагомарака, естественно!

– Только если ты мне поможешь… – крикнул ему же уже вслед Никита. И тут же переключился на мессенджер своего же серого мобильного телефона в таком же сером матовом чехле, лежавшего до этого нетронутым слева от него, как и от компьютера. И экраном же вниз, чтобы не отвлекать своим мерцанием. При выключенном же заранее индикаторе-вспышке, имеющимся в любое другое время на все же оповещения и уведомления. И пока же правой же рукой набирал короткое сообщение в общий чат с семьей, из которого временно же был убран сам Влад, левой рукой принял черновик и пролистал его как в быстрой перемотке. Не столько и обновить в памяти что-то связанное с ним, дополнить и, возможно, уже после привнести это же из бумажного формата в электронный, сколько и найти какие-то пометки или закладки от того же все рыжего. Хоть что-то же он должен был отметить. Ведь и так все защищал, распинался. А по итогу, что, пусто? Не может такого быть. Но и когда уже почти убедился в этом и совершенно же отчаялся из-за непроявившегося хоть какого-то пусть и мало-мальского, но интереса к его же и их работе. За исключением все тех же шпилек в само же по себе его соавторство. И даже уже и отложил телефон обратно на стол, двумя руками взяв произведение. Как зацепился взглядом за опущенный уголок. И ехидно присвистнул, опустив неизмененный черный взгляд на номер страницы внизу. – Конец пролога… Серьезно? Ха. Всего-то… Да еще же и не дочитал… Надо же. Надолго же… на много же тебя хватило, братец! Ну, может, оно и к лучшему… А то бы еще подумал, что зря так отъявленно впрягался и отстаивал права автора на «свое», узнав какими именно там словами тебя характеризуют… И все же… это будет потом. Позже… Лучше же поздно, чем никогда! Тем более когда и с вторым-то вряд ли получится… Сам ведь сказал, а значит не слезешь. Да и если все же начинать знакомство, без личной же встречи оно – такое себе, то точно же не с этого.

И стоило же его монологу подойти к своему логическому завершению, как темный взгляд метнулся в сторону камина с последовавшей же за ним рукописью, обрушив в полете и приземлении пару поленьев и тут же почти потерял ее из виду за желто-красным файрволом. А затем и полностью, пока она не исчезла совсем, став окончательно же подпиткой все тому же огню и наконец пеплом. Пока сам же Никита продолжал следить за всем же этим довольно увлекательным процессом – пожирания одной стихии другой. Не упуская же ничего, ни единого момента, как и концентрацию же буквально из-под пальцев, на «пункте Б» из «пункта А». Как единственно верное направление и посыл – «получатель»: «И более – никому. Как и ничему».

Убедившись же в отправке, как почти что и полном же исчезновении листов и превращении их не только в бело-черные ошметки, осыпавшиеся словно снег на черную и грязную землю из головешек же углей и обугленной древесины под ними, но и в мелкий серый пепел, что и с яркими же искрами отправился в дымоход, шатен вновь вернулся к диалоговому окну телефона и с неимоверным же удовольствием, как и детской радостью и даже какой-то истеричной хитрецой, отметил отозвавшегося наконец Александра с его же простым и емким «Ясно.» на свое же: «Блудный сын вернулся… Снова! И не один».

И вроде бы уже и приелось, как и «точка», что следовала за этим же словом след в след и по пятам, убивая же сразу весь диалог и настроение. Но отчего-то же и именно в этот самый момент, самого же возвращения, вдруг как-то и по-особенному же заиграло. Тем более и на фоне мигающего «Печатает…» от Егора уже и не минуту да и не две. Если еще и учесть, что он мог начать набирать ответ еще пока Никита же с текстом расправлялся. Выйдя же ненадолго из чата сразу, как отписал, от греха же подальше и чтобы самому же под горячую руку не попасть. И пусть все они и знали о его докладах Владу. И почти же что сливах. Хоть не всего же и всех. Но и никогда же ведь не знаешь, что и кто именно стал последней каплей или искрой, приведшей к затоплению или взрыву. Сухой ли кусочек батона? Толстым слоем ли намазанное на него масло? Неровно ли отрезанный уже на него кусочек сыра? Или тот же самый целый бутерброд, пусть и упавший к ногам, но и не той же ведь самой булкой вниз после недели же нервотрепки на работе или дома? А может, и как сейчас лишь функция: «Добавить Влада в чат как контакт». И хоть и тут же ведь быстро заблокировав телефон, стоило только выскочить громадному сообщению caps lock’ом и с «французским» же через слово от Егора. С последующим же за ним и от него же самого лично младшему: «Спасибо, Ник. От души!». Но и уже же слыша ор Влада со второго этажа и на весь дом: «Никита!». Не хуже, чем и «Кевин!» и из «Один дома». И как же тут обойтись без самой же реакции-смеха на это самого же виновника только еще будущего торжества? Никак. Что он и не сделал.

– Ты мне тоже очень дорог! Слава же дьяволу, ты вернулся, Влад. Без тебя было так скучно… – и посидев же еще с минуту-две в тишине, наконец уже и полностью отсмеявшись и, все-таки же дождавшись пусть и грубого, но ответа со второго же этажа: «Я просил дать ему знать обо мне лишь по его же приходу сюда, а не лично вызывать это же самое мое личное исчадье ада сюда и по мою же душу раньше времени. А ты?.. Что сделал ты? Предатель… Иди ты!..», пошел. Соскочил со стула и направился наконец на кухню, продолжая проговаривать же остальное себе же под нос, как монолог и сам Влад же ранее, но и все же еще общаясь, ведя диалог по крайней мере уже с куда более хорошим и человеком. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать… Зачем же оттягивать момент единения и встречи на потом? Тем более когда и умереть-то не умрет! Глядишь, обсудят все сейчас, не лично, и потом же уже, при личной встрече, все будет как-то и попроще. И легче же, что ли… Или, может, наоборот удастся оттянуть его же уже ту же самую встречу, но и только же с Софией таким образом? Не поползет же он к ней недоживой-перемертвый и… дважды? Хотя и кто знает… Пока же нужно как следует подкрепиться и набраться сил… День обещает быть долгим… Как и, наверное, ночь!

Глава 2

****

– Новый скандал и новая рана. Новый порез и новая пуля… В сердце и навылет!

Подогнув под себя ноги и сев таким образом по-турецки перед зеркалом во весь рост деревянного светло-коричневого шкафа-купе, сидела низкого роста, худощаво сложенная миловидная брюнетка. Таким образом же еще больше уменьшая и будто урезая же себя. Как и ее тканевая черная пижама, состоящая из длинной футболки и коротких шорт. Что и только же еще больше высветляла и вытесняла ее пусть и не совсем смуглую, но и не бледную алебастровую кожу. И не только же ее, а и всю же ее комнату, практически состоящую лишь из светло-коричневой деревянной мебели. Вроде и письменного стола. С кучей полок, не только обрамлявших и окаймлявших его, но и забитых же под завязку всеми возможными и не книгами: что по размеру, что и по цвету, а там и по материалу обложек, страниц да и самому же содержанию. Стол же сам так же был в этом не обделен – и ломился от учебного и неучебного материалов: книг и тетрадей, блокнотов и канцелярии же к ним, становясь еще одним шкафом, только уже книжным и напольным, с которого вот-вот да и польются знания. Что уж и говорить в этом всем древесном хаосе и о кровати да и тумбе под телевизором, которого, кстати, и не было. Да она бы и сама не особо горела желанием им пользоваться, даже если бы он вдруг появился. Незачем. Все же, что нужно, у нее и так было, и это же ее вполне устраивало. Ничего же лишнего. Так еще и стоявшего бы еще дальше выключенным и под тонким же слоем пыли, как сейчас же это вполне делала и за него же сама тумба с металлическими ручками и зеркальными дверцами. Что и будто бы же стояла только для этого, если и не для красоты. Ну или, в крайнем случае, еще когда и под цветы. Но только лишь сама нынешняя хозяйка этой комнаты знала, что если где-то жизнь и была, то точно за пределами сего помещения. Как и нежизнь, оставившая же ей все это вместе с существованием, непохожим да и даже не кажущимся сахаром. Впрочем, как и медом. Да и хоть бы уже и лесных диких пчел. Но их не было. Как и леса же, собственно. Хотя если с первыми спор еще был бессмыслен. То вот со вторым да и на контрасте же все тех же самых «мебельных стволов» он был. Был. Как и их же светло-зеленые кроны, но и только уже в виде обоев. Над темно-зеленым же травянистым пологом – ковром. С мелким и грубым, будто и мерзлым, промерзшим навсегда ворсом. И под белым, побеленным же небом – потолком. С отчего-то и светло-зеленым да еще и развернутым и квадратным солнцем посередине, но скорее даже и луной – люстрой с матовым стеклом. И с белым холодным светом четырех ламп над ним – единственным его источником в комнате при постоянно закрытых жалюзи белого же пластикового окна, если уж и не зеленых шторах в пол, слегка лишь цепляя ими под стать же окну широкий подоконник из-за утренней и до полудня солнечной стороны, а дальше лишь теневой, но и открывать их для него уже нет никакого смысла, ведь можно воспользоваться и искусственным. И вот на фоне же такого «домашнего леса» девушка и была этаким черным пятном. Грязью же среди травянистого поля и каплей чернил на зеленом бумажном листе. И даже ведь черный пластиковый стул на колесиках и серой металлической ножке не спасал никак не высветлял и не выделял ее на своем фоне, да и не вытеннял же – на худой конец, а только еще больше сливался и примыкал к самой комнате уже и по своей цветовой гамме, ведь тоже был обтянут зеленой клетчатой тканью. Как и ее постель, застеленная того же цвета тканевым постельным бельем и пледом с длинным мягким ворсом поверх.

И вот вроде бы – зеленый цвет. Не только комнаты, но и практически же всего же в ней, как и всех. Такой «успокаивающий и расслабляющий», как говорят да и пишут же все психологи и психотерапевты. Но куда больше же напоминающий цвет стен больниц, хосписов, и тех же самых все психиатрических же клиник. И была бы ведь еще пижама белого цвета, да и подлиннее в рукавах и штанинах, а еще и не пижамой вовсе, а одной и рубахой с серыми металлическими заклепками и белыми же ремнями, фиксирующими руки крест-накрест перед собой, а затем и за спиной, вполне бы сошла за стационарную и стандартную форму пациента психлечебницы. Как и сама же девушка – за такого же самого все пациента. Хотя тогда бы пришлось и переделывать же всю комнату. И не только по цвету, но и материалам. Убрав все колюще-режущие, угловатые и светоотражающие предметы заранее. Да и в принципе же все отражающие. Как и все же предметы. Оставив лишь белый цвет, свет и матрасы. Или похожие на них уплотнители и смягчители всех имеющихся вертикальных и горизонтальных поверхностей и самих же углов повсюду. Благо в ее же случае как самой комнаты, так и хозяйки все было не так катастрофично и кардинально – и как все же одновременно было, так и не было. Но вот только же и последняя сама не горела желанием и не спешила же всем этим пользоваться. Как в моменте и в общем, так и в частности же – по назначению. Беря же к примеру все то же самое отражающее зеркалом. В котором она не столько не смотрела на себя, вообще не смотрела, старалась, во всяком случае, сколько созерцала его же ту самую все зеркальную поверхность своими карими глазами. Изредка цепляясь ими за свою же фигуру в ней, не вдаваясь особо в дотошность и подробности, видя ее лишь как темный силуэт и такой же контур на светлых участках его же, вещей и прически. Да и не прически же вовсе, а темно-каштановых волос длиной чуть ниже плеч, выпрямленных на скорую руку и глаз утюжком. Но оставшихся же все еще слегка курчавыми, чуть больше же еще – из-за общего напряжения и небольшой потнички лба, как и шеи. К которым они липли, выбиваясь то конкретными же прядками и из отросшей челки, выпадая же ими из-за левого пробора и правого уха соответственно, то и в общем и будучи же такой же целой копной, мешая же ей тем самым спокойно накладывать макияж. Но и вместо того чтобы подняться за заколкой или резинкой, ободком же на худой конец или вовсе же сменить пробор, хотя бы временно и на прямой, она только еще больше задерживала себя, и так уже почти что опаздывая, лишь больше отвлекаясь еще и на них. Подменяя же тем самым самого Цезаря на посту, выполняя нескольких дел одновременно: красилась, замазывая ненужное, палевное и только-только же обретенное, нормально не зажившее, размышляла вслух, не сбиваясь с мысли при смене косметического средства в руках, периодически же еще оправляя серо-черную шерстяную фенечку в сплетении двух нитей вокруг одной красной на левом предплечье у кисти с семью узелками, что то и дело же цеплялись за серый металлический замок и его же такую же застежку-молнию оранжевой кожаной косметички-мешка, стоявшей на ее левом колене и делала заметки в своем твердом сиреневом ежедневнике с синей шариковой ручкой в сердцевине белых листов в мелкую голубую клетку, что лежал уже и на правой ноге, балансируя, где-то еще же на задворках продолжая внушать себе не столько «не отвлекаться», сколько «нежелание же вставать из уже так полюбившейся позы и уходить от так же хорошо устроившейся же себя». И пусть ноги же сами уже порядком затекли и время от времени сотрясались в судороге от желающих же хоть раз уже сократиться мышц, и пятая точка со спиной ныли, чтобы поменяться местами и обо что-то уже хоть опереться, как и не: «Не заново же все это на себя опять класть, так и в том же самом еще порядке и положении, как оно все было до», не иначе же что и по фэн-шую!

**

…Наравне же с тобой, дорогой дневник, у меня есть еще два друга. Не ревнуй только, ладно? Вы все для меня одинаково значимы, важны, ценны и дороги… Нет, ну а что ты хотел? Кольцо и на телефон – пошлость на пошлость! Уже как… да… почти год. Полгода же с… небольшим… Быстро же время летит! Но и это если говорить о неодушевленных – всего лишь зеркало и тональник. Прошу любить и… не жаловаться! Другие и к ним же – уже второстепенные… Основа же всегда была… и всегда же будет… одна спасать меня от дурацких ответов на не менее же дурацкие вопросы: «Откуда у тебя это?». «А откуда у тебя то?». «Кто это сделал с тобой?» и… И прочие. Не знаю! Нет. Я, наверное, просто не знаю и не понимаю смысла в этих вопросах. Ведь если… если ты не сможешь, а ты и не сможешь, помочь, хоть что-то же с этим и сделать… зачем спрашивать? Да еще и что-либо обещать… Вселять надежду! А по итогу? Лишь обезнадеживать. Я не могу себе помочь! Я! И изначально и… А другие? Другие уж и подавно не важны. Если не я, то и никто, ведь верно? Хоть и выслушать же, да, конечно и бесспорно, тоже ведь какая-никакая, как мертвому припарка но и все-таки же помощь. Но и для этого же у меня есть ты! К чему мне еще кто-то и с тем же все функционалом? Ни к чему. Да и ведь это же бы было… ко всему же еще… лишним и не экономным и предательством, да? Изменой! Наверное…

****

– И вот вроде бы же не чужие люди… И да, пусть не родные. И вовсе же не люди… Но… И не чужие же! Сколько времени-то прошло?.. А все ведем же себя как собаки. Бездомные собаки… Брошенные… И причем что разных же еще и пород!.. И где я же – какой-нибудь шпиц. А она… доберман… нет… ротвейлер! Да… Да и к тому же… – легкий смешок слетел с ее надтреснутых и сухих губ, больше походящий на истерический и какой-то до боли обреченный, – …где она же уже готова вгрызться мне в глотку и грызть, загрызая заживо… Мне! Да. Мне и… как никому же другому… Рвать до крови! До вырванных кусков мышц и мяса… А я что? А я терплю. Терплю… и жду окончания ее трапезы – моей пытки. Ничего же! Подумаешь… – и вновь правой же рукой, с толстой кистью на черной пластиковой матовой ручке и темным же кремовым корректором на мягких длинных бордовых волосках наперевес, она так же легко, как и прервавшись же до этого и хмыкнув, проходится по слою уже нанесенного ранее светло-бежевого тонального крема на ярко выраженных скулах и крыльях курносого носа, – …будто впервые! Хотя да… Каждый же раз как первый. Вот только с болью уже не той… Помноженной же на все и все же разы сразу и одновременно! Наверное… Но ей же это нравится! Она же чувствует кайф от боли, принесенной нечеловеку… Принесенной мне! Она же ведь сильнее всего… сильнее всех… боль близких и родных… цепляет. Точнее – радует. Цепляет же как раз таки жертву, не хищника… И пусть конкретно же здесь боль не близкого и не родного. Но и не чужого же! Хотя опять же, скорее всего только для меня. Не для нее. Как и близкого и родного же – кому-то. И не ей… Но и тем самым же, особо, в отместку же ему… кому-то… самому. И в этот же раз пусть – не мене… Но и вновь не ей же! Несправедливо. Да… Но отчего бы и нет? – Касается следом боковых поверхностей высокого и широкого лба и нижней части суженного подбородка, растушевывая границы и фиксируя тон. – Ни с чем же несравнимое удовольствие – видеть, как кто-то захлебывается собственной кровью от твоих же собственных рук и ног… Когда и оригиналов, когда и… копий. А если же этот кто-то – еще и объект какой-никакой, но и мести тому же все кому-то… Это же эйфория! Без малого же – оргазм. Ведь и мало же того, что он близкий и родной. Так еще же и любимый человек… И нечеловек… Семья… Отец для… дочери! И как же в таком случае забыть о незнании?.. Наверное… как я. Как и о нечеловеке. И наверное же лишь: человеке… Наверное же, родном. Как и наверное же: близком. Любимом… Я ведь в остаточной и осадочной обиде – его чуть ли и не возненавидела!.. Но успела, вспомнила, что он-то как раз таки и… не помнит. Не знает. И как же ни странно здесь правило об освобождении от ответственности сработало отлично. Почему? Потому я ее взяла на себя… Как и его. Вместе с его же незнанием… Ведь я же ему не дала знать. Сама!

**

…И ведь ладно еще на лице и так уж сильно ничего нет! В смысле… На правой же стороне его и… Как и на теле же – тоже. А эти… Эти можно и не особо стараться скрывать – за одеждой же не так уж и видно… А даже если и видно… Споткнулась, упала, очнулась – гипс! Ну да, ну да, ну… нет! Не видно! Как и в случае же неожиданного столкновения с кем-то из демонов. А уж и тем более ангелов или… людей. Да и всех же их смесей! Не будет видно ничего. Как и неощутимо же что-то извне… Что-то не мое. Но… и мое. Будто от них же и не от них… Да… Как их же энергия! Но скорее же и одна из разновидностей самой же темной энергии… Демонической энергии… В остальном же сама же я и близко же к телу никого не допускаю. Ближе, чем и не кожа к коже. Да и, кроме нее же самой, никого… Будто она и спрашивает об этом хоть когда и как! Но и надо же отдать ей в этом хоть какое-то, но должное – не появляется же рядом со мной и не делает не магию вне стен не Хогвартса, когда со мною уже есть кто-то. Знает же, что тогда уже к вопросам выше прибавится и еще же столп. А там и столпы… И не только же ко мне. И что там уже без ответов будет никуда и никак… Я не оправдываю ее. Как и себя… Просто говорю и привожу же это все как факт: «пока же и что – так». И да, можно было бы, конечно, спустить все это на тормоза и отшутиться, мол: «Партаки как часть жизни и вторая натура! Да и я же сама тоже в какой-то степени партак…». Но зайдет же это не всем… Не от ангельской же энергии! Да и не человеческой. А уж и тем более при смеси и еще не выбранной пока точно и толком же стороне. И точно же не весело! Ведь в продолжении той незаконченной фразы почти сразу же после пойдет: «…как и ошибка. Ошибка, да! И как мое же второе имя. А первое – ее». Не его, да. Матери! И тоже же ведь не матери… Лучше уж пусть вообще не знают, чем так и частями… Без аргументов и фактов… Подтверждений или опровержений… Вот… как я. Как и я же сама! И не знают же… пускай ничего. Крепче же спать будут. А я же в это самое время немного подмажу здесь и… здесь. Под искусственным же слоем еще лучше ничего не будет видно, в случае же чего. Пусть и на запахе же это особо тоже никак не отразится. Если только сильно, конечно, не принюхиваться и осадки какие не пойдут и не выпадут в тот же миг… Но перестраховка ведь никогда и никому не вредила. Вот и сейчас же она мне не повредит. И… Все! Так-то. И так что… Немного же средств уходит. Я же ведь все же экономная…

****

– Кровь как вино хлещет через глотку. Попадая в рот, нос и уши… Вот только если приторный напиток попадает внутрь извне, и разве как амбре расходится по остальным каналам, то артериальная жидкость, как и капиллярная и венозная, выходит наружу изнутри… Тут же слышится хриплый и какой-то утробный кашель. За ним – мокрое харканье и гулкое сплевывание… По телу стекают алые, малиновые и вишневые струйки от бывшего фонтана крови… – Взяв другую кисть из того же набора, но тонкую и плоскую и лишь с небольшим посеребренным концом, девушка сменила и тон корректора на светлый, и теперь не спеша начала рисовать под глазами перевернутые треугольники, тщательно растушевывая границы. – И вот, кажется, пора бы уже приехать скорой! Но… ее нет. Да и как она приедет, если ее не вызывали? Не вызывала – видела ж смысла! Ведь на завтра все обязательно станет… вновь будет нормально. Для нее. Она же будет улыбаться… Будет приветствовать меня за завтраком… И расставаться до обеда… Чтобы встретиться уже за ужином вновь… Будет и задаваться вопросами о моем самочувствии и учебе… Конечно! Как же. Еще же и чтоб по-настоящему. Ага. Не о первом же так точно. Ну а вот о втором… За что же еще получать, как не за среднюю успеваемость и прогулы с объяснительными, а?! Так еще же и за очередной ее вызов, равно как и срыв, во всех же смыслах, в учебное заведение к ректору. Ну и как бонус – за потраченное же впустую все еще вновь и все же еще на меня время. Ну а я… А что же снова я? Я и уже, конечно, далеко же и глубоко после, как и уже стандартно и по накатанной в режиме «ты, да я, да мы с тобой и двое же в лодке, не считая… косметички, ежедневника и ручки», вновь перед т… собой. До утра. А утром… Так миры, общий и каждого же в отдельности – мой и ее, снова вернутся на свои орбиты. И продолжат же свой путь… Как будто и вернув же все на круги своя. И как раньше… И не как! Где мы все же еще по отдельности. Да и никто. Ведь как никогда же не были, так никогда и не будем… Как и иначе!

**

…И никто ведь так и не заподозрит, что что-то вчера или еще же позавчера в очередной же раз пошло не так. Да и как? Ведь «счастливые улыбки» не дадут соврать. Да-да. Обе. Но и лишь на момент же встречи лиц. Как ее же искусственная и моя же отзеркаленная. И что же лучше, а что хуже, а? Все равно. И тут же ведь – верно. Опять же, если еще учесть, что себя я не вижу со стороны и без зеркала, да и предпочитаю же если не вовсе, то и чаще же на себя не смотреть. И что всякое же лицемерие лучше с ней, чем и еще же одна худшая возможность схлопотать еще же и за его отсутствие без нее, при наличие же зато сложной и постной мины пусть и при все такой же игре. Как и пробиться к душам душе. Моей! Про ее – не знаю… Была ли она вообще? А суть важно? Важно, как и иронично, по крайней мере и опять же все для меня, как раз таки и то, что – ее же улыбка еще и искусна. Выработана годами и отработана же чуть ли не веками! И только мы же сами, охотник и жертва, будем знать: «каково это – мухлевать и натягивать улыбки»… Ну а для всех же остальных это же самое каково так и не вскроется ни до, ни в процессе, ни уж тем более после – вечером и под ночь… Когда ей в очередной же раз позвонят из моего универа и скажут, что на первой половине пар я спала, а вторую благополучно и так же ведь непринужденно прогуляла. Да уж… И словно ведь будто бы специально не замечают не знают, и не хотят замечать знать, что я ангел, в конце-то концов! Пусть и наполовину… Но и ниспосланный же сюда уже не на побывку, а на постоянку! И не только же все для образования, как и обретения же своего предназначения и выбора стороны, настоящего и дальнейшей, но и себя… И как в этом же конкретном моменте, так и в принципе. Сначала спасая, а потом, возможно, еще и карая, если вдруг первое не понравится… А оно ведь и никак не понравится, если все это так и продолжится. С будто бы и не будто бы, чрезмерной же и важностью обучения. Важнее же, чем и все остальное и сразу… Я ведь тогда тоже, и не продолжить, могу – прямо-таки же уже и… начать… карать. Возможно…

****

Вдруг правая рука с ручкой слегка дрогнула, оставив небольшую синюю кляксу и развод от нее по тексту в смеси же с темной и светлой бежевой косметикой, и брюнетке пришлось вновь оборвать себя и прерваться. Не только и чтобы не запачкать остальное пространство, исписанное и не, листа, протянув лучи же кляксы дальше, но и подавить рвущиеся наружу слезы. Сцепив веки и несколько раз резко и резво, хрипло и почти что с надрывом, даже рыком вдохнуть и выдохнуть. Попытавшись параллельно же еще с этим выбросить из головы все последующие ассоциации на эту и не эту тему. Что могли же, как обычно, начаться за здравие и чистой синевой, а закончиться чем-то грязным и бурым. И вконец испортить же все ее и так небольшие труды. Что с лицом, что и с мыслями вслух.

Набрав в легкие в очередной же раз побольше воздуха. И сокрыв почти полностью, но и с явной победой, если не в войне, то в бою, подступающие слезы за дыхательными упражнениями. Она загнала их обратно и, вложив ручку между страниц, возвращая в руку последнюю кисть, обратилась вновь к себе в зеркале:

– Да! Не сплю… Не сплю ночами, плавно переходящими в утра. Отсыпаюсь же где и как придется… И у кого придется. И огребаю! Получаю и отхватываю за свою же добродетель! Кстати… А какими там, к слову, поступками прославиться нельзя? И за какие намерения дорогу в ад вымощают? За благие же, конечно! – И вновь же макнув кисть в светлый корректор, подчеркнула им спинку носа его тонкой линией. – Да и почему нет, да? Это же не их проблемы… Не их и забота! И будто они же знают – каково это. Нет. Как и все. Да и если бы даже знали… не приняли же бы во внимание! Не придали бы и значения… Какого-либо. Я ж козел отпущения! Му-че-ник! И этим все сказано! Но… – на миг запнувшись, она притихла и облизала сухие губы, чуть откашлявшись, чтобы вернуть уже окончательно голосу стойкость, а руке – силу и твердость. И вернулась к тому, на чем остановилась – так же незамысловато начав подсвечивать участки под скулами, добавляя им тем самым хоть и оптического, но объема. И не забывая же растушевывать грани, – …как же жалко это выглядит, наверное, со стороны… Лично для меня, по крайней мере! Строить из себя здоровых так же правдиво, как и алкоголики… алкоголики… признающиеся же в том, что они не пьют! И что трезвые как… стеклышко. Противно! Ужасно противно. Противно и… больно. Но ей… ей же, конечно, просто нравится приносить боль, не замечая ущерба… Какого-либо и кому-либо. Чему-либо! Для нее же это очередная игра. А для меня… Для меня лишь новый рубеж… и рубец! Новая борьба со слезами… Ха! Как и сейчас, к примеру.

**

…Я же ведь все же экономная! И мне нельзя рассчитывать, как и расточительствовать на второй и третий слои… Нужно же обойтись всего одним! А иначе же признать еще больший ущерб, как и проигрыш за собой и победу, как и выгоду за ней же. Но уже и в войне. Нет! Вдох-выдох, вдох… Промокнуть сухими ватными дисками так и не сорвавшуюся, но оставшуюся в уголках глаз влагу… Влажными салфетками же протереть руки от старой косметики. На манер же имбиря – между разными видами суши… И на более-менее свежую и трезвую голову, как и лицо, вновь запылить участки кожи под глазами светло-бежевой пудрой. Да и… по всему… Чтобы даже фантомных и мнимых, а оттого же еще больше и фатальных, слез не было! Тех, что подкожны и… души душны… что не видны. Но и не значит, что их нет. Избавившись пусть даже от фантомного образа и запаха их… Вот так… Хорошо! Теперь немного округлой растушевки толстой новой кистью вокруг глаз, дабы если не целиком избавиться, то хоть частью и сокрыть же синяки… Подчеркнуть слегка брови темно-коричневым карандашом – только же лишь для их мягкой и плавной формы… И немного персиковых румян на яблочки щек. Можно все и той же толстой кистью. Что ведь и там беж, что здесь… И… Все растушевать! Да. И снова! Хоть я и не баба на самовар, но и так же будто свеклой натерлась… Остатками же румян заполнить боковое пространство поверхностей лба и шеи… Губы накрасить следом матовой нюдовой помадой… И… Все. Неплохо. Да, совсем неплохо! Не идеально же, конечно. Но… Сойдет! Да и уже пора выходить! И так слишком долго провозилась. Учитывая же, сколько еще времени потребовалось до. И не только на недовыпрямление волос… Но и крыльев! Как и на их же полное раскрытие, вычищение… и очередную же борьбу с желанием сделать их однотонными! Собственноручно же повыдирав ненужные в данном же контексте перья. Да-да… Перфекционист во мне все так же ведь дремал. Но стоит признать, что уже и не спал! А еще же я и со своей новообретенной сегодня хромотой… Как бы и надольше не опоздать же с ней. Если уж и не прийти вовремя… Уж куда-куда, а туда опаздывать никак нельзя. И если раньше я выходила за час, то теперь – за все два, а то и три приходится… Полетать, конечно, можно – задание все же. И как в других, в нем есть же такие некие послабления и отчаянные меры при таких же временах. Но и все так же ведь – чтоб без видимости. А лучше и вообще никак не привлекать к себе внимания… Никакого! Да и к свету же не взывать, призывая. Как и излишних же подозрений к себе! И так ведь… А уж тем и более к тьме…

****

– Эх… Ветер бьет меня в лицо, а я же все пытаюсь, стараюсь заставить соленую влагу вернуться обратно. Теперь уже, да, из-за него… Прохожие же в это самое время смотрят на меня как на прокаженную, неуравновешенную… дуру! Еще и говорящую же: сама с собой. А чего бы, собственно, и нет, м, не поговорить с хорошим человеком? Тоже мне… Да и пускай. Большинство же из них просто не умеют любить… Не умеют и понимать… А и тем более принимать! Не хотят и учиться… Куда уж им и преподавать? А умеют только ненавидеть и только лишь порицать. Меньшинство же… – фыркнув и даже как-то сплюнув себе под ноги своей же сиреневой все горечью и травянистой кислотой, девушка обняла себя покрепче и теплее же прижалась к себе самой. – Меньшинство. И этим все сказано! Куда им и против кого-то? Да и большинства! А меня? Они ведь никто… абсолютно никто… все не знают меня. Не знают и происходящего да и происходившего же со мной. Как и я – их. Но только вот отчего-то я на них не смотрю, а они смотрят… все равно смотрят… и точно, прямо в глаза. Как… ястребы. Не хуже ведь и моей матушки… кхм… матери! Тот ведь еще… ястреб. Хм. Да уж… Ястреб, удав и… заяц! Недюжинный перевес, как и недовес, м? Так еще же и… эти. Эх! Одни же враги… одни хищники вокруг. И я… одна. Но только же еще и жертва.

**

…Да, Егор. Хоть в чем-то ты не худший враг вариант… Не лучший из худших! Все же познается в сравнении… И в этот раз ты проиграл. И одновременно же выиграл. Ведь в твоей компании было бы хоть на грамм, но проще и… лучше. Да, еще же и глубже и темнее… тверже и… морознее… Но хоть и без ветра! Без хлестких и ударов мелких капель дождя в нем, что игл… Все-таки пошел… И вот только бы никого из знакомых не встретить… Мечтай, да? Конечно! В какую еще погоду, как кроме и с течением же всего и сразу, можно да и встретить кого-то из них. Кого-то… кого… Да всех! Сразу же. И как назло. Закон подлости же… еще один… ни дать ни взять. И без их всех взглядов на и в меня, что камней… Бывает же, да! И ведь не признаюсь же после и лично же при встрече… Внутренне отлуплю себя сто пятьсот раз… но… не признаюсь внешне может, когда-то? Да! Возможно… Пока же я здесь, сейчас и… тут… можно и нужно об этом хотя бы написать… Нужно же всегда искать что-то хорошее, что даст сил на новый день… На завтра и послезавтра… И пусть даже этим что-то и с чем-то будешь ты… Да. Пусть этим шансом и возможностью конкретно же здесь, сейчас и тут, будешь ты! Умирать же морально – так хоть с и под музыку совершенно не то, что физически. Так что… Да. Ты же хотя бы меня и не бьешь… Во всяком же случае, как они и… она! Но ты этого не знаешь и не узнаешь никогда-никогда… опять же, по крайней мере пока…никогда. Найти бы только силы! Ведь быть в твоих глазах еще жальче и страдальче… прискорбнее? Проще же вообще не быть. Да и не быть совсем…

****

– А они все смотрят и смотрят… прямо-таки и ищут же любую возможность… небольшую и вероятность, любую причину того… что они живут лучше! Лучше, чем… я. И казалось бы: куда уж? Да? Но да! Есть же куда. Да и откуда… Хуже вот только некуда… И они же их находят – каждый свою и для себя. Когда видят красные глаза, после все же выступивших и пробежавших по щекам все еще блестящих дорожек от слез, которым же так вовремя помог внезапно налетевший пусть уже и не со спины, но и ударивший же в лицо, ветер. И тут же ведь как выдул, так и сдул их, спрятав. Будто законсервировав и высушив не хуже и потеков воска… Вместе с плотными слоями тональника и пудры поверх – теперь же словно и разрозненными хлопьями пыли на иконах. Которые я, конечно же, про запас всегда ношу с собой. И только и делаю, что накладываю: «поверх, поверх…»… С осыпавшимися и растворившимися в них еще и частичками-катышками черной туши и образовавшими же на месте синих синяков под глазами уже черные и круги. Не хотела же красить! Но и с собой ведь не взяла. Однако… судьба. Вот и панда вышла на прогулку… по цирку… уродов среди клоунов. Ну да… Конечно. Цирк ведь уехал. Забрал с собой и зоопарк. А мы вот остались! Все умрут… со смеху, конечно же… а мы… – невесело рассмеявшись, брюнетка поджала губы и хлюпнула носом, стараясь теперь наоборот разметать волосы и набросить их как можно больше и плотнее на лицо, словно и прячась же за ними как за завесой и ширмой. Но и не за шорами и шторой, чтобы все же хоть что-то еще и видеть. Если уж и не кого-то. Сделав же все это больше как раз таки для последнего и против же последних. И пытаясь же теперь вдыхать-цедить воздух через нос, а выдыхать-выплевывать через сомкнутые губы с челюстями. Будто пропуская же воздух через фильтр-барьер и очищая же его таким образом. Удерживая же при этом дождь, как и свежий воздух с озоном, подольше в себе как при поступлении и входе, так и при выходе. – Видят… Видят же все это. Как и опускающуюся голову, чтобы это же все спрятать… И спрятаться. Но… Но ведь поздно! Все явки сданы и пароли засвечены… Не палите, теперь же все спокойно, как в Багдаде, и отмечайте же галочками! И затем уже ведь только и говорите: «А моя жизнь, на самом-то деле, и не так уж плоха… Я ведь не плачу. А значит – все хорошо! Еще один день прожит не зря! И еще один прожить так же ведь можно. А там – и еще один. И еще…». Вот только: «Зачем? Да и за что? Кому?». Кто ответит? А кто и спросит?

Глава 3

****

Укутавшись и буквально утонув нижней частью лица в поднятом же сейчас вороте своей же черной кожаной куртки, и идя, а больше даже и ковыляя-прихрамывая на левую ногу по бульвару с опущенной к серому же асфальту головой, темноволосая девушка не замечала не то что верениц магазинов и кафе, ресторанов и баров, клубов, мигающих разноцветными светодиодными вывесками и простирающихся же по обе стороны от нее, но и идущего с той же скоростью, что и она, прямо же как и в задачке про поезда, на нее рыжего парня, витавшего же до этого в облаках из собственных же мыслей не хуже, чем и она же сама, но и до очевидно все-таки произошедшего между ними столкновения после.

Кто и на кого же все-таки налетел первым – было, конечно, хорошим вопросом. Но и не его им хотелось задать друг другу первым. Как и кто же именно стоит перед каждым из них. Ведь оба же признали друг друга. Пусть ни разу же и не видев вживую и до этого. Ни разу не видев ее и он. Да и именно же ее. Равно как давно, так и никогда же одновременно. Ведь она была – не она. Как бы это сейчас и ни звучало. А вот она, в отличие от него же самого, видела его. И пусть все так же ведь по фото и видео. Редким и скорее же неправда, чем и от Никиты. Ведь и не всегда же те передавали ту самую картинку точно и четко. Но ведь видела! И вот же наконец даже еще и увидела лично. Сейчас и здесь, вживую.

– Извините… – вылетело же из них чуть позже, чем и произошедший же мелкий между ними осмотр друг друга, но и не столько же на предмет видимых повреждений, сколько на узнавание и признание, как и одновременно же женским и мужским голосом. Но вот только искренне и глаза в глаза было произнесено только ей. Он же, в свою очередь, все еще пребывал в каком-то своем же эстетическом шоке и трансе. Сказав же это скорее на автомате и будто бы для галочки и проформы. Чтобы сразу же и откреститься. Но было только непонятно – от чего именно и сильнее. От столкновения и последующей неожиданной, но одновременно же и такой ожидаемой некогда да и сейчас же долгожданной встречи? Или все же от самой девушки? А и точнее, от ее же образа в ней. А может, и всего и сразу? Где-то же еще и в-четвертых и на задворках все же помня и о договоре. И что, чем быстрее он уберет эту растерянность и узнавание из глаза, тем лучше прежде всего будет для него же самого. Для его же всех. А уже и потом и для нее. Во всяком же случае, пока правда полностью не раскроется. И уж точно не им самим. Пусть и при это со скрежетом зубов и гулким уханьем сердца где-то уже и в области пяток от несправедливости. И хоть здесь же прежде всего подумав о ней и в отношении же ее. Но и все же: «Не сейчас. Не здесь. И не он».

И мелко же тряхнув несколько раз рыжей копной своих волос, постаравшись одновременно за счет же этого еще и незаметно проморгаться, подольше же не размыкая век, до последнего же пытаясь не встречаться с ней своим янтарным с примесью сейчас насыщенного коричневого злостного разочарования взглядом, он осмотрел девушку перед собой вновь и мельком. Но уже скорее даже не столько и внешне с ног до головы и обратно, сколько и внутренне, стараясь же пробраться и прорваться в нее чуть дальше и глубже, чтобы рассмотреть же ее лучшую часть, как по нему, ведь куда больше же ее собственную. Силясь все же и с помощью же этого увидеть все-таки и снаружи одну и одновременно же развидеть полностью другую.

Заметив же, что парень перед ней все еще пребывает в каком-то своем замешательстве и ступоре, и пока же не собирается никак обратно выходить, слово снова взяла девушка – на этот же раз уже одна. Между делом продолжая переминаться с ноги на ногу, как при ходьбе. Но не столько и от небольшой промозглости, как и уже почти что самого холода. Сколько и от внимательного и серьезно настроенного взгляда напротив. Будто бы и зондирующего, проявляющего ее внутренности, через щелочки же век.

– Ты же Влад, верно? – И убрав руки по инерции в карманы куртки, она сжала ладони в кулаки, чувствуя как они же еще не начали, а уже вспотели. И неприятно же засаднив на кончиках пальцев, больно закололи покраснев и чуть даже вздулись от подступившей к ним чрезмерно крови. И все же – для допразогрева от неожиданно же подошедшей к ним «со спины» холодной нервозности и ударившей же морозным волнением «меж лопаток». – Мне Никита рассказывал про тебя. Да и показывал… тоже. Вас с ним… и вас всех же. Ну и тебя отдельно! Так что… Да! Рада наконец познакомиться лично… Пусть и при таких нелепых обстоятельствах и довольно-таки неприятных условиях.

– Да. Влад! – Как-то резко и чуть ли не чеканя каждое слово ответил ей парень. И сам же от себя и от своей такой неразумной выходки вздрогнул. Сначала ощутив ком собственной же мерзлой земли в глотке. Потом вдохнув к нему запах еще и засохшей сирени через нос. И только уже после всего этого наконец оценил – как у девушки напротив пересохло от этого же в горле. После чего еще и увидел этот сухой и удушливый шок в ее карих глазах. И тут же попытался исправиться, сглотнув и откашлявшись несколько раз. – А ты, видимо, София. По-гречески – мудрость…

– София… – кивнула утвердительно ему брюнетка, но и лишь повторяя же за ним как будто под гипнозом. И уже даже не столько внутренне, столько внешне же сжалась. Продавливая, но еще пока и не прорезая тонкие лунки своими квадратными ногтями в нежной и мягкой коже ладоней. Только же и тут понимая, что на их зачистку, как и покраску времени как раз и не хватило. И сломать же – как нефиг делать. Но уже же и поздно метаться. Да и уж что-что, а это ее сейчас заботило в последнюю очередь. К сожалению. Ведь при ином и лучшем как ни посмотри раскладе она могла бы хотя бы на них и отвлечься, отвлекшись, в свою очередь же, от Влада.

– Значит, та самая… Софа! – И если на первом предложении он еще держал маску, как и марку, только начиная светлеть, то на сокращенном и уменьшительно-ласкательном имени девушки окончательно же просветлел, вернувшись в свет же не только светло-янтарными глазами, но и в принципе. Будто уже догрузив и загрузив же всю нужную ему программу. Со всеми же и ее документами. Отправляя параллельно старые же и ненужные в корзину. Но и при этом не удаляя же их до конца: «А вдруг…». Но и тем не менее же наконец спокойно выдохнув. Не только за себя, но и буквально же заставив сделать то же самое девушку напротив. Отпустившую так же наконец свои засушенные приторные темно-сиреневые лепестки в полет по ветру и дав же тем самым дорогу новым и свежим. Лишь слегка же под и на концах же их прижучив, еще все же и немного засмущавшись и зардевшись на и от его же «та самая». Ведь пусть ей и так и до этого было неудобно за себя, так еще же и за ребят теперь приходилось краснеть – по большей же части из-за их молчания он и смотрел на нее сейчас с таким каким-то же своим недовольством. И даже поистине «волчьей хмуростью». Большими же и гораздо, чем того же требовала возникшая же ситуация между ними, явно. Но и опять же все, как по ней. Он же, как обычно и в своем же репертуаре, казалось, и не замечал и не чаял уже ничего: ни этого, ни в принципе не обращал же ни на что конкретное внимание, смотря в общем. И будто бы просто сначала увидел одну, а после вдруг прозрел и увидел другую. И все. Ничего же криминального пока не случилось. И все ведь еще пока под его же контролем. И сделав же вслед за ним конкретно же в этом разрезе ставку на погоду, что и прямо-таки же сейчас застилала и закрывала же в буквальном смысле моросью все и вся, притупив на миг, как видно, ее и его же зрение, вроде бы почти что и успокоилась, но и тут же ведь вспомнила, что уже и не столько спешила, достаточно же еще и подмерзнув, сколько уже и именно же почто что опоздала и окончательно же вымерзла. Вытягивая теперь рукава своей же темно-фиолетовой кофты из-под рукавов же куртки, стараясь уже и хоть так ведь, хоть на деле и никак согреться. Но и все равно же пыталась и хоть так сохранить хоть какое-то же, какое-никакое тепло. Как и прекращая же уже теперь переминаться и начиная уже мелко прыгать на месте. Прекрасно же еще и понимая, что, скорее всего, а даже и точно только еще больше путает таким образом свои же и без того уже спутавшиеся между собой нитяные фенечки: из переплетения же двух белых нитей, на одной из которых из стальных же кубиков с белыми буквами было собрано имя: Карина, а на другой: Полина, черно-серую с таким же керамическим письменным пером с гравировкой же сзади: Н и ту самую же все серо-черную шерстяную в сплетении же двух нитей вокруг же красной, и повязанную же на семь узелков, так и повисшие же не иначе чем и тяжким грузом, безмолвно и несвободно, на левом же предплечье у кисти. Но и намеренно же не одергивая сейчас их. Решив оставить это до удобного случая, а именно – прихода домой, где она сможет не только спокойно раздеться, но и снять их. Не порвав их, а размотав. Как и свои же украшения на шее: в виде двух керамических крыльев. Одного черного с затертой гравировкой сзади: А. На тонкой и длинной черной цепочке. И другого белого с гравировкой же сзади: С. На такой же тонкой, но уже и короткой белой цепочке. И черного керамической подвески – крестика. С ним же, но уже и поменьше, из черных же фианитов на нем. На тонких, короткой и длинной в сплетении, черных цепочках. С гравировками же сзади: Ж и А. Ведь достаточно длинное и высокое горло кофты просто уже и само не позволяло сделать этого. Как и ставшие такими же рукава. Вытянутые и стянутые уже выше кончиков пальцев и спрятанные же в карманах.

– Прости, я… знаешь… спешу. Да и оделась же, как видишь, не по погоде и… сезону… – кое-как проговорила да и так же распрощалась с ним девушка и почти что обошла парня, направившись уже и по своим дела. Но вдруг запнулась и остановилась же на обращении к ней по имени. Как и его последующих же к ней в обиде словах.

– Да… конечно… беги! – Хмыкнул Влад, как бы и невзначай сделав акцент на последнем слове и скосив же свои внимательные глаза на самую же выдающуюся сейчас и как никогда же часть хромоножки. Правда, со скукой и каким-то же все еще своим отстраненным пренебрежением. Но и отчего-то же еще больше и напускными, как показалось и подумалось же самой Софии. И, как видимо, не ей одной. Ведь он тут же, словно поняв, что прокололся с чрезмерным наплевательством, вернул все как и не бывало. Вместе же и с холодностью речи. Хоть и оставив же, ну хотя бы и ей, ту самую чрезмерность. Но и будто же уже не из-за и не на нее – не смотря же с ней в ее глаза. Пока же и сам до конца не понимая – из-за и на кого больше. Но словно уже и заранее принимая – сильнее сцепил-стиснул зубы. – И не надеялся же, что после всего рассказанного же тебе обо мне, тебе же самой и вдруг да и вообще же когда-либо захочется провести, тем более же и проводить со мной хоть какое-то время! Что уж говорить и о паре минут…

Пристыженно опустив голову и взгляд, закусив по привычке же и нижнюю губу с капельками влаги дождя и остатками помады на ней, София вновь вернулась на свое до этого место и под его же взгляд. В ту же самую позу, в которой они и столкнулись. Но теперь же еще и будто сама же и всей своей фигурой потянулась вниз и навстречу же асфальту. Хотя если бы подняла их, как и всю себя, поняла бы, что, не зная всего, как и равно не рассказанного всего же о нем ей, она же ему сама и подыграла. А он лишь только сделал вид и сыграл, что обижен ее нежеланием общаться и проводить время же с ним. Да как и в принципе же нежеланием находиться в его обществе и компании чуть дольше, чем и все те же «пара минут». В секунду же губы рыжего исказила донельзя широкая и насмешливая улыбка. Но, и как появилась, тут же и скрылась. Дабы и не спугнуть же свою жертву всем и сразу, на их же пока еще первой и личной встрече, и за раз. Всего же понемногу. Не все же и грани и сразу. Она же только знакомится. Пока он же только разогревается.

– На самом деле, он… – и София, замявшись, замолчала, стараясь правильно в этот раз подобрать слова. И опять же ведь как никогда зря. И оправдываясь. Да и таким же все образом. Как и прося же прощения. Но ей казалось это правильным и нужным. Даже важным и должным. Ведь не такой должна была быть их первая личная встреча, как по ней. И не в разрезе уже погоды. А отношения их и друг к другу, – …не так много и рассказывал о тебе. С неохотой даже… С каким-то своим, знаешь, нежеланием и пренебрежением… Нелюбовью же даже почти. Но мне… мне было интересно! В любом же случае. Да и… поэтому, наверное, и такое отношение было… к тебе… ведь ему просто-напросто пришлось это сделать по моей же все просьбе, а не его и… собственному же желанию… Но нет! – Тут же будто одернула себя, да как и его, она. Пусть он и молчал. И даже не фыркнул на такую ее резкую сбивку его от нее и перебивку же ее самой себя. Хотя и очень хотелось. Как и вновь же потянуть ту лыбу и растянуть ее до чуть ли не чеширской. – Ты не думай… Там… не все так плохо, как ты мог бы… мог бы уже подумать, наверное, и… думаешь же сейчас… скорее всего… до сих пор. Нет! Просто я действительно спешу. А как ангел – демону…

– А как демон – демону? – Все-таки не удержался парень и позволил губам разъехаться в хитрой улыбке, зафиксировавшейся теперь на них окончательно. Ведь и зафиксировала ее уже сама же София, подняв мимолетный взгляд на него и спустив же его после всего на нее же. Ударив тут же не только себя, но и его по обонятельным рецепторам слегка же теперь еще и пожухлой и будто бы спрятавшейся в испуге от него же самого да и от всего же и сразу травой. Плюс ко всему же еще сделав это в спертом воздухе, до чего будучи еще с озоном и не в накрепко же завинченном баллоне, если и вообще же до этого прибывая в нем. Среагировав же лишь только поначалу таким образом на его улыбку и только уже потом подбавив и добавив же за ухмылку и почти же что звериный оскал. Что и сам же за себя уже говорил об и самом же что ни на есть интересе его хозяина к объекту напротив. А глаза же это только подтверждали, подбирая обратно к себе и под себя же тот самый свет, как и светло-янтарный же цвет себя, и добавляя теперь к себе же толику оранжевого от небольших же и красных вкраплений, не крови, скорее же и именно даже огненных искорок на фоне же и темно-коричневых древесных поленьев.

А Влад же что на это? А Влад и ничего. Ведь подцепив ее окончательно, а казалось бы такими незначительными словами, как и фразами же ранее только походящими же на обиду, он вовсе и не собирался вести беседу дальше. А даже и больше того – хотел же и вовсе уйти, как и она, но и после нее же самой, подтвердив же на практике тем самым свою же теорию в виде слов же Никите о ней, как и об отсутствии же какого бы то ни было интереса к ней и в ней от него. Но она вернулась! Вернулась, так еще уже и будучи же подсеченной, почти что и бисером же рассыпалась перед ним, пусть уже и не почти что перед свиньей игра все равно стоила свеч, да и он про себя же все уже давно знал, оттого и теперь-то играл, реализуя себя и свой же потенциал, подтвердив полностью и уже же его собственные слова и мысли о ней и внутри же себя. Мысли о том, что пусть она и не стоит чего-то большего, чего, как по его субъективному же его мнению, стоили девушки куда открытей и раскрепощенней ее во всех смыслах, но и стоила же, пусть и меньшего. А это же уже больше, чем и ничего. Да и однозначно же. Стоила! Хотя бы и не отсутствием совести, чести и достоинства, и как само же собой разумеющееся да и бонус же ко всему ангельского света. И теперь же ему хотелось узнать – насколько же сильно и глубоко он укоренился в ней? Как далеко и широко разрослись его корни? И как хорошо, а главное и крепко засели же в ней они и закрепились в ней? Не поверхностно ли? Не напоказ ли? И если же и не еще, то, может быть, и уже?

– Ты же полукровка, да. Уже выбрала сторону? – Чуть наклонив голову влево и будто бы так же еще больше добавив заинтересованности ко всему же происходящему сейчас, преимущественного же и своей, как и вслушания, он будто бы и невзначай пошерудил руками в карманах широких серых штанов. – Если нет, то имей в виду – я золотая середина… парней… в нашей же семье… и собираюсь же ей оставаться. Тебе же как минимум, и тут же максимум, год на принятие решения. – Но так и не найдя того, что искал, поднял их уже в карманы серой дутой жилетки с капюшоном, накинутой поверх такой же теплой толстовки, только и с широким воротом. – И да, я знаю, и без сопливых, что тебя двинули и сдвинули же чуть вперед… Никита, знаешь ли, не только обо мне и с тобой же лясы точил. Но еще же и со мной – о тебе. Как на словах, да так и на… письме. Собственно, поэтому я и отодвигаю тебя назад. Во-первых, чтобы неповадно было в дальнейшем. А во-вторых… смотри во-первых. Да… и логики же здесь не ищи. Просто знай, что дальше себя я тебя все равно не пущу!

– А как же… Егор? – Прищурилась девушка, уже не столько не понимая, к чему он клонит, сколько уже и буквально же начиная разражаться от его манеры речи вечно недоговаривать, говоря же еще и загадками. Тут же почти же молниеносно дав себе внутренне затрещину за неангельское поведение, и выдавила, буквально и выцедив из себя, спокойное выражение лица. Но и не без приподнятых как-то даже и истерич-маниакально уголков губ как за все-таки и существующую же еще в себе демоническую часть, так и за его же изумление на ее же все еще молчание за его и им же только что доказанный и пропаленный интерес к прочтению ее же как самой же и автора, так и произведений. Ведь пока же и не до конца еще понимая: «что же он такое там… и что же, где это там… прочитал?». А и точнее даже, вычитал. Что и на словах же выделил, а на действиях – нет. Ничего же не привнес, как и не отобрал. Не о себе, что ли? Ну а если же нет, то и что тогда за затишье? Перед бурей?

Так и не найдя же ответов на свои вопросы – ни в его взгляде, ни тем более в расслабленной, но и чего-то же все будто выжидающей насмешливой позе, София дернула головой, решив оставить это на потом, но теперь уже, и под свое же изумление, под его же кивок, мол: «поняли друг друга – после», и вернулась к вопросу, а даже скорее и имени, тому, последнему, что и сама же произнесла. И тут же постаралась сдержать вновь подступивший ком в горле, чтобы при Владе же его и громко не сглотнуть. Тем самым же выдав свои неоднозначные эмоции, чувства и ощущения к этому вездесущему и несносному блондину. И пусть по тому же его виду, как и его осведомленности по прочтении если не всего, что еще находилось у нее и него на руках, то части было ясно, что он был в курсе как его и ее и их же вместе в частности, так и их игры же какой-никакой, а все-таки и на манер «Тома и Джерри» в общем, но ему же и не обязательно было до конца и дознавать же об этом самом манере. Вроде и вполне же себе недетского рейтинга и показа не там и на телеэкране, а здесь и в реалиях. Буквально и перед и на глазах же у всех же. По крайне мере пока не обязательно. Да и не от нее же он должен был это дознать. Хватит и к одному и одного же «первого шага». Да и не здесь же и не сейчас. Чтобы еще и его же все та же самая претенциозность снова же не сменила угол обстрела и не заставила же чувствовать себя еще более жалкой и не способной же ни на что – не только на защиту себя же и от своего же брата, но еще и на признание как самого же нежелания защиты, так и самой же защиты от него, а скорее даже и наоборот – и желания вновь нападения.

– Он не спрашивает у меня разрешения… – отмахнулся Влад и, изъяв наконец из левого кармана коричневую пачку сигарет, извлек из нее затем одну из белых с коричневым наконечником-фильтром трубочек и тут же прибрал пачку обратно. Поднес так же спокойно и не торопясь, растягивая удовольствие и под следящим же все за ним взглядом брюнетки, сигарету к губам левой же рукой. Правой же в то же самое время изъял из-под серого ворота черную стальную зажигалку и, открыв ее, уже не мешкая, чиркнул колесиком. Поджег небольшим желто-синим огоньком табак. И так же быстро ее закрыв, прибрал обратно. Охлаждая вновь ей кожу под одеждой и согревая же воздух вокруг, периодически мерно затягиваясь.

И хоть все основное дело было сделано, София все же продолжила смотреть на него. Но уже и не столько же следя за весьма эстетичным, как с ее стороны и на него, процессом сначала «создания», а после и самого же курения, сколько внимательно же рассматривая его самого и всего. Так нагло же не уделив этому внимания ранее, будучи же под безостановочным обстрелом: то его глаз, то скалистых улыбок-ухмылок, то и слов, благо еще и без действий по отношению же к ней. Но зато же и не теперь, подписав в молчании и взаимно временное перемирие, дав же тем самым друг другу передышку и уйдя же на сам тайм-аут. И под его же уже и одобрительный хмык, как и взгляд из-под полуприкрытых век и скрещенных шпаг-ресниц, решила восполнить этот пробел и в этом же моменте. Не только и пока он сам молчал, будто бы и дозволяя. А заодно и в очередной же раз взять слово. А и пока был обращенным к серому куполу неба и скорее наслаждался им, чем рассмотрением же ею и себя. И пока же она сама оставалась невидимой в этом разрезе и для него. Но и на всякий же случай припомнила тактику Александра – взгляда из-под бровей. Добавив еще от себя и от Влада же – через ресницы. То и дело обдаваемые скрывающими ее же заинтересованность то ветром, то дождем, то и ветром с дождем. Как и его же высокие белые кроссовки. Что были уже не просто покрыты мелкими каплями прозрачной влаги и коричневой грязи, а уже и утоплены в них. Как и в небольшой луже, мало-мальски, но собирающейся под их ногами, соединяясь же меж ними двоими. Так и серые же штаны, что хоть и были заправлены резинками в них, тоже были замызганы: что спереди, что и наверняка же, как ей думалось да и зналось же по себе же, ходили-то они уже одинаково, сзади. А порой ведь и поболее. И гораздо же хуже, чем спереди. Что и оставалось чистым, в таком случае, но и не сухим, так это более-менее весь верх и серый же тканевый рюкзак на его плечах и за спиной. Вместе же с капюшоном. Что уже с той же спины и в один миг перекочевал и уже же был на его голове. То ли чтобы не погасить сигарету раньше времени и самим же дождем. То ли и что уже достаточно и слишком же мокро голове стало. Но почему бы и еще не поговорить, так еще и перекурить же в молчании меж этим, когда тебе есть чем прикрыть голову? Девушка же как стояла, да так и стояла же перед ним, не надеясь. В своих черных кожаных сапогах по колено и на плоской подошве. В темно-серых же обтягивающих джинсах, заправленных в них. И без капюшона куртки. Как и без хотя бы даже какого-то пакета на голове, если уж и не зонта. Да и самой же куртки – пока снимет промокнет же уже и так вся. Но хотя бы и волосы же перестали в лицо лезть из-за ветра, прилипнув и повиснув темно-каштановыми мышиными и крысиными хвостами. Хоть что-то же радовало! Как бы это и ни звучало. И ведь выпрямила же их, да, и как вовремя. Будто бы и машину же и перед как неожиданно самым дождем помыла. Как и тот же самый шаман: накаркала и вызвала же все себе сама. Но и явно же ведь как самый главный – без танца же с бубном. Обошлась. Что теперь же ей лишь стоило зайти в помещение, чтоб только лишь чисто согреться и подсохнуть минимально, как она сразу же приобрела бы на голове «взрыв на макаронной фабрике» и напомнила всем же о и непосредственно же саму Кудряшку Сью. Ну а что еще же оставалось? Ничего. В любом же случае поздно. Как и глупо. Глупо же и было надеяться, что ему вдруг станет не плевать и он позовет ее под какой-нибудь хотя бы даже и цветной тканевый навес, если уж и не под металлическую крышу. Закончит разговор чуть раньше, чтобы она не мокла дальше. Или отстегнет же на крайняк свой капюшон и даст же его ей, в конце-то концов. Но он же не мок – не его и проблемы. Как и их же решение. Все. Этим же и было все сказано. По крайней мере мелкий еще же пока дождь хотя бы таким образом чуть больше и лучше сбивал ее пыл. Начавший же мало-помалу уже конкретно давать о себе знать. Пусть пока не видно и не паром с головы. Но вот видно же как раз для нее – ведь и из ее же ушей. Проклевываясь же из ее же обманчивого состояния жалости к нему. Вызванной им же самим и уже не просто так. Как она же это уже поняла по его же все виду и поведению. И своему же состоянию, реакции и внутреннему, как и внешнему же, ответу на все это. И теперь только долбящему ее же и его же эгоизмом почем зря. В этом и во всем. По всему да и за все. Хорошее и плохое. Благие же все намерения. Да и кто бы сомневался.

– …собственно, чего и придерживается же до сих пор. Его право! – Вывел ее наконец из размышлений насмешливый и хриплый голос все того же парня. Почти уже и закончившегося курить, но жаль и еще совсем не говорить. Напавшего, как это уже и водится и совсем же неудивительно, вновь без предупреждения. Тут же приправляя его, как и саму же девушку, выдохнутым как бы случайно и над ее же головой, цепляя лицо сизым дымом. Неожиданно же даже для себя заставив ее не только хрипло закашляться, но и тут же подавиться, почти что и задохнувшись от не пойми откуда взявшегося запаха ментола с мятой – запаха свободы. Хотя до этого был лишь жженый табак, что относилось и к самому никотину, что и к горечи, недовольству и какому-то даже презрению. И будто бы сейчас курил не он, а она. Да и далеко не пассивно.

– А мое право – спросить?! – Наконец вернула себе голос, как и тембр с гонором София. Но и тут же ведь пожалела об этом, встретившись с его уже почти что и черными, но и все еще с тонкой белой каемкой глазами. На фоне же все еще его довольно-таки бледного лица. В паре же сантиметров от своего. И вновь будучи в завесе дым-тумана. Будто и видя же машину, проезжающую по трассе ночью. Где с одной ее стороны было бескрайнее поле. С другой – непроглядный лес. И дело ведь даже не столько в том: «давить или не давить, кто бы из них там на дорогу вдруг ни выскочил или вышел, да даже и ее саму?». Сколько в самих же фарах сквозь непроглядную темень, ведь куда более милее и ближе сердцу как минимум для самой же девушки были бы теплые желтые огни ближнего света, ну или даже если бы были те и холодные белые и дальнего, чем и вот это же вот все сейчас – в виде затмения сразу двух полных планет, двух Лун, которым еще разве что только собак, волков или оборотней не хватало. А что? Дым был. Тьма была. Еще бы, конечно, сюда его черные крылья, пусть и с белыми вкраплениями, как и незаметным бы в данный момент цветовым переходом и переливом, но и в виде же кокона вокруг них для полноты картины – и можно бы было смело впадать в анабиоз, а там и ко́му, медленно умирая от гипнотического и внушенного страха.

Он же так быстро приблизился и почти так же молниеносно нагнулся к ней, что она только спустя мгновение ощутила ветер от его этого самого рывка, одним сплошным промозглым и даже уже именно морозящим, вымораживающим и почти что могильным потоком, ударившим в лицо. Еще больше же заставляя кутаться и прятаться. Правда, вот только во что и куда больше, если уже и не во что и некуда? И так же уже готова была впитаться и вжиться в кожу куртки, вжавшись в нее донельзя, насовсем.

– Если хочешь жить… – и вновь затянувшись, выдохнул в ее лицо дым. Тут же и появляясь же в нем, не хуже и самого Чеширского Кота. Только теперь уже точно с самым же и что ни на есть оскалом, ни из чего не происходящим и ни во что же не переходящим, звериным и животным как в общем и волчьим же как в частности. Именно с ним. И все под почти же что черными дырами – пустыми глазницами. С россыпью же той же черной «наскальной живописи» и по той же все левой стороне его лица. Лишь теперь еще и переползающей, переплетающейся в линиях не хуже и той же самой все черной змеи на его левой кисти, но только здесь уже и между собой. Вот-вот готовой не только зашипеть кожными порами, не хуже и волос Медузы Горгоны, но и покрыть же е саму половиной черной маски – на манер же и Призрака Оперы. Только опять же все еще с левой стороны и соответственно же черной. И не от мира же сего как впрочем, так и уже же дважды. Но и как назло же и это в голове же брюнетки сложилось в полноценную картину мира – его мира. И цветок. И змея. И пусть же и не нож, конечно. Но и вряд ли же та была такая же короткая, как и он, скорее даже и не меч. Кисть же, как по ней, он бы просто так и без рукава же на предплечье явно набивать бы не стал. А там – и плечо. И трудно было бы уже остановиться – начало-то положено. Но и если по остальному ей можно было только пока еще думать и представлять. Как и гадать и ждать – убедить и разубедить же ее саму в этом лично. То за видимые уже части можно было вполне и ручаться. Тем более что и сама же черная змея не могла обрываться как рукавом кофты в общем, так и на полпути же в частности, будучи и набитой же до середины своего же тела – лишь с верхней его частью как головой и без нижней же как хвоста соответственно. Не упустила она из глаз и пистолет. Как и слезу. Правда, и на счет последней же тут же и засомневавшись – не его ведь была. Ну а если вдруг и его, то и крокодилья же тогда, получается? А если и не слеза-то и вовсе, то и получается же что кровь, капля крови и без уже не своего хвоста как дорожки? Вопросов же вновь лишь только прибавилось. Ответов же как всегда нет. Но и без этого всего как отдельно, так и в совокупности задавать еще же одни и узнавать, если вдруг и получится, другие ей не хотелось. Для нее же это все еще смотрелось, как и выглядело донельзя же жутко. И что уж там: опасно. Прежде всего и для собственной же жизни. Ведь если он пока только дал так смотреть и рассмотреть же себя, это еще не значит, что так же легко он даст и открыть рот на тему же всего этого. Парк кровавых аттракционов имени Влада с хедлайнером в виде же его собственных американских горок так гостеприимно же и добродушно встретил ее, что девушка уже сто раз внутренне прокляла себя и свою же любознательность, как и еще же пятьсот раз сверху свою непрозорливость и недальновидность в разрезе самого же их хозяина, чего бы это ни касалось как в общем, так и в частности.

Ведь если по его лицу ее взгляд еще пролетел и почти не был заметен, как и замечен что в дотошности, что и в принципе, то вот с рукой и змеей на ней, куда он опустился и замер, дела обстояли куда хуже. Ведь, сама же того не ведая, она начала повторять за парнем, пытаясь скрыть и укрыть от него свои ассоциации на этот счет, готовые же вот-вот отзеркалить на ее же лицо всю палитру и пусть не негативных, но и не позитивных, прямо-таки и именно же нелицеприятных чувств, эмоций и ощущений. Не просто же так и не от хорошей же жизни ее сердце только что в пятки ухнуло. Как и неслучайно мурашки по телу пробежали, пробирая дрожью не только внешне, но и внутренне. Цепляя лишь в легком пока подергивании сначала один глаз, а затем и другой. Слишком же заметно. И слишком близко. Просто все слишком. Ведь одно же его касание. Пусть и мимоходом. Пусть даже и пальцев. И самых же их кончиков. Или на крайний же случай губ. Да и одно лишь подергивание его носа в ее сторону. Близ какой-то из частей конкретно же левой стороны. Неважно – все ведь так или иначе рецепторы. И он же учует ее принадлежность, демоническую принадлежность, энергии. Но и не к нему как и нечто же его. И не к самой себе как свою. Да и не по своей же воле. Отдающую же скорее какой-то сажей и копотью. Ко всему еще и влажной древесиной. То ли горевшей и потушенной. То ли сгоревшей и уже после смоченной, вымоченной же проливными дождями и растаявшими снегами. Льдами. Но и есть ли разница? Что в первом же, что во втором случае факт будет налицо. И одному же дьяволу будет известно, что он будет с этим всем делать. А после – и с ней. Ну и еще с той. Не даст ведь объяснить, как и объясниться. Поймет же, как поймет. Сам. А там еще ведь и другим расскажет. И они же еще сверху и больше поймут, как поймут. И вот он, пожалуйста, их сломанный телефон с предъявой же к ней. А ведь это ее предназначение. Пусть и все еще какое-никакое. Но ее. И оспариванию, как и вмешательству извне, оно не подлежит. Так что этого ей никак нельзя было допустить. И если уж не никогда, то хоть не сейчас и не здесь. Не при всех.

Тем более же что и дождь же не перебьет это. А скорее же даже еще что и усилит. Как и любой запах энергии: будь то чистый демонический или чистый ангельский, грязный демонический или грязный ангельский. Да и отдельно или в смесь. Слишком же сильно и мощно снаружи и глубоко и тяжело внутри, чем и те же все легкие и ненавязчивые, временные и без отдушек ароматы парфюмов и духов, туалетной воды и одеколонов, дезодорантов да и всех же остальных косметических средств, что ведь смывались и выветривались на раз. Да и ее же собственная сирень со светло-фиолетовыми цветками еще и так была сама с дождем. Хоть вроде же как и после него – так этот запах ее энергии, во всяком случае, значился. А тут еще и дополнительно, что и в случае же с одной древесиной, что и с другой, и усиливалась же она еще и за их счет и вдвойне. А там и втройне. Раньше же всего и всех давая по ноздрям и мозгам. Минус на минус давал же таким образом еще больший минус. А и точнее же – дождь. И от него же еще и больший запах. В обе же стороны и по обоим же фронтам. А вот уже за ней следовала и скошенная трава и озон. Переплетаясь же еще и как будто бы с пылью, плесенью и забродившим виноградом со спиртом – вином. И только после лишь всего этого вплетаясь во влажную и разрыхленную землю, лаванду, шалфей и ту же самую мяту.

Был ли третий запах запахом энергии Влада? Однозначно. Как и то, что не первый и не второй. Ведь первый, как и в случае же с влажной сиренью, был ее собственным. Третий буквально же и сам раскрыл себя, как и подтвердил же своего хозяина вместе с собственные же словами Никиты о нем до этого, теперь стоящего же здесь и продолжающего же благоухать всем этим прямо перед ней. А со вторым все и так уже было понятно, он же, в свою очередь, был уже и не ее и не его. Как и в случае же с обугленной и влажной древесиной. Но тут уже и без метода исключения можно было обойтись. Так и нашлось еще что-то, помимо же их половинчатости и полукровности, где они сходились – во влажности и цвете: что сирени и земли, да что и первой и лаванды. Пусть и не до конца. И не по всем моментам. Но в общем и целом – да. И тут-то как раз Софии и как никогда же хотелось, чтобы так все и оставалось. И если пусть даже и не навсегда, то хоть и на подольше. И не раскрывалось же все до конца так же: что будто же она и не ангел вовсе в большинстве же своем, а копия его. Только и в юбке. И без юбки.

Осознав же, что окончательно запуталась и так же бесповоротно зашла в тупик, так и не выбравшись что поначалу и из белых граней его же все еще бездонных глаз, что и из черных же линий его «тату» после, она зацепилась за последнюю мысль о желании быть дальше и оставить все это так пока что и на подольше и сделала шаг назад. Вполне же правдоподобно и твердо. И почти же что даже и не сыграв страх.

– Ладно тебе… Ты же не боишься! – Отреагировал на ее спектакль одного актера громким смехом Влад, мазнув лишь слегка своим темным взглядом по ее глазам и будто бы еще и взорвался, врываясь же тем самым в ее обонятельные каналы свежестью лавандово-мятной бомбочки. Примешивая к этому и еще же очередную затяжку с выпущенным в ее лицо дымом. С которым, в отличие от нее же самой, у него не было никаких проблем. Равно как и в разглядывании в нем же ее черт лица. И продолжая все еще сдавленно хихикать какое-то время, опустился им к ее уже не столько сухим и потрескавшимся, сколько покусанным и прокусанным же до крови губам, сжатым меж собой. – Ну… Не должна, во всяком случае. Или что? Я первый у тебя… такой? И с таким. По-любому же до меня был еще кто-то… из них. – Тут-то девушка и убедилась, что если он что и прочитал, как и знал же из прочитанного, то всего и понемногу, не углубляясь. Но как ни странно и в данных же конкретных обстоятельствах даже эта информация ее никак не расслабила. Тем более. Еще же и больше, наоборот, напрягла – ведь ей же теперь придется на это и за это все самой отвечать. Или все же нет? – Никитос или Егор… Егор или Никитос? – Вопрос был риторическим – ведь он опять над ней издевался. А будет точнее даже сказать, что и не снова, а и всегда. Но и она уже была не так проста, как в первые минуты их знакомства, только прощупывая же буквально его почву и узнавая же его самого тем самым, чуть больше и проникаясь. И не собиралась же уже так просто поддаваться на его провокации. Внутренне же, во всяком случае. Тело же ее считало и как-то иначе и, не выручив сглатывания в прошлый раз, решило отыграться сейчас. Да еще и как громко. И дважды. На одно же и то же хоть и первое и второе, но и в каждой же отдельной части вопроса имя. И подряд. – Никитос! Конечно… Другого же ты избегаешь и боишься как огня. Верно? Да. Впрочем… как и меня. Но если же еще со мной ты ни в чем не виновата… Во всяком же случае, пока. Хоть и уже же довольно-таки резка и дерзка на язычок… То вот с ним…

– И с ним я не виновата! – Перебила его и вновь же резво, как и почти что дерзко и резко с его же собственных ранее слов София. Не опровергая, но и не подтверждая же до конца тем самым их.

– А это еще же как посмотреть… И рассмотреть же слово: виновата, – вернувшись в вертикальное положение тела, рыжий выкинул наконец-таки дотлевший бычок в ближайшее металлическое мусорное ведро и обернул свои глаза в свой же янтарный цвет. Убрав этот ранее же знак отличия, как и линии связей между другими не такими же. – Не ты, да. И конкретно. А на кого ты так чертовски похожа. И… – и, в секунду же оборвав себя, как-то вдруг и резко раскрыл еще больше свои глаза. Будто же и не столько увидев сощуренный и заинтересованный взгляд карих глаз на себе, сколько же и именно уже почувствовав тянущиеся ветви и раскрывающиеся же к нему сиреневые цветы сирени – познания. И тут же обреченно простонал сквозь сцепленные зубы. Переборщил. Затем закатил глаза. Несколько раз мотнул головой. Словно и избавляясь же от тонких нитей, связывающих его с тем, той, кто могла же как будто бы уже и заставить его тем самым говорить дальше все это, как и делать, как от ее же ветвей и цветом. Но и не до конца – лишь ослабляя их. Чтобы те разве что придушивали его, а не душили. Держали наплаву, не топя. Словно бы и в рамках, гранях же приличия и права. И задумался – насколько же, даже еще и не зная этого, как и всего, она все же была сейчас недалека от истины. Буквально. Но вот только же и истины, которую он и конкретное же сейчас мог только приоткрыть, не раскрыть, не открыть, а уж и тем более не распахивать перед ней дверь с рук и сносить же ее с петель с ног. Но и что, видимо, уже прямо-таки и начал делать. Нужно было исправляться. Как бы горестно и несправедливо это все же ни звучало, – …будь я проклят, если не поэтому они ныкали тебя по всем углам от меня! Бывает же… Так просто ларчик открывался! – И дабы если уж окончательно не свести все подозрения на нет, то и отвести же хоть и минимально их от себя. Вроде и тех же, что: «Он все знает и сейчас ей все расскажет». Нет же. Нет. Не он ведь и не сейчас. Да и не все. Как бы и ни хотел обратного. Во всяком же случае, пока. Но и не до конца же при этом и пугая, полностью же избавляясь в ней от себя, а только лишь отворачивая и держа на дистанции. Опять же все, пока. Развел руками в стороны и продолжил играть. Будто и стараясь привлечь к своему уже и шоу и себя как и одного же актера чуть больше внимания, чем есть же сейчас. Но вот только угрюмые и темные прохожие спешили по своим делам, прячась: кто под своими темными зонтами, кто и под все теми же яркими и цветными навесами все тех же магазинов и кафе, ресторанов и баров, клубов, а кто и под металлическими крышами и не выглядывал же из-под них лишний раз. Смотря же исключительно под ноги и перед собой. А не по сторонам и дальше собственного же носа. Тем более – на какого-то там парня, лишний же раз привлекающего к себе внимание. – Но вот только и почему от меня? Разве я страшнее его, София? Вот… по твоим меркам!

– Н-нет… – и голос ее вдруг неожиданно дрогнул. Неожиданно же – для обоих. Но и не столько же от холода и самой же непогоды, сколько от нового тона и тембра его голоса. Только недавно же бывших серьезными и твердыми, как никогда. Как и сам же он – мимом, что и только же лишь единомоментно проскакал по улице, желая хоть немного отойти от себя и действительно повеселить народ, внимания же на него должного так и не обративший. И вдруг ставших же отчужденными и обреченными. Как и он же сам – клоуном, что и сел же под дождем и пусть не заплакал, но расклеился и растекся же сам и нарисованным на его же лице гримом, как и напускной же поверх маской. И вряд ли же все это случилось из-за того же все исключения из правила, что и подтвердило же правило. Но додумать конкретно же в этом направлении Софии не дала так же неожиданно поднявшаяся сырость, а даже и влажность, что от самой же земли, что и сирени да и что же общего воздуха и асфальта, заставив ее несколько раз прокашляться. И даже подавиться. Да еще и так, что пришлось даже в моменте и заземлиться, испугавшись вдруг выплюнуть не только и тот же все треклятый ком, что так и ходил по ее горлу то вверх, то вниз не хуже и шарика в колбе в проверке на объем легких и аттракциона, пусть уже и другого хоть и в том же все парке, только и на силу удара кувалдой, но и все же свои внутренности разом. Но решив же все-таки рискнуть и в последний же раз как подлететь вместе с ним, но только уже и на очередной же петле горки, совместив как никогда же и нигде неприятное времяпрепровождение с полезным избавлением, так и повторить чуть тверже и громче свои только лишь начавшиеся последние слова, она буквально же и выплюнула их вместе, но и только лишь, с комом. – Нет, не страшнее!

– Вот! – Хмыкнул парень, чуть подпрыгнув на месте и оправив же еще тем самым свой рюкзак, чуть съехавший вниз. – Спасибо… за тебя и… твою честность. Но вот только я и, правда, страшнее… Да! Не удивляйся. Как и тому, что… они правы! Хотя бы и потому что у меня есть оружие – правда. И да, конечно, у них оно тоже есть. Конечно же… Да и как у него, собственно… Но, в отличие от моего же, там холостые патроны. Ложные. Ведь они же все молчат. А у меня же что ни на есть настоящие. Боевые. Ведь я как не собирался молчать, не молчал… так и не стану. Но и перед этим же еще, как и окончательно же ее вскрыть и самому же вскрыться, в хорошем понимании этого слова, все же кое-что проверю… – и тут же взгляд вмиг потемневших и ушедших в темно-коричневый во вкраплениях янтарных глаз куда более внимательнее коснулся девушки и, как назло же, для нее и не как же в прошлый да и все же прошлые разы, не был тут же или спустя какое-то время отведен в сторону, а прямо-таки и задержался и именно же на левой стороне ее тела. Случайность ли? Да. Как и то, что их не бывает. Как и совпадений. Лишь только закономерность и судьба. Вроде и той, что «все тайное рано или поздно становится явным», и той, что происходила же конкретно сейчас. И не так же было важно, что они друг из друга как втекали, так и вытекали, дополняя как и именно же как это все назвать – корабль и без названия вполне удачно взял курс и плыл по ветру. Как и нос самого же Влада, что наконец-таки и точно смог выделить ее, как и она же его ранее, из всех. До этого же и не так сильно, как и вообще же, акцентируя на этом внимание, как и она же сама и на его еще же образе. Выбрав иные приоритеты и принцип их встречи, как и средства же с целью. Но теперь же вот только, будто и очнувшись, начал собирать все детали пазла в одну картинку: начиная от ее пусть уже и не сильного, но покраснения глаз и опухшего, с небольшими подтеками косметики и не только же от дождя, лица, проходя через легкую хромоту и доходя же до ее настоящего страха с неподдельной и даже какой-то излишней заинтересованностью его рисунками. Точнее и рисунком – одним и на кисти. И ведь это вполне могло быть и никак не связано же между собой, если бы не одно «но». Как и в случае же с Софией ранее, дождь очистил пространство от лишних и ненужных, проходящих – вторых запахов. Оставляя место для нужных и важных, оставшихся – первых. И из вот как раз вторых, как и она же сама до него, он и изъял наиболее важный, ценный и близкий экземпляр – первый. Что и по нахождению рядом, что и по какому-никакому, а духу дал ему почвы для размышлений и пищи для ума. Вместе и с легкой, как и собственной же параллельно, ментальной пощечиной. Не столько из-за почти полукровной схожести и более-менее энергетических совпадений, сколько и из-за почти отсутствия этого самого почти, с взявшимся же откуда ни возьмись перевесом одной из сторон. Не зеркально. А как и у него.

Продолжая же раздумывать над этим параллельно, как и все еще не сводя же взгляда с нее, парень еще и прищурился под ничего же пока непонимающим, но уже и обеспокоенным карим взглядом брюнетки, но и на это же пока никак достойно не отреагировал, кроме как ко всему же еще и склонил голову к правому плечу, ничего не говоря, как и ничего же иного собой не выражая, только следя и рассматривая. Словно и под лупой и самым же что ни на есть навороченным микроскопом – одновременно же снаружи и внутри, внешне и насквозь. София же от такого направленного и точечного внимания вновь нервно сглотнула и не раз. Подумав, скорее всего, как и он, об одном же: «Неужели попалась?». Но только и в его же конкретном случае без вопросительного знака. И в утвердительном, а даже еще и в восклицательном, наклонении. Когда же она, в свою очередь, была уже готова упасть и если не в пожухлую траву и осыпавшуюся в нее сухую сирень, то и провалиться же под асфальт и глубже. «А ведь он мне еще даже и землицы не постелет. Ни влажной, ни рыхлой… Никакой!». «…А уж что говорить за и о посыпать мятой. Лавандой и… Шалфеем! Камнями закидаю, хлоркой засыплю… И все». «…Меня…». «…А потом еще и ее…». «…Да и сверху же меня еще самой положит, не хуже, чем и в Тарасе Бульбе… Эх. На колени б стать и прощения б просить… Да знать бы только за что…». «…И конкретно!». И вновь же сойдясь, только уже и в теории и на последней же фразе да и внутри же каждого из, не зная же этого пока, ведь все баталии, бои и войны как и прежде велись у нее и него внутри, пока снаружи же оба являли собой кремень, с одним лишь уточнением – где она казалась, а он был, они вновь разошлись же на практике и поведении – где она как раз таки и боялась и уже далеко не на шутку как свою, да так и для него, а он будто бы и специально, еще больше же давя тем самым на больное, терроризировал, вынуждал и принуждал к раскрытию и первой ее, потягивая время и тишину как коктейль. Держа самую же что ни на есть гнетущую паузу и придерживаясь же все еще убийственной молчанки, прорисовывая между делом по запаху, что точно, и какой-никакой, но памяти, что уже возможно и не точно, элемент за элементом. Пусть и не зная же пока и до конца, какой и чего именно. Но делал это. Как и одновременно же стараясь не делать вид, что знал. И что уже даже не столько и просто догадывался, сколько и представлял, понимал. Но хотел все еще и ждал, чтобы она сама это хоть как-то подтвердила. Или, наоборот, опровергла. Что было бы, конечно, хоть и лучше: как для него, так и для нее. Но и уже же ведь не так важно – лишь бы уже хоть что-то. И не внутренне. И пусть так же все еще рьяно, но и только уже внешне. Но вот только она поступила вновь иначе и как сама, и как в случае же с Никитой, выбрала первое и подтвердить, но только уже и закусила нижнюю губу. Потупив и потушив одновременно и глаза, что и только же мелькнули какой-то своей растерянностью, потерянностью и болью, собираясь, возможно, еще же ими и разгореться, как и все – резко же стали пусты и темны, как и до этого.

Тут-то он и понял, что она же все то время держала лишь маску. Как и то, что она пусть же до конца и сто из ста этим всем ничего так и не доказала ему, не подтвердила же и на словах, а лишь вновь же как-то так среагировала на какой-то из раздражителей, как и на детекторе лжи, будь то снова он сам и перед ней или ее же собственные мысли на то или иное, а может, и все сразу в ней, но и никак так же или нет не опровергла. И отступила же она от него тогда не просто так. Как и до этого же еще и хромала. И пахла пусть и через раз, но и как ее же крылья, кислым вином, обугленным влажным деревом с плесенью и сухими пылевыми бурями. А и тот же самый все красноречивый и неудивленный ее же собственный взгляд, брошенный ей на его же левую кисть, докинул еще немного углей. А там и веток. Со всей же и древесиной сразу. Влажной, не влажной – не так же и важно. Важно – что в его собственный адский костер злости. Ярости и гнева.

      И вновь сжав же челюсти до скрипа, а зубы – до их собственного же какого-то стона и писка, а даже и визга, Влад еще сильнее сузил глаза и как-то утробно прорычал. И да, пусть ему все так же не было ни до кого дела. Верно. Больше же, чем и до себя же самого и любимого. Тоже верно. Но и предел же собственному идиотизму, беспринципности, беззаконности и вседозволенности у каждого должен был быть и свой! И если же эта девчонка что-то и заслужила, с его же понимания, и тут все как прежде, как и до, то точно не то, что испытывала весь этот год. Почти что уже и год. По его же все меркам и соизмеряя же все со своим отсутствием. Полгода же с небольшим. Но ведь и год. Больше же да, чем и нет. Ведь и все же в сторону большего округления идет. И что якобы же заслуживала по меркам все той же самой его любимой женщины. К которой же еще он и так удачно решил заскочить и уже же ведь направлялся пусть и до столкновения же с самой Софией, но и как в его же процессе, так и после же не изменился во мнении, как и в этом же самом желании, а даже и, наоборот, еще же больше загорелся и возгорелся ими. Больше, чем же и как уже полностью вернулся после долгой прогулки в родные пенаты. К уже же наверняка и собравшимся ради него и даже уже наверняка и заждавшимся его же и в их квартире. Чтобы лишь только броситься с ответными и взаимными объятия к родным людям. Которые если вдруг не задушат его первыми – он сделает это легко за них и сам. А хотя бы и за такой же тотальный недосмотр. В том числе! Ведь и ладно же он опять же, да его еще и не было же с ней, но они. Куда и за кем смотрели они? И какого же черта надо было так печься и прятать ее от него, чтобы по итогу же все просрать пусть еще пока и не всех, не спрятав же ее вообще от всего? И всех. Да хоть и от той же все самой, как от себя же, как девчонки же самой! И от кого опять-таки следовало, на самом деле-то, прятать? Заслужил ли он этого? А заслужила ли она?

– Вовремя же я вернулся… – фыркнул Влад и, сняв рюкзак с плеч, изъял из его первого отделения, шаркнув весьма громко перед этим его черной молнией, черный зонт в таком же тканевом чехле на липучке. – Мелкий дождь и я люблю, но и чуть больше же – когда он все же за окном, а ты же еще явно в скором времени домой не соберешься, как и не доберешься… А он ведь и вполне же может превратиться уже в ливень к тому моменту как… – и вернув тут же ручную кладь за спину и на плечи, передал предмет защиты от непогоды девушке. – Считай же, что это компенсация и лишь как бонус: возможность отдать, но и только чтобы встретиться снова. И лети по своим делам, светлячок-тень! Я ведь и так тебя уже чересчур задержал… А мне и своих заданий в качестве грехов и пороков на душе хватает… А уж и тем более «суицидников с суицидницами». Звучит же как… да? Будто «умники и умницы». Будто! Скорее же как антоним и… апофеоз. Всех и всего мне хватает, в общем! Чтобы еще и подсаживать к ним твоих… Был рад познакомиться… София!

– И я… – кивнула брюнетка, продолжая держать в руках нераскрытый зонт и смотреть на него, утопая как и в дожде в собственных же мыслях. И так и не проводив его, уже обошедшего ее и двинувшего же по своему маршруту, не то что и разворотом тела с головой, а и просто же взглядом.

И пусть же он последнее слово за собой не оставил, но зато оставил свое чувство – шок. С чем пришел – с тем и ушел, как говорится. Вот только и не забрал, как и в себе. И пусть и скрутил же тем самым еще бо́льшие кольца горки, не хуже и все той же самой змеи, побрасывая и опуская без какого-либо просчета, но и расчета, пусть и до срыва же дыхания и тошноты, но и как-то же все же по-доброму, что ли. Без зла, во всяком же случае. И не со зла. Просто как умел и умеет же это делать – доводить и выводить же на те же самые все чувства, как и эмоции с ощущениями. Специфически, но и оттого и не менее индивидуально. По-своему же. И как никогда живо.

Может, и впрямь он не такой плохой, каким хочет показаться? И, видимо же, еще и быть, периодически же выставляясь и подставляясь им под тех же все, кто и таковым же его считают и хотят видеть, выставить, вместо и того же чтобы выгородить. А он и не соответствуя же как конкретно же в этом разрезе, так и в принципе же ничьим ожиданиям, одновременно и соответствует им. Не выжидая же просто когда и кто-то из хорошего вдруг станет плохим. А наоборот, уже будучи и являясь: из плохого – хорошим. И может, это как раз таки и правильно? Как и неправильно же одновременно. Собственно, как и все то же ведь черное с белым и белое с черным. Без целости и определенности. Как и какой-либо однозначности. По крайней мере, для нее – это было так. И так же ведь – не-правильно. Сама же сначала серчала и фырчала на него, а потом и, подумав и подсмотрев, привыкла. Все же люди разные и к каждому нужен свой подход. А уж что говорить о существах. Тем более – смесях.

И улыбнувшись наконец слегка и мягко, как и выйдя же из транса собственных мыслей, полностью удостоверившись и удовлетворившись ими, как и собственным же после них выводом и итогом же на момент, уголками губ она все-таки раскрыла зонт, прибрав же его чехол сразу в правый передний карман куртки, придержав же и зажав зонт в то же самое время меж все того же самого плеча и головы, так как левый и левая же были уже заняты друг другом, и только же хотела его за него, как и за сам же зонт ответно поблагодарить, как и вдруг же для себя заметила, что он уже и исчез.

Тут же быстро развернувшись на пятках в противоположную от себя сторону, София лишь мельком поймала взглядом его еще удаляющийся пока серый силуэт. Единственный и светло-серый среди же всех темных и темно-серых. Пусть и на деле же как виде все было и совсем наоборот. И он же этого никогда не признает. Разве и только что про себя. И когда-нибудь. Но она же уже видела все так и внешне. Как и его же крепкую спину с рюкзаком и мельтешащие меж луж худые и длинные ноги. Выделив же таким образом и буквально его из всех же пусть и не полых фигур, но и достаточно же безликих силуэтов.

Еще бы немного и пройдя же чуть дальше, как и она бы сама простояв же с собой и чуть дольше, и он бы совсем уже затерялся в их толпе. Как и вовсе же удалился. Но девушка все-таки успела позвать его – громко и по имени. Хоть уже и не надеясь особо на положительный результат, ведь он мог и наушники всунуть же в уши или как и вначале да и как она же сама и вот только что буквально уйти глубоко в себя и свои мысли. Но парень ее услышал и, тут же остановившись, как в замедленной съемке повернулся к ней с широкой улыбкой на губах, не тонко таким образом намекая, и вообще же ни разу не намекая, а еще же даже и признавая за ней и нее же саму сам как факт то, что она же сама теперь с него не слезет, ведь не сможет же просто без него. София же на это, как и на этого же самого недоГринча, просто закатила глаза и промолчала – слишком уж много чести для него одного и за раз. Так еще же и от нее одной.

– Спасибо! – Поблагодарила она его, стоило только ему вернуться и подойти же к ней поближе.

– Было бы за что… – отмахнулся спокойно он и шагнул к ней под зонт. Но и все с игрой и видом же тяжести несусветной, а там и тяжбы же неблагодарной, мол: «Так и быть». Молча перенял его в соответствии со своим же все недюжинным ростом в свою же левую руку и из ее же правой, так же переняв и ее позу, правда уже и без правой как ее, так и своей же руки в кармане, с закатанным рукавом и выпущенной же наполовину наружу змеей. С ошейником на ее же шее и браслетом на его же запястье, из черных и черно-серых бусин с двумя черными же керамическими крыльями и одним же все черно-серым с гравировками сзади, с внутренней же его стороны. Ну и глазами, конечно, а как же и чем же еще показать и всем же своим видом невозможность стоять скрюченным в «три погибели», если еще и не словами и уже же не действиями, не повторяясь, дал знать об этом все той же самой Софии и все в своей же дурацкой манере «пантомимы». Тут же получая за нее и от девушки легкий удар в живот с «коронки» и ненадолго же «выпорхнувшей», как и «ужалившей», хоть и чуть же иначе первого маневра руки. И отправил же сразу на это в ответ ей «наигранно обиженную гранату». Но и тут же опять попал впросак, ведь она вернула ему ее почти тут же, будучи ли все еще на неосознанных рефлексах и инстинктах и повторяя же, как и обращая же все его в него и против или же следуя все той же присказке о фашисте, правда и без получения и расписки, но и все же, да и важно ли, зато и вместе же еще с «похоронкой», но только уже и в грудь.

– Ты ведь тоже кого-то во мне узнал, да? – Разорвала вдруг временное молчание, в момент которого же и шла их мелкая перепалка как жестами, так и взглядами София. А после еще и кое-что дополнила, увидев заинтересованный и вопросительный взгляд Влада. – Твой… скепсис. И какое-то отторжение… даже и пренебрежение… когда я только заговорила с тобой. Ты же ведь об этом говорил, когда… говорил, что: «они знают, но молчат». Что знает и… молчит… он. Егор. О той самой правде и… той…

– Ты весьма наблюдательная, София… – склонил, а и даже как будто слегка приклонил хоть и все еще снисходительно голову Влад и к зонту, но и лишь только опираясь таким образом на его металлическую палку, не решаясь же более говорить, как и показывать, чего-то же и большего, чем требовала бы ситуация, перебивая, – …как и вдумчивая. Умеешь смотреть и слушать и, что сейчас как раз таки, и куда более же, немаловажно, видеть и слышать. Полагаю, и тут не обошлось без особого влияния Ксандера… Но это похвально! Да. Ты права. Но как узнал, так и разузнал… Развидел. Понял же просто, к чему все ведется… да как и велось же… до сих пор. Как и почему же все так… прости… помешаны на тебе. Из-за чего и… – перебив и прервав же уже себя, он и как никогда же грузно выпустил воздух из себя, будто и растянутый же донельзя перекачанный шар, и горько усмехнулся. Будто бы и проецируя, принимая же дальнейшее на себя и к себе, как подумалось же вдруг самой девушке. Но как подумалось, так и осталось. Ведь он продолжил говорить, а она не могла его одного с этим оставить, уйдя же вдруг и в себя для дальнейшего же обдумывания того, да и еще и так, – …кого. Несправедливо? Да. Но и я же такой же по отношению к тебе – не могу же пока сказать этого. Как и всего… Да и вместе же и с той самой правдой. Не моя же! Целиком и… полностью. Могу лишь навести на мысль… Как и, возможно же, пытались… и если же пытались… поступить не-правильно все те и… до меня. Вроде и того же самого Ника. Ксана и… Егора. И подтолкнуть… Как в конкретной же теме, так и… во всем. Но и не более. Только лишь… менее. Но оно вот тебе надо здесь? В общем! Либо же ты сама и до чего-то еще раньше догадаешься… как и, может, до всего… либо же уже после и высшие же все непосредственно тебе расскажут. Когда придет время и придут же… все. А третьего же не… никто! Могу привести пример… Что-то и вроде: «только похожа, Софи». И тоже ведь – не более… Но еще и конкретно же здесь: «…и не менее». Если тебя это, конечно, успокоит… Если это вообще может и сможет кого-то успокоить! – Чуть истеричный смешок сорвался с его губ, позволяя лишь слегка разрядить обстановку, как и поднять же ему самому свое же настроение. И лишь после же него продолжил – только уже и куда более серьезным тоном. Так и не получив же взаимного разделения своего же недосмеха. И славно. Как и говорил же он сам ранее, только и чуть иначе, было бы и что разделять – что-то и более-менее же хорошее. – Меня вот, как ты сама уже увидела и поняла, нет. Хотя и я же еще куда ни шло, в сравнении с… Мы ведь так мало об этом говорили, что и кажется же что и вообще… Да и до сих пор. Как и о чем и ком бы то ни было… Мало же говорим друг с другом в принципе. А еще же ведь – семья! Да… И не знаю, конечно, может быть, еще они и… без меня? Но хотя… без меня и… да еще же и с Ником? Вряд ли! Как и то, что я же об этом ничего не узнаю без них же самих и если же только они же сами мне об этом не расскажут.

– В сравнении с… кем? – Зацепилась за оборванную фразу брюнетка, не сразу и осознав, что попала в свою же ловушку с нарочным же пусть уже и не так, как раньше, но и все же еще «проглатыванием» одного лишь и весьма определенного имени. А когда поняла – было уже поздно. На нее уже смотрели смеющиеся янтарные искорки, то и дело подпрыгивающие на волнах, образованных «танцующими» над ними темными бровями.

– А ты угадай! – Хмыкнул весело парень и тут же вновь стал серьезным, заставив девушку в очередной же раз напрячься в ожидании такой же очередной атаки-петли для ее же уже достаточно растрескавшегося мира и расшатанной же психики. К которым уже приложили руки, а то и ноги и не по одному же разу уже почти что все и только же лишь он продолжал все катать и катать ее то ли еще и оттягивая время, то ли уже и забив на него, как и забыв же придумать что-то кроме и после, решив довести же ее тем самым до белого каления и нервного же срыва постепенно, да и так, чтобы она же сама себя до конца и докрутила, не хуже чем и «песенно-напевательной» же болезнью и «Какао» на повторе. – Но и что стоит же еще сказать… Если меня все-таки и чуть быстрее отпустило… более-менее… то вот его… еще отпускает… помаленьку. Да и я же еще сам его не видел, на самом-то деле… И на практике. Но и могу же уже вполне предположить, да и на основе все той же теории, как ему уже весело. И как еще же будет… И не только же из-за меня! Но и как тебе же в то же самое время и самой – нет. Одно же почти что дело… Точнее – и тело. Но эмоции-то, чувства и ощущения – разные… Но вопрос же тут как раз в другом: «захочешь ли ты перевернуть игру и дать прочувствовать себе же – его, чтобы и он же смог таким образом прочувствовал твое?».

– Нет! – Тут же и не раздумывая отказалась София. И даже головой еще покачала – для практического же подтверждения и правдивости теории.

– Ну вот видишь… По-хо-жа! И я бы, конечно, хотел, как и сказал бы и сделал же для этого все, чтобы он не думал иначе… Но ведь думать за него не могу. Как и ответить же за его же собственные слова и действия по отношению к тебе… Да и к кому бы то ни было. Он ведь должен сам! Должен… подумать, сказать, сделать и ответить… все и… сам! Ведь это же все же его демоны… Как бы иронично это ни звучало… Исключительно его! Ему и… – тут Влад вновь «прикусил» язык, как и нижнюю же свою губу, стараясь теперь уже сам верно подобрать слова. Дабы уж и под конец не вывалить все и сразу на и так ведь достаточно хрупкий и прямо-таки пожухлый организм перед ним, в сравнении же все еще и с ним самим. Хоть и что ему, собственно, и на деле же, стоило – пожертвовать, но и при этом все же рассказать? Своей жизнью. Да ничего. В сравнении же, опять-таки. Да и с остальными. И с ней. Но вот и только бы еще не в обратку же было и ее. После же и всех остальных. Не выдержит же. Но и кто он такой, чтобы еще и условия под это же все и именно же в таком виде как неисполнение ставить? Самоубийца, после приведения же в действие и силу «из-под земли достанем и снова убьем», и только же еще от своей же и все еще живой семьи, не иначе, – …тапки. Только и черные. Не знаю: «к горю ли, к счастью?». Главное же ведь тут – чтобы и не тебе же все те же белые, и в том же все случае, достались… И ведь не хотел же его оправдывать… как и защищать… но… Ему же все же было не чуточку хуже, чем, как и мне же и без «не», например. С «братской любовью» приходит и боль, знаешь ли. Да и тут же, как и с «простой любовью»: ничего нового. Как и путного… И я же, как и с ним, всем этим не хочу и не пытаюсь же теперь уже тебя и разжалобить… Просто… Просто говорю, да, чтоб ты знала… и не предупреждаю же, нет… хоть и пока… еще же надеясь, что он не сделает… ко всему же уже сделанному собой и имеющемуся тобой… что-то и новое… не хорошо же все еще и забытое старое… с целью все же восстановить несправедливость и сбалансировать, как и уравновесить принесенный и нанесенный же ему… еще когда-то же тогда и той… урон… за счет же уже тебя и… тобой. Чтобы тебе же лишь было так же, как ему. А ему же так, в свою очередь, не было! Вернуть, так сказать, должок… Ты же ведь этого никак не заслуживаешь. Заслуживает как раз таки другая и… та. Но ее ведь, как назло, и нет же под его рукой и сейчас… Так что… Да и он ведь не такой, на самом-то деле! Да и так, чтобы… Его бы только, знаешь, поставить, направить и… не помочь и исправить, спасти… а волшебного пенделя дать с магической же затрещиной, чтобы он уже в себя наконец сам пришел и сам же себе и помог, и все же исправил…

– А?..

– Что-то я излишне открылся под конец, да? Всему же свое время, красавица! Да и не все же и сразу. Хорошего понемногу… Как и плохого же… Собственно! Пора бы мне уже и честь знать. Как и тебе же все еще, кстати… – подмигнул ей вновь хитро он, перебивая, перебившую же его самого до этого, почемучку, но и без укора, а и даже скорее с благодарностью, что тормознула же его вовремя и буквально же при входе в первый и последний вираж, как и раж с куражом, и не дала же саморучно поставить же себя самого перед чертой, как и подвести же под суд, и вышел из-под зонта, передавая черную пластиковую изогнутую ручку Софии, но и пока не отпуская же до конца ее правую холодную руку из своей же теплой левой, передавая же немного не только его тем самым, но и чуточку и хоть так же спокойствия. – Будем разбирать же все проблемы по мере их поступления… Клубок же разматывается с конца и нити, что на виду, а не вынимается сама и ими же из его собственной середины и сердцевины. Ведь только лишь она правильная и может вывести как из него, так и повести же по такой же дороге. Как в сказке! А не вывернуть все и вся же наизнанку, еще больше же тем самым запутав да и вовсе же все порвав и разорвав. Вместе со всеми же внутренностями и тайнами… Со всеми же и секретами. Еще же и задолго до их обнаружения, а уж и тем более раскрытия… А огоньки и музыка любые же для правильной концовки подойдут – ведь главное в ней как раз таки не чтобы костюмчик сидел, а гирлянда мигала, наушники работали и было же кому живому под той и другими идти. А там уже и совершенно неважно – двойка под туфли или тапки под тройку. Как и белая она или черные.

И отпустив же ее руку одновременно и с тем, как и только же закончил говорить, он тут же и исчез в толпе, оставив слегка выпавшую же не только из ситуации, но и из самой же себя Софию додумывать и домысливать ранее им же самим сказанное, но уже и наедине. Хоть и, правда же, совсем недолго. Как и не до конца. Ведь как только в ее мозгу щелкнул последний знак и символ, не хуже и клавиш печатной машинки, ее тут же словно бы и подбросило от воспоминания – зачем именно она выходила и куда шла. И последовавшей же вдруг за ним фразы самого Влада: «…А уж и тем более «суицидников с суицидницами»…». Развернувшей ее опять, и заставив же вновь подпрыгнуть на месте, словно и подстреленную. И не чем-то же извне, а изнутри – все еще ей. Хотя и при первом же ее произношении, казалось, что прошла она, как и все, мимо и куда больше же по касательной, влетев же в одно ухо и вылетев в другое. Но на деле же, будто бы и не долетев из «пункта А» в «пункт Б», зацепившись за одну же из извилин до, только сейчас же и после с громогласным хлопком взорвалась в ее голове. Рассыпаясь затем же шипучими и хрипучими цветными фейерверками его же, кстати, смеха. Которого пусть и не было тогда и в оригинале. Как и сейчас же его и в копии тоже нет. Но и отчего-то же она все же его слышала. Словно бы и не услышав же тогда, но и распознав же этот его внутренний беззлобный и в то же время саркастичный и ироничный порыв-позыв, так и не извернувшийся, как и не вывернувшийся наружу, оставшись глубоко внутри, лишь сейчас же его в себе поняла и воспроизвела, оставив, как и то же самое чувство от него же, себе.

И вновь ускорив же шаг, как могла и почти что не хромая или скорее даже не замечая этого от притока сил и скорости из-за адреналина, София понеслась же вперед. Перепрыгивая с дороги и проезжей части на бордюр и бродвей и обратно. Мешая асфальтированную дорогу с темно-серыми же пешеходными каменистыми улочками. Стараясь еще и держать же при этом зонт прямо и против ветра, чтобы не сломать. Параллельно же и шепча себе под нос, словно в молитве:

– Нет-нет-нет… Он же просто это предположил, да? Да. А мой мозг в очередной же раз, подыграв и ему, выбрал же это из всего, как и самый же худший из лучшего вариант и для всех… Или все же нет? Не-е-ет… Только не это, пожалуйста! В любой другой раз, можно? Только же не сегодня… Завтра! Можно завтра? А сегодня же что-то попроще и полегче! Я же не отвечаю сейчас и после же всего за себя… Могу и следом ведь сойти! Ха… Хоть какое-то же разнообразие. И развлечение. И так уже же накромсана, как торт… И искромсана же еще больше в его же кусках… Дальше ж уже некуда – только откуда. И не говорите же мне только, что пора рассмотреть меня же поближе, как и узнать же все мои ингредиенты! И себя же саму – в них… Я ведь и не Шалтай-Болтай, чтобы… Не-е-ет… Не хочу… Я ведь пошутила… Правда… Пожалуйста!

Глава 4

****

Отсчитав нужное и давно уже выученное количество бело-зеленых этажей подъезда с серым бетонным полом, как и таких же лестничных пролетов и ступенек под своими ногами среднестатистического и ничем не примечательного бело-серого девятиэтажного дома с где-то белыми пластиковыми окнами, а где-то и все еще серыми и деревянными, и заблаговременно отказавшись от пользования лифтом, ведь так быстрее да и если что можно же было пренебречь правилами и взлететь пока никто не видит – в кабине же такого себе не позволишь, рыжий парень добрался-таки до нужного ему пятого этажа и бордовой железной двери с такой же черной ручкой и максимально крайним номером квартиры на этом этаже, выложенным из позолоченных цифр, «девяносто» и, не удосужившись воспользоваться ковриком для ног в цвет той же самой двери и перед ней, он сразу же позвонил в черный металлический звонок, встроенный в саму же дверь, после чего еще и постучал по ней обеими руками и затем бы добавил для точности еще и с ног, но и тут же был втащен внутрь женскими руками и прижат к ней, но уже и с другой стороны за горло, вися над полом хоть и все еще не доставая потолка.

– Война твоему дому, Роза! – Усмехнулся Влад, сжав ее руки своими, и тут же попытался их от себя же с натугой оторвать.

**

…Мать. И нет. Это не как с Александром. Просто констатация факта и… статус. Хотя да – иногда (читай – всегда) я называю ее по имени. Будто и косплея же Барта из «Симпсонов». Правда, только не желтея, а… лишь синея. Но! Да. И как есть… Не знаю, правда, как в них душат так, что и не душат вовсе? Но… Она, видимо, это знала. А если даже и нет… Импровизировала! И делала это, надо сказать, весьма профессионально. Лучше всех… Лучше из худших! Что руками, что и… не.

Даже ведь и не знаю: «в какой именно момент можно вдруг возобладать такой честью, чтобы она… и касалась же?». Или, наоборот, не обладать и чтобы не касалась. Или вообще и… все наоборот. Но, что знаю и точно, со мной ей явно было противно. И очень больно… Странное сочетание, скажешь? Гремучий микс, исправлю я. И это не к аналогичной же змее. Давай хоть здесь не о них, да? И… не о нем.

Она ж как ястреб! И это ведь не только отсылка к ее серым глазам. Что и вовсе же не серые. А зеленые. И даже какие-то… болотистые. Болотные! С вкраплениями холодного темно-зеленого и такого же темно-коричневого цветов. Зелено-коричневого цвета! И давай уже просто примем это, как и то, что я… не сужу. Ни по чем. И ни по ком. Никого и ничего… Ничто! И судима же не буду. Да-да… Да? Ни по перьям… Куда уж там и до высшего и чистого демона? И с четырьмя-то большими черными крыльями с костяными черными рожками наверху и рваными концами перьев с темно-коричневым, почти бордовым и венозным напылением на концах первых их рядов и до середины же вторых, а к последним и вовсе же с отливом полностью и по всей же их поверхности… Ни по шкуре… Черт! Пусть глаза у птиц и карие, и где-то же даже черные, и тут и с ней только разве что последние и обращение же… Но! Сама фишка-то была и не в самом ведь цвете… размере глаз и форме зрачков… скорее в мелкости же их черных зрачков. На фоне и как раз таки бледной кожи и иссиня-черных же длинных волос со стрижкой же «Аврора» – в виде свободных прямых каскадных прядей, распределенных ровно и симметрично прямым пробором. Начинающихся от макушки, с объемной и немного округлой шапочкой, и заканчивающихся чуть ниже лопаток. Скрывающих же густой челкой высокий лоб овального лица с явным же преобладанием длины над шириной… Где и сами челюсти-то были слегка уже лба. А ширина же его, в свою очередь, меньше, чем скул. Когда же высота, наоборот, была им равна… И покрывающих такие же широкие черные брови у прямого носа. Слегка лишь касаясь и длинных черных ресниц. И к радости же всеобщей… как и кузена Итта из «Семейки Аддамас», ведь он точно теперь останется, как и остался одним таким… не доходя же до округленного подбородка. А уж и тем более до полных губ под всегда ярко-красной или ярко-розовой помадой. Всегда. И как на фоне же всего остального… темного или совсем черного… стиль «вамп» – был ее стилем… что в макияже, что и… по жизни… как сочетание же ярких и темных тонов с четкостью же линий!

«Роковая женщина». «Женщина-вамп». «Стерва»… Мать! Не повторение… Хоть и мать, да, и учения! Кхм… И все, да. Этим же все было сказано. Как и то, что ей было сорок два года, а… и с тысячей… да… а будто бы и нет. И совершенно же не потому, что она только выглядела на этот возраст и внешне… а быть ей… и внутренне же, на самом деле… могло как и есть ого-го и иго-го… Нет. Ведь душа же уже не старела. Но и тут же ведь и с ней – да. Ведь хоть она и была достаточно молодая и телом… при одном же росте с моим отцом и с одной же шириной что плеч, что и округлых бедер, с четко выраженной худой и тонкой талией, большими же ягодицами и полной грудью, стройными и длинными ногами, как и руками с длинными же и тонкими пальцами под лишь чуть менее длинными треугольными и острыми ногтями, что и почти же так же все всегда были и под помаду же… но вот душой… где-то там… далеко и глубоко… в ее еще пока имевшейся грудной клетке… явно разлагался ее же портрет, поддерживая тем самым, выделяющимися постоянно химическими желчными, кислотными и ядовитыми испарениями, ее же оболочку. Со, что ни говори, но и стильным же началом, так сказать, компенсируя и перетягивая же на себя все внимание, с преобладанием же в гардеробе вечной классики ч/б: что в рубашках и платьях, юбках и брюках… что и в туфлях и сапогах… И никаких же ведь тебе макси и миди. Никакого и низкого хода. Тем более закрытости же последних и плотности тканей же первых.

А чтобы уж и до конца понять: «насколько все было хорошо для нее и плохо для меня…», если уж и не по всему тому и из того же, что мы с тобой имеем же сейчас выше… про мать учения же было… неспроста. Не просто и так! А все и по тому же Фрейду. Она ведь – училка! И да, прости же мне и в очередной же раз мой же вот такой французский… Бывший преподаватель и ныне же учитель, конечно! И да, именно в таком порядке – в порядке ее же повышения и поступления проблем у остальных: от старших к младшим. А казалось бы, да? Божий одуванчик! Мать учения… Та, кто должна вести и поведет же в страну знаний… В саму жизнь! Научит ей и как с ней быть… Как в ней быть… Как и буквы разные писать тонким перышком в тетрадь… Прости, господи! Но а… «каким именно перышком и из чего (читай – кого)» и «чем (во что макая и без чернил, а ведь какой век-то и год пошел…)»… думаю, не стоит объяснять. Как и разъяснять же жидкую удачу альтернативу и адаптацию к той же все самой чернильнице. Как говорится: «Одно дело – выскребать пером на коже. И совсем уже другое – делать выжимку из нее. И ей же, самой выжимкой, писать». А кто говорил? Я! Ну а что ты мне сделаешь? Я в реальном формате! И да, представь себе, бывший… Бывшая! Вот так не сюрприз! Не стерпели ведь насилия… ее и… физического. Ну и над другими же, конечно… а чего только «ученики и ученицы»… студентами! Она ведь все еще – садистка, а не мазохистка. Разграничивай и… властвуй. А как закончилось? Ну, будет же лучше спросить: «…чем?». Чем и накрылось. А все накрылось… белым мелом в лоб. Студенту. На са-а-амой последней парте… И второго же ряда! С пятью-шестью заполненными партами же до… Если же я, конечно, не ошибаюсь. И мне же еще пока не изменяет память с еще того, можно сказать, что и первого, нормального и полного, разговора-знакомства с их семьей и… с братом. Ее же сыном! А ты что подумал? Не… Не в меня. И не от этого я почти что память же потеряла. Вообще же ведь еще не теряла! Да и когда же она преподавала пусть и недолго, а потом и учила, я… То училась то там, то тут. То и повышалась же – так же. Пусть с последним и все еще в ее же университете… Но уже и без нее! Да и когда же еще только спускалась же сюда… временами… в том-то и там ее не было. И вот, да, тебе тот самый объект и пример из того же самого небольшого процента схожести миров. Хотя бы и в обучении, да? Экономика экономикой, а хоть и переучиваться, как и перепривыкать не пришлось. К людям и нелюдям – здесь. И нелюдям же – там, да… Но вот только и не к программе! Но знаешь, этот ее уход, как и ее же ушли: ни ее же, ни меня никак не умаляет. Ее ведь все еще так же хорошо помнят. И тут без сарказма. Разве с сожалением и скорбью. Помнишь же – и дома. У нее ведь нет разграничения и второго лица. Кое она могла бы еще надевать для карьеры и снимать для семьи. Чего не было – того не было. И по всему же, между прочим, она просто заменила одно другим, растянув лишь одно и на всех. На все! Но вернемся же все-таки к фейлу… Каков размах, а? Сразу же видно – воздух. Что-то схожее же и с Никитой. Но и только лишь: схожее. Ведь Роза бы шла сразу же после него: как у него бы все заканчивалось и стихало – начиналась бы она. Да и не прекращалась бы, если на то пошло! В отличие же все от того же его ветра, она была везде и всегда. По крайней мере, в этих мирах и на этих же планетах. Что же по формуле? Сила приложения на скорость полета… Нет, она же не физик-ядерщик. Но! Физик. В какой-то части высшей и обычной математики… Но и ближе же все-таки к культуре… Физической. Поддерживает же себя в форме. И совсем ведь не важно: как. Как и как именно… Математик! Но и установила ведь тишину – нечего сказать. Только лишь спросить: «И как еще голову пацану не пробила?». Увы и ах… Это и по сей день остается же загадкой. К счастью! Как для него, так и для всех – как ни посмотри. Ведь и он выжил, хоть и… был… человеком… И нам же как-то с этим и одновременно же без этого надо жить… И мы живем. Как и не и уж же, наверное… Как и то: «На кой черт ее так долго терпели?». Пока не грянуло окончательно, конечно! А ведь и до этого сколько же еще всего было… Сколько ударов указкой и линейкой по пальцам… Сколько выносов тел из помещения через стены… окна и двери… Напрямую же и не открывая последние… Своими силами или уж и даже способностью… Сколько… всего! И все же ведь без доносов. За исключением же как раз таки последнего. Первого и последнего!

Когда уже и самому ректору это надоело! Хоть в личное дело и не занес… Как и не передал, не донес во властные и законно-упорядоченные инстанции. Терки с совестью и своей моралью, как и с ними же, но и в разрезе его же жены и ее же гордости, для него оказались куда страшнее морального и психического состояния других. И нет, не гордость – гордость бы зацепила. Там была гордыня! Да и жить же просто-напросто хотелось… Уж не знаю: «кто там человек человеку и в действительности». Но знаю, что вот как раз таки демон и человеку… волчара же еще тот! Еще какой… Ирония: «на грешок и демон снизошел». Еле ведь избавился от нее… Прежде всего и без проблем для себя. А уже потом – и там вроде как тоже замолил. К другу-директору же ее в школу устроил. На полставки. Ну, знаешь, чтоб уж и не совсем ей на поруки детишек-то отдавать. И в ад уж окончательно не попасть, а только ножки лишь… в лаве… помочить. Да. Там – это не верх. Да и лучше же еще направо и налево смотреть. Ко всему. Да и ей надоело, судя по всему – раз и так быстро согласилась. И нет – что там, что… этам… тут не из-за денег. Было бы из-за чего… Забываешься! Не только же и словоохотливость (читай – рото), как и на-все-золотые-руки-мастерство, осталась с ней и при ней. Просто перейдя же уже к другому… И вот только не говори, что удивился такому моему словоблудию, ее переходу по рукам и красным нитям-параллелям в сторону… красных же фонарей! Ладно тебе… Или что, я, как и с той песней, «переняла на себя и заразилась»? Начала петь, отпустив тебя? Но а иначе никак не могу понять – откуда в моей голове ассоциация с той самой преподавательницей-учительницей из затертого же ролика с порнхаба и раздела же «милф». Шутки шутками, а там ведь и в ней – весь спектр услуг. От трассы через пилон и до… шеста. Ведь шеста же, как меня! И… как я. Ха! Сама слабо над собой же не пошучу – никто ведь больно и более не пошутит. Да? Сплетни не сплетни, а одним же внушением сыт не будешь. Ведь амбре-то до сих пор стоит и висит в стенах университета. А уже как и год прошел. Если и не два… Но и не зря же я сказала и ранее: «хорошо помнят». Во все ведь стороны и по всем фронтам… И до духоты. Да и если бы только на словах… Многие же еще и видели сами эту самую сытую не кошку и объевшуюся же не сметаной.

И как бы… если бы я не знала всего этого и не помнила же чего-то конкретного же и за собой… подумала бы, что брат от этого же сбежал. Дети же в ответе за своих родителей! За их слова и поступки… Грехи и пороки. Не наоборот! Стоило бы и мне, да? Да куда я только денусь? Да и приемная, как и примерная же. И авторитет с успехом другим зарабатываю… Оценками, к примеру, да? И в этой же все плоскости. Ничего себе? И такое бывает… Голову же еще и так используют – открывая рот по предназначению, а не назначению… вроде того и… другого… и ора на тех, кто слабее. В виде и морального удовлетворения насилия, плавно лишь переходящего в физическое… Бессильное и слабое… Слабая ведь и на слабых! Надоело же: сильная и на сильных… Как и мне же раз от разу ей тем же отвечать – ведь и им же, последним, пришибает… Ну а насколько теперь хватит школы? И ее же – школе. Будет видно уже после… И да-да: чья бы корова мычала. И не пошла бы я на хрен. Конечно! А ведь и казалось бы… Ее родители, как и родители мо… их… окей… его отца, как и родители Александра, с кеми же она не то что и ростом – возрастом же почти вышла… почти что и выростя же вместе с ними… тоже ведь воевали. И оба! Были лучшими летчиками как в принципе и теории, так и в крылоборстве и практике. Соответственно и лучшими же оттого и летунами в обезвреживании (в лице же отца-демона Вячеслава, тридцати лет) и в оборон-защите (матери-демона Елены, двадцати семи лет). Боролись же в насилии и с насилием… И оба же погибли от него. На той же все и передовой… А она? Мало того что и не искала их, узнав же скорее все это не для себя, а только лишь справки: «Раз все побежали – то и я побежал». Вроде и: «чтоб было – пусть будет». Так еще и романтизирует же сейчас это. Дает цвести и пахнуть! Вновь… И как назло же и в той самой пословице: «За что боролись…». Только с одним лишь уточнением – против чего. И: «…на то и напоролись». Опять, да. И снова! И еще же ладно же, более-менее и в сравнении, если бы это и в таком же конкретном виде были только лишь претензии-предъявы… к тем же все порядкам и устоям, требованиям Совета… к их и законам… к тому же и их стиранию-вытиранию памяти, в конце-то концов… но повторять-то, да еще ведь и так, так еще и со своей отсебятиной, зачем? Ее ж там не было! Откуда она знает, что это была худшая из мер? А почему и нет и лучшая? Ну хотя бы и потому что и не самая худшая. Нет же чего-то одного… Ни в чем! А не решать, как и не судить, могут лишь те, кто присутствовал тогда… И могли видеть же, что бы это ни было и кто бы это ни был, собственными же глазами. Ее же, как и всех тех детей на тот момент, ниспослали. Фактически же – спасли. И чем эти же самые дети теперь за то же и не то благодарят? Да и как? А все ведь и благие намерения, да? Не делай добра… Ага. Не делай и ничего тогда! И тут же, да, пусть же еще и я. Окей. За север и за юг… Но других-то за что? Другие что ей сделали? Вот то и дело, что ничего. Хотя и тогда же да и действительно: «За что боролись…». Тут уже и все ведь равно… Как и верно.

Как и в той же все тюрьме, знаешь: «Что вынесли из урока?». «Свою тушу». Да и еще же с наколками… С «тату», да. А чего и нет, собственно? Никто же так и не обещал и не пообещал, что когда-то и хоть что-то будет легко. И что все же перевоспитаются в один миг и щелк… На путь истинный встанут! «Закончится место на теле – тогда и поговорим». Как и Роза же, собственно. Там – «тату». Тут – насилие… и «тату»! Да-да… Ведь и она с черным дельфином за левым ухом, контурным бутоном черной розы за правым, словно и дважды же на удачу, вместо клевера, и с почти что исчезнувшей черной контурной веткой сирени в форме бесконечности на левом предплечье. С внутренней же его стороны – на запястье и у кисти. Поверх же которой и по кругу теперь уже красовался и черный терновый венок-браслет. Похожий скорее и на срезанный же стебель той же все черной розы, что и за ухом. Но и без бутона и листвы. Зато и с семью шипами… Но ведь и учитель. Всего должно быть, но и понемногу. Ми-ни-ма-лис-тич-но. Ага. Учительница… Скорее и учителка! А могла бы ведь и понравиться Никите… Собственно, как и все обучающее. Но судя и по тому, что он провожает меня, если провожает, только до двери подъезда или квартиры… ее заходя… ее он тоже не выносит. Или она – его и выносит. Они в этом взаимны – в непереносимости-выносимости друг друга.

Да и… кстати! Хохма про обувь дома в американских сериалах или фильмах – прямо же и не хохма вовсе, по отношению же ко мне и… со мной, а моя же тема, как и вся же жизнь. Стоит ли объяснять: почему? И насколько же быстро, как и молниеносно можно проткнуть насквозь и полностью или частью шпилькой в десять, а то и все двенадцать сантиметров какое-то их сухожилий же в частности или такую же, но уже и часть тела в общем… Сломать и какой-нибудь позвонок… Какую-нибудь и кость или ребро… Или пробить коленную чашечку… К примеру! И это же только говоря про твердое и упругое. А уж про мягкое и тонкое я вообще молчу. Да! И такое было. А уж будет… И не такое.

А ее любовь к галстукам? Никите вот прям пламенный привет же сейчас. Как и Грею! Только если в случае же с последним, и в лучшем же как ни посмотри боль еще могла же где-то и как-то мешаться с наслаждением и удовольствием… Эйфорией! На какой-то и секунде же удушения… Или на каком-то же ударе им, как плетью или ладонью… То здесь же и… с ней… Была чистая боль! Где-то же уже было про чистую тьму? Вот… А это – вторая часть. И ее же самое название… И чистая же настолько, что она и не марается ей и в ней совершенно. А все же потому что… Что? Грязная кровь! Да… Да! И не она. А я! Грязнокровка. И не знаю, конечно, всего как было у нее и с Женей… тем же самым все – моим же братом и ее же сыном… но… Хорошо же, что он уехал! Уехал? Ну да! Только и не сам. А я и его же сама: уехала. И… Как знала же!

«Женщина с иголочки». И с их же сталью вместо костей… Со сталью и вместо же всего: стержня… тканей и… крови… Что в жидком да что и в твердом, газообразном состоянии… И в расправленном или же нет виде… Вместо и нормальной же радужки глаз! Вместе и в смеси же с хлором… Будто и робот же в коже. Еще и нестареющий же, ко всему. Хоть и с душком… И не душки! Похожим на сгоревшее и обугленное, но и вместе же с тем и затем же смоченное, влажное дерево… С налетом пыли и пленкой плесени… Почти что же и сыр. Что с плесенью! Только она и не деликатес. Обычный сыр и… разве что снаружи… и… на выкинтош! Хоть и «демонесса» же! Лишь красивая оболочка… Как прикрывавшая, так и прикрывающая же ужасающе… гнилую труху! Что-то похожее же и на леса из кошмаров… Где в ночной мгле светишь фонариком на стволы их деревьев… А они же: один – хуже и страшнее другого… С раскуроченными дуплами и, что ни говори, распятыми ветвями… А и где-то между еще у них есть и дырки-глаза… Пробитые дятлами… Разных форм и размеров… Как и с различным же их наполнением… И ладно же – где и просто та же самая все труха… А где же есть еще и черви! Вот… Так и тут. И с ней. Накренившийся же, почти что и упавший черный ствол… Но отчего-то все же еще и продолжающий стоять на своих двоих корнях… Видимых! А там и десятке же, сотне… не то и тысяче же и корней… На целой корневой системе! Вцепившейся же намертво все в ту же самую черную, пропитанную задолго до кровью и по́том землю… Моими же все кровью и по́том. И это же сейчас не лицемерие и себялюбие… Тем более скромность. Факт!

И скажи же мне теперь: «Что такое хорошо, а что такое и плохо? Что за здравие? А что и за упокой?». Ведь она же мне этого не скажет и не расскажет… И никому же ничего она не должна! Тем более – и в этом же конкретном разрезе. А что уж говорить за родителя и учителя. Ведь в ее же собственном разрезе и понимании все понятия менялись местами. Но и что же все-таки интересно в этом – вставали же тут же и на свои. Но и не переставая противопоставляться и сравниваться же при этом. Ведь как ни крути, а как и разным людям – место найдется и такому же конкретному понимаю вопроса. И где все лишь так, как оно написано. Как слышится – да так и пишется. И между строк где пустота. «Белое – лист. Черное – текст». Все! И нет никакого тебе светло-серого у и рядом же с первым, как и темно-серого же у и рядом же со вторым… И только же лишь после лишь периодически повторяющихся же встреч и только в воспитательных целях с ней я поняла это. Как и то, что с ней же я вдруг всячески переставала поносить… Егора. И да, только лишь с полноценным появлением его же в моей жизни… До же этого… Стоило же ей только закончить и начать ему, как… бац!.. и это же все, что было с ней не улетучивалось и испарялось – уравновешивалось. И уже же она не казалась мне таким уж прям всем из себя монстром. Если и говорить все еще за боль и ее синхронизацию. За переход ее же из моральной в физическую… Не обратно. Где вот как уже и он не был монстром… За забиваемость и одной – другой. Не спасает, а… перебивает. Моя. А ее… Тоже ведь, наверное… Правда, вот с чем конкретно связана ее боль и в отношении же меня? Ее слезы… Крокодильи же, разве что… Не хуже, чем и у самого же Влада. Хотя и там же и с ним не все так гладко и однозначно… С Розой и в ней же даже, в сравнении или не сравнении с ним, поболее же от крокодила как было, да так и будет… Но интересно же все еще и до сих пор! Не могла же она… и меня… вдруг с ничего… пожалеть. Или это мог быть тот самый «медовый месяц» между периодами же насилия? Когда насильник-абьюзер, теряя ненадолго жертву из виду, после и все того же абьюза над ней, чувствуя или нет свою вину, тут же стремится ее же себе и вернуть… Вряд ли. Ведь с ним-то, и как раз же в этом конкретном моменте и более-менее, все понятно. Что и ничего. Да и кто же хоть раз, и неважно же в здравом, не здравом уме, твердой, не твердой памяти, но и брал же погонять его пальто ни разу же до этого не нося и хоть чьих-то, не своих, других тапок? А вот с ней… Она же в процессе все тоже насилия-абьюза кажется… таким настоящим ужасом… и не на крыльях ночи… наяву… что…

В общем! Только представь… Пересчитываю я все углы и твердые поверхности… всю и мебель… квартиры. После очередного же «неуда», «удовлетворительно»… «прогула» или сна на уроке… паре… «не поведения»… После и невозможности же выучить без нее да и как с ней же ее же все предмет… И ее непосредственно же вызова! Она же тратит свое время на меня… Так еще же и дважды – ведь еще и объяснять, разъяснять мне что-то затем должна, чтобы и прожить хоть какое-то время без меня и моей же не учебы спокойно… Ведь и «как, в конце-то концов, можно, действительно, это не понять». Она же это все понимает! Что-то же и от обучения пользованию телефоном старшего поколения младшим… и ответной же реакции первого на ту же самую фразу выше в виде: «Да я же тебя есть с ложки учил(а). Расскажи же мне теперь – как эту железяку можно не понять». И наоборот… Да и, кстати, по ложке… Еще же одна причина… После очередного же ее неудачного приготовления… чего-либо. Там ведь и правда порой было трудно точно определить, понять и принять, что именно… находится в это как никогда же черном ящике… это такое. Каша? Суп? Да и как поймешь… теми же все вкусовыми сосочками… О да! Пригодилась же таки реклама… К горю же лишь только ли, счастью?.. Хотя и после же «надаивания» жирафа «радугой», «полетов» от энергетика, «слонов», «котов»… везде, причем… и со всеми же… всюду… и прочего такого же и не… казалось же, но и только лишь казалось, больше и большей же наркомании по телику не будет… Ведь: «но». Кто-то вновь забыл покреститься в моменте… И это я! Как и всегда, собственно… …когда и все же либо дюже сладко, либо и гиперсолено… Правильно – никак! Но лишь же и попробуй сказать ей об этом честно и в лицо… Пострадает же уже твое. То бишь: мое. Ну и твое… да… наше же! Вместе же и с телом – при проверке «устойчивости» и «выносливости», «выдержки» той же самой все мебели при встрече же со мной. Дерево с… деревом. Ха? Ага… Кто победит? Устоит, выдержит и окажется же куда более выносливым, чем и тот же все непротивник? С приложением же к столу головой и лицом после и хорошей такой затрещины и по инерции же победит же… он. К полу ей и всем тем же телом – аналогично… А! Ну и, конечно, и в качестве же еще бонуса и как никогда же и нигде поощрительного приза – еще и стулом, от щедрой души и с барского же плеча, как и весьма же и легкой руки под такие-то несложные дела, сверху накроет. И не она. Все так же – по инерции. И по пути же падения. Ведь толкнут же в спину. Споткнулась-упала-очнулась… Кхм. И не один раз. Для точности! Да и тут же как бы… что ребенок, что не… что воля, что неволя… все равно! Но и было же все же… занятно… объяснять потом преподавателю женщине и по хореографии школьному же кружку танцев, что: «Я не могу заниматься потому, что упала… после того же, как моя мама меня же толкнула… и после уже чего сверху же меня еще и стулом накрыло, представляете… Хоть и не столом, да?». Ведь тогда же еще и «насилия», «буллинга»… а уж и тем более «абьюза»… как таковых же… и в речевом аппарате большинства… не так и много было… Да и вообще же почти не было… Даже семейных! Тем более и старшего поколения. Да и сейчас, чего уж там, их нет… Так чтоб и… нормальных – понятных, и не принятых же еще раньше как и «само же собой разумеющееся» и «у всех», всем… Не было, не было и вот опять, прям. Конечно. И она же еще так на меня посмотрела… но и все-таки же не спросив: «Тебя дома бьют». И да, что еще же более занятно – вопроса же как такового да и как знака же так и не последовало. Ну а риторика, как и все затем, была лишь взаимна. И все! Но и что кстати, вот, наверное же как раз таки и с этого момента и началась пора моих «полетов и падений». Благо еще – и не прыжков и вскрытий… Ну, разве что и в лесу. И оленихи… И хоть где-то же женский род и их же окончания прорезались. Нарисовались… да… не сотрешь! К худу или добру, м? Хотя попрыгунчики и лизуны мне нравились. Пусть и за них же тоже прилетало. И знатно… Когда же они и сами уже прилетали. Но и кто ж знал, правда, что рамы и вазы бывают такие ценные? Ценнее же жизни и здоровья… Моей и… моего. А потолки, вместе же с ними, так хорошо прилипают… И к ним же все так же хорошо прилипает… После подбрасывания и соответственно же прилипания к ним каких-нибудь и… глаз Деда Мороза… ну и к примеру! Было прикольно и… еще какое-то же время после. Правда, потом же… лишь только больно. Но ведь и на что и кого же еще, кроме и всего же вот этого, нужен балласт ба-ла-а-анс… м… а рав-но-ве-сие? Но и вернемся же к «пересчету» и самому же его виду. Сначала… аверсом лица и тела. Потом… реверсом. И вдруг же неожиданно… оп!.. и вопросительная боль в моих глазах находит ответ в ее. На какую-то секунду… Да даже и долю секунды. Ведь как она появилась – так почти же тут же ведь и исчезла. Будучи спаленной, али нет. Но и только же и сделав, что и вылившись мне и в меня же еще большим ужасом и сильнейшей же… собой. Как и двойной: ее и моей. А там и тройной! За то, что, и уже наверняка, увидела же все это. Сначала же она, потом и я… Глазастая же. Да и никогда ведь не откажется добавить, так еще и слихвой. Хоть за кого и что. В одном же все флаконе и ударе!

Но ведь она узнала… и узнает же… периодически… до сих пор! Но вот только кого или, может, уже даже и… что? Не себя же ведь, так точно. Да и не меня! Но и кого бы или что бы еще она… и жалеть же вдруг, да еще и так… стала? Егор же… так не делал. И да! Не получилось. Прости… Как и более же не сравнивать же их. Но остались же все еще у них и их точки соприкосновения. Вот и у меня – осталось и осталась же к ним не парочка, но и все еще вопросиков. У него и от него же ко мне все шло – одним сплошным и насильно-моральным потоком. Когда же у нее и от нее же ко мне, как ты уже и понял, физическим. Да. Все так, но… что же я еще хочу донести? Тортик! Или скрипку производства же «Бред»… и все же. Узнавания же там не проскакивало. Да и не проскальзывало… Насколько я… и могла же… видеть. А и точнее же, не видеть. В глаза же еще пока и долго не смотрю. Стараюсь… во всяком случае и до сих пор… как и по возможности же уже и разучиться, но… да. Не всегда и… получается. Тоже, да. Но и… бывает еще в моментах, скажем так. И на старуху бывает проруха. Иногда. Если и уметь же для начала терпеть… и ждать… как звезда. Чаще не в ее и смотрю, чем и не в его и не смотрю! Со вторым же все-таки чуть проще, но одновременно и сложнее, ведь я же все же еще вижу в них себя. Его… и… нас. А в ней… лишь ее. И как она – со мной. Во мне… И как она же все же – я. Не хуже ведь и той же все «черной старухи» из «Астрала». А кто и хуже в этом и из них? Скажи же мне уже и сам! Я же вот пока не знаю… Может, и… я? Ведь это я же между котом и мышью в «Том и Джерри» всегда выбирай собаку, а вдруг это и я же – мышь?..

****

– Какого черта ты приперся?! – Шикнула женщина, сильнее сдавливая горло парню и тем самым буквально вдавливая и продавливая в его шею свои тонкие пальцы с острыми матовыми ярко-розовыми ногтями. Почти что и прорезая, прорывая ими покрасневшую сейчас как и ни с кем же иным плоть. И готовая же вот-вот промять им же самим дверь. Но и сначала сломать его позвоночник его же рюкзаком, впившимся всеми черными металлическими замками, молниями и тканевыми же ремнями в кожу спины.

– Поздороваться… – хрипнул рыжий. – Приехал же вот… и думаю… «надо к маме зайти… перед тем, как и папе-то показаться… ну… по возрастанию ума и…».

И, не сдержав улыбки от ее же потерянного и одновременно обозленного взгляда, решив же не рассусоливать все это дело дальше и довести же прям сейчас и здесь ее и уже до яростной кондиции, перед смертью же не надышишься, а насмеяться все же хочется, как и не дав же себе передумать, поцеловал обе ее кисти по очереди. Сплюнув же от этого почти тут же и куда-то же на пол, цепляя ровно такой же коврик, что был перед дверью с той стороны, и чем-то же вроде плесне-пылевого шарика, но и как настоящий все же и пока что джентльмен – не на ее ноги и не в лицо. Жаль вот только что она, и как кроме же рычания, этот его жест «доброй воли» никак не оценила:

– Какая я тебе мама, сволочь?!

И тут же откинула его в сторону гостиной. Недалеко же правда и не до конца же докидывая, оставляя его пока еще в светло-бежевой прихожей с белым потолком и бежевыми с золотыми нитями-вставками обоями. Заземлив же куда-то и в угол стены и белого гипсокартонового проема у темно-коричневой деревянной тумбы с такими же округлыми ручками и на небольших ножках, по которой парень и скатился на пол из светло-серого ламината, сплюнув уже и на него слюно-кровью. Пошатнув же собой еще и белые небольшие пластиковые вертикальные рамы для фотографий на ней и средних же размеров хрустальную вазу с одной лишь связкой металлических ключей в ней. Которые он приметил, но так и не успел да и не особо же старался рассмотреть: сначала будучи в полете и лишь боковым зрением, а после и слегка приподнявшись на корточки, но и все так же видя же все смутно и размыто. Знал лишь, что они по итогу не упали – ведь почувствовал бы это, как и их на себе. Хорошо же тряхнуло им и черный настенный торшер с круглым глянцевым плафоном из-за которого и лишь пробивался в прихожую белый холодный свет, не имея иного, как и окон же в ближайшей доступности. Но и как все прочее здесь, включая же черный глянцевый выключатель в одну кнопку, расположенный рядом с самим источником света, он остался на месте. Как и затмение же солнц на небе и как ни странно его же обращенные и любимые – ее глаза. Что Влада же вновь и знатно же повеселило. И он даже на это дерзнул пустить смешок. Но тут же и вновь притих, словив чуть более гневный взгляд Розы в свою сторону, расценив же его никак иначе, как кроме: «Если ты сейчас же не угомонишься – уйдешь с таким же плафоном, а и точнее фонарем, и уйдешь же в прямом смысле». И ведь ладно бы еще, если бы и с одним-то таким глазом и остаться. Но вот уйти? Да еще и так рано? Этого ему не хотелось однозначно. Ведь он только-только недавно разогрелся и не для того же, чтобы так все резко обрывать и прекращать. А уже и потом из-за того, что и никакая регенерация ему бы уже не то что не помогла – не спасла и не вернула.

Несмотря же на всю и молочность, воздушность и легкость, светлость прихожей – встретила же она его, как и приняла не тепло. Но и не холодно. Что в том же, что в ином случае заранее же ничего не пообещав. Вот и он же не особо и расстроился. Да и явно же все больше та подстраивалась именно под хозяйку, как и тот же ведь самый питомец. И даже не столько за счет все того же темного плафона с выключателем, как и самой же темной мебели в виде все той же тумбы, бордовой, обитой такой же тканью изнутри входной двери и деревянной лестницы в цвет же первой, встроенной в стену и ведущей на второй этаж грубыми широкими ступенями, что находилась же перед глазами Влада и по правую же сторону от входной двери и самой Розы, сколько и само же гостеприимство этого дома в принципе же хромало – его, как и никого же, тут и в принципе же не ждали. Да и что еще не собирались же и никак скрывать. А уж и тем более и в оборот – как-то по-особенному же и встречать дорогого сердцу гостя. Совсем ведь не дорого да и совершенно же не сердцу, его ведь нет. И куда уж там – и не гостя же вовсе. Да еще ведь и из кухни дальше по коридору веяло чем-то вкусным. Только-только разогретым, если и не сготовленным же на скорую руку. С легкими нотами белого сухого вина и тонкой дымовой завесой сигарет с яблоком. Что как раз таки и добавляло же ему еще и сверху же очков как к частной, так и к общей же нежелательности. А как бонус и к проходке же по всем граблям за раз и выведению же ее им и всем же сразу из себя – он оторвал ее не только от какой-никакой готовки, как и самой же трапезы непосредственно, но и от принятия водных процедур после пробежки. Женщина же перед ним, как было видно, только забежала домой, не успев толком не только и переодеться. Будучи облаченной во все еще слегка влажный и запыленный черный тканевый спортивный костюм с ярко-розовыми полосами по бокам, состоящий: из кофты с капюшоном, расстегнутой до середины груди, спортивного топа и штанов на таких же завязках и с резинками же внизу, и в розовые кроссовки на толстой черной подошве с уже подсохшей на них грязью. Но еще и привести же себя так же в порядок. Так и не оправив же свои всклокоченные черные длинные каскадные волосы, затянутые и утянутые сейчас на затылке в высокий хвост, утянувший за собой, казалось, и скулы. И если же еще не к темечку, то к макушке, а там и к самому же затылку точно. Плюс ко всему же еще будучи заостренными и вытененными темным корректором. Вместе с ее же болотными глазами под густыми черными бровями и темно-бордовыми перламутровыми тенями на веках. С прорисовкой так же четких черных стрелок по линии черных же длинных ресниц. Покачивающихся сейчас почти в такт золотым и тонким большим серьгам-кольцам и скрывающих время от времени сощуренный и устремленный на Влада внимательный взгляд лишь с толикой отвращения. Когда же ее же полные губы под ярко-розовой матовой помадой были же им прямо-таки и полны. Вместе и с треугольными же ногтями в тон же им, готовыми уже и прорвать кожу ладоней – настолько она их прижимала, сжимая в кулаках. Но и все еще держалась же до последнего и победного, решив, видимо, сначала все же закончить с ним, а там, может, и делать более ничего не придется, тем более с собой.

– Ну как же… Софии! Или… еще кого-то?

– Зат-кнись! – Процедила по слогам темноволосая и вновь подняла его над полом, но и только на этот раз стискивая же его горло воздухом в виде и двух невидимых рук. – Не смей произносить ее имя!..

– …не в суе! – Хохотнул уже и чуть громче Влад, паря уже и под самым потолком с распростертыми же, что крылья, руками. Которые он так никак и не мог раскрыть, что и из-за самих же ее рук, окольцевавших его не хуже и все тех же змей хоть и из воздуха же состоящих, что и из-за него же самого, заполнившего и заполняющего же до сих пор собой не только и все же помещение, но и почти полностью же запарировавшего и запикировавшего его энергию и полностью же заблокировавшего его способность, которой пусть по-хорошему и взяться-то же было неоткуда, ведь как земли, так и цветов поблизости же никаких не имелось, но и все-таки. По крайней же мере он и знал на что, куда и к кому шел, оттого и не сильно же запаривался по этому поводу, стараясь еще и в этой ситуации найти для себя плюс, как в том, чтобы по возможности же продолжая совмещать пусть уже далеко и неполезное, зато же в отместку и все еще приятное при близком же подлете все к тому же потолку сбивать как можно больше побелки – себе же на радость и ей же на гадость. – Чье? Той, которую ты пожалела? Пусть и на свой же лад и с добротными же все кавычками… Или уже и той, которую не?.. Нет! Не отвечай. Разницы-то нет… Хотя нет! Стой. Вторую-то я как раз и назвал буквально же и только что… Но спасибо, что отнесла меня к первой группе. Хоть и скорее же даже сберегла мебель, не так ли? Но я бы не отказался и от второй… Так, знаешь, проверить: «какие кровавые аттракционы ты и именно же ты и ей предоставляешь… каждый же… не божий день… а и точнее вечер».

– Откуда?.. – секундное смятение, и с губ Розы срывается злорадный смех. – Встретил уже… сам, да?! Учуял…

И дотянув улыбку до оскала, швырнула его уже в саму гостиную, припечатывая к большой картине темно-синего моря, бьющегося о серые скалы и сливающегося с точно таким же небом, в позолоченной прямоугольной деревянной раме, висящей горизонтально и над камином, выложенным белым кирпичом, а после же и к нему самому. Почти что и тыча же парня головой в уже обугленные темно-коричневые бревна и черные угли – в самый же что ни на есть центр ало-рыжего пламени.

И если прихожая не грела своей молочностью совсем, редкими же своими темными вкраплениями, как и акцентами только еще же и больше холодя, то гостиная уже морозила не на шутку, будучи выполненной только в синих тонах. И хоть и напоминала собой скорее море, но и с явно же пониженной температурой воды – с преобладанием в ней куда больше и более темных, нежели и светлых оттенков. Проецируя таким образом и на себя же тот самый холст, но только и без рамы и в масштабе самой комнаты. Где словно бы и волна накрыла ее, обдавая белой морской пеной стены и потолок со встроенным им же под стать светом в таких же и пластиковых плафонах. После чего и ударилась оземь – ламинат пола и дерево небольшого стола со стульями. Оросив уже самим голубым, ко дну темно-синим и почти что черным потоком из бездны, кожаный диван и два кресла к нему. Зацепив по дороге и лишь слегка средний круглый ковер с высоким и мягким ворсом под ними. И мелочи на каменной полочке над камином: в виде тех же белых пластиковых вертикальных рам, но уже и средних размеров и разные стеклянные фигурки дельфинов от мала до велика. Количество и качество же которых Влад так достаточно и не рассмотрел, но и не как же в случае с прихожей, ведь хоть мельком да их и заметил. А после и услышал – ведь в противовес же опять-таки той комнате при входе она их все-таки им сшибла. И хоть не было пока понятно: «все или только их часть?». Но вот что уронила и почти что разбила – точно. Приложившись же его телом слишком сильно. Но и не особо расстроившись по этому поводу – ведь в ее же случае почти, как и чуть-чуть не считается. Тем более, когда же еще держа Влада правой рукой, левой она тут же все вернула в прежний вид и на свои места.

– …Полгода прошло, а все как было, так и осталось… Запретный плод все так же и до одури сладок, м? Пусть уже другой… Но и как обычно: «не-е для тебя…». Как бывает-то, однако… Надеются все, надеются на лучшее… и в свое время… а тут вдруг… на вам!.. и вернулось же худшее… так еще и чтобы все только испортить раньше него…

– Раньше… – покривлялся парень и горько фыркнул. Но и не от самой эмоции, а скорее и от той самой горечи – горечи тухлой и влажной земли. Двойного же древесного удара: выжженного мокрого и сухого. Как и кислоты же вина. Осевших вдруг в гортани до невозможности гадким осадком. – Время-то как раз таки пришло! Пора бы уже… и мне… лично выступить… да тем же самым Данко – осветить, так сказать, путь… и не видящим же до сих пор ни черта… как и демоницы же… в темноте… ее-твоей души!

– Не тебе это решать! И не мне же тебе об этом говорить… Все-то ты знаешь. Все такой же рисковый… но и недальновидный. А насчет Данко… Своим, что ли, сердцем? – Ее резкий рывок. И он тут же скрючился, хватаясь правой рукой за левую же часть груди, накрыв ей лишь крайний след все той же невидимой руки, где тот самый же орган и находился. Но как будто и мог сдержать то, что не было видно и физически же ощутимо, тем более и внутри – как цепляться и держаться же буквально за воздух. Но и что было как раз таки ощутимо и внутри, сдавив же его мотор так, что и вот-вот же готовясь превратить его в сухую скукоженную мякоть фрукта, выжав из него и весь его сок. – Злодей становится героем? Надо же! Интересное зрелище… Но глупое и неоправданное… Без-на-деж-ное, Владислав. Как и ты сам! Безнадега безнадег…

– Но… и не твоим же! Если оно… у тебя еще есть… конечно… – прошептал рыжий. Не столько еще и чувствуя, сколько уже и именно же ощущая, как начали тлеть концы его волос, как течет лоб и как сердце же просится наружу, выдавливаясь изнутри, готовое уже и пройти сквозь ребра как через мясорубку, чтобы только больше не мучиться и не мучить же собой его, – …и было… хоть когда…

Вновь резкий, но уже и подлет от пола и он влетает в стену рядом с камином. А Роза спокойно садится на кресло перед ним, сжимая кисти рук в кулаки перед собой, водружая же их локтями на свои колени, и тут же утыкается в них подбородком.

И все бы ведь ничего. Спортивный костюм и кроссовки. Убранные волосы. Занимается спортом. Поддерживает неплохую форму для своих веков. Это видно. Но ведь как и то, что это была необычная пробежка. Хотя бы и судя же по тем же все сережкам, что и никак не мешали же при беге. В отличие же все от тех же волос. И пусть же это не такой спорт, как волейбол или баскетбол к примеру, где бы ей их вместе с мочками, а там и самими же ушами просто выдрали. Но и все-таки же: спорт. Где она побоялась за волосы, как и за обычную одежду, но зато не побоялась за косметику и украшения. Совершенно же продуманная и обдуманная пробежка. Обоснованная и завлекающая. И не столько же из-за самого спорта. Сколько и не из-за красоты. Скорее же, как обычно, совмещая приятное с полезным. И со своими же видами. Целью. И всеми же средствами. Будто бы и хоть когда-то и где-то, с кем-то способными оправдать ее. Способными и сделавшими же это – в ее же опять-таки случае, к примеру. Что понял, как и узнал, но и только уже знатно позже сам Влад – сначала успокоившись и зацепившись нюхом, а после поймав целиком и глазами ее уголки же губ. Что были и куда темнее, но и не от тени, и багровее, чем та же все ее розовая помада. И ведь ни черная тушь, ни бордовые тени с черной подводкой не мешались с ней – она не потела и не плакала. А если же и дождь вдруг внес свою лепту и что и подпортил, то – то уже высохло или стерто. Как и в случае все с тем же костюмом и кроссовками. Значит, не ее. Но и не чужое. Другое. Да. Но отчего-то же и такое знакомое. Близкое. Будто и недавно, совсем ведь недавно что-то похожее он поймал напоследок и от Софии. Ментально же и по заданию – ее заданию! Всего, конечно же, не рассмотрел – не успел. Под конец же их беседы уже было. Но причину вызова помнил. И даже ей подсказал. Как и помнил парфюм, будто бы и энергию, что буквально же и въелся не только в кожу, но и саму кровь от столь частого использования. И по которому если нельзя было определить, а даже скорее именно же потерять средь других, то как минимум же выследить и вычленить. Слишком ведь редко, оттого что и резко используемые да еще и в смешении, хоть и все же еще не взбалтывая ноты зеленого яблока с апельсином и в одно. Как и в одном.

Темноволосая же сразу же заметила его напряженно-внимательный взгляд на себе, но и не придала этому никакого значения, как и никак же особо не отреагировала на такое конкретное же если и не сталкерство, то палево с его стороны, только лишь сомкнула губы в тугую полоску и сузила в неприязни глаза.

– Никак не угомонишься, да? – Усмехнулся Влад и тут же скривился, сдержанно простонав как только откинулся назад и коснулся же затылком стены, только сейчас же почувствовав саднящую боль от пробитой головы. И сразу же направил внутренне и только же в это конкретное место поток своей энергии, не трогая же в этот раз только «тату», чрезмерно же более не тратя и так почти что уже скудный их запас, истратившийся же ранее и куда больше на запал, начиная потихоньку залечиваться. И смотря же глубокими черными глазами с белыми же кольцами по краям прямо в глаза же Розы напротив. Которая опять-таки и бровью-то особо не повела – не только и на его «пугалку», что еще ведь и не выросла, но и на его самодеятельность, хоть и без ее же разрешения. Но и без вмешательства, надо сказать, как и противодействия. Позволила же, так и быть, сделать это. Отчего и нет? Вечная игрушка! Ее ломаешь. Она же, еще и сама же чинясь, спустя время снова как новенькая. И снова же готова для игры. – И почему бы вот их так не истязать, как ты делаешь это с ней? Да. Пусть же хоть где-то мне не будет стыдно за то, что мне плевать на них и не плевать же на себя, ведь мне и не плевать на нее, в таком случае. Да и ты ведь не убила бы их – все из и по тому же, опять же. Что? Так весело бить битого и почти что… труп? Наверняка же поддается и не отвечает… Не залечивается и не лечится… Твою же мать, Роза! Как ты все еще не поймешь? – Сорвался вдруг он, ударив ладонями, сжатыми в кулаки, по полу. Но и тут же как и ранее, так и в принципе же женщина никак особо не отреагировала на него. Разве что только метнула цепкий взгляд в те конкретные же места его приложения, проверив же их целостность и отменив пересчет его костей, как и зубов еще на какое-то время. – Твоя распущенность ни к чему же хорошему, как и плохому не приведет! А приведет же как раз таки – ни к чему и… наконец. Да! На-ко-нец-то… Ведь как тебя отпустили и в прошлый раз – в этот же уже…

– Как мило и… неумело же ты переживаешь за меня! – Фыркнула темноволосая. И только теперь, казалось, прямо-таки и максимально же ожила за все же то время сидения в одном положении и на одном же месте, не только и когда же ее ровно выщипанная и покрашенная черной краской правая бровь взметнулась вверх по прямому и без единой морщинки лбу, но и когда же она сама и всем же телом двинулась ближе к нему. В то же время же как просто темная, его и левая – опустилась и исказила же все его лицо на манер: «Серьезно? Я не об этом вообще говорил». – Или умело и… за нее? Хотя… Какая разница, да! Мы же обе этого не стоим… Обе же недостойны! Да ты и сам же это прекрасно знаешь. Ну а если вдруг и что-то же нет, то вскорости… и поймешь. А насчет этого… – тут же она спокойно подтерла кончиком большого правого пальца уголки губ и выставила его перед собой и им, чтобы и он смог увидеть на нем слегка розовые, но между тем и темно-красные разводы не только помады, – …что поделать! Ну вот нравится мне загонять и пить их именно так – еще на адреналине и… вспарывая же напряженную кожу. С хлопком! Как открывать-откручивать же крышку от новой бутылки гранатового сока… или вынимать пробку и из… виноградного вина. Ведь и только там же и с ними хоть в чем-то же ты был не прав, да, действительно: «бить битого и… труп». А без это же… та-а-ак скучно. Не бегать… Не давая же тем самым им и понять, что им некуда бежать. Негде и спрятаться… И что я же их везде настигну… А после… Не исполнять и не настигать… Ну тухло же! – И развернув вновь кисть уже только к себе, начала слизывать все капельки языком, сладко и сытно причмокивая губами. – Да и не мне же тебе это все и рассказывать, правда? А Софа, как ты уже наверняка и хоть что-то же понял, не труп… Да и ты же ее сам видел! Подает же еще голос… знаешь… периодически. И не только же со стоном и… боли… Вместо и того же, чтобы уже полностью отдаться, не сопротивляться и упасть же сразу и замертво, как подобает все тому же опоссуму… и перед хищником, который ведь его – что так, что этак же сожрет… Но куда же нам и без этого – концерта одного актера и… все для него же самого? Перед тем же, как я же дам свой и… для себя. Лишь немного же, совсем чуть-чуть смилостивившись… но и не ради же все еще имеющейся у нее под кожей несгибаемой неваляшки… а ради опять-таки ее и надкожного понимания и принятия, что это все бесполезно и бессмысленно… ведь и имеется же еще лишь для того, чтобы она же с концами лапки не сложила и ласты же не склеила… да и не издохла же совсем! Без недогиба с моей стороны, как и перебора-перегиба же с ее, в рамках же все еще свободы и приличия – чтоб самой же мне излишне не расслабляться и ей же не лезть лишний раз и куда больше же на рожон… В отличие же все от тебя! Даже не думай ей что-либо ляпнуть из этого да и в принципе, ты понял?

– Если ты о ее задании, то уже…

– Ой, прекрати!.. – Рассмеялась женщина, прерывая чуть ли не победоносно-горделивую за себя речь парня, и вызывая же тем самым его смятение и немой вопрос. Да и сразу же два. Ведь кончик его языка обдало как никогда и не у нее слишком уж приторным, сладким и даже переслащенным белым виноградом. Словно и самими же гранулами сахара и лишь со вкусом же ягод. При том же, что он ничем же еще пока не обжигался, чтобы и так залечиваться. Но и, видимо же, вот-вот мог. Из-за чего уже даже и напрягся, готовый ко всему, после и такой-то внезапной помощи врага, а уж и тем более его лжи, ведь и она была для поддержания и все еще жизни в игрушке. – Итог задания не зависит от знания же о нем, тебе ли это не знать… Да и если б было все так просто… И остановить, как и наоборот заставить их что-либо сказать, как и сделать можно было бы лишь произнеся «суицид» или «суицидник»… как и в нашем же конкретном случае… Мы бы так хорошо и свободно… припеваючи… зажили! И пусть же и не со всеми… Но факт есть факт! Да и я же все же ее куратор… Мне по долгу службы положено, скажем так, перепроверять данные перед тем, как доверить их ей… Но и ведь не более!..

– Договаривай уж… и давай без напускного… «… как и не менее», – сощурился рыжий, возвращая себе же вновь и почти что свой цвет глаз, ведь и взглянув же на нее еще из-под темных бровей, дав же ему тем самым стать и с примесью же коричневого и настолько, что и сделал же скорее сам коричневый и лишь с примесью же янтарного. И как ни иронично темнее же, чем и при обращении – ведь и без всяких же колец на этот раз. – Зачем ведь еще перепроверять и перед ее же самым исполнением, чтобы потом же и еще раз, но уже и просто проверить и за ней, и только же после всего этого отправлять? Дважды! Ты так себе не доверяешь или?.. – Гнетущее молчание, повисшее в комнате затем, на мгновение же почти что и заставило Влада нервно задергать глазом: сначала одним, потом и другим. И почти что и приблизило же к тому, чтобы и начать уже стучать ногами. И не только же потому, что так и не успел реализовать этого ранее. Ведь и опять-таки, не совсем и ранее. И как никогда же иронично – уже дважды же и за день! И в одном же почти и том же – в правде. Но вот только если там и та пусть и под конец и не на словах, но и все-таки же созналась – дала же знать, хоть и минимально и что лишь что-то не так. То вот с этой и тут! Мне же и крышу сорвет быстрее, чем она хоть как-то проявит и спалит же себя, так же во всяком случае думал он. И пока же все больше и дальше, глубже проваливался в трясину ее глаз, полностью почти что уже и поглотивших зрачки. Давясь же уже сыростью и плесенью, почти что и чихая пылью, заглатывая же эту жижу комьями грязи с травой. Почти же что уже и будучи же готовым коснуться дна там, где его и в принципе-то быть не должно, но и вовремя же понял вдруг и в моменте, что это вовсе и не дно. Это зрачок. Два черных зрачка! Что и вдруг же как никогда стремительно начали увеличиваться в размерах. Будто и чтобы только вытолкать же его наружу и поверхность – лишь больше ничего не увидел и не узнал. Ведь она сглотнула. Разжижая и распределяя же тем самым окончательно и все же капли крови по составу – и все же в энергетический центр! Сглотнула. Конечно. Ее ведь накрыли сытость и удовлетворение. Эйфория! Да и так, что уже же и он и вновь не смог сдержать улыбки от своих же все и как ни посмотри, а все же и правильных умозаключений. Бьющих же наповал ее возраст и вот-вот начавшуюся бы, если бы и все было по людским меркам, менопаузу. – Ей!.. Настолько крутая, что не доверяешь ей ее же выбор стороны? Тебе не кажется, что ты слишком много на себя взяла в своем долге службе, и я напомню, исправительных работ?! Работ-над-ошибками, учитель! И, да, конечно, я все прекрасно понимаю… У вас свой взгляд на образование, обучение и… все дела. Свои и средства в достижении поставленных целей… Но смысл их не в повторении самих ошибок, а как раз таки и правил на недопущение повторения их! Серьезно? В одну и ту же реку? Так еще же и право голоса отбираешь, своим заменяя… Ты хоть знаешь, что с тобой Сергей сделает? А Совет?!.. Второй шанс они ей дали… Логично! Чтобы она же дважды и проверяла… Извиняюсь! Перепроверяла. И ты! Ударила раз… Дала оживить. Ударила два… Добила. Охиренный морской бой! А где же трех и четырехпалубные фрегаты?

– Как мы заговорили!.. – Осклабилась Роза и медленно покачала головой, в том же ритме еще и аплодируя. – Ой… Алешка, ты… Алешка! Герой… Богатырь!.. Давай с тобой договоримся, Алешка… вот как только Добрыня все проссыт и Илья же ни на что вернется… ты же хотя бы, не будучи же жидом, как и еще же вслед за ними, отправишь весточку с гонцом… с поля-то ратного… да и для ворога, супостата окаянного… что эдак пробил-таки ему час… – и для еще большего же вида, как и картины интересующейся временем закатала левый рукав кофты до середины же предплечья, демонстрируя тем самым и ближе не только свое черно-белое тонкое керамическое кольцо в сплетении двух обручей, как символа вечности и с гравировками же сзади белого: Роза и черного: Сергей на безымянном, но и черные механические круглые часы с таким же, но и тканевым ремнем с черной же нитяной прошивкой их, с таким же по цвету циферблатом и фианитами же вместо цифр под такими же все стрелками, – …отведать силушки-то богатырской!

– Так вот из-за кого… Стоп! Что? Что ты?!.. – Не сразу хоть и сообразив, но и все-таки же затем среагировав, как и подскочив же к ней, Влад и уже же сам ее за шею над полом поднял своей и пусть одной и правой, но зато и как никогда же настоящей рукой, мелко встряхнув. – Что ты с ними сделала?! Отвечай сейчас же!

– С ними? – Прошипела темноволосая и со всей же силы ударила его по лицу своим, опадая тут же обратно на кресло и подтирая же нос все еще левой рукой, но уже и со слегка же вытянутым и натянутым на кисть рукавом. Под его же рычание и крик о разбитом носе. – Не плачь только… Ты больше моей кровушки попил! Равно… как и вы же все. И вместе же взятые… Пора возвращать. И с процентами! Кстати… Могу ведь взять и… молчанием… пока. Да… Пока же мне этого будет вполне и достаточно…

– А если нет?! – Рявкнул парень и харкнул ртом, как и сморкнул же носом все ту же кровь с кусочками и мяса от все-таки прокушенного языка и щек в смеси же со слюной в ее же сторону. Попадая тут же алым и немного бордовым фонтаном ровно на носки ее кроссовок. – Домолчались уже… Воно как… Хватило!

Смерив же устроенное им, как и его же самого серьезным взглядом и, просидев же так и в таком положении, не шевелясь какое-то время, женщина вдруг подняла на него уже довольно-таки и спокойный, а там и даже рассудительный взгляд. При всех же еще и бонусах к общему и имевшемуся до марафету – вроде и покрасневшего да и разбитого носа, лопнувшей верхней губы с парой дорожек крови, собравшихся в ямке над ней и слившихся в трещинке с ней же и капельками же крови, выступившими уже из нее, и вот-вот готовыми направиться и к нижней, а там и дальше вниз и к подбородку. И, усыпив же таким образом его бдительность, со всего маху ударила его под дых своей же все левой рукой, так сказать чтобы уже и закончить ею же начатое, и если не с ним, то уже и с ней, и не побрезговав. Звякнув же лишь только при этом сережками и часами в такт его же замкам на рюкзаке. Но заставив зато и Влада взвыть и почти что коснуться головой пола, зажав место удара обеими руками.

– Ну… тогда кое-кто узнает… чуть раньше и от меня… ведь мне же уже особо-то и нечего терять, как ты же и сам мне ранее сказал, да и я же сама это знала и была готова, и без сопливых, ведь говорила бы я и делала все это, если бы было и иначе… в чем, а точнее же и ком причина его такого… а не какого-то и… другого… поведения… как и, к слову же, отношения… и к самой же уже Софии! У-у-у… Кто же все-таки стал тем самым триггером… что и как не неожиданно и неприятно тоже ведь попал в момент взрыва вместе же с ним и в него, но и в отличие же все от него же самого вышел-таки более-менее сухим, когда тот же, в свою очередь, почти что и не вышел, разве что и на своих двоих, а не ими и… став же перед этим еще и его же инициатором? В буквальном же смысле – чекой! М? Есть предположения? Ну хоть и о ком-то же из них… Зеркало не предложу – не в моих интересах оказывать медвежью услугу. Так еще же и с рыбой… И пусть же ее даже у меня, как говорится, если и не клевать, то жопой жевать… Могу предложить зато удочку… Но и если же ты только после всего же этого мне пообещаешь сделать ей же себе харакири! Хотя… знаешь что… можешь и не обещать – ты же так и… этак… его сделаешь. Ведь кое-кто из них – это кто-то и из твоих же все братьев! Смекаешь? Круг сузился – ставки повысились. И даже не вздумай приплетать сюда… раньше и меня… Женю, как только тот и за тобой же вслед вернется! Она избавилась от него тогда – туда ему до сих пор и дорога… предателю… такому же, как и ты. Как и вы же все… И так же, как и вы, он не заслуживает ничего более, кроме как отречения от моей семьи, вашего идиотского братства… и самой же дуры Софии! Помешавший раз же – помешает дважды… Теперь же я думаю далеко наперед и избавляюсь же от вас всех, таких и не таких, не по мере же уже и поступления, а задолго и заранее! Ведь и вы уже не проблемы… да и не шилья… вы колья и донья. Которые же если не тупить и не топтать, то сжигать и пробивать… Как бы это для вас самих ни звучало!

– Но ведь она расскажет!.. – Рыкнул Влад, согнувшись в три погибели, со звериным ярко-янтарным и будто бы светящимся же взглядом из-под бровей. – Рано или… поздно.

– Не расскажет… А знаешь: почему? – Привстав с кресла, она присела подле него, на корточки и зашептала в его левое ухо, пальцами уже правой руки перебирая опаленные рыжие прядки, пуская в воздух нити вновь приторного и сладостного флера вина. Опять заманивая и гипнотизируя, загоняя же его таким образом, чтобы затем сшибить с ног и использовать против него же его и только лишь пока что вплетающиеся сейчас нити, будто бы и в попытках же сдержать и удержать, ядреной и даже ядерной мяты, подтопленной пока и с ее же собственной сожженной древесиной. – Потому что она мученик… Просто, не правда ли? И то, что сейчас с ней происходит, она считает своим предназначением… Теми самыми муками, после которых она обретет себя… И сможет даже, может быть, после этого же всего подняться и к отцу… Но мы ведь оба с тобой знаем, что этого рано не случится – мученики же обретают свободу и покой только после смерти… Полной и безоговорочной! И там уже совсем неважно – с перерождением или… или нет.

– Две и на одну… Не много?!.. – Сыронизировал рыжий и тут же прошипел, ощутив, как рука, сжимавшая до этого его шевелюру, начала оттягивать волосы за концы. А после же и вовсе дернула так, что чуть не выдернула их копной с корнем и не сняла скальп.

– В самый раз! Это отмщение, Вла-ди-чек… Тем более – ты же знаешь правила. Из чертовой дюжины и на уменьшение я уже перешла в половину и просто дюжины… и как плюс же один и уже к карме себе. А там… и до единички ведь недалеко! И даже если то, что ты увидел… – тут Роза придвинулась к нему еще ближе, отлипнув от уха, и прошептала-прошипела почти в самые же его губы. Чтобы он не только вспомнил, а еще же и повторно ощутил да и по и прочувствовал уже и не видя остаточно-осадочный кровавый след на ее губах, вдруг давший же в голову и красно-белым полусоленым-сухим вином, – …вдруг и сейчас же к полной шестерке меня не приведет… Это только лишь: сейчас. Не мешай мне! А я не помешаю твоей идиллии. Пусть и достаточно временной… Ведь еще и семейной и… братской!.. Да и какая тебе разница, по сути-то? Ну, восторжествуем мы… Ты же радоваться должен! Скинем вовсе тех… да и поднимемся. Тьма к тьме и свет к свету… Перевернем игру! И свет будет бесполезен перед тьмой… И люди де наконец поймут это… и воспрянут. С новой силой! Ведь мы предлагаем им свободу. Когда же эти все святоши – только защиту… Но ее можем предоставить и мы. Да еще ведь и без рамок с ограничениями. И тогда… К чему будут они? А к чему же тогда и нам делиться с ними? И вторыми же, м? Людьми!

– Красиво поешь… прямо как и я же сам не… и другому… совсем недавно, – фыркнул Влад, ударяя ее по правой руке своей левой, высвобождаясь головой и телом же тут же, отталкиваясь от нее еще и правой. Как внешне, да так и внутренне. Ведь она умела, продемонстрировав же в очередной раз на нем это, как умеет и практикует промывать мозги. Но в этот раз только ее профессионализм уступил его конкретному же несоответствию. – Но даже если мне и нет разницы… мне без разницы и вообще же плевать… я не буду подчиняться тебе и принципиально. Кому же угодно, вот серьезно, но и только лишь не тебе! Ты ведь показала себя достаточно и в прошлый раз, чтобы откреститься от тебя совсем… и как от тебя же самой в принципе, так и как дельца чего-то масштабного и глобального в общем… и в выборе же между тобой и равновесием с балансом… выбрать второе. Просто потому что: на тебя мне плевать все-таки чуть больше, чем на все остальное… И всех же остальных!

– Как знаешь! – Отмахнулась темноволосая, ни капельки не расстроенная этим. Не больно ведь и надеялась до, чтобы и после, еще и перед ним и с ним, обнадеживаться-горевать по этому же поводу – утрате ее. – Можешь не помогать… но и не мешай! Я ведь, как уже и сказала, легко и просто, запросто смогу раскрутить твое геройство до состояния анти и выдать же все так, как тебе и не снилось… И пусть они все точат зуб на меня. Как и ты. Но против Софии… – и дернувшись вдруг на имени, словно и от удара хлыстом или выстрела в пустом помещении, до этого же столько раз и как только же не коверкая произнося его, но видимо и попав же все-таки под накопительный эффект нелюбимого и нежелаемого, а надо, скривилась. Да и так, что и Владу же вдруг показалось, что она вот-вот и готова будет даже сплюнуть им. И уже не с желчью, как прежде, а и с самым же что ни на есть настоящим и чистым ядом, да еще и с кислотой, – …не попрут! А против тебя – за благу душу. Тем более – когда против тебя и за нее. Вон же… как берегли! Как зеницу ока же хранили… В то же время и как-то… Никак! Но и все же продолжают же это делать… Пусть и ложно. И не только же от тебя на самом-то деле, как только недавно выяснилось, да? Как удачно и удобно! Да… Как и от Жени же! От всех… вас же двоих… и такой же правды. Один лишь звоночек в вышестоящие инстанции за твое нападение на нее – и все! Ты вне игры. И никто тебе не верит. Ты – предатель! И уже не только для меня… Коим же всегда был и будешь! Но теперь еще и для них. Изменщик семье и братству, родине и отечеству! Ух… Я посмотрю на это… с превеликим удовольствием. Но и после же все девчонки увядания, конечно!

– И как ты это сделаешь? – Взял ее на понт парень, насмешливо следя за ее уверенностью, серьезностью и почти же что ненапускной твердостью. – От нее же фонит только тобой! Да и так, что ни ее собственная трава, ни озон не помогают… А тем более и сирень! Я уж молчу про свои влажные… земельные и цветочные таланты. А о других, как и чужих, вообще и говорить же не приходится – только больше все портят, выдавая же тебя с головой. С твоей же все обугленной, сырой и перегнившей древесиной, пролежавшей не один век под всеми возможными и не потоками и слоями непогоды… И это же только цветочки – ведь более-менее еще и от тела! – И тут же скривился, ведь уже же и сам хотел, ко всему же прочему, плюнуть еще и своим ядом, но успел и сублимировал его в слова. Почти что и в энергетический же натюрморт. Александр бы точно оценил. И не только же сами его старания привести себя в относительный покой, но и лаванду на фоне чая из мяты и шалфея, под названием: «Спокойствие, только спокойствие». – Что уж говорить и о твоей мерзкой душе… С твоей же все премерзкой демонической энергией. И вот уж как и впрямь удачно совпало, однако! По всем же фронтам… А ведь, казалось бы, как и ты же ранее мне сказала, мне ближе то же, что и тебе. Мы же в одной лодке! И почти что из одного демонического помета… Но нет! Ведь куда чаще же свет идет под руку с тьмой… как и наоборот… но и чем тьма же с тьмой и свет со светом. Но и должны же были еще появиться и быть такие индивидуумы – исключения вроде тебя и таких же, как ты, ведь правда? Чтобы подтверждать это самое правило… и хоть сейчас же тебя брать и тащить к Ксандеру… без обиняков, предъяв и обвинений… все же, так сказать, на видном и чистом… на чиле и расслабоне… без доппроверок же, а и тем более перепроверок, уточнений… чтоб уже и он сам и повторно насадил тебя на вилы и… под и за облака… к отцу же Софии!

– Вот так! – Ухмыльнулась Роза, пропустив весь его монолог до этого мимо ушей, и отвесила ему несильную пощечину правой рукой, придержав же на месте левой и за шею. Не так, чтобы и именно ударить. А и скорее даже уже именно заткнуть и его самого, а ток же крови, после принявшейся же все же за свое и мало-мальской же еще регенерации, как и у нее же самой под носом и из носа же, наоборот выткнуть и восстановить. И тут же подтерла ее две темно-алые струйки, скатившиеся вновь и прямиком же к губам, обведя же лишь только одну и верхнюю собой по контуру, этой же все самой правой рукой, поймав их ее двумя, указательным и средним, пальцами. После чего лишь на мгновение приподнялась и смахнула их на одну из небольших статуэток с дельфином. А Влада же будто током в этот момент ударило, пронесшись разрядом от лица к левой руке, и затормозив же этим самым импульсом лишь у кисти с внутренней ее стороны и на запястье. Гневно пробурчав-прорычав что-то себе под нос, он только хотел высказать это все самой Розе. Уже и прекрасно же зная хоть и пока что не видя, как и все с прошлыми же ее опытами крови, что та сделала с ним. Так внаглую же еще и спрятав все свои улики и под своими же часами до. Но скорее даже уже и не спрятав, лишь ранее и на видном месте, а именно же и дерзко явив. И заставив же тем самым обращать еще большее внимание на них, но и только же лишь еще интересуясь: «Что же под ними?». Отдавая же куда большее предпочтение тем же все серьгам, что и за километр же еще блестели, отвлекая от всего и тут же привлекая же к себе. Пока хозяйка и другой же небезделушкой разве и отмеряла ей время все тем же аттракционам и самой Софии да и всех же и неугодных, кто и так же не вовремя-всегда для них же самих попались вдруг ей на глаза. Но, когда повернулся в ее сторону, недоумевающе и удивленно заметил, что та и как всегда бровью не повела. Да и даже ни одним уголком губ не дернула от своей же пакости. Окропила его же кровью небольшой голубой стеклянный бассейн при дельфине и вернулась спокойно на свое место – на корточках и перед ним. Чтобы уже он вернул свой следящий за ней до этого взгляд на нее и видел же ее неприязнь, пока она вытирает пальцы о серый ворот его же кофты. Смешивая же в ней остатки своей и его крови. Но теперь уже реально и внешне, а не нереально и внутренне. Как и до же, к примеру. И что она же еще пока не поняла, как он уже и сам понял. – Как думаешь, как быстро они определят: «Чья это кровь и… в ее организме»? Что и так некстати была подмешана в ее какао с утра… Бывает же, да? Совпадение! Фонит же от нее, к слову, только же и конкретно же после взбучки… усиливаясь же еще и лишь чуть больше под дождем… да и любой же непогодой… размывающей и вымывающей все искусственное и оставляющей же лишь все только натуральное… естественное. Как и мы же все это знаем. И что ты же еще зачем-то и сверху принес сюда! Но ведь и затем… она приходит домой… принимает душ… переодевается… ложится спать… с кое-каким презентом… который за ночь не только отбивает всякого рода кошмары, но и меня же саму, как приятный бонус, выветривает и выводит буквально из ее организма через дыхательные пути и потовые железы… благодаря чему же уже и с утра она чистая и почти что не порченная, как и непорочная, без каких и чьих бы то ни было вмешательств!

– То-то я и букетов-то не разглядел! – Нахмурился рыжий, продолжая смотреть на нее как на дуру. Но скорее даже все еще пытаясь выловить в ней и что-то же похожее на понимание или знание. На перестраховку, в конце концов. Что-то, что хотя бы и отдаленно бы напомнило ему и ее же уже интерес от заключения договора-сделки с дьяволом, похожее бы на и ту же самую все метку. В первую же очередь от одной из сторон – главной и предлагающей. Что и, как правило же, обусловило бы ее же и выигрыш, ведь если бы он не выполнил и проговорился, она бы его по ней нашла и точно бы убила. Если бы вдруг не смогла и ей же самой. Но нет! Как ничего не было, так и до сих пор же не появилось. И вот тут уже у него засуетились эмоции в глазах, встречаясь и ударяясь чуть ли и не лбами, варьируясь от горя и шока до шока же, но и уже от радости. Которая бывает у него, и он же это прекрасно знал по себе же, редко и только лишь при выигрыше, везении в карты. В тот же его и любимый покер. И, как в случае же все еще его же, еще и при козыре в рукаве, где как раз и дурак же не он. Дашь на дашь, как говорится: она взяла от него, он – от нее. Все чин по чину. И как бонус она же этого еще и не знала. Мелочь, а и вдвойне-то как приятно. – Все в ее комнату тем самым презентом перетащила? Или уже брезентом?!

– Владик-Владик… Вла-а-адик… – улыбнулась ему темноволосая как еще же и маленькому и ничего не понимающему ребенку, касаясь уже его лица и своей же левой рукой. Тут же пресекая и его попытку вырваться, зафиксировав его же и лицом к лицу с собой же жесткой правой хваткой и за подбородок. Начиная меж тем уже и закручивать, а там и подтапливать энергетически, переходя пылевой бурей и сразу же в зыбучие пески. – Хорошая попытка! Ведь где б, как не здесь и сейчас твой… как ты там выразился… талант… бы пригодился, правда? Дома, чай, не так много цветочков-то с землей русской… Особо-то и не разгуляешься… Негде. Но и здесь же тебе тоже ничего не светит… Не обольщайся! Как в принципе, да так и… Не из-за тебя же и все это было убрано! Ведь и изначально-то ничего этого, как и в этом же, не было… Но и какая разница ведь, правда? Не именно же поэтому ты и задушить-то меня в ответ никак не можешь. Как и в принципе же – хоть как-то и взять… Ничего ведь не взрастет и не прорастет… Как и не закопает! Да и чего там далеко ходить – ты и выбраться-то хотя бы еще из моей же хватки не можешь… Будучи и не столько же уже уставше-побитым, сколько ведь еще и не совсем идиотом, чтобы со шпагой-зубочисткой и на танк-то переть! А в данном же конкретном случае – и землей же против воздуха. Такие себе «каменцы», согласна… Но воздух же все же бьет землю! Хотя бы и потому что все вокруг нас – воздух. А уже и потом то, на что я сама и лишь могу влиять, как и им же самим после, влиять уже и на все. И всех. Как сгущать, да так и разряжать… Тонко и только же лишь чувствуя трепыхание мысли против него, как и в сторону же собственной энергии… Знаю же ведь и заранее и когда же на них только лишь хотят, не идут, и держу же ими как в вакууме или клетке, капкане, не позволяя пользоваться ничем своим… А уж и тем более крыльями! Которые я… так… к слову… и сломать же легко и просто могу. Не позволив же и вновь их срегенерировать до полного же выхода – хотя бы и из них самих, а там и из тела… Этому тебя в «каменцах» не учили? А меня вот учили… По всему же и всем! И наученная же таким же тяжким опытом вроде тебя, своего же сына… и ее… я куда меньше теперь палюсь, но куда больше и делаю. Мое количество же ранее сменилось таким же недурным, но уже и качеством сейчас… Стала бы я ей цветы носить, ага, конечно! Разве что… на могилу. Но и все же еще впереди… Есть нечто другое. Но и на манер. Ты почти угадал… Осталось: найти! – Затем схватила его за горло, поднялась сама, следом и его, и вышла же с его телом, буквально и неся же его перед собой, на свой белый пластиковый застекленный балкон с серым бетонным полом, заложенным поверху темно-серыми досками. И вынеся же его совсем из квартиры, тут же и перекинула за порог. – Но это уже… совсем другая история… и в другой же раз. С тебя на сегодня хватит… Как и с меня! Состаришься ведь – будешь много знать. Хоть и так ведь уже поржавел… наш ржа-а-авый… папе «привет»!

И как только закончила говорить – тут же и откинула его чуть от себя и резко же опустила воздухом вниз. В сторону же небольшого палисадника с низкими кустами, высокими деревьями и средней уже и по размеру клумбой с ограждением же в виде небольшого забора из темно-зеленых досок, разбитой рядом с ними и под окнами же дома самими жильцами. В которой были, казалось, все возможные да и не цветы: от герани и пионов до бархатцев и петуний. Но вот чего среди них точно не было – так это собственного же травяного сбора Влада. Который же так и прыскал из него не только и всеми же цветами и не радуги, но еще и всеми же его запахами, варьируясь от злости к ярости, проходя через гнев, и возвращаясь же обратно, из всех же его пор. И ведь благо же, что его не было – был бы уже и явный перебор. Но вот и как раз таки это волновало, как и заботило его сейчас куда меньше, чем все и то же приземление. Но хотя бы и здесь была уже его земля. Что и можно же было почти сказать: «И в этом, как и в этот же раз, Роза неподрасчитала, просто не зная». Но и почти – ведь она знала. Почему же тогда не поскупилась и не швырнула его в сторону дороги, что проходила же рядом с «зеленым миром», выбрав конкретно же это место? Потому что и в конкретно же это время года зеленые насаждения сами, как и парень же сам в дальнейшем – как и поймет же это так же, находились еще в мерзлой и довольно-таки промерзшей, и пусть же как и прежде живой, но еще и не достаточно же проснувшейся от зимней спячки весенней земле!

Глава 5

****

– Ебаная сука… Ебучий случай! – Вошел домой парень, рыча все это и не только себе же под нос и отряхиваясь еще параллельно от земли и веток с листвой. Быстро и по возможности очистил, как и так же оттер кое-как и как мог на момент своими же руками свой верх, так же резко привел в более-менее порядок и низ и, потоптавшись в уже не белых, а даже и каких-то грязно-серо-коричневых кроссовках по черному же ковру при входе, дабы уже сейчас сбить с них хоть какую-то улицу и пусть пока только с подошв, решив помыть их все же после, а лучше и даже выкинуть или сжечь, сбросил их с ног, но и не стал убирать их далеко и глубоко на свое место и полку в тумбу из темного дерева, чтобы помнить. – Ну ничего… Мы еще полетаем с тобой… Ты у меня полетаешь!

Скинув следом свою серую жилетку на вешалку, перед этим ненадолго сняв и рюкзак, и, расправив полы такого же цвета кофты до этого бывшей под ней, накинул последний уже на нее, закатав ее рукава до локтей, и прошел внутрь квартиры сразу же направляясь к лестнице на второй этаж. Но был вовремя остановлен появившимся перед ним и перегородившим тем самым ему путь наверх Егором. Одетым в черную кофту с вырезом до линии и чуть ниже ключиц. Являющим никак не прикрыто, а даже и как раз таки, наоборот, открыто-выпячивающе, за счет широких и подкачанных плеч и груди, миру и всем же в нем живущим толстую черную короткую цепь на шее. С черным же стальным ключом-подвеской на ней на головке которого была вырезана шахматная фигура «король» с гравировкой же сзади: А. Как первая буква имени главы их семьи. И как у каждого же из братьев – будь та на зажигалке или крыле. С подвернутыми же, как и у первого рукавами, оставляющими открыто и в свободном ниспадении браслет, как уже и у всех парней на его же левой руке, только уже из черных, черно-белых и черно-серых бусин и с тремя же керамическими крыльями: полностью черным и с гравировкой сзади: Ж, черным с тонкой белой стальной нитью по контуру перьев и гравировкой: В и черно-серым соответственно с гравировкой: Н.

И задушив сразу в себе на корню желание проверить: «А не развернулась ли в очередной раз и на уже его груди под кофтой подвеска?». Вспомнив же и про левую руку, а точнее и запястье с которым он так по дороге и не разобрался: «А стоит ли рассказывать и показывать?». Влад поднял взгляд к лицу парня напротив и тут же сморщился от последних лучей заходящего солнца, ударивших в их окна и, как назло же, отразившихся и отзеркаленных ровно в его лицо от двух же сережек в левом ухе блондина: серого стального гвоздя на мочке и черного стального креста на хряще. И, со сдавленным же стоном от перебора украшений и аксессуаров за этот день, наконец опустил свой уставший взгляд янтарных глаз вниз. Подавляя теперь еще одно желание – закурить. Хотя бы и до момента – пока не окажется совсем и у себя же в комнате. В общих же комнатах Александр запрещал дымить, исключением являлся, как и в любом же правиле, лишь камин. И дабы сбить мысль, пускай и ненадолго про себя же отметил: «как удачно и не сговариваясь два дебила нашли друг друга – силой серого же того же самого низа». Пусть и в противовес же ему самому и напротив зауженного и рваного и с черным кожаным ремнем, но и все-таки.

– Бра-а-атец! – Нараспев поприветствовал его Егор, никак не скрывая ни сарказма, ни иронии в своем голосе, а даже и наоборот – как-то вдвойне, а то и в тройне презентуя их ему чуть ли и не на блюдечке да и двух, так еще же ведь буквально и сейчас с двумя же голубыми каемочками. – Не проходи мимо – проходи сразу в гостиную! – И только хотел похлопать того по левому плечу своей правой рукой, левую в это время погрузив в передний же левый карман своих штанов, дабы закончить и так порядком затянувшийся, а попросту и натянутый и как никогда же вытянутый из пальца хоть в основном и молчаливый, но и обмен взаимными нежностями, судя и по взаимно сморщившемуся же лицу самого Влада напротив и горчащей даже уже и не на языке, а во всем теле и в каждой его по́ре соли, причем же еще и опять-таки двойной – как земной, так и морской, как рассмотрел и весь же его марафет: с сожженными концами рыжих волос и оставшимися все же в них то ли ветками деревьев, то ли и кустов, а то ли и всего же вместе с листвой и просто подавился смехом. – Как тебя жизнь-то помотала… Как потрепала… Не хуже и… Подводного! Сразу же видно – важные, нужные способности, служащие лишь верой и правдой… На теории и… без практики! Решил усовершенствовать растительность? В Чародейки податься? Так до Корнелии тебе еще светлеть и светлеть… Промолчав же благополучно и о смене пола…

– Зат-кнись и… не сейчас! – Шикнул Влад и, обойдя его, вновь продолжил свой ход. Бросив по пути короткий и молчаливый взгляд с кивком Александру и Никите, сидевшим все это время за столом и в самой гостиной. – «Привет» всем! Ксану же – в особенности… И отдельно!

– Нет, сейчас! – Вновь появился перед ним блондин.

– Да… дьявол тебя подери! – Вздернул рыжий голову вместе с закатанными глазами к потолку и, сорвав с плеч уже окончательно свой рюкзак, чтоб не мешал и не отягощал лишним, запихнул его под черные цветочные перила лестницы, положив на ее же ступеньки. Помечая в голове: «После всего – забрать». И взглянул хмуро на парня перед собой, источая теперь не столько горечь соли влажной рыхлой земли, сколько приторность и терпкость лаванды с мятой. – Неужели тебе еще не надоело? – После чего же перевел взгляд и на остальных. – Всем вам! К вашему же сведению и чтоб вы знали я встретился сегодня с Софией… Да! – И сузил свои сразу потемневши-покоричневевшие янтарные глаза, когда другие и в противовес же ему просветлели и раскрыли свои. – И без вашей помощи! Мило поболтали, кстати… И разошлись! Оба… И оба же живы! Если и не здоровы… До конца.

– Ты от нее такой?.. – Попытался подобрать правильные, а главное цензурные и способные верно охарактеризовать все происходившее до и без него и имеющееся же перед его глазами сейчас без брани слова Александр. Сидевший сейчас по правую же руку от Никиты и спиной же к каминному уголку. Но быстро понял, что его речевые обороты из весьма же плотного и наполненного за годы, а там даже и переполненного за века словарного запаса точно не будут лучше того, что Влад бухтел себе под нос ранее в прихожей. А может, даже и хуже. Хоть и весьма иронично. Но оттого и не менее же символично. И да, конечно, они слышали его прекрасно. Собственно, как и он же сам –быть неслышным не особо старался. – Такой!

И оправив три четверти рукава своей белой кофты, подвернув их и совсем до локтей. Выпуская на волю не только свои нитяные черные фенечки на левом предплечье: с серыми стальными перьями крыльев, кистями, ручками и карандашами, пятиконечной звездой и бесконечностью, с черно-белым керамическим знаком инь-ян и такими же игральными кубиками и крестом, с еще одним последним, но и из темного дерева и одну белую с белым керамическим крылом и гравировкой сзади: С. Но и браслет же, как и у всех парней, только уже из черных, черно-белых и черно-серых бусин с тремя же керамическими крыльями: с полностью черным и гравировкой сзади: Е, с черным и белой стальной нитью по контуру его перьев с гравировкой: В и черно-серым с гравировкой: Н. Он одернул еще и v-образный вырез ее. Заставляя тем самым встрепенуться и бусы на шее, под стать же самому браслету, из бело-черных и черно-белых бусин, но и с одним лишь на этот раз керамическим белым крылом на нем с черной металлической нитью по контуру перьев и гравировкой же сзади: С. И подтянул же следом немного вверх по ногам свои темно-синие джинсы, чтобы спокойно, а главное свободно закинуть правую ногу же на левую. И, повернувшись на стуле наконец и правым же боком к Владу, левой рукой же зафиксировав ногу на голени и близ щиколотки, облокотясь на спинку стула из темного дерева правой рукой, только после этого же кивнул, передавая слово самому парню для уже его пусть и вовсе же не подробных, но и хоть каких-то объяснений и пояснений. Привнеся же параллельно своей такой паузой и в общую же атмосферу своего же уюта и тепла, успокоительного света и какого-то почти солнечного благополучия. И пусть же что лишь пока и на время – время все той же самой паузы.

– Нет! К Розе заходил… Мать поприветствовал! – Развел руками Влад. – А она же и в свою… не очередь… поприветствовала тебя и… через меня. Вот таким вот своеобразным образом… Поприветствовал. Да! И понял, что теперь мы окончательно разошлись во всем… Как в море корабли! И по всему же ведь понятийному аппарату… Последнее слово было: го-сте-при-им-ство. Сразу же после: до-бро-же-ла-тель-ность!

– Будто ты и до этого этого же не знал! – Фыркнул Никита, раскачиваясь на таком же, как и у Александра, стуле из стороны в сторону, словно бы так до сих и не сойдя же полноценно со своего места: вот как Влад же его сам застал, впервые же придя сюда сегодня, и оставил – так он и остался. Ведь и сам же не против, как и не прочь, как видно, был – раз опять-таки каждый раз все равно возвращался на него и сюда.

– Знал! Но, знаешь, захотелось ведь все же еще и убедиться в этом… и лично. Как и в том, что эта м… мать не жалеет ничего и… никого!

– В каком смысле? – Нахмурился с прищуром подозрения Егор.

– Ой… да ладно тебе! – Закатил глаза рыжий и вздернул руки к потолку. – Тебе наверняка ведь и впирает понимание того, что не один ты ее и бьешь, а! Софию. Прикинь… Нет! И со дна-то, как обычно, постучали. А и точнее, вы с ней… с Розой… состучались и… состыковались: она будучи снаружи, а ты – изнутри!

– Егор… – сделал твердый акцент и насечку Александр, словно бы и внеся же свою лепту в их недобратский диалог, чтобы они не только не забывали о нем и Никите, но и чтобы он сам, Егор, знал о недопущении ухода в отказ сейчас, как и самого же что ни на есть пассажа, если вдруг и решится на это. Хотя оба же знали, что нет. Как и то, что если это и не бред, то и полное преувеличение и гиперболизация. Как минимум же и с одной из их сторон.

– Я не бью ее… – смерил парня перед собой серьезным и холодным взглядом блондин. – В самом же понимании этого слова! И кому как не тебе же это знать… От Никиты или… нет! – Взгляд его потемневших синих глаз тут же метнулся к названному и замер, обдавая того всем спектром мурашащих ощущений от приближающегося шторма. И не от «неуслышанного заранее штормового предупреждения», а от самой же уже наступающей буквально и на пятки и дышащей же в затылок взбунтовавшейся природной стихии. Затем перешел им на Александра. И, столкнувшись уже с ним и его темно-серыми глазами, вступив же тем самым и в неравный же бой камня и воды, вышел из него ни с чем, рассыпавшись фейерверком морских капель о скалы. И уже именно с серым напылением и синей же наледью вернулся к Владу. – Как каждого из нас к небу приучали… Вот так и то, что полгода – слишком малый срок, чтобы прийти в себя и перестроиться. Да еще и так ведь, чтобы и окончательно. Сразу и… Бесповоротно! Или уже забыл свой почти что и именной вклад во все это? Под грифом же: «Покажу… но не расскажу».

– А только ли и… мой? – Приподнял свою правую темную бровь Влад, опуская же тут же и левую вниз, и оскалился в ехидной улыбке, бросив уже и сам и свой же жадный до правды взгляд на Александра. Но и тут же будто бы очнулся и вздрогнул, в удивлении и шоке вспоминая свой недавний диалог с Розой. И как что-то же подобное вменяла ему тогда, но и только же уже именно она. И что за ирония? Что за досада? В отношении же все той же тройки игроков-богатырей. Вот только еще и с параллелями не только и от самого Васнецова и в сторону же Репина с Джеромом: где приплыли же все те же трое, но и не считая собаки. На которую же он сейчас так преданно смотрел. Но и чуть больше же еще и отскакивая, и конкретно же в этом моменте, в сторону Тургенева. И только лишь в одном понимании этого: где бы он не сделал никогда зло на зло. Даже, а и тем более когда бы хоть раз это самое зло им же вдруг и явилось: что и собой, как злом, что и самим же парней. После чего же сразу сглотнул, тряхнул головой и вновь воззрился на все еще молчащего перед ним Егора. Что и все же это время сканировал его своим синим ультрафиолетом – явно недоумевая о причине и столь резкой же смены его настроения.

– Я знаю…

– …А чего ж продолжаешь все смотреть на меня волком и не принимать же как врага народа?

– …как и Никита…

– …А ведь даже и он легче все это воспринял – спокойно и легко продолжает вести со мной диалог, как и несколькими же часами ранее… – фыркнул вновь рыжий, про себя же лишь еще и усмехнувшись, таки и подметив, насколько же нелогично их общение сейчас выглядит и для других, будучи настолько же типично и для них самих: не прерывать же и каждый своей монологичной мысли, при этом всем и продолжая же вести диалог и держать же в голове одну нить-тему самого же разговора на двоих, так еще и понимая же себя и другого. Словно двумя же и реками впадая в океан или отписывая стихотворение, текст и через строчку, как «один-три» или «два-четыре». – Будто ничего не изменилось… А ведь и правда же ничего!

– …от Ксандера! А хотелось бы как бы… и все-таки же… от тебя. Пусть и будучи же в той же все самой форме нашей с тобой… наконец-то и полноценной, спустя же как уже и полгода… переписки и ранее, которая хоть и так же, но и опять же ведь ни к чему конкретному и адекватному не привела. А ведь могла же и… уже… опять-таки, спустя же все еще столько времени…

– …Зачем? Не веришь ему?

– Тебе!

И как резко же оборвалось их парирование-пикировка фразами и меж них же самих, так и снова же резво флешбэк вспышкой-речью ворвался в подсознание Влада. Который и практический тут же, сцепив-стиснув зубы и вновь несколько раз мотнув головой, попытался избавиться от него, но так до конца и не смог. Пока вновь же и внутри не произошло очередное столкновение его тела и головы с одной из поверхностей дома Розы и все вновь же не погрузилось во тьму и тишину. И вроде бы ведь не спал, бодрствовал до сих пор, а мозг будто решил заранее разложить все по полочкам и именно же сейчас, не дожидаясь ночи – каких-то пару-тройку еще часов.

– Да что с тобой?!

– Отходняк от Розы… Не тебя одного, знаешь ли, долго отпускает!

– Перешел на цветы? Хотя после травы… чего-то подобного следовало ожидать! – Влез вдруг с ничего Никита. За что и тут же получил легкий подзатыльник с не менее же легкой левой руки от Александра. Под одновременно же сощуренными и обратившимися к ним взглядами обоих ребят перед ними, замерших друг напротив друга не хуже и статуй. – Я же хотел как лучше! Разрядить обстановку…

– Рано!

– А вот ты и… сам… не хочешь уже и… вмешаться? – Шикнул обиженный и надувшийся вмиг шатен, потирая ушибленное и будто опаленное солнечным жаром место на затылке своей же левой рукой. Правой же, как и прежде, оправляя свои еще и мелированные пряди с челкой. – Они ведь попереубивают друг друга сейчас… И на наших же с тобой глазах!

– Так и вмешался же уже… Вот – разгребаем! И пусть лучше же исправиться и сказать, что: и они, и разгребают… Но и тогда же ведь нам с тобой все равно пока лучше оставаться в этом состоянии и стороне, чем огрести же просто так и не за нас же с тобой, попав под куда более горячую же руку и… их, не считаешь? Пусть разберутся же пока сами и друг с другом… но и на виду… и при нас… чтобы уже и после и мы же сами смогли подключиться, придя же хоть и на что-то… чем же и где-то там и…

– Да-да… Что-то и вроде же: «Кури и пей при нас и здесь, чем с кем-то и в подъезде или за гаражами»! – Спародировал голос «взрослого» Влад и фыркнул, вновь отвернувшись от них и, словно бы до этого привязав Егора к себе, разверзнул за собой еще и его и к себе же. – А как же еще и колоться, да? Никак. Почему? Потому что! Плавали – знаем… Ну так и… что же там за недоверие, м? Еще и ко мне! А не и чуть ли не к главному же инициатору всего и вся? Как минимум же и вблизи же сейчас нас с тобой находящемуся и как никогда же и никто приближенному же все еще к ним – высшим из высших…

– Не он, а ты повел… и ведешь же себя до сих пор, вон… как ребенок! – Плюнул ему в лицо словесно и горько Егор. Да и так, что и даже он перед ним, пусть и стоя рядом, но и не касаясь же губами к губам оценил этот привкус хвои и смолы на кончике своего языке. – Мы замолчали и ты замолчал? Ха! Думаешь, равноценно? Где чьи-то жизни, а где твоя семья, Влад! И где одно же и пока же еще где-то там… на горизонте. А другое – прям вот здесь, сейчас и перед тобой… Тебе и впрямь и настолько же плевать на наше отношение к тебе, как и на твое же – к нам, м? На атмосферу, в которой ты пребываешь… На семью! Вот нам же на тебя, как и на твое…

– Так и быть, переТоретто, правда за правду… Quid pro quo! – Дернул плечами янтарноглазый, перебив жестко его, и глубоко вздохнул, готовясь если не к огромной тираде, то к добротному такому монологу. И пусть не по количеству, что и скорее всего, зато и по качеству. И пусть Роза же в третий раз умоется! – Мне не плевать на отношение. Не плевать и на семью… Настолько же, чтобы… и было же уже именно плевать на не отношение и на не семью… другое и другую… но и не чужое и чужую! Как и на общее же их отсутствие… и конкретно же в твоей голове! И не только же конкретно сейчас… Где как раз и, знаешь, вполне же можно и потерпеть твои, как и Никиты, грозные взгляды в мою… предательскую сторону. В сравнении же все вот с тем же твоим горизонтом… что и где-то же там… и еще ведь может подождать, да? Нет! Как и та, что и будто бы героиня же того же самого чертового… «Черного зеркала» – живет в относительно разблокированном цветном мире… Относительно! Без серого же блюра на ч/с и нелюдях… и ладно! Но и, что интересно же, вместо как раз этого – просто не видит их… никак. Совершенно! А чтоб еще и окончательно же дорисовать этот блюро-сюр – их видят те, кто и как раз таки без него… Без блюра! Как я, например. Ты и… все! Но и кроме же все еще ее! А ходим мы – все вместе… Рядом. И почти же что соприкасаемся… Двумирье в дмумирье, блин! Но вот она и не знает, пока же и не узнает всего, и улыбается. И я, где я же – да. И хочу рыдать от бессилия и несправедливости. А ситуация-то у нас с ней одна… И дело ведь совсем не в мужской жилке и что: «Мужчины не плачут». Плачут! Еще порой и как… Дело как раз таки в морали и совести… А еще и в тех же все заблюренных нелюдях, что… да, как не неожиданно и неприятно… действительно нелюди. Совсем и… не только же по виду… вовсе! Что и прямо же сейчас как раз и оттягивают этот самый горизонт, не хуже и самого же Ксана размывая его на картине водой… По всем же ее краям и граням… Границам! Как и… все. И вся… И… Барахтайтесь, пожалуйста!.. Я был готов рассказать тебе это, как и все же, сам, но и… позже, в первую же очередь рассказать все, и пусть же не все, ей. Ведь то, что происходит сейчас… и с ней, гораздо хуже того, что ты видишь, на самом деле… Все не то, чем кажется, не это ли нам постоянно вменяют, братец? Порой и… без слов. Оглянись – и сам все поймешь!

– О чем ты?

Не ответив, лишь выдохнув воздух резко и через нос, Влад прокрутил левую руку запястьем вперед и тут же накрыл его правой кистью. Решив, что так будет проще и быстрее – все-таки текст текстом и слух слухом, но им же вдвоем как всегда и везде куда проще и лучше удавалось принимать и усваивать информацию на практике и в картинках, нежели все тем же Александру и Никите. И вдруг прошептал, а даже и лучше будет сказать что и прошипел:

– Я покажу тебе свою руку, если ты покажешь свою…

Не хватило же только нервно высовывающегося языка, будто и облизывающего быстро обветриваемые губы. Еще же ко всему и будто бы змеиного. Да вот только у него уже была одна змея: еще и притворяться ею – это было бы явным перебором. А вот косплеить героя, точнее же и антигероя одного из подчинения же главного антагониста из вселенной «Гарри Поттера» да почему бы и нет? Не ворует же – вдохновляется! Да и момент еще под стать – не капать ядом, так едкой мятой и пряным хоть и немного все же и тревожным шалфеем прыскать.

Вздрогнув же следом, но не от просьбы и жеста самого Влада, а от резкого появления в боковом же поле зрения всех остальных, Егор повернул свою левую руку к свету запястьем вверх и обомлел же уже вместе с ними, приметив ту же самую, что была же у Розы, а теперь еще и появилась же у самого Влада, почти исчезнувшую черную контурную ветку сирени в форме бесконечности и на том же все самом месте! А когда взглянул и на открытую уже непосредственно руку Влада – обомлел вдвойне. Ведь на ней и поверх же уже того самого рисунка и по кругу, опять же, как у Розы, но и что уже знал пока лишь только сам Влад, был изображен еще и черный терновый венок-браслет, похожий же скорее и на стебель розы с семью шипами и без листвы.

– И даже красная роза стала черной… Или от истоков и… и даже белая роза стала красной… м?

– Какого черта она не исчезает?! – Рыкнул Егор и потер же свое левое запястье правой рукой для точности и правдоподобности – а вдруг ему это все еще кажется. И вдруг же действительно все, и это же в том числе, и правда не то, чем кажется. И может, это как раз таки Влад что-то с ним сделал, сказав же ранее ему эту самую фразу. Но тут же вспомнил, что при всем возможном, а и даже невозможном вмешательстве в сознание у всех, только он сам мог насылать какие-то видения и иллюзии. И то же – только лишь во снах. Но они же сейчас не спят! Знал бы он, как был сейчас похож и схож же в мыслях с самим же Владом минутами ранее, пытаясь сейчас избавиться от сонного паралича при полном же сознании и знании же дела.

– Будет правильней же сформулировать: не исчезла. А еще же лучше и: появилась вновь… – хохотнул Влад, явно довольный произведенным эффектом, но и пока что явно не готовый углубляться излишне и говорить об этом всем серьезно. Хотя и у кого, как не у него, это было одной из главных фишек – переживать моменты, какие бы они ни были: хорошие или плохие, но и с улыбкой, если и не смехом на губах. Пусть и не всегда же настоящей и еще же и в глазах, – …проявившись же на том же самом месте и в моменте, с которого же и в котором если только еще и не начала же, как и не закончила, то и точно же уже должна была быть в процессе и исчезать… как раз и спустя же все твои же те полгода и… назад… ну и даже чуть больше, если прям дотошно… растворяясь же лишь по крупицам и вместе же со своим творцом… ведь как там еще было: «С творцом уходит и творение»? Что ж… Не ушло же, как видно! И не ушла…

– Не придирайся и… к словам! – Отчеканил почти что и злостно, но уже и не столько же направляя это и на самого же парня перед собой блондин, все еще не оставляя попыток избавиться от этого рисунка. Уже ведь даже и свою энергию в это самое место пустив, чтобы если и не полностью его преобразовать, знал же ведь, что не получится – не хозяин ведь, то хотя бы и накрыть же его поверх и уже же хоть каким-то, пусть и не из своих и продлив, но рисунком. Да даже уже и самым что ни на есть простым, обычным браслетом и под «Blackwork». Но только «тату» снова и снова проявлялось, и даже после всех же попыток, что Никиты, что и самого Александра через буквально же уже и расцарапанную, разодранную короткими ногтями кожу влиться своей тьмой и в его, возвращалось на круги и не своя.

– Ты ведь знаешь, почему и что это значит, Егор… Как и знают же это все и все же остальные в этой комнате! И пока же разве что… и еще же не понимания и не принимая это все же до конца и… для себя, но… и во всяком же случае! Не просто же так мы… и лишь… с тобой же вдвоем здесь мечены… Да! И все же ведь почти как в прошлый раз… Почти… Только теперь же еще и вместе с этим… прекрасным греховником! – Досконально рассмотрев руку Егора, все тут же, и вместе же с последним, переместились на изучение нового объекта, но уже и на руке Влада. – Собственно, как знаешь же и то, что я не вру… Не в этом! Коль так и не доверяешь же еще и… в другом. Поверил же, проверив, хотя бы и по этой же все самой метке… Может, так же поступишь и с нашим новым игроком в команде – Софией? И вот только не начинай… не начни же вновь и вдруг соединять же их между собой, пожалуйста! Продолжай же и дальше разъединять их и… в том же самом своем духе. А и точнее уже даже и выбивать… Не по-розовски, конечно. По-своему! И одну же из… другой…

– Разрешаешь? – Скрипнул зубами Егор и осклабился, скрещивая руки на груди. Остальных же в то же самое время скривило и знатно так перекосило от ощущения и звука же похлеще, чем и теми же все ногтями или чем-то еще похуже и металлическим по стеклу, как камень о камень. – Как мы запели… А до этого что было? Не слишком ли быстро ты стал переобуваться, Вла-ди-чек? Прямо ведь и… на глазах. Без прыжка! Вернулся же такой… весь из себя… А спустя время? Даже и не знаю, радоваться или горевать, что с семьей у нас все осталось так как есть – как было и… никак? Но зато… да, конечно… теперь же у нас… и не на горизонте… София!

– Хочешь сказать, что было бы лучше, если бы я как блудный сын и с опущенной же головой вернулся? Или как сойдя же с картины «Опять двойка»?.. Точно! – Щелкнул пальцами правой руки Влад, до этого же и левой лишь разыгрывая задумчивость, почесывая ей подбородок, и повторил за ним в натяжении-растяжении губ. – Чтобы Ксан, как и до этого же, но уже и мать, из-за стола же на меня и сокрушаясь, раздосадованно глядел… Никита и на своих же четырех радостно вокруг меня же прыгал, попеременно же еще и со счастливым, почти что даже и свинячим визгом передние на меня же задирая и на задние же в виде опоры становясь… А ты, не хуже и той же все самой девчонки-пионерки со злорадством и внутренним удовлетворением от моего же очередного провала, где-то и между же ними на меня бы взирал?

– А чего это я-то… и собака же сразу? – Вновь вступил, а заодно и вступился же за себя самого, Никита в диалог.

– Потому что он уже ей был! Кхм… Могу исправиться и на велик тебя посадить, раз так не хочешь… И пусть же ты и чуть старше… Но и в сравнении же с нами всеми?.. Сойдешь! – Отбил ему спокойно рыжий, почти и не сбившись же в начале, но и ничуть же не больше, во всяком же случае, чем и могло же потребовать, но и никак же не потребовало, внимание к этому, как и к нему же самому, окружающих, не отводя же все это время взгляда от Егора. – Знаешь все, да? Не прости, но и как сам же до этого это дал… отберу-обнадежу и раздену! А понял ли и… так же? К примеру… И то же, что София тоже наша семья. Пусть и… какая-никакая. Да и как мы же ей все! Вместе же взятые… Будь то братья или… отец. Но ведь… и семья. Но тебе же так хочется делить, все-таки и недоТоретто, но и не жаль, что ты даже не замечаешь, как и приоритетность расставляешь. А что по: «Девушек, а и тем более детей, всегда – вперед» и «Взрослых уважать, малышей не обижать», а там и «Люби ближнего своего»? Ты же проштрафился и там… и там… и тут! Что уж говорить же и о том, что этой же самой девчонке куда хуже, чем тебе… чем и всем же нам!

– А как насчет: «Не прелюбодействуй»?

– Ну… наконец-то! – Хохотнул Влад и склонил голову к левому плечу, пряча кисти обеих рук в карманы серых штанов. – А я уж думал – до ночи шаркать будем. А это я же, оказывается, и сам просто не с той ноги встал и стороны же зашел… Впервые, брат! Впервые… Да и давно же мы с тобой не говорили одними словами, но и о разном. Обычно же и чаще всего – это все как-то и… наоборот. Да и с пониманием же хотя бы, если уж и не с принятием. Что ж… Я продолжаю быть верным себе. И в этом же так же ведь не изменяя… Мой интерес к ней, как и чуть большее же внимание, лежит исключительно в братско-сестринской плоскости. Ни больше… ни меньше! Ну а если ты видишь здесь и в этом что-то иное – это только то, что лишь ты… и видишь. И, скорее всего же, а даже и точно, что не видит же больше… ник-то. И это даже… забавно, если вспомнить и учесть в моменте: кто что видит и не видит же одновременно. Как думаешь, что видит София, а даже скорее и не видит, когда ты применяешь к ней то или иное поведение или… отношение?

– Я не делаю ничего, чего бы ни сделал ты сам, будучи же еще и на моем месте! – Напал на него блондин и, прижав же к черным металлическим перилам лестницы спиной, поднял правой рукой того за шею над полом, левую же спокойно погрузив в соответствующий ей передний карман штанов, как и сделал сам же Влад до. Добавляя же еще тем самым и к общей же морской свежести и соли, заполнившим помещение куда пуще и массивнее, будто и целый же баллон и не один освежителя воздуха с этим же конкретным и единственным запахом распрыскали вокруг, и лесной массив со скалистым грозо-громовым перевалом. – Да и это же явно было бы не хуже того, что ты сам бы мог сделать, будь бы ты на нем и так, правда? Мы ведь в одной лодке, брат! Или я не прав?

– Ксан?.. – Почти пискнул Никита, смотря на все это своими раскрытыми от страха во всю же высоту и ширину желтыми глазами. Но и видя же лишь перед ними, как в быстрой перемотке и диафильме, все возможные и не похожие сюжеты. С весьма кровавым же продолжением. И отчего-то же лишь только одним постоянно повторяющимся: «Иван Грозный убивает собственного сына». Но и только же все на библейский же лейтмотив и с «Каином» и «Авелем» соответственно.

– Все… под контролем… – не отрывая своего же внимательного и серого взгляда от ребят, ответил ему мужчина, аккуратно и пошагово заходя за спину Егора и готовясь же в любой момент и в случае же чего брать тут же все и в свои руки. А даже и тем более самого парня. И отдирать же уже его и от другого. Стараясь так же аккуратно разогреть и утеплить, высветлить окружающую обстановку. И что ни говори, а полуночное солнце справлялось с этим куда лучше обычного – не перегревая и не переохлаждая излишне.

– Многострадальная моя шея… – взвыл Влад. Но скорее же только для вида. И чтобы все же уже дружно сжалились, отстали от него и отпустили восвояси. А и точнее же – в свою комнату. Не только еще и покурить, но и именно же уже выпить. И знатно! – В лодке, да… И все еще с собакой! Но и благо же еще без велосипеда… На нем ведь катаются только медведи… бедняжки… ведь их же с нами нет. Как и его! Да и на кой он вообще нужен и в лодке-то, так еще и на необитаемом острове затем, правда? На нем же неудобно нарезать круги и резать волны… а и тем более в разрезе все того же ведь песка. То ли вот дело кукуруза и ее поля… Такой ведь себе выбор единственного предмета… как и НЛО. Не телефон ведь… и с единственной же в мире песней «Какао». Это же тебе, знаешь, не… это. Ха! Не голову же и в пасть тигру же засовывать, чтобы не столько и развлечься в открытом море… или океане… более без ничего и никого… сколько и узнать наконец: «Что же такого в этой самой жизни… Ни»!

– Эй! – Насупился Никита, скрещивая теперь уже и сам, и как Егор же совсем недавно, руки на груди.

– А может, в этот раз я и не про тебя? Хотя, да… ты же так велик и не выбрал. Да еще ведь и волосато-полосатый… Фиговый из тебя тигр в общем, знаешь… Как и пила… Да и как собственного же говоря и топор… Нет! «Пила» и… Топор. О как… Понял, да? Можно и в ту и в другую сторону… как и букву… а смысл все останется тем же! Может, спиннер пока подойдет? Начни, правда вот, пока и… с него! Ну а если… и вдруг… не получится… не всем же в конце концов и вскрывать, кому-то ведь надо и вскрываться… в смысле, картами и… на бочку – всегда же можно вернуться к фрисби, бумерангу… да и там уже и вовсе же… и ей же докинув… доползти… в обратную же сторону… и до палки… хоть и под крик же все еще «апорт», а не «лежать и… еще больше». Куда уж, да? Уф… Ладно! – Усмехнулся рыжий, где-то на задворках уже и исполняя же песню «Трава у дома». И не столько же от самой невесомости как и отсутствия же гравитации, сколько и из-за небольшого и все-таки же удушения как и малого же в темноте же чего притока кислорода в мозг. – А не кажется ли… и тебе… да и конкретно же… Ксан, что уже и… как бы так сказать-то помягче, да и как ты же сам до этого и мне же самому и культурно… перебор с выбиванием дерьма из него же – посредством только лишь еще большего развязывания рук… по всему же и всем? И это же я уже не только про и за себя… Потому что мне вот например, если тебе вдруг интересно станет… если и уже не стало… уже и не кажется же, что да. Ведь время-то прошло… пусть и немного… но и все же… а он все еще на других бросается, говоря же еще ведь при этом, что и никак не… бьет… и да, ее… и физически… но и не любит еще ведь, засранец, решив не пройти сразу и по всем же неправилам… хотя и это ведь, как и то, тоже ведь в теории… когда же на действиях и практике – совершенно иное и это же все само никак не подтверждая… а и только же еще больше опровергая… так еще же и из первой, любой, это все д… дело и как-либо же выбивая! Хоть и не из чего и нечего еще, как и не из кого же, уже по сути-то… И да… прошлое, конечно, прошлым… и рознь… но и это ведь уже явный перебор! Ох… Синяков только не оставляй, ладно? Слышишь?.. Его-о-ор! Засосы засосами, но это… И еще же от тебя… Такое, брат, никакого натурального мужчину не красит! Понял, да? Нет? Ну… Мужчина и мужчину… не красит… Шутка-шептунчик! Не для масс… Как и я же сам – не для вас.

– Я поступаю с ней так, как считаю нужным… и мне! – Рявкнул Егор и еще сильнее сдавил руку на его шее, равно как и прижимая все тело к лестнице. – Звучит ужасно, не спорю! Но и ты должен понимать, что Ксан не стал бы молчать, как и стоять же в сторонке в случае чего… В случае же все того же: перебора, эксцесса или чего-то еще более экстраординарного… Да и я ведь сам не монстр, как и он же, чтобы так бездумно ее же и мне на поруки отдавать! Она же – его дочь. Какая-никакая… Как ты и сам сказал ранее. Как и мы же его – сыновья. Чего уж и греха таить… Я не перегибаю палку. Не перегибал и перегибать же не собираюсь… А вот ты… и конкретно же сейчас и со мной… да! Что за херня с «тату»? Моей… Твоей двойной… Как это, черт тебя же дери, еще и связалось-то… связано с Софией? И что это еще за?!.. «По-розовски»?

– В том-то и дело… – прохрипел Влад и закашлялся. Не столько же еще и чувствуя, сколько уже и прямо-таки ощущая как еще немного и пусть не розы, но и все те же цветы, что за его же спиной и кое-как же их напоминающие, приобретут обратный процесс – и из черных же станут красными: от его же все крови и разорванных легких через разодранную же спину, как и от силы же, с которой сам блондин его к ним прижимал и не просто же прижимал, а еще и елозил им плюс же ко всему время от времени, буквально что и натирая же его как на терке, – …что уж говорить о красной. Эх… Я бы так не поступил… Не с ней! И ты же понимаешь сейчас, о чем-ком я в действительности и между строк же, на самом деле: да. Но почему-то и не принимаешь же… до сих пор. А я лишь об этом и той, другой говорил… и как ты быканул же… разрешил… и выбивать из нее – не ее. Что и как как раз же делаешь и ты же сам! Не выбивая же… Не физически. Стучась и достукиваясь… И лишь морально!

– Ну так и в чем же тогда действительно проблема? – Дернул его к себе блондин и, почти же что врезавшись, впился своим полностью черным взглядом в его же почти что и так же, но и все же не совсем еще, потемневший янтарный. Раскрывая вокруг них тут же и четыре же средних своих черных крыла, окутывая их обоих ими тем самым и пряча же в них же как в кокон от всех. Полностью же еще и прибирая как рваные концы самих перьев, будто вставляя их друг в друга как пазлы и в пазы, так и серо-синий и зеленый отлив их, все ведь серьезно, оставляя разве что и костяные черные рожки наверху, опять-таки потому что уже и не до каких шуток, как и извне. – Да, не спорю, я не лучший в этом – только недавно ведь начал и… Опять-таки же, повторю: «полгода – это не срок». А и особенно там, где она только еще больше лезет и сама же меня на себя провоцирует… Неразумно… Необдуманно… Глу-по! Но будто бы и… специально. Не зная, но… и догадываясь. Принимая же все это как за чистую монету и перенимая… на себя же. И где-то же лишь только подсознательно – еще и для меня. Не как и все вы… Решившие вдруг, что измена с кем-то, а именно же и с тобой, лучший иллюзорный тренажер… тренажер силы воли и характера… еще же иначе широко известный и в узких же кругах как: боль! Что и, как ты правильно же ранее выразился, должен был выбить из меня все это… прошлое… и в кратчайшие же сроки… Как и злом на зло… Ненависть за ненависть… Да и в мире же, где времени скорее нет, чем есть. И где же оно чуть более эфемерно… А уж и в разрезе-то нас… Где забыть не забудешь и убиться не убьешься! Только если сам, совсем и без права же на что-либо после… Да и подавно… Но и где ты же еще сам, говнюк, сваливаешь… так и не объяснив же свой хренов… хреновый и как никогда… поступок… в туман и на целых же… пол-года! С редкими лишь перебивками-появлениями и весточками же с фронта… через того же все Ника. А теперь же вдруг появляешься и еще же предъявляешь мне за мои же все попытки не убить ее… себя и всех… и в этом же всем еще всеобщем беспределе: «Егорка ведет себя крайне несправедливо и неподобающе». Несправедливо… Конечно. А справедливо и ты вот смотался, решив, что не сможешь держать язык за зубами? Мы, может, тоже не могли… но нам отчего-то же и все же пришлось – ведь было надо. Да и хоть кому… Да и странно же было бы, не считаешь, если бы мы все дружно смахались, и только бы ей в глаза не смотреть?! Конечно, несправедливо! Но и мы ведь пытались… Мы молчали… Мы, блять, выживали! А ты же так легко унесся, просто-напросто поджав хвост… И прикрывшись же еще ко всему своим же собственным языком без костей… лишь и с помощью же все того же Совета. Не думал остаться и на себя меня принять, трус?! В этом же и весь смысл-то был по итогу, нет? На тебя же я должен был все это спустить, а не на нее! И как тебе теперь твои, а, «Слон и моська», «Лев и собачка» на наши же все будни, м? Которых, может быть, и не было бы – рассказал бы ты сам мне все это… и сразу. И если бы не вообще, то и не так и не с той, во всяком же случае. Ведь в отличие же все от той самой правды – от этой уж нам точно бошки бы не сняли и… все же еще они! И да, конечно, за себя бы того я вряд ли бы здесь и конкретно же сейчас отвечал… но и как приятный же бонус мне… и к твоим же пробудившимся из ниоткуда совести и морали… только тебе и… лично же я! Не трогая же более ни-ко-го… Так и что же теперь – ушедший и неживший или оставшийся и выживший: кто, на самом деле, и из этих же двоих-нас сделал Софии хуже?

Глухой хлопок. И вместе же с чуть отпрыгнувшими от них Александром и Никитой назад и уже отлетает Егор, тут же складывая и скрадывая крылья, возвращая же себе и свой же цвет глаз, вместе же и с тем как и прижимая же к кровоточащим ушам обе свои ладони. Озлобленно смотря на раскрывшего же, в свою очередь, и четыре уже своих средних черных крыла с такими же рваными концами перьев и ударившего ими его же по первым Влада. Что и без какой-либо гордости, как и без предубеждения, явил тем самым всем и вся оставшиеся же кое-где свои и белые перья, где еще наполовину, а где и частью и лишь самыми кончиками с сине-фиолетовым и розово-фиолетовым же отливом, переходящим и словно бы даже перетекаю-переползающим, как и самый настоящий же хамелеон, в зеленый: лишь на концах первых рядов перьев, до середины и вторых, а к последним рядам и вовсе же целиком. С костяными же черно-белыми и ближе все же к черному рожками наверху.

– Наконец-то… Да, конечно! Я виноват… И виновен. Ка-юсь! – Покривлялся Влад и поклонился до что и ни на есть черного пола, коснувшись его еще и левой рукой, держа правую же у сердца, и ехидно сощурил черные с тонкими белыми кольцами глаза. – Признаюсь и сознаюсь… Да. Оставил кое-что за собой. Но и не из вредности… Из принципа! Принципиальный и гордый, знаешь… Ага! А ты – стрелочник, которых еще поискать. И ведь еще и не найдешь, ведь и даже хоть и как я этого сделать ты не можешь… Без малого! Вместо того же чтобы взяться за голову самому и прекратить же так же все это… Опершись и на то же все время, что безвременно. И где вечность не вечна. А бесконечность и подавно… И где ты задоишь себя и задрочишь же скорее, чем и сдохнешь… Зарубить же все и вся на корню. Выкорчевать и сжечь дотла. Да и чем быстрее же – тем лучше… Вновь ведь рассусоливаешь и губы дуешь: «Никого рядом нет, музы нет…». Истинный творец! Достойный и своего же творчества… Как и своих же творений. Никакого и никаких! Где и если художник еще от слова «худо», то ты в таком же вот случае от «твор»? А и скорее даже: «тварь». «Грустная» еще же – ко всему. Или там «сука» была? Неважно… Ведь ты и так понял! Но давай же, конечно, да… Рассказывай же теперь и дальше свои сказки… До Ксандера ведь все равно не дотянешь – у него это лучше всех всегда получалось и до сих пор же получается! – Рявкнул он и взглянул на мужчину вновь стоявшего же за спиной Егора, только теперь еще и с таким же непониманием в серых глазах, как и сам же блондин до него и ранее. Но и со своим же еще тихим шоком, как и громким же ужасом от всего произнесенного же Егором до и, как видимо еще теперь, подтвержденного же следом и после него же самого лично же уже Владом. А и только лишь затем – и от всего же происходившего и происходящего до сих пор вокруг и внутри же каждого из них в общем. – Что, пап? Тоже считаешь меня бегуном? Не хочешь и узнать: «Как я провел… это?». Это вот… все! Боясь и трусясь… Или мне, как в школе, колледже или универе эссе на тему сдать? Заодно рассказав еще в нем и про осень… зиму и… весну! Не полностью пока, да… Но и все же! И про то, как я шлялся незнамо где… А Егор же все и в это же самое время оставался… и остался здесь. Умничка-разумничка какой, а! – И резко же глянул, вернув взгляд, вновь на названного же собой. – Но ведь и никак не странно. Символично и… со смыслом. Ведь кто же всегда у нас козел отпущения? Владик – козел отпущения! А если его вдруг и нет – значит, София. Так получается, да? Л – ло-ги-ка! А чего себя-то… вот… забыл? Запамятовал? Конечно… Себя-то куда жальче… Что уж говорить и об отражении… Зеркале! Мы… вон… лучше на девчонку все перекинем, да? А она уж пусть сама и как хочет, да так и трах… крутится с этим… И в этом! Сбросим всего себя на и в нее и подорвем же все это к чертовой матери! Поизгалявшись же еще на славу перед этим… Я его не остановил. Рядом не был. Она под руку лезла… Не виноват, да? Она сама пришла! А где же здесь ты, м? Где хоть раз в этом и ты был?! Нигде. Ведь… Отпихнул ее, да? На поруки Розы совсем отдал… Хо-ро-шо! Хорошо-то как сразу стало, да?! С глаз долой – из сердца вон. – Покивал парню и за него же сам он, готовый уже и не отплевываться, а именно же плеваться. И именно же ядом. А ведь хотелось бы еще и чтоб с кислотой. Ведь в себе держать все это ему становилось все труднее и труднее с каждым разом-словом. – Или что? Я один параллели вижу и могу их провести? Как и красные нити! Алые и… кровавые. А может, уже даже и запекшиеся… Черные. Вон… Не хуже и «тату»! Спрашивал же, Егич? На! Получи и распишись… за гранату… фашист ты проклятый.

– Это было решением Сергея… – вступил и вступился же хоть немного и за блондина перед собой сам Александр. Подходя же к нему все еще постепенно и осторожно и еще же чуть ближе, тут же кладя и свою правую руку на его же правое плечо. Давая тем самым понять, что он действительно рядом. Но и не только же ему одному – в качестве же поддержки и опоры. Но еще и другому и напротив, если тот все же решит напасть и в ответ – что левая же его рука еще свободна и готова отражать. – Да как и самого же всего Совета! Ты и сам это прекрасно знаешь… Да и помнишь! Как и то, что она – ее куратор. И первый, главный опекун.

– Ой, ну вот только ты здесь еще и не пылил, да?! – Фыркнул рыжий и, решив более не тратить энергию ни за что ни про что, коей и так же уже мало было и за весь день, спрятал крылья и вернул себе свой же цвет глаз, пару раз тряхнув руками и сморгнув же глазами. И теперь лишь со спокойным скепсисом смотрел на то, как мужчина развернул блондина к себе, что-то проговорил только же ему и явно же успокаивающее, приводящее в себя с пару секунд, озаряя его еще и своим светом при этом и не только же своего же знания и понимания, принятия, но и в принципе же светом с солнечным жаром и парниковой сухостью воздуха, хоть и темным же, демоническим в каком-то понимании и смысле при этом же, как и каждый же из них здесь, полноценно и чисто или грязно, но и с большим все же перевесом, после чего направил же уже его и к Никите. Стоявшего все это же время молча, чуть в стороне и отдалении от всех, не влезая же до конца и во взрослые баталии-разборки, зная же и свое место в них пока, как и то, что оно и не только же по какую-то из рук самого мужчины, в данном же случае – левую. – Ты ведь тоже присутствовал при этом – вынесении ей и не только же ей того приговора! Как и при заключении же договора меж нами и… всеми! Вместе же и с Женей… И что? Как оно? Сберегли от меня? А от него? Как и от нашей же с ним общей правды! А от нее? Ведь просто… и ежели что… у нее куда больше причин, чем у самого же Николаева, чтобы вытрясти из Софии душу… Да и чем же у самого Егора! Возвращаясь же вновь к чужому дерьму… – и тут же неприятно и неприязненно скрючился, переводя тяжелый и долгий взгляд в сторону почти уж и зажившего блондина. – И не мне же вам рассказывать, а точнее и напомнить, да и показывать, куда уж там, какая же все-таки основная… Но могу накидать подсказок! Хотя вроде только у меня недавно и временно же кислород был перекрыт и мозговая деятельность прекращалась, если и не вовсе же отсутствовала… адекватная… Та, из-за которой я только же сегодня и вернулся. И только же сегодня ее увидел… И только же сегодня, блин, с братиком наконец разобрался – что и действительно же к чему! И ведь один же только фиг знает: «надолго ли все это?». А вдруг его и снова перемкнет? И все же ведь… заново. Ведь он так и не признал свою вину: что до, что и… сейчас. А все почему? По трусости же! С «приветом» же все еще от своей слабой, но и все такой же ведь нежной душевной организации… Но и уж в чем-чем, а в этом… я ведь, правда и точно, его не виню! Виню лишь в том, что сильным-жестоким-жестким пытается до сих пор же казаться… при всем же вот этом… вместо того же чтобы просто одновременно и сильным же внешне и… только же чтобы сберечь то свое и внутри… так же просто же быть. Как и жить. Притворяется ведь… Но делает же этим хуже лишь себе. Как и когда же лишний раз обнародует чужие грехи и пороки – с желанием лишь только до своих подольше и вовсе же не добираться… И кто же из двоих-нас бегун тогда и в таком же вот случае: тот, кого выслали и заставили бежать из-за правды или же тот, кто выслал сам себя же и заставил бежать изо лжи? Лжи же все еще своей, не моей! Моя ведь свое дело на то время, да как и до сих пор же, уже сделала – его же. Обратив ведь его же все внимание на всех, кроме себя. А он же и на радостях, никак ей не прекословя, еще и посчитал же, что проблема во всех, но и только же лишь и не в нем самом… Полгода – отговорка, а не причина! И даже в сравнении же со всем тем, что было до… – и тут наконец он прервался, не только уже и почувствовав, как и до, но уже же прям и ощутив, как вновь меняется вокруг них атмосфера и все будто бы темнеет перед штормом. Вместе же и с самой морской водой, поднимающей уже со дна мелкую гальку и тину с водорослями, и готовой же уже вот-вот отходить-отливать, чтобы затем стать цунами и прилить же как не в себя. Но уже ведь не мог до конца и остановиться: либо сейчас же – либо никогда. Ему ж, Егору, еще и обмозговать это будет потом нужно. И да, пусть все вновь же как и всегда упиралось во время. Время, которого и так фактически же не было, так еще же и у них самих почти не осталось. Такой парадокс. Но и лучше же он скажет все здесь и сейчас, сам, как и хотел же кое-кто от него ранее, и будет получать от него же в процессе, чем и сам же ему еще и подмажет, раздирая себя и свой монолог на еще большие кусочки, только сбиваясь же с каждым разом все больше и больше, продлевая тем самым свою над ним и его же над ним самим соответственно и в дальнейшем пытку. – Можно же ведь было вполне и за полдня справиться… Если захотеть, конечно! Все-таки и ты нечеловек, чтобы временем разбрасываться. Хотя казалось бы, да: «кто еще и умрет-то быстрее»? Но в том-то ведь и дело! Не легче ли избавиться от всего и сразу, вместо же и того чтобы тянуть с этим… вечность?! Я и так же, считай, эти же полгода просто выбил для тебя… и с барского же все плеча. И буквально же ведь: выбил! Как и пусть и почти же, но и то… самое… из тебя же. А ты же вот все и… никак. И да, мог бы, конечно, и больше постараться, но и, как ты же сам, я тоже подзадержался… – и вновь сморгнув, как и слегка встряхнувшись, будто отойдя от наваждения недоиллюзии, вновь воззрился же, но уже и на всех. – Да! И к теме, конечно же, «тату»… Вот где время-то и где оно и на самом же деле утекает… Но было же и еще кое-что перед ним – где я и учуял… Розу! Буквально. И да, это уже все и конкретно же к вопросу: «по-розовски?». София же хромала при мне, Егор! Как и порыдала же довольно-таки хорошо, в кавычках же, до этого… до нашей же с ней встречи. И точно же не от ветра! По-ро-зов-ски! Не по-му-че-ни-чес-ки. Хотя, конечно, и опять же как именно и кому понять это самое же слово… Как и предназначение! Правильно или… нет? Как и то: «что такое хорошо-плохо?». От Софии же несло ею так… что я думал она кровью истекает… как и я же после… но а та часами и… ранее. И если я же еще и изнутри… то с нее будто кожа снята была… или продырявлена же настолько изнутри и наружу… насколько это прям ведь и слышалось!

– Ты в этом уверен? – Пошатнулся на месте сразу Никита, как только и тот же закончил говорить и, нахмурившись, вновь бросил цепкий взгляд ярко-желтых глаз на левое запястье Влада. Мешая и замешивая параллельно ко всему же имеющемуся вокруг них неоднозначному спектру запахов еще и своей розовой душистости. Как и кислоты: то ли только начинающего и закисающего, то ли уже закисшего молока. С горечью же выстоявшей долгое время под солнцем сахарной ваты. Казалось, только сейчас же наконец начав воспринимать все это куда серьезнее, чем было и есть же, на самом деле. Чем и было же до, по крайней мере. Не обретя же в этот самый момент в Егоре и какой-либо поддержки: опровержения или подтверждения. И вновь встал ровно, перестав качаться.

– Более чем… – фыркнул Влад, явно же не оценив его такой переобувки ни по отношению к себе, ни в принципе, но и все-таки же промолчал, оставив его с этим самого и наедине, и взглянул же затем тоже на Егора. Что и вновь же скрестил руки перед собой и, как и сам говорящий, только сейчас же и более-менее отошел как снаружи, да так и внутри. Возвращаясь уже и ко всем, но и все же еще не совсем, продолжая быть в себе и где-то на задворках. Что было видно же по все тем же еще слишком суженным его черным зрачкам, уставленным в одну точку – перед собой. Но и тут же ведь смотрящим будто сбоку и со стороны за всем же и всеми. Как и ни за чем же и ни за кем одновременно. Сквозь всех же и все. – Если тебе не плевать, а тебе и не плевать…

– Хочешь начать сначала? – Перебил его тут же блондин, усилием воли буквально заставив себя выйти из состояния застоя, сжав челюсти до скрипа и губы до белоты, и сомкнул кулаки так, что все поняли это только услышав, еще не увидев. Все по тому же хрусту, раздавшемуся следом и как от осыпавшейся скалистой породы. И не в виде же мелких камней, а больших валунов, рухнувших в морскую синеву и в черноту же ее пучины-бездны. И будто бы еще с прокатившимся по помещению эхом трескучего раската грома. Пока что лишь и без самой яркой и шипящей вспышки молнии, как и без иссиня-черной же тучи. Ударившим же о стены, потолок и лишь затем только упав и приземлившись, заземлившись же об пол.

– Нет. Это ты, видимо, хочешь вернуть прошлое сначала… и в само же его начало… прямиком в настоящее! – Психанул рыжий, но и тут же осадил сам себя, растрепав свою рыжую же шевелюру правой рукой, перемешав выжженные локоны с подожженными. Левой в это же самое время сжав переносицу и лишь слегка глаза с их внутренних же уголков, чтобы если и не прийти до конца в себя, то хотя бы и не сорваться еще больше. – Так вот… Если… кхм… а… как и мне же самому, опять же… ты примешь это сейчас к сведению! А потом… так… в порядке вещей, исключения и бреда… поймаешь ее после или во время же дождя и…

Но не став дальше слушать, как и заставлять же говорить, да и Влад же сам не горел желанием продолжения уже же прервавшись, так и будучи же еще не в меру удивленным реакцией самого Егора на все это – в виде же его прищура, склонившейся к левому плечу головы и задумчивого, что-то с минуту-две еще и обдумывающего состояния, будто бы и погруженного же в то самое прошлое и его же воспоминания. После чего же весьма утвердительно кивнул и тут же вступил вновь в разговор, исправляя уже Влада и его все так же, как и ранее, будто бы и возможное неверное предположение о нем и ней, но и в отличие от нее же самой – еще и словами и не исправляя, а только лишь еще больше подтверждая:

– Да, было. И да, как-то поймал… Ловил! И нет, я чувствовал другую тьму… Как раз таки и… чужую. Но да, я понял, о чем ты!

– Бля, а… ну да! Кто же из нас двоих еще и лучший нюхач? – Закатил глаза Влад, разведя руками в стороны. – Конечно… И был же уже с ней, когда и меня-то еще рядом не было… Больше ведь… и естественно… контактировал… Во всех же смыслах! Чуть ли и не в ближнем и вертикальном бою, плавно переходящем в…

– Влад! – Осадил его Александр. И уже же ему был готов отвесить вторую за этот день затрещину, но решил все же пока еще попридержать коней. И, если же что, оставить это на сладкое и десерт. Как его же самого. Вместе и с Егором. Просто поднимаясь и по порядку по тому же все самому склону мороженого-торта «Эверест» – к вишенке.

– …избиение и непосредственное же насилие. Но благо же что и все же еще моральное. Не физическое! И не «насилование» с «из» как таковое же, да? Да! А то бы и уже да и с тех же все самых пор как жизнь наша была бы не похожа не просто на жизнь же и Пи, но еще же и с из и да же вдогонку и в одном флаконе! – Добил в этом моменте все-таки рыжий и радостно же хлопнул в ладоши, отрезая все остальное: негласное, несогласное и неоглашенное. Ибо не огласив же все это сейчас и раньше, теперь же им суждено было замолчать об этом и навеки, во веки же веков, как и забить же все это сублимацией и красным, синим и зеленым карандашами как гвоздями и в крышку же гроба соответственно, по крайней мера он так подумал и решил же сам и за них. – Да! В общем… Для остальных же – вам даже и особо принюхиваться не придется. Серьезно! Сразу же ведь поймете: «какой же это был действительно аромат – Chanel или Dior?». И под каким-таким номером… А точнее же – и группой! И не на рукаве…

– Ты в этом уверен… я повторю и продолжу же за Никитой… и что это же все настолько серьезно? – Спросил так же и довольно же еще строго Александр, делая тем самым особый акцент и ставя же некий разграничитесь по темам – где шутки уже не столько и не были ведь нужны, сколько уже и буквально же неуместны. – Она же все-таки и, правда, мученик! И это у них действительно…

– Серьезно?! – Изогнул уже теперь левую бровь Влад, поджимая правую и чуть глаз под ней. – В крови, хочешь… сказать и продолжить? Из крови, Ксан! Из… Черт! – И слегка качнувшись, перекатившись же с пятки на носок, как до этого делал и сам Никита, разминая затекшие пусть и не в одном постоянном месте, но и в одном же еще пока вертикальном положении ноги и шею встал ровно, чтобы уже и четко с расстановкой донести до них всех свою одну мысль. – Это ведь она все, Роза, так хочет и чтобы вы так же считали… думали и… все! Но ни хрена же это не так! По крайней мере – не до такой и ее же все еще степени!

И тут же как апофеоз всему и всем в повисшей и зависшей на несколько секунд над гостиной тишине послышался громкий звук сглатывания. А точнее даже и прогремел, ведь был не хуже, а даже и лучше, чем и у самого Егора же до этого, уже и никак не напоминая что-то и с чем-то, а именно же являя и собой то самое нервное сглатывание слюнного кома. И не кем-нибудь, а самым же и что ни на есть конкретным младшим из всех же здесь и сейчас собравшихся. Раскрываясь бомбочкой чайной розы над всеобщим же бело-черным хаосом помещения и ударяясь же своим розовым бутоном в потолок.

– Хочешь что-то еще нам сказать, друг-дружище? – Взглянул на него серьезно Влад, как и сам же Александр на него до этого. Хоть и не убирая же до сих пор своего ехидства и с лица. Но и про стержень же его в себе не забывая. Что буквально же и выпиливал, раздвоившись, сейчас его черные зрачки, ожесточая и без того злой взгляд коричнево-янтарных глаз при все еще и заводной улыбке. – Ты же ближе и чаще всего… да и всех же… был и есть с ней! Как она, м? То, что не пахнет, я уже понял… Спасибо! Мне посчастливилось узнать это и самому… буквально же как и из первоисточника. Хотя… И как сказать… Да и посмотреть… И кому… Но и ты! Не замечал синяков и ран… Не чувствовал и запаха крови… Но и это же еще полбеды! Неужели и так же не чувствовал чего-то у нее внутри и… под кожей? Чем она под ней истекает и протекает… Каких-то и иных, знаешь, инородных модификаций и новшеств… Частных обновлений и в общей же структуре… как внешней, да так и внутренней… и наоборот. Саму Розу – внутри и снаружи… А даже и, знаешь же что, изнутри же наружу… Все еще: нет?!

– Нет! То есть… Нет, я… – и шатен тут же сжался, опустив взгляд на свои ноги, поймав на себе же все строгие и внимательные, почти что уже и готовые стать полноценно злобными и яростными, а там и вовсе же гневными и ожесточенными взгляды разом. – Мы же оба в одежде и… всегда! А когда переодеваемся и на физкультуру… там женские и мужские раздевалки… ее видит там разве что Карина. Да и у нас и здесь, когда она же еще и ночевала, я ведь не смотрел… не подглядывал за ней. Тем более не разглядывал и не рассматривал… Не приглядывался! Но да, знал. Знал ведь и… конечно! Но и как все мы и… уже. Читал ведь об этом и… ранее. Какую-то часть, по крайней мере! Которую она сама же и позволяла, отдавала и… передавала мне. Но… там явно же было… как и есть… не все. И… в пределах же разумного. А если бы что-то и было… если бы было лишнее что-то… лишка… и с Розы же стороны… перебор… мы бы уже давно и наверняка же об этом знали… От Софии или… нет! Но нам же не сказали? София не написала. Мы и не знаем… об этом и… всем… и все. В моментах же только… И не так дотошно, как допустим и ты же сам, Влад! Да и в конце-то концов: «насилие ведь для всех разное». Не говоря уже и о его моральной или физической стороне! С какой стороны ведь посмотреть, в принципе, и… под каким углом… как и… кому. Как и на те же все самые муки! Мы же не знаем об этом… о них… как и о самих же мучениках! Не знаем и… всего. И да, пусть это и не единичный случай… Но ведь и все еще достаточно редкий при том! Как и меткий, на сегодняшний же момент и манер: не в бровь, а в глаз же, прям. А Роза… как и сказал же уже Ксан… ее куратор. Ей же… да и лучше знать, в отличие же все от нас и в сравнении же… как и наверняка. Ну и если уж на то пошло – София вполне могла же ведь слегка и… приукрасить. Из своего же все творческого потенциала и творческой же жилки! Не романтизируя же все это и… излишне… конечно. А говоря лишь за себя… И исключительно! Как видит и чувствует, ощущает это… лишь… и она же сама. Да ты же и сам это чуть ранее сказал, напомнив, просто и чуть другими словами, что не все то, чем кажется. Что на первый, да что и на последующие же взгляды… И это же только что еще касается и теории. А практики… Она же обращается! Проходит испытания-задания вне и… дома. Как ангел и… мученик. После же будет – как демон и мученик. Если захочет… Она же, как и мы, не знает пока до конца и всех же тонкостей, чтобы раскрытие души, как и тела прошло полностью… Вроде и той же самой икоты. Которую сбить можно только выпив достаточно воды или неожиданно напугав… Но и так же, чтобы и жертве же не знать, когда это, на самом деле, произойдет… И как и все же, наверняка принимает это за должное – за муки! Собственно, чем это, скорее всего, и является… Ты же и сам просто выловил ее в момент, когда она не была готова… Когда не могла притвориться… хорошо притвориться… И сыграть! Не желая видеть проявлений жалости и сострадания к себе… Скорби! Что и с лишним же вниманием к себе… И к своей же все персоне! Как фактически же и одной такой… А еще и без отца! Одной и… в принципе. И здесь же! Справляется ведь как может… Как это и дано. И видит же все так, как видит… сама… и как хочет это видеть! Как и каждый же из нас… Но и это ведь совсем, далеко и не всегда же значит, что это не так и не правильно. Не правда… Как и наоборот. И пусть я и сам пару раз ловил ее между делом одну и с Кариной под руку, помогающей ей дойти и добраться… Видел, как и ты трудность… где-то и совсем невозможность… движений. Почти и неподвижность же конечностей… Красноту глаз и носа… Всего же лица! Но никакого влияния, а уж тем более и внедрения в нее… как и тем более же Розы… в и на ней не было. А если… и не поверхностно и внутрь… не считаешь ли ты тогда, что в таком же вот случае… весьма и противном… уже был бы и какой-то кипишь? Да и хоть… там. Роза же отчитывается перед Советом… Если и не прямо и лично перед Сергеем! Но он-то данные получает… Все знает! Следит же и сам периодически, коль и не видит… не встречается и не спускается… постоянно. Вряд ли бы ей все это… и такое же открытое… да и так же открыто… так просто и с рук бы сошло. И так же легко бы те и спустили… Да еще и вновь!

Огорченно покачав головой, Влад только хотел опровергнуть все это и продолжить говорить свое и в своем, как взглянул вновь на Егора и замер, следя же теперь за тем, как быстро бегают его черные зрачки из стороны в сторону, перебирая же внутренне и перед собой все те же или нет, но и вновь же свои воспоминания. И ладно бы обычные, ничем не примечательные, но тогда бы ведь и сами зрачки таковыми оставались – мелкими. В этот же самый и конкретный момент, как и сам же Влад буквально и приблизился же к нему, оставаясь еще пока и телом на месте, чтобы если и не рассмотреть досконально кадры, так хоть и понять их истинный же посыл и настрой, он поймал же их и на расширении. И тут же был сам пойман и с поличным. Как и откинут же: сначала качанием белесой головы, после жестким волновым порывом, создав вмиг проблем не хуже, чем и для Сизифа и все же еще с огромным круглым валуном, а к концу и к началу же, как ни иронично, пути и подножию же самой скалы. Что как раз таки и стояла перед бескрайним же морем, которое же пока только пахло собой и не было видно за ней и у кромки же уже избитого, но и буквально же зазубренного сейчас леса, уже и за его собственной спиной. С одними лишь казалось только соснами и елями. И с их же все еще хвойным сосново-еловым запахом, как и их же смолы, что ни с чем же не спутаешь. Как и не забудешь, ведь если он еще не в почках, то в печенках и кого-то был уже точно. А ведь он так и не успел прочувствовать же все и до конца! Разве только что вновь зацепился за эти же все маслянистые хвойные нотки. Потому что и не обжигающие же как прежде и раньше и как если бы это была злоба, а скорее даже и теплые. Какие-то и массажные. Пряные и терпкие. Будто бы еще и возбуждающие. Но и скорее же даже – возбужденные!

Но так ведь и не успел раскрыть свой довольный рот, как и глаза же во всю их высоту и ширь, как сделал же это ранее и Никита, как и тут же дал себе внутри оплеуху – пока же ее и не только не дали другие и снаружи. Ведь уже даже и готовились. Судя все по тем же сощуренным синим глазам и заострившимся донельзя скулам под таким же еще и добротным слоем желваков. И только лишь сдержанно подмигнул ему, прикусив нижнюю губу, так и рвущуюся же до сих пор подбить верхнюю на хороший такой, добрый, но и скорее же даже и такой же, как там был и добротный, хитрющий оскал.

– Не верю же, что говорю это… вам… сейчас… и… я же сам, но… и очень жаль. Да как и зря. Ведь готов поспорить – там карта звездного неба… со всеми же и созвездиями… и в масштабе же один к одному! – И, тут же прикусив язык, он перевел огорченный взгляд на задумчивого Александра. С чьей тяжелой руки и именно же сейчас душистость и сладость розы обрела новый виток в виде же медовости и сахаристости жареного попкорна, будто и таким вот образом, как и через силу, он и позволил ему продолжить, коль начал. А что еще делать? Не продолжать же врать и себе. Тем более что «тату» все видели. От ничего она бы не возникла. Так и в двойном же еще экземпляре. – Вряд ли это… муки. Те самые! Как и вряд ли бы они внимания стоили… И удостоились бы! Как и от той же все Розы… Тем более! А в разрезе еще и той же Софии… и подавно. Да и еще при таком же рвении первой и… к ним самим? Это… другое. Иное. Как и инородное… Это уже как раз таки и… издевательства! И насилие во всей же своей некрасе… Жестокой и… жесточайшей! Полностью отличной от той, с которой бы Роза могла все это закончить… и задолго же до. Раньше! Оставив Софию же на ее задания, как и сами же задания на нее. Без дополнительных и мук… Будто и без нее их Софии было мало! Без какой-то своей и идеи… Да и цели… Без своего же и интереса… И своей же выгоды! А и не закончить же Софию и… саму. И сама же… Просто и покончив же с ней! Что, кстати, пока что лишь еще не произошло, но обязательно же произойдет и уже очень скоро – при тех же все темпе и интересе, взбудораженности новым, кои демонстрирует и с превеликим же удовольствием эта же все самая прекрасная женщина… И если ты мне сейчас скажешь, что это не так… я ошибаюсь… и это все те же самые муки, которые София должна будет пройти и пройдет… и что ты веришь же Розе, как и вдруг откуда ни возьмись взявшимся ее ответственности и желанию меняться, изменяться, исправив же тем самым все ошибки прошлого… а там и ее же попечительски-опекунскому материнскому инстинкту… я клянусь – я умою руки… спущу это все на тормоза… кину же на осадок, покурив… брошу льда на нервы вместе же с алкоголем… чуть позже… но сделаю это… Перед этим же лишь разве что еще кое-что добавив, в виде… В уголках губ Розы была кровь бегуна! И не какого-то, а задания Софии. Я унюхал его… перед этим увидев и в ней… и почти что уверен, что… хоть это был и человек… да и она сама же это подтвердила… еще и вернувшись только с пробежки, не успев все смыть и спрятать до конца и как следует, когда пришел я… да и особо не старалась же… наоборот, довольствовалась этим… ведь… она продолжает то, что было тогда! Только теперь уже и сама. Как глава и… главная. Хотя и что еще пока возможно – еще же с кем-то… Кого так же, как и ее же саму, по доброте же душевной тогда и отпустили… И похоже, что и не им едина! Не забыв, конечно же, еще и про саму Софию. Когда бы она сама и всю же работу делала. С все теми же ее и грязными аспектами… И я, конечно, пока не знаю, что именно она ей подсыпает… И подсыпает ли? Но это уже точно не как в прошлый раз… Не букеты. А и тем более не венки. Она усовершенствовала все! В том числе введя перепроверку самих заданий… Проверяя их дважды. Перед заходом Софии. И после. Добивая за ней их! Буквально. И будоража же, просыпая сразу и две ее стороны… параллельно. Но и по факту же лишь одну и… свою. И нужную же ей самой как никогда, нигде и ни у кого. Задымив же при этом мозги и Совету: через Сергея ли… или… еще через кого-то… или через кого-то и Сергею. Один фиг! Там же от перемены мест слагаемых сумма особо-то и не меняется. Розе ли не знать… Убрав его же самого тем самым из игры, как я понял. И сначала. И подумав же еще перед этим и на Женю. Но нет. С Женей – нет. Ведь и в противном же случае он бы, Сергей, уже был бы здесь и все бы сделал как надо… С Женей или без. А теперь же еще и его тюкать надо. Возвращать! Ведь там и без сильнейших мира сего, как и без их же всех поддержки, и всем же нам никак не подкопаться и не справиться! Собственно, как и к тому, с чем именно спит София. Что ее так сильно вычищает за ночь… По словам же все самой Розы… Что избавляет одну и от другой. Пусть и на время… Я хочу это узнать. И узнаю… Она не мученик! Хотя бы и потому что я лично говорил с Розой. И как в случае же с жертвой, она ясно дала понять, что наплела об этом всем… Перед тем же как раз как и вышвырнуть же меня с пятого этажа… Наплела тебе… Сергею… Всем! Для чего? Это я тоже узнаю. Но пока же я это и узнаю́… и пытаюсь собрать все же это в одну картину… не мешайте мне и… верьте мне! Если уж до сих пор и не в самого меня…

И оборвав же вновь себя сам, только ли чтобы набрать побольше воздуха легким, а может, еще и чтобы занять куда более высокую и выигрышную от того позицию, когда же все и будут просто вынуждены смотреть наверх, чтобы и видеть, а там и полноценно слышать его, внимая каждому же слову, где осознанно, а где и не, а может, и все сразу, Влад наконец отошел к лестнице и начал подниматься по ней. Подбирая же по пути и свой рюкзак и закидывая же его сразу и на свое правое плечо двумя лямками. Чтобы было удобно придерживать их одной и правой, пока левая же лежала в кармане-кенгуру кофты на животе, уравновешивая же тем самым и все же его тело: не перетягивая его в ответ и излишне же влево, как и вниз. Но так и не дошел же до второго этажа, остановившись сказать и еще же кое-что напоследок:

– Она взяла мою кровь после того, как хорошенько избила… В любой момент она может оказаться в теле Софии… И на меня же падут все стрелы… А после чего и на всех вас… Я не хочу подвергать вас опасности. Но и молчать более не собираюсь, как вы! И пусть, да, я не могу сказать ей всего и сейчас напрямую. Но намекать же никто пока не запрещал! Тем более когда и надвигается же ЧС такого масштаба. И пусть же не вселенского, но и обще же, внешне, внутри и межмирового… И прося конкретно не мешать, я говорил именно об этом. Тогда, и если что, вы не пойдете со мной пособниками и соучастниками. Как вариант – лишь свидетелями. Это важно для всех вас! И в особенности для Ксана… – его печальный, но куда более усталый и уставший светло-янтарный взгляд коснулся вновь мужчины. – Ведь если Софию оставят Розе… и без права видеться с тобой… вами… когда и все же это окажется правдой… она попросту не доживет! Ведь та, в свою очередь, не остановится ни перед чем… ни перед кем… не имея же и эмоционального якоря… пока… – и дернул левой рукой, вновь обращая внимание всех на «тату». – Фактически же это непреложный обет! Как и обет молчания лично для меня… Должен был им быть, во всяком же случае. Но куда уж больше молчать, да? Тем более что и она, походу, и сама не поняла как… Да и в принципе же ничего не поняла. А уж что сделала и чему дала ход… и подавно. Уверенная же просто, что я буду молчать… и так. За собой же имея этим: «Только бизнес». И никаких же чувств, эмоций и ощущений отныне… Хорошо же так обжегшись тогда! Жаль, только и не плохо и не избавившись же от всего этого совсем… пока… Пока, видимо, не сделает эту ебаную ч/б вечность цветной… не подсидит окончательно Сергея и не восторжествует сама там… сбросив же того или может, уже и ту… и вновь же сюда! – И тут же безжалостно накрыл предплечье, как и запястье, серым рукавом: «от греха же подальше». И с глаз же долой, как говорил же сам и чуть ранее. И пусть же еще тогда и не себе. Да и если уж и не из сердца и вон. Но и тоже же ведь – пока что. – Семь шипов… Это не цифра и из головы. И не семь узелков на счастье на запястье… Она начала считать, Ксан! И в ее руках уже семеро… И еще ведь неизвестно, как с сегодня на завтра все сложится… Надеюсь же все же, что София все-таки справится и потянет… протянет и дотянет… и всех же нас. Дав еще немного времени понять, что и как с ней и на ней же самой… И нахуя, да? А и главное – зачем? А в твоих же пока еще сама София и ее же собственная жизнь… Не ты ли и любитель перестраховываться, м? Сразу и после все того же… вон… шахматиста с задетым мужским самолюбием сейчас! – И качнул рыжей головой в сторону Егора, но взгляда так и не отвел. И так же прекрасно чувствуя всю силу, мощь и морозную синюю глубину прожигающего взгляда на себе. Со слегка лишь перебивающим его теплом – желтым. – Лучше же всегда раньше, чем и позже. Даже если и не выгорит… Тем более: если не выгорит! И не перегорит ведь. Лучше сейчас, чем никогда… И да, вы можете мне пока не верить… пусть я об обратном и попросил вас сам и чуть ранее, но и без должных же все еще, как и однозначных же пруфов и доказательств… но проверить-то… пусть и пока же не все, как и… во всем, но и сами-то… вы можете! Как и то же, что я же уже сам и назвал же перед всем этим… А уже после и поделиться некоторыми итогами же и со мной – сверить дабы часики. Пока же вот был ее шах – дело за нашим матом!

Глава 6

****

– Так, все! – Встрепенулась брюнетка и, быстро глянув на свое еще сонное лицо в отражении экрана так уже позабыто неубранного, но и благо еще незамеченного никем своего же черного телефона в таком же матовом чехле – нет ли залеженности от себя и каких вмятин от вещей на коже, подорвалась с належенного на парте и руках крест-накрест места и осмотрела аудиторию. Параллельно еще и прибирая таки технику в ее излюбленное место – в небольшой цветной тканевый рюкзак с белыми слонами и цветными рисунками хинди в белом, розовом, желтом и черном исполнении со вставками из черной кожи на небольших передних карманах, кожаной небольшой ручкой у его изголовья и с такими же, но уже и чуть длиннее ручками на его спине.

Благо на пары она старалась особо не краситься, зная же уже прекрасно, что, скорее всего, а даже и точно захочет вздремнуть и весь марафет потечет и растечется, отдавая предпочтение светлым тонам, кося тем самым под дневной и естественный макияж, и редко же когда темным. Разве что приглушенным и только для ресниц и бровей – и тоже ведь: только иногда. Ведь, будучи темными длинными и широкими еще от природы и только после уже и от папы, как и кое-где же от мамы, они позволяли не прятать их естественность за искусственностью. В основном же и для всего же остального используя бежевые и нюдовые матовые тона: что в тенях и помаде, что в тоне и пудре. С корректорами же лишь чуть темнее и только на один тон от тона своей кожи при и природной же все еще ее бледности пусть и пока еще с небольшим, но и имеющимся же загаром. Чтобы, если что вдруг рассыплется и посыплется на лице и по нему, было не так видно. И губы же не так часто съедались, как и квадратные ногти со светло-бежевым лаком редко облупливались и сгрызались, сливаясь со всем и сразу. А тем более и со светло-розовыми ничем не покрытыми губами. И самими же веками изнутри. Как и кожей под почти что и прозрачными ногтевыми пластинами.

– Пора валить отсюда!

И, оправив рукава темно-бежевого длинного кардигана с опущенным плечом чуть приподняв один и левый из них до середины же предплечья, чтобы браслеты-фенечки с керамическим крылом и стальными кубиками не резали и не давили на запястье и чуть оттянув ворот черной футболки, высвободив тем самым наружу и начавшие уже почти душить и продавливать кожу ключиц и груди бижутерии-подвески, она стряхнула мелкую белую стружку от стиралки, оставшуюся еще с прошлой пары, с нее и черных брюк-дудочек и обула наконец в тон им невысокие лакированные ботинки на низком ходу. Стопы же ног затекали и буквально прели за полтора часа пары. А таких ведь бывало и по четыре. И по пять. А порой и по шесть-семь на дню. Что девушке приходилось буквально разуваться, если не совсем раздеваться. Но и не расшнуровываться, чтобы в случае чего, как и говорил и смеялся же над своим же все остроумием сам Ник, вставить и пойти. К доске же, конечно!

И, хоть и примостившись же за ровно сидящими впереди нее одногруппниками, как и одногруппницами она вполне могла продолжить видеть седьмые, а там и девятые сны без резких движений, но преподаватель так дотошно и долго скребла белым мелом по деревянной темно-коричневой доске, что она сдалась.

Да, вопреки же тому, что эта женщина была и вовсе не старым человеком, возраста же тридцати – тридцати пяти лет, умные доски и проекторы, как и компьютеры с ноутбуками были не для нее и слыли же еще пустым звуком. Ей же по вкусу были старые, но и совершенно ведь не добрые и не технологии. Вроде и все той же уже выцветшей и не стираемой начисто практически же и никогда доски из-за въевшегося в нее, как и в трещины самой же ее древесины, мела. Но и не только из-за него самого. А еще и из-за серой старой тканевой тряпки, что лежала у нее и только еще больше разгоняла его по всей ее поверхности и забивала же по всем ее местам и углам, будучи еще только же в сухом виде. Что уж и говорить про размалевывание и когда в мокром.

Конспекты у нее так же были только в собственных тетрадях и написаны же своими руками, как и ручками. А точнее – и одной и своей. И такой же все обычной синей шариковой, всегда лежащей в них. Не в электронном виде. И не из электронных материалов-носителей. Разве что из учебников и учебных же материалов до. И уже из ее личной библиотеки знаний и личных же конспектов, записей соответственно и после. Из одного из которых она и диктовала сейчас тему, держа достаточно толстую темно-синюю тетрадь левой рукой. С разлиновкой, и исписанную полностью, в черную мелкую клетку и в белой же матовой обложке. Непонятно же только было от чего и больше: от еще самой себя и по изначально именно такой задумке или уже и от меловых отпечатков ее пальцев на ней, ведь правой же рукой в то же самое время она черкала буквы и цифры на доске, иногда берясь за нее ей и проверяя себя, сверяя данные, как и перелистывая же ее саму.

Сама же она была миниатюрно-худая, хоть и достаточно высокая брюнетка с тугим длинным хвостом темных, а даже и именно черных выпрямленных волос хорошо сдобренных лаком и парочкой невидимок, шпилек и заколок. Женщина с иголочки и без петухов, так бы ее можно было назвать. Хотя, и как вполне же себе куда больше походящую на Розу, и обозвать. Ведь, как и ее же неутонченную и не близняшку, ее редко можно было встретить с распущенными волосами, достающими так, между прочим, и до поясницы, разве, может, только дома и без лишних глаз. Да и тоже ведь не факт. Как и не в чем-то легком и открытом. Кроме все строгого учительско-преподавательского дресс-кода. Вроде и того же все серого костюма, состоящего из пиджака, надетого поверх накрахмаленной белой рубашки и юбки-карандаша, длиной почти до колена и лишь чуть ниже, что был сейчас и на ней. Вот кроме этого и в чем-то же ином ее встретить было просто нереально. Так и черные же еще и плотные колготки в тон лакированных лодочек на высокой шпильке тоже были чуть ли и не ее священным Граалем. Вечным атрибутом. И никогда ведь опять же носки или чулки. Как и плотная же косметика на лице. Ведь от природы ее черные глаза, в обрамлении таких же длинных ресниц и широких бровей, не требовали подкраски как акцента. Разве же только ее узкие губы и сами же просились на блеск. И то лишь только светлый. И раз же в пятилетку. В паре с ярко же выраженными и так скулами, но и все же, как и периодически, под светло-розовыми румянами. Редко, но метко, как говорится. Да и так ведь тонко, что не всегда и можно было понять: «а есть ли что-то из этого вообще?». Чуть смуглая кожа все же давала ей полное право не покрывать ее чем-то, что могло бы и при ином раскладе не оттенить ее и скрыть бледность, а только еще больше затонировать и запудрить. То же правило касалось и ее миндалевидных ногтей средней длины под бесцветным либо же донельзя прозрачным и светлым лаком. И аромата духов, такого легкого и ненавязчивого, отдающего же лишь слегка и свежей зеленью, белыми цветами и ноткой кориандра, почти что и под запах собственного тела. Чего, кстати, она придерживалась и в отношении студенток. Как и студентов. Последних, правда, все-таки было меньше. Да и в рядах же все же отъявленных камикадзе, решивших дерзнуть и переборщить с ярким тоном теней или помады. А тем более и лака для ногтей. Их длиной. А там и ресниц. Подобные ведь садомазохисты сразу отправлялись радовать собой уборные, чуть ли и не под конвоем ее же святейшества смывая всю эту красоту.

По причине же все того же самого староверства, как и той же все самой любви ко всему старому и недоброму, она еще и не брала усовершенствованные техникой аудитории. Как и со столами же, уходящими рядами в самый конец их и достающими почти самого потолка. Ей же было важно быть вблизи всех. И если не видеть каждого отдельно, то хотя бы и иметь возможность раз от разу проходить и обходить всех самой.

Все же стулья и столы в ее случае были из одного светло-коричневого дерева на серых же железных ножках и с настолько ровными и прямыми, без сучка и задоринки сидушками, что буквально и выравнивали пятую точку к концу пары-экзекуции. Под почти что и плоскостопие. Правда, и с другим все же окончанием – другой частью тела. Стены же самой аудитории все были пустыми. И не только же от картин и портретов. Будучи просто же покрашенными плотной бежевой краской по белым обоям с мелким коричневым орнаментом. «Чем и кому они не угодили в изначально виде?»: дебаты же велись до сих пор. Хотя бы и потому что и не перекрашивались, как и не переделывались же с ремонтом. Да его просто и не было. Пусть и очень давно. Но и так ведь давно, что уже даже и неправда. Вот же как первый прошел, так последним и весь вышел, остался таким и сойдет. Что, кстати, было и с потолком. Который вроде бы и по чистогану был побелен, но все равно же складывалось такое впечатление, что он, как и стены, что-то за своей чисто белой побелкой да таил. Например, тысяча и одну историю о попытках подсчитать все трещины, рыжие ржавые пятна и черные точки от протекшего сюда с крыши рубероида. Каким-то, не иначе чем и фантастическим, а даже и мистическим образом. Ведь и через все же до этого и второго этажи и прям ведь с шестого. Но и все же, в отличие от него, обернувшиеся провалом: то из-за отвлекшего в этот самый главный, важный и значимый в жизни да и для самой же жизни момент подсчета последней детали соседа или соседки по парте, то из-за прихода в аудиторию или ухода из нее кого-то, будь то и другой преподаватель, ректор, студент или студентка из однокурсников и однокурсниц, других курсов или кого-то из своих одногруппников и одногруппниц, то из-за своего же и преподавателя. Что было же, кстати, куда хуже всего, ведь и сначала следовало предупреждение, потом замечание, после выговор, ну а затем по накатанной, ниспадающей и вылетающей, что и из аудитории, что и в кабинет того же самого ректора за отсутствие на паре, но и при присутствии при этом в самой же аудитории и на самой же паре. И пусть даже и физически. Только – значение имело. Несправедливо, конечно. Но как и все в этой жизни. Как и сама жизнь. А что уж говорить и за место, где и все – для учителя? В данном же случае преподавателя. И подавно же. Само же и все достаточно светлое помещение озаряли светодиодные лампы холодного белого света в металлических плафонах. И только пол же, в свою очередь, не таил ничего, светя всем и вся темно-коричневыми досками под проткнутым до дыр ножками же все тех же столов и стульев бежевым линолеумом.

Но вот и что ни говори, а что выбор как подачи материала, что выбор и где аудитории были только на руку самой девушке. И по всем же фронтам. Ведь и писать она любила. Хотя здесь и в этом же конкретном разрезе это можно было сказать с большой натяжкой и с такими же кавычками. Но и все же. Ведь и еще больше того – она любила, и если же все еще продолжать говорить именно об этой паре, любит перекантовываться. Используя же все тех же сидящих впереди и себя как щит и стенку. Да и вовсе же спинку кровати. Перед которыми можно было сложить все имеющиеся учебники и тетрадки стопкой, либо же и только руки так же, положить на них свою прямо-таки и чугунную буйную голову и хорошенько вздремнуть. А там и вовсе же доспать и поспать. Опять-таки, не имея же и причины для обратного, как и тетради же по этому самому предмету. Которая ей и никак бы не помогла, имеясь. Ну разве что и подушку сделала бы побольше и потолще. А так: что писала бы она в ней и в каждой строке, что и в каждой клетке. Да и куда уж там – пачка листов, а и тем более ватман погоды бы ей не сделали. Не пригодились и не сгодились. Да и не в одном ведь экземпляре так точно. Ведь если уж и писать трактат и докторскую с диссертацией в одном, как они делали это здесь и всегда, то уж писать, писать и еще раз писать. Не отвлекаясь. Не перелистывая и не меняя. Но и не только же эта была главная причина, одна же только из главных, чтобы ничего не писать. Не только опять же и из-за количества, как и снова ведь из-за качества – нудного объяснения. Подчас и прямо-таки бубнежа себе же под нос. Не мотивировали же они и к чему-то большему, как и кроме же как сну. Ей же, как и всем же им, таким образом будто и детскую сказку на ночь читали. Правда еще и по статистике. И днем. И явно же не детскую. Но как и не взрослую. В том же самом понимании, в котором еще могло. А не уже и есть. Хотя и что же из этого еще и хуже, а что и лучше? И не перепутано ли все окончательно и по часовым поясам? Ведь точно же и не сказку – скорее и ужастик под названием: «Тяжела и неказиста жизнь студента-не-экономиста». Точно перепутано.

А ориентированность на студентов тем временем все больше, дальше и глубже летела в тартарары и к самым же что ни на есть чертям. Как и сама же их посещаемость всего этого кружка. А за активность на парах и вовсе речи же не шло. Хоть бы и десять-пятнадцать калек из человек, существ и их смесей набиралось – и то ведь ладно. Уже не просто так пришли: что сами они, что и преподаватель. Вот только и от которого же им и за это, казалось бы, и благое дело, какое-никакое, а посещение, как ни странно только лишь и прилетало. Только ведь и доставалось. И не за них же самих и пришедших, а за тех же все и как раз таки не дошедших. Как и не слышавших и не услышавших всего этого соответственно. Так и получалось, что: «Не посещаете – плохо. Посещаете – еще хуже». Но только же и оставалось, что совмещать все еще полезное и с неприятным и во все же еще добровольно-принудительном порядке: быть и не быть одновременно. Вот же в чем и никакой не вопрос, правда? А уж и тем более для ангела-демона, как и для самой же ведь той же еще Грейнджер, Софии.

– А… это все… еще… что?! – В тихой панике, но и пока что еще и без истерики просипела она, поправив нервно даже и свои темные прядки волос, откидывая их с лица назад, чтобы лучше видеть. Но и где-то же еще внутренне прося их вновь не послушаться и дать ей все же это безобразие развидеть. Взирая же в шоке на уже и почти что полностью исписанную доску от верха до низа и по всем же остальным ее сторонам. И успев различить же только пока и во всем же этом белом месиве мелкого шрифта разве что только одну дату и в самом верху деревянного полотна.

– Тема… – прошептала Софии девушка-соседка и спокойно пожала плечами, сидя слева от нее, подтвердив же тем самым просто и само же собой разумеющееся, – …и план ее. С целью и… задачами.

По хриплому же ее голосу с редкими перебивками на зевки и весьма взбудораженному виду можно было так же легко понять, как и в случае же самой Софии, что очнулась она так же сравнительно недавно, а может, еще и с ней, подорвавшись же от ее резкого поднятия с парты, но только та же этого не заметила, начав сразу же приводить себя в порядок, пока она же в это самое время постепенно вникала в процесс. И продолжала же это делать до сих пор, как и опираться же только на кулак своей левой руки. Будучи, как и ранее, скорее в сидячем положении, нежели лежачем и как сама же София, отвернувшись лишь головой и опустив же лицо в парту. Позволив же себе затем и тем самым не сильно и беспокоиться за еще сонное состояние. Не одежды же, во всяком случае. Как и не всего же тела. Разве только за голову и то же все свое светлое квадратное лицо с равной же его длиной, как и шириной. Рот же которого с полными губами и под светло-розовым же блеском она то и дело прикрывала уже правой рукой, подавляя тем самым уже громкие и закрывая же еще беззвучные зевки, со светло-розовым и светло-голубым лаком через один на своих же миндалевидных ногтях. И на котором же в свою же очередь своих же зеленых глаз с вкраплениями холодного светло-серого от того и больше серо-зеленого цвета, как и прямого носа она предусмотрительно не касалась. Хотя и было же видно, что и очень хотелось. Как и стряхнуть же с них что-то, будь это пыль или песок, что так мешало ей видеть, дышать, перебивая же постоянно тем самым на чих или вновь же клонило в сон. Но что не позволяли ей уже и сами светло-розовые тени на веках с черной подводкой и растушевкой темных стрелок-теней, вместе же и с черной тушью на и без того же уже и так длинных и черных своих ресницах. Что определенно бы и размазались и рассыпались как по всему же лицу, так и в частности же по почти что и не проглядываемым скулам от таких махинаций. Достав не только еще и темный карандаш с широких черных бровей. Но и опустившись же уже и до губ. Испачкав ко всему же не только и достаточно высокий и широкий лоб, но и широкий же, в этом они почти что и совпадали, подбородок.

Более-менее же уже придя в себя, хоть и оторвав же еще пока туманный и сонный взгляд от Софии, пробежавшись им мельком перед этим и по всем же передним партам, девушка не спеша и без лишнего скрипа, стараясь не попасться за ничегонеделанием, повернулась вокруг своей оси и по часовой стрелке, дабы прозондировать и за них двоих, чтобы и опять-таки без лишнего и палева, обстановку: «не спалил ли уже их и кто?». В это же время еще, как и не привлекая же излишнего внимания к себе и к своей же довольно незаконной миссии, а и, наоборот, как раз таки этим и отвлекая, подняла рукава своей легкой рубашки обеими руками и до середины предплечий, такого ненавистного для Софии и еще же от любви к нему и Розы, но отчего-то и так подходящего же этой самой девушке, розового цвета и в мелкий светло-голубой горошек с позолоченными пуговицами и запонками на ней. После чего еще и ее саму расстегнула на три пуговицы сверху, так и не дойдя же тем самым до груди и где бы еще пока формальная форма превратилась бы уже в неформальный и наряд. И начала обмахиваться ее левым краем как веером с тихим позвякиванием на соответствующей ему руке нитяной фенечкой из переплетения двух же нитей: на одной из которых и белой из стальных кубиков с белыми же все буквами было собрано имя: Полина, а на другой и бело-черной вместе же с черно-белой и в сплетении из таких же кубиков, но уже и с бело-черными и черно-белыми буквами соответственно и через одну: София. На контрасте же с сидящим, как влитое, на левом безымянном пальце тонким черно-серым пластиковым кольцом из киндера с прорезью-гравировкой на нем буквы: Н, отвернутой сейчас внутрь и к ладони. Не резко, и параллельно, но и понемногу же создавая и воссоздавая небольшой ветер – штиль. С легкой, почти прозрачной светло-белой поволокой дым-тумана на и так почти что серых, но вместе же с тем и серо-зеленых глазах, дабы и не так было опять же заметно и для всех. Докидывая же еще тем самым и в общую же топку всевозможных и не запахов самой аудитории и студентов с преподавателем в ней немного своей чисто ангельской энергии в виде молочно-кислородного коктейля с глазурью и кондитерской посыпкой, отдающей в этом уже и парнике вместе с нагретым и высушенным озоном, как и засохшей скошенной травой Софии, не столько и сладостью, сколько уже и приторностью дюжей сахарности, а даже и сахаристости, хрустящей не только на языке и зубах, но уже и на губах. И вот-вот же готовой обратиться в какой-нибудь леденец – в того же все и петушка на палочке из жжено-топленого сахара. С небольшой лишь толикой затхлости и увядания сиреневой сирени. Как будто бы солнце и вышло же сразу после дождя, выпаривая тут же и всю выпавшую влагу. А все же от чего? От того же, что и окна в аудитории, а точнее даже – и их стекла, были еще в белых деревянных вертикальных рамах и заклеены на зиму наглухо. И не расклеивались же вовсе: как от нее же, так и до нее. Да как и не открывались же совсем. Ни на миллиметр. Да и трудно было бы подобрать правильный и для всех климат-контроль, когда одним было всегда душно, а другим – так же и холодно. Приходилось терпеть всем и одно – отсутствие прохлады и отопления. Что тоже ведь было в порядке вещей. Весна же! Пусть и только-только наступившая. Зачем отапливать, когда и так тепло? И перекинув же затем свою левую ногу на правую, чуть оттопырив и оттянув расклешенные к низу светло-голубые джинсы, она так же, как и София до этого, обулась. Но только и в матовые лодочки без каблука и в цвет же верха.

**

…Тишина стояла… гробовая. И варианта же обоснования этого как всегда было два: либо все ждали, когда мы обе и окончательно же подорвемся, как и уже же дойдем, только чтобы и заржать с нас же еще больше из-за того же все, что мы заснули и спим же на паре, либо спали же все и сами. А… нет… не как всегда… был же еще и третий вариант! Так сказать, запасной и… «либо все умерли»! Со скуки, конечно. Нет. Шутка же, естественно! Нет! Да и на паре, так еще и статистики, пф, чего уж греха таить, мало же кто не хотел покончить с собой! Ну… или с преподом. Да… А лучше ведь как раз таки – с преподом. И еще же вначале. А вот после – уже и с собой! Хотя… Стоп! Зачем тогда еще и с собой, если и с преподом покончить уже и раньше? Ведь если с ним покончить уже и раньше, то как раз таки же и не придется…

****

– Хэй… Ты где витаешь? – Щелкнула перед лицом Софии пальцами правой руки соседка, чуть еще и придвинувшись же к ней, так и не сходя же со своей позы и левой руки, но и дабы еще немного и посмотреть, а и не только и спросить, слегка мерцнув при этом и своими черными стеклами светло-голубых солнцезащитных очков на макушке. И стеклом же черных механических круглых часов с такого же цвета тканевым ремнем, его и прошивкой и с белым же в противовес циферблатом. После чего же сразу начав освобождать ей пряди своих длинных до лопаток светло-каштановых каскадных волос с озорными вьющимися локонами и постепенными переходами, достигнутыми, как и заметный их же объем, путем состригания их по всей длине, начиная же от макушки, как рассказывала сама их хозяйка Софии, при максимально же естественной и довольно-таки легкой укладке сейчас и по прямому же пробору из тугой косы, что была же перекинута до этого на левое плечо, чуть оттягивая их и делая ее тем самым слабее, чтоб не так сильно тянуло еще ее и ломало же уже буквально и их. – Софи… Ты меня пугаешь. Только я же могу так долго грузить после сон-минутки на паре. Это заразно?

– Нет… – мотнула головой брюнетка, так и не оторвав взгляда от доски. – Я… Я отвлеклась. Так… о чем мы?

– О теме! – Вновь повторила шатенка, но и чуть громче прежнего. А вдруг так и легче, лучше дойдет? И глянула мельком в экран своего розового телефона с неизменным ему, как и ничему же в принципе, да и как самой же хозяйке таким же матовым чехлом, дабы удостовериться в своем внешнем виде и итоге оправления волос: «не стало ли хуже?». – Плане… Цели и задачах…

– Плане… Ну да! Кто-то же тут явно курит… И как явно же еще: не мы. К худу ли добру? Но над и… нами точно! И только лишь… нас и… дурят. И темой, и… Темой… Темой же еще и нашего надгробия, ко всему! – Выкинула правую руку вперед София, недвусмысленно и не намекая на количество и качество записей на их доске-плите, расширив при этом и так немаленькие еще и от природы свои же карие глаза в ужасе. – Сколько раз же уже повторяла и еще раз повторю – мне ни одной тетрадки не хватит все это записать! – И тут же приняла деятельный вид вслед за своей же соседкой, но только и еще от себя – хоть какой-то, для вида же лишь записывая слово в слово строки с доски и на свою же левую ладонь, уменьшая при этом еще и шрифт раза в два-три и стараясь же не мазать и излишне своей синей пастой шариковой ручки в правой.

– Какие проблемы? Попробуй это сделать хоть раз. Как и принести же ее… для начала! Под ту же все… вон… ручку. Носишь ведь ее – не обламываешься. Как и другие же предметы, кроме только этого… – усмехнулась девушка, стукнув уже своей синей шариковой ручкой с колпачком на ней и по своей же толстой розовой тетрадке с заполненной на половину листа и в каждой же строчке разлиновкой в синюю мелкую клетку. – Давай! В паре… С ручкой… И к паре же! Понемногу… Периодически… Но и хоть в неделю раз преподаватель точно хотел бы видеть вас… вместе… если уж и не постоянно и не в принципе!

– Ой ли? Ей… да и всем им… по ба-ра-ба-ну! Тогда и зачем, если задумчивый и запоминающий, а там и хоть и в меру, но и внимательный вид я могу делать и без… всего: типа смотрю, типа слушаю, типа и что-то же еще и понимаю, но на деле же… ни черта не вижу, не слышу и не принимаю. Кстати! Может, как раз таки проблема и в этом, как и в том же что и ранее: курим не мы? Ведь и было бы тогда же все чуть и интереснее, если и не совсем и понятнее. Хотя тогда и опять-таки, зачем? Зачем же еще все это, правда, если и не конкретно же за тем? Да и вон же, что с ними это все сделало: ни интереса, ни понятия к… да и жизни-то самой и своей ни-ка-кой. Помимо! Вот и получается же, что если я и не права до конца, то и хотя бы не просто так и изначально даже не вникаю и не стараюсь. Не пытаюсь, да и… не пробовала же еще… ни разу! Тем более… – зевнула София и оборвала саму же себя, обведя взглядом аудиторию по новой, но и уже против часовой стрелки, в поисках уже и не чего-то, а конкретно же и кого-то.

**

…И пока одна часть спала. Другая же слушала…

Не спали же всегда и слышали же все оттого – исключительно лишь только первые две-три парты из шести и с каждого же ряда из трех. Мы же с подругой кое-как сидели за четвертой и… первого ряда! Самого же непросматриваемого, во-первых, как и в принципе, но и все же еще и потому что как раз таки и во-вторых – был он слепой зоной для нулевого пациента и самого же преподавательского стола, смотрящего хоть и перед собой и прямо, но и видевшего лишь только второй и третий ряды…

…И пока другие же писали. Одни пользовались их наработками и потом. Когда мирный житель и мафия вновь же менялись местами спустя сорок пять минут. И использовали же уже иначе, каждый и по-своему, тех же все заучек, будучи солидарными лишь в одном – как и щит от грозных преподавательских взглядов со стороны доски или ее стола, периодически бросаемых так или иначе в общем или конкретно и из-за спины над плечами. Но и не из-за шума! А скорее даже и из-за его же как раз таки и отсутствия – проверка на спящих…

****

– Опа! – Практически и тут же опомнилась она, тормозя взгляд на свободном «первом варианте» пятой парты второго ряда, где как раз и должен был сидеть тот, кого она так искала. – А где же наш Ники? Как назло же, а… Только же хотела листок у него одолжить, а тут и такая непруха-судьба!

– Сбежал от тебя! – Хмыкнула шатенка, не отрываясь от написания конспекта, дописывая уже почти и середку доски-книжки и переходя же постепенно к ее левой части. – Пацан же так влюбился, так влюбился… а его и так еще безбожно лишь используют. Меркантильная ты, Софка… Самолюбивая… Так еще ж и эгоистка! Нельзя же так с хрупкой и пусть хоть и в меру, но и творческой душой…

– В меня?! – Вышло же чуть громче, чем ожидалось, поэтому Софии тут же пришлось спрятаться вновь, сделав вид, что это кто-то сзади и снизить голос до шепота, не утеряв же при этом его и твердости. Пусть по сахару на кончике языка уже и понимая, что обожглась об очередную же ее сладкую замануху и издевку-придурь, но и продолжая же все с тем же пылом и жаром отстаивать свое и себя, как и всегда же все и с ней. – Вот скажи, ты, пока спала, нигде не упала? Головой не шандарахнулась?! Сегодня, так-то, с четверга на пятницу – сон в руку. А тебе же еще, походу, и в голову!

– Ночью же как бы… – поправила ее девушка.

– А я исполню сейчас! Не мели ерунды… – отмахнулась брюнетка и вернулась к изначальной теме разговора, пододвигая же еще к себе и ее тетрадь поближе, чтобы только не ломать излишне глаза и мозг, разбирая мало того что непонятный и чересчур наклоненный текст, так еще ведь и мелкий и нормально же прочесть его, не запоминая, а сразу же и перенося к себе, параллельно же еще и не мешая продолжению ее записей, – …иначе я все же воспользуюсь тяжелой артиллерией и не только выбью все подробности кольца не на тот пальчик, но еще и заставлю поменять его местами с часами! И как их вообще можно на правой руке-то носить?! Ты же ей пишешь! И только не надо говорить, что при обратном и ином случае я ни черта не увижу… Покручусь-поверчусь – увижу. Кто ищет… тот и личное в общественном всегда находит. И ты тоже меня в эту игру не переиграешь! Я ведь и кого хочешь, а там и не хочешь, что так же, что этак переиграю, выиграю и… уничтожу. Будь то даже и не на моем поле, как и не по моим же правилам! – И приметив боковым зрением, как нахохлилась и надулась от ее слов шатенка, она хмыкнула и улыбнулась, но и тут же ведь слегка и ухмыльнулась, тут же перекатив же все свое ехидство и ерничество в безопасное пока русло и на правый же все угол губ. Позволив же себе это пока так и выжав же из себя же таким образом максимум из максимума, чтобы уж точно и до конца не поссориться, вдруг переборщив и спугнув, как и из победного же все своего внутреннего клича «ес» за бал и очко в этом же пока раунде. – Так… что? Куда он девался-то?

– Да фиг его знает – куда он девался! – Одернула себя вслед за брюнеткой девушка и решила же начать играть по ее правилам. Правда, и не только же потому, что, как та ей уже и сказала: ей же ее не переиграть, а и тем более же не уничтожить. Равно, как и не выиграть же и у нее. А еще и потому, что: «если не можешь переиграть, уничтожить, как и выиграть, возглавь» или еще так: «уходим от темы? Уходим, уходим, ухо-о-одим…». И пусть же тот раунд был пока за ней. Но и «был» же: «…наступят времена почище». – Ведь его и не было и изначально, если что… К твоему же все сведению и чтоб ты знала, дорогая! А ведь и вроде бы одно дело делаем… а как будто и нет. Прекращай так себя грузить и изводить!

– Дома нет желания появляться раньше, чем… стоило бы, – обреченно вздохнула София, слегка кусая нижнюю губу. Но и не добиваясь таким образом от нее соли. Только же если вдруг. И какая есть еще незажившая ранка. Да и почему бы и нет, и не сбить ей горечь травы и сиреневых лепестков сирени в глотке? – Поэтому и стараюсь же в основном брать заданий и… по-максимуму. Чтобы и приходить… нет… приползать… без задних же ног. Да и… без них же самих! Как и без них же… и оставаться… на подольше. Так же… хотя бы, ведь и не чувствую благодаря этому ничего иного, как и инородного… Надеясь же, что когда-нибудь ей все же не престанет бить лежачего и… труп… и мы обе же встанем и будем в выигрыше от этого, как ни крути: она свой маникюр не испортит лишний раз, а я… и косметику же так же не потрачу.

**

…Каринка… Карик и Кари… Карине и… Карина!..

А нам ведь позволено любить свой же пол и строить с ним же семью, не знаешь? И всем ли и… разрешено? А позволено и разрешено ли ею самой? Разрешила бы, позволила бы вот и… она? И мне? Я же ведь даже бы противиться не стала, если бы да, и сразу бы отхватила свой лакомый кусочек! Шутка! Конечно… Но и нам ведь можно так шутить между собой. Да и не между… В принципе! Кому ведь надо – тот поймет. А кто не поймет… тому и не надо. И его же все проблемы. Поймет, значит, после… Или вовсе и… нет!

…Подруга дней моих суровых… Подружень!..

С самых первых дней же здесь. Да и в принципе: здесь! Да и… там. С карт-бланшем же и проходкой в виде меня же и… туда. А она – для меня и… здесь же! В моменты до и периодического лишь еще спуска. В моменты же и после и периодического уже подъема. Да и никакого уже, собственно-то! От детского сада… что я и не особо-то помню уже, если честно… через школу, колледж и… до университета!

Мы же с ней одногодки. Помнишь же еще? Собственно, как и почти что с Никитой. Но и где только он на первый и последующие взгляды… Как и человеческие мерки… А мы с ней… Просто! Ведь и мы же еще не обратились. Но и у нее зато есть нормальная семья… Да, еще и… одна! Способствующая же еще если и не правильному, с их же или уже и ее точки зрения, то и адекватному выбору. Да и ее же ведь случае – без выбора. Но и если же все еще сравнивать со мной… И в отличие же все от моей не семьи… И двух других моих семей… как минимум… хотя бы ведь и однородная. Нет! Это не один из плюсов. Но как для меня же, и по мне, главный. Ангелы же. И оба родителя! И пусть же и редко видятся с дочерью, в основном пребывая на заданиях, в вечных разъездах и разлетах… Но! И все же. А и чтоб еще лучше понять масштаб моей трагедии – ей не надо думать и выбирать: «Кем же стать?». Набрала тринадцать тел за год с небольшим… Спасла их… Раскрыла два своих небольших белых крыла с мягкими и закругленными, а главное полноценными концами перьев и с белой, словно бы и ванильно-персиковой, сахарной пенкой в цветной же горошек-крапинку на концах первых рядов перьев, до середины и вторых, а к последним и по всей же поверхности их тел с белыми облачками-пушинками наверху и… вперед – заре навстречу! А… я? А как же… вот и… я? Как же мне-то и… быть? Да? А и добро пожаловать в непараллельный мир и карнавал тлена, где жизненные цели вообще ни разу и соответственно не параллельные! Те же все и в том же, да… В работе! Но и если для людей это было что-то еще среднестатистическое и обыденное. В превалирующем же проценте вообще неважно и не пригождающееся же на всю жизнь: «лишь бы только деньги были». То у нас это был… вопрос жизни и смерти! А и точнее все же – у меня и… Точнее же – уже не куда! Разве что смерти и… смерти! Ведь как я уже ранее и говорила (читай – писала): ниспосланные в семьи ангелов или демонов становились ангелами и демонами соответственно. И только же разношерст вроде меня, по чуть-чуть же и отовсюду, ломал голову: «Куда же податься?». Ты же – ангел-демон! И все. Живи с этим… И думай! Но и хорошо только думай… А…

…Раньше было проще…

И… Да, что-то вроде советского наследия и… прошлого. Настоящего и… будущего. И от слова же: Совет. Опять-таки… Глупая фраза! А уж без конкретики и контекста… и подавно. Но и… все же! Никогда же еще не было, чтобы проще и… сейчас. Завтра или… послезавтра. Только: раньше. Всегда: раньше. И… в прошлом!

…В прошлом было проще…

Всегда же… и в нем лишь… все проще. Ведь оно прошло и больше не настанет… Никогда! Но вот только почему-то от этой самой невозможности исправить там мы и не идем дальше, чтобы исправить и в дальнейшем… И пусть не все да и не везде… Не со всеми… Не все ведь зависит и от нас же самих… В разрезе же все еще сделанного (что мог и что не мог)… Но… И хоть как-то! Хоть что-то и… Постараться. Просто попробовать и посодействовать… Попытаться! Направив же и все возможные и не силы лишь только и до инерции, а там… И само уже поедет! Но мы лишь еще больше стопоримся, останавливаемся и сокрушаемся же о том, чего исправить нельзя… Замкнутый круг! Какой-то прям и восьмой грех, как и десятый круг ада: «Ностальгия о прошлом». Не иначе. Сразу после же – Уныния. Но и не оно же само. Хоть и похоже. Не его и подпункт, как и в случае с кругами. Просто… отдельный вид идиотизма. Параллельно же с влачением все того же убогого под боком и у бога-дьявола же существования. Без настоящего и будущего… Занятно и… незабавно… однако! Как и то же, что Ложь периодически же шла под руку и с все теми же грехами… Не выделяясь и не выдаваясь вперед… Как та же все Ностальгия! Отмечаясь и отзеркаливая практически одинаково и… в каждом. А уж в Лени и Унынии… и подавно. Где, как и не в них, соврешь быстрее, чем подумаешь… И чем кинешься же что-либо и с кем-либо делать. Как и самоедствовать и самобичеваться… Никто же не мог быть уверен точно и на сто же процентов, что не соврет… И вот где же уж точно: никогда не говори «никогда».

И Совет же это тоже знал. Как знал и то, что число тринадцать, будь то спасенных тел или не спасенных душ, тоже же это не отметит и не отменит… никак. Даже, а и тем более с присутствием все того же ведь куратора, как и одного же из членов того же все Совета, для отметки и официального заверения. Ничто не могло сказать да и не говорило же, конечно, о том, что никто в этом случае не сжульничает и не соврет. Но Совет все видел и знал. Как и небо. Так что это было еще одним триггером и еще же одним незакрытым гештальтом. С двусторонностью правила… Как и права. Где если кто и хотел в ангелы и соврал, его сносили обратно. И либо давали ему вторую попытку на обращение и повышение, либо нет. И оставляли в вечных новичках. Ну а если же в демоны – то давали еще дополнительных очков к общей же их… куче. Круто? Нет. Круто! За то же все и притеснение и вечную же вину во всем. Ком-пен-са-ция. Равновесие же… Баланс!

Да. Звучало и выглядело, конечно, ужасно. Конечно! Опять и… снова. Как и снова же я с этим никак не спорю. Но и только и если это было вне закона и правил. Вне обращения и без соответствующего разрешения на это… После же и самого обращения и просьбы на это же… Когда жертвы действительно становились жертвами… и как бы это ни звучало… именно убитыми жертвами! И ты верно же спросишь: а в чем же, собственно, разница? Убийство и убийство… Что там же, что здесь… Без куратора и наблюдающего… Но и убийство же! «Без куратора и наблюдающего». Действительно! И… А может, и самим же куратором за спиной испытуемого и наблюдающего… и будто бы и руками же первого? Выбрав ему свое предназначение, как и свою же сторону – взамен его. Но и без его же ведома! Да… Когда с его же – все проще. Там же еще есть выбор. И нет насилию… Так вот… Если рушить равновесие с балансом… то хоть красиво и под музыку, да? Но под свадебный ли марш Мендельсона? Нет. Скорее же – похоронный и… Неважно! В общем! Убитыми из личного интереса и выгоды. И не спасенными же в одном из случаев соответственно… ангельском. Как и при обращении же и обоих! Убитыми во всех и при всем… Полностью… По ангелу и демону! Но… Да! Изначально и для вида лишь как спасение. Для ангела. Как и для демона – убийство. И ведь вроде бы поначалу и не по выданному, выделенному списку… Вроде бы и для обращения… А на деле… Жжем все и всех напалмом! И уже не поперек и для внимания… а вдоль! И не для, а до непосредственного же результата. А это уже, мой друг, если и даже вдруг, уже статья. И измеряемая для сделавшего и сотворившего, притворившего все это в жизнь… а точнее и смерть… не деньгами и сутками… не неделями и месяцами… а там и не годами с веками, а… отстранением. Полным и беспрекословным! Пылью и к остальной пыли… В бесконечность… и от не беспечности… и во вселенную! Да уж… Если бы в нашем мире были еще ведьмы и колдуны… ведьмаки и колдуньи… то… это было бы определенно их фишкой и изюминкой! Черная магия! У-у-у… Куда уж чернее, да? И так уже одна тьма. Все воюет и воюет со светом… Да так бои и выигрывает. Не доходя до десерта! Но ведь я же и сама читала о таком ритуале, если позволишь, в одной из поправок и еще пока что черновой и вроде как еще и при первом чтении, если не ошибаюсь, к статье закона же о равновесии и балансе. Где описывалось действо как раз таки и с тринадцатью телами-душами… Убитыми! И в том, и в другом случае… И я ничего не перепутала! И нигде не ошиблась! Как и в том, что выше… Ни в словах, ни в знаках… Именно с телами-душами. Не в разнобой… И не по порядку – как в случае же со мной… И без некоторого же промежутка между… Именно в сборную солянку и винегрет. Без оговорки на человек или… Или! Всех и сразу. И в одно! Но и тринадцать. Опять же! И без кавычек… Чтобы устроить что-то наподобие революции и… свержения власти. От полностью же сбитой статистики и соответственно разрушенного равновесия с балансом… В уточнениях же к ней, как и к некой же преамбуле, подобное именовалось как: «Переселение душ давно ушедших и в тела же новоприбывших». Пододвигая же здесь – как души, так и тела. Да еще и душу в теле другой душой… Не знаю, насколько это все правда. И правда ли? Возможно ли это на самом-то деле? Не довелось же ни у кого еще пока спросить… Да еще и не принято же это! Не оговорено до конца и не сказано во всеуслышание… Не предъявлено в руки и под глаза – на нормальном и заверенном официально носителе… Как и сами способы борьбы с этим… Если и не ликвидация полностью. И на ранних же стадиях… Вроде и каких-то же своевременных мер пресечения: дополнительного наблюдения, слежки за скачками в «приходе» и «расходе»… И именно же равными. С саечками-галочками: и там, и тут. По одному и тому же заданию! Как по душе, так и телу… И… Да. Прости! Слишком материально и меркантильно. Но ведь баланс… На то он и баланс, чтобы диктовать сухие цифры. Как и сами же задания. Не думаю, что стоит ставить дисклеймер, а там и уточнять такие вещи как: «Внимание! Данный текст носит исключительно развлекательный характер. И ни в коем случае никого не призывает к насилию. Не несет в себе так же и цели кого-то оскорбить! Все персонажи исключительно вымышлены. А события, как и все же совпадения, случайны. Все причастные к этому беспределу и вакханалии, бого- и дьяводельне… мирные, милые и законопослушные граждане. Будьте же и вы такими же! Ведь тут присутствует и ненормативная лексика, нецензурная брань, а она… А, кстати. Да! А не пойти бы вам, моралисты, в!..». Ну и так далее. И тому подобное… Ты понял меня… И понимаешь! Да и тебе же это и не надо. Как и нам же всем, походу, даже хотя бы и уже обыденных, стандартных мер законного урегулирования и наказания… Вроде и тех же все сроков, казни и отстранения… Помнишь же? Вроде как есть, а вроде как и нет. Не было же еще именно такого случая и явления народу, чтобы предусмотреть и… все. Тем более! Накидали же примерно возможные варианты и… вот! Обсуждают до сих пор. А ты и думай: «Не с бухты-барахты же такое возникло. Должен был быть повод… Довод… Мысль… Сон… И если же уже не в руку… то и в ту же еще пока голову». Будет ли это? Не будет? Предостережение ли это? Или уже угроза и стопроцентный факт? Вот только думай и гадай… Но и имеет же все же место быть, правда? Ну согласись! Мы-то вот имеем! Отчего бы и такому вот не быть? Чем бы дитя ни тешилось… А недовольные были и будут всегда… и везде. Во все же и времена! А уж и в ухищрениях для избавления от гнета и притеснения… Явно не уступали и не уступят… не будут и уступать… и в дальнейшем же… друг другу. Могли и такое ведь придумать… Раз уж и не такое… Не повторяться же! Ведь и иначе было бы неинтересно… Да и законов не было бы столько… Обязанностей и обязательств… Требований и правил… Не только же котов в микроволновку не засовывать и верблюдов с вертолетов не скидывать… А еще и души к душам в тела не переселять… «Убьет». Ага… «Убьют!». Что ж… Зато и подготовка к взрослой жизни… Ни дать ни взять! «Вы готовы дети?». Нет, Совет! «Мы не слышим…». А можно ли быть готовыми хоть к чему-то? «О-о-о… Кто проживает на дне как всегда?». Мы, да, только мы! Надо ведь научить и уметь всегда и везде все делить на три. Все – на три! И даже что не делится… Тем более! И ладно ведь хоть еще и не на ноль, да? Хоть какие-то общеобразовательные скрепы сохранились! А как научился, сумел – и гуляй вальсом… Вась… ешь опилки… ведь ямы – директор лесопилки! На худой конец – и от спиленного, перепиленного и стертого в порошок прошлого… Ностальгия! Но худой конец – это же не про нас, да?

А куда же вот и без истеричных шуток ниже пояса, ты мне сам скажи? Особенно и когда их разрешили. Тем более когда лично и… Карина. И Кариной же все плочено, как и разрешено! Вроде и того же, чтобы носить белую шапку… Интересная логика и при ее же отсутствии, не правда ли? Как и сами же ее приступы смеха… Приступы! Где в потоке несвязанного чего-то, как и сейчас же я и с тобой, она может выдать и такое. А какое: такое? Что: «Белые шапки носят только геи». Мне же. И в лицо… В то, что на голове… И под белой же шапкой! А потом же еще и скрупулезно, сбивчиво и смято для чего-то, но точно уж и не для кого-то отчитываться и оправдываться, что: «Девочкам геями быть можно и даже нужно!». Все еще для того же самого здоровья, видать. Ну и, в конце-то концов… Да. И хоть мне эта информация была и не нужна. Как и само разрешение на это… Но… Видишь же. Пригодилась! Не все же то и так, как мы только лишь это видим… Как и в то же время и в том же месте… И как же это видится изначально. Как это и в первоначальном виде и изначально же… и кажется. Не все и просто так. Не случайно! Разрядила ведь обстановку? Ну, а если интерес к мальчикам от девочек этим можно все же еще и обосновать… то ты смело можешь играть и сыграть же в это и в обратную же сторону: «Мальчики тоже могут быть лесбиянками в таком случае». И… Не знаю… «Носить черные шапки»? Ну хоть где-то избавились от устаревшего штампа – вроде розового и голубого цвета, да? И полностью же избавились… Не поменяв местами. А нав-сег-да! По крайне мере, здесь и… никогда же не говори «никогда».

И пусть же у нее и не было как такового выбора, но и у меня его не наблюдалось особо… С полукровью и… таким-то отцом! Но не в этом ведь было и дело. Дело было как раз таки и в том же слове: никогда. И в свободе. Которую вроде и дали – не дали… да так еще же и забрали: не забрали. И так посмотреть… А нужны ли они? А она и… одна? Когда сам же мыкаешься и не можешь решить: «какая чаша все же перевешивает?». И вроде хочется… но в то же время ведь и колется. Везде же причем! И во всех же местах… Не тараканы в голове и бабочки в животе… А стекло и завернутое же еще в стекловату! И это ведь могло затянуться очень надолго. Как выбор, так и… само обращение-инициация! И, конечно, когда уже переваливало за все возможные и не принятые дополнительно, искусственно и по обстоятельствам сроки определения… и освобождения мест для новых и новоприбывших… Совет уже решал сам! По всем словам и делам… Как и грехам и порокам… И лучше же было опять же, до такого не доводить! У них же и так дел по всем было с горкой и… больше. Двойное, а то и тройное внимание? Да еще и к одной персоне? Точно же в плюс ей не встанет. Как и точно не только в укор. Опять же, если растянуто и дотянуто до такого самой же персоной. Наподобие же все того, что: «не хочу – не буду». А и не прям какой-то из ряда вон же выходящей ситуацией. Когда самому и одному не справиться. А уж и тем более с куратором. И такое ведь бывало! Проще же всегда было сказать – чего и не… Ничего! С ними же, как и без них, было просто… никак. И раз уж было и есть – все. То тогда и не для всех. Чтобы уж не всех и под одну такую лиходейскую линейку… Всем же тоже не понравишься! Но и не все же выказывали мнение на этот счет. Придерживаясь личного мнения и пространства. Но да, как и со всем были и противоположные веяния и решения… Мнения! Хотя и интересно: «как может разниться понимание личного и у каждого же из нас?». И дело же не только в том, что все – разные. И отстаньте уже все и от всех. А еще и в том… что большинство же тех, кто постоянно уповает на сохранение своей личной жизни, как и пространства в личном и тайне почему-то свое личное мнение горланят на каждом углу! Во всеуслышание! И я же не говорю сейчас, что это неверно и неправильно… Странно! Слово-то – одно. Но только от ситуации и ее же разреза почему-то зависит, в каком именно понимании и значении оно будет использовано! Говорим же вроде по-русски, опять же – большинство, и не только то, а так ведь и просится же эта вездесущая и отбитая выбитая же уже где-то на подкорке и уже не сознания и самого сознательного, а бессознательного, таблица неправильных английских глаголов: «Be, was/were, been – быть, находиться». Личное? Да. Но и не личное. Грязь разлита – купайся! Не хочешь? Так я покидаюсь и попрыскаю ею в тебя. Не хочешь… Не хочешь, а надо! Да я и не против же, собственно. Сама ведь и налила. Как и масло… Видимо… Хоть я и не Аннушка… Давай! Покажи и докажи же мне свою испорченность и… ручки! Ну где же ручки?.. И зачем же вот тогда и… свобода? Если все равно все как начиналось, так и заканчивалось же… ими? С чего же начали – к тому и пришли. Та-дам! Не сюрприз. И тут же: «Вот что я… не люблю!».

Но вернемся же к предкам! Моим и… ее. Я же ведь могу больше не объяснять свой субъективизм-скептицизм, плавно перетекший бы от соотношения и сравнения семей в зависть? Нет. Шутка! Ладно. Правда, что и: нет. Могу не объяснять. И могу же уже перейти к сути. Правда? И говоря обо мне же вновь, как и не моей же семье, удочерившей, и моем же положении в ней, опять и… снова, да! Как ты, наверное, и правильно же уже понял – я часто оставалась у них у нее. И пусть реже, ведь и чем она же сама и своих собственных родителей никто кроме ведь еще не видел, в том числе и я… и Ник… но и все-таки. Периодически… мы с ними все же пересекались. И тут же терялись. Благо, еще и не развиделись… полностью и основательно. И я бы могла сказать, что именно это, а именно – их почти полное и бескомпромиссное отсутствие давало мне возможность ночевать, а там и дневать у нее… Но тогда бы я соврала и выставила бы все это, как и их же самих, в дурном свете. Если уже и ранее же этого не сделала. Рабочий класс! Не безалаберность… нет, пожалуйста! Они любили и любят свою дочь. И не только же потому, что служители света. Они просто, как родители, делали все это… для нее. Как и для ее благополучия и благосостояния по всем же фронтам. Пусть и с допущением, как и существенным где-то упущением в виде редких встреч и частых расставаний… Но и не прощаний же! Любящие ведь родители! Не помнят и любят, а и тем более уж не скорбят, а изначально же не забудут! И без насилия. Что важно! Какого-либо… Не бьют! И… Все! Так… вот. Да. Это не было причиной, как и поводом. Редко, но и метко я залетала и налетала же и на семейный сход-сбор. Как и на день-два пропадала с ними и… с ней.

С этой ж шатенкой… не соскучишься. Тот же еще темный демоненок и в белой же юбке. С нимбом! Хотя и в оборот. Но и не в укор все той же Полине… Не уверена, правда, что уже писала о ней. О ее и нем-то – да! Как и в том, что и сам же Никита, и в этом не ее разрезе все разместил по порядку… Но пусть же это будет так и здесь. Если что – вернешься или перелистаешь… …она ведь была Александром в юбке. И именно же как светлая его сторона… И никак иначе! Тихая и добрая… Ласковая и нежная… И местами лишь смирная и спокойная… Светлая. Более-менее, да? И местами! Не забывая и о демоненке. Как и почти волке в овечьей шкуре. И тихом омуте… Обо всех тех же ее хохмах, перлах, что я и не все же здесь описала… Не вывезла просто, смеясь через слово, ручка дрожала! Но и как пример – выше. Овцы… Шапки… Не в единственном числе! На нее ругаться, как и с ней, мы уж не будем. Как и прощения за это просить я не буду сама тоже! Больших шапок из семи овец пусть и не выкроить никак… Как и из девяти! Собственно, чего и следовало ожидать! Неудивительно же совершенно… А вот несколько средних и ровное же количество маленьких… овчинка точно выделки стоила. Для тех же кукол или для ее же фигурок из киндеров. А ты думал! Не просто так звезды сошлись… И те же все кольцами-то обменялись. А мы и все с той же Полиной еще и браслетами. Все же ее любовь к развитию мелкой моторики с нами сделала. Не то что я, правда? Не беря же в расчет и «игры теней»… Где я и «заяц», и «собака», и «бабочка», и… «колокольчик». А есть и такие приличные и цензурные фигуры из пальцев, да. Как и «пианино»… Большим пальцем проходясь от мизинца и до указательного на левой руке. И так же на правой – только уже от указательного и до мизинца. И одновременно! А как забыть одновременное поглаживание живота и удары по голове? С тех же все двух рук! М-м-м… Сказка-песня! Но… Да! Только же это я и могу. Не могу же только пальцы «веером» до конца раскрывать. Точнее… Только как лягушка. А еще точнее… Некуда! И только же без перепонок. Большой – всегда отдельно. Указательный и средний – вместе и отдельно же от безымянного и мизинца. Где уже те и под стать же им вместе. На три части деля их! Аля: привет, земляне! Мы – инопланетяне. Зато на ногах аж на четыре. Где большой – так же отдельно. Указательный – отдельно. Мизинец – отдельно. Но вот средний и безымянный, как грибы подберезовики или маслята… после дождя же вместе! Сиамские близнецы прям! Не разорвешь и не разрежешь… Не разделишь! Нет, на самом деле, можно было бы. Если и осторожно. Но папа оставил так. Не опасно же для жизни? И ладно! Но что и с меня-то самой возьмешь? Все же брачок и на производстве, фабрике игрушек! Два заячьих зуба. Левый палец на правой руке. И два таких же на обеих ногах… Но и как говорится, кто и не без греха? Зато хоть и средний – не выдающийся! А вот наш ангелочек и тут напортачил… Отличился! Вместе же и с чересчур плотным одним волосом на голове. Таким… светлым-светлым. И словно бы… усы и у… кис! Но и как только же лишь один и… ус. Белорус. Кхм! Скорее же и Никитус… Никитос… Ха! Одной же длины и со всеми. И вырастающий же на том же самом месте при вырывании или выпадении… И всегда же… один! Как и Ни… Нет, я ни на что же, конечно, не намекаю, но… но и не одной же мне с перцем и изюмом ходить, правда?! А я же прям и еще тот… целый кекс! Для булочки же и… с корицей. И думай же – как неслучайно совпало все и… в одной. Или как я же и все в себя же поместила. Не придумываю ли? Не преувеличиваю? Не путаю ли следы? Вот так… И неслучайно! Странно… Странно, что я раньше этого не вспомнила и не написала. Но что у кого болит и больше тот же о том и говорит. Руки же вижу чуть чаще, как и зубы… чем и все то, что и ниже пояса… И нет, конечно, я осведомлена, что там. Но и с некоторых пор мои руки, как и глаза, ниже той грани не заходят… И не опускаются… И в эти же игры не играют! Не удивляйся. Поначалу и я же сама уже даже думала о том, что вышла в тираж. Как и издалась! Так и не исписавшись же до конца… И что «а/ч\д» для меня уже не будет прежним… Приобретя же уже новое значение: аромансексуалка-чайлдфри-девственница. Как и снова здорово и… на исходные. А может, нет. А может, да… А вроде и да, а вроде и нет… Как и все вокруг и внутри же, собственно… Да и если же и впрямь разбирать и задуматься… Подумать! С «ч» все как-то было же гораздо проще и… ближе. Роднее… Хотя кому и как опять же посмотреть… Так как и было же связано скорее с отцом… Нежели вот и с матерью… Хотя и с ней, в каком-то же смысле! С отсутствием обоих родителей, в общем, в жизни того же все чайлда… Меня! То периодически же отсутствуя, но и всегда же при этом являясь и имеясь. То и сменяясь – периодически же лишь имеясь в наличии и при полном же основном отсутствии. А потом же ведь это еще и укоренилось, разрослось… И оставило не только след, шрам на поверхности. Как и то же все пятно, да? С корневой же системой под кожей… Как и полное понимание, что: «я и так не хочу». Для своих уже… и детей… я так не хочу. А там и самих же… детей. И… Да и ни для каких. Ни для кого… Быть же такой просто не хочу. А надо! А я ведь и буду! Ведь это все – плоть и кровь. Банальные повадки и… отзеркаливание. Не только и само ведь родство, но и… пример. Культ личности… и ориентир… Маяк и кумир. Без малого! Как и многого… Но и тут же ведь и делать так же, только потому что… поэтому? Увольте! И потом же ведь почти же уже и пришла к итогу… Может, это когда-нибудь и изменится? С кем-то! С кем-то и… со мной. И во мне же самой! И может, даже не с кем-то там и… эфемерным. А прям рядом… и близко. Тем же близким и… своим… Родным… Но… Нет! Осталась. Пока же… так. Разочарована же и расстроена… Разочаровалась! Патово и… во всем. И во всех. С некоторым… некоторых же все пор… И ведь только после же всего… и сейчас… вдруг вот вновь же и… думаю, что и… ничего страшного. Просто же там и тот… урод и мудак… попался! Сначала сам и все делал, как и больно же после. Запрещая уже во второй раз и что-либо же делать с собой, но хоть и не с ним же, и разве же только в мыслях, как и я же уже сама и за себя… А затем и за ним же – опять двадцать… и та же самая пластинка. Но, правда, уже и с другим итогом. И вовсе еще не с итогом. Рано! И пусть и не менее… Может, в каких-то моментах даже еще и более болезненный… И прям же уже в процессе и непосредственно же всего… Но и это же явно стоило того. Он стоил того, чтобы… Пересмотреть себя… Свои взгляды… На все и себя… Любовь… и к себе. И… Пусть не до конца и не по всем же пунктам… Не стопроцентно и не дотошно… Но я же еще работаю над этим и с… ним. Можно уже сказать, что и… мы? Пора бы. Пора! Пора-пора-порадуемся… Хоть когда-нибудь… Хоть раз в жизни смерти… Хоть одна запись… Будет не прервана мной же и дописана же до конца?! По пунктам и одного же плана и не вразноброд! Не с миру по нитке, а… и страны, как и города, по кусочку… а так, как и надо. Как это думалось и виделось изначально… Видимо, нет! Эх… Даешь полет фантазии и воображения! Ура-ура-у… нда! То бишь… О чем мы? О чем… мы… были? Мелкая моторика… Класс! А… Точно. В разрезе же Карины это было. И было это вроде тех же вышивок крестом и бисером… Картин из страз… Изготовления украшений: из все того же бисера, керамических фигурок и бусин, пайеток и янтаря… Поделок из бумаги, салфеток и соломы… Валяния… Елочных игрушек из папье-маше… Закрашивания картин по цифрам… Собирания пазлов, вязания вещей: всевозможных и не размеров… Выжигания по дереву… Вырезания ножницами и ножами по всему же и… всем. Да… Нет. И могло же, конечно, показаться, как и подуматься, что любовь к искусству, творчеству и выделке всего своими руками пошла от Александра… И от его же семейных украшений… Заказанных, кстати, им же… Даже и не раньше, а очень давно… И не у нее… Но нет! Хотя, что забавно, оба задумались, начали делать и сделали это раньше, чем и познакомились же между собой… Но было бы с кем и чем сравнивать! Где Карина… Что и собака же на сене – на всем готовеньком: и ам, и дам. А где и Александр… Который только с первым поступлением керамики в продажу, с первой ее партии, а там и вовсе же с изобретения сделал все это у ювелиров… Но зато теперь же, если что сломается, придет в негодность из-за износа, можно будет обратиться уже и к ней самой. Буквально что и к первоисточнику! И одновременно последней инстанции. В понимании же, конечно, близости и доверия… общения и знакомства… Нежели и экономии… Препирательств! Но и без приверженности к расточительству… Перебора! В разрезе… Даже будь то и внушением… В желании получить свое. С деньгами или без… Но и так, чтобы об этом тут же забыли… И не сделали же так же… Ни в коем случае же не воспользовались. Не покусились… Не покушались и на его семью! Изначально же даже не мыслили! Не думали даже сделать так… Да и иначе… Никак! Во избежание воздействия, а тем более и заговора на украшения. Будь то их половина или полная, полноценная копия… С буквами на их с Никитой кольцах была же как раз таки уже именно ее придумка. Как и отворачивать их от всех – ее же задумка. И вот только не спрашивай: зачем делать это, чтобы потом прятать? Чтоб было! И все. Что-то свое. Он – ее. Она – его. И они не прячут! А все так же держат при себе и у себя. Все видят? Видели? И что?! Они ж не прятали. Не в этом же был и смысл. Не в прятках на видном месте. Их и так самих все видят. Куда уж больше? Да и не потешить собственное эго. Как и не так не доставайся же ты никому. Не мой, моя, значит, ничей и ничья. С широким же шагом и куда-то в сторону «Дездемоны и Отелло»: молилась ли ты на ночь? Нет. И могла бы я, конечно, сказать, что это только лишь потому что ей никак нельзя было себя же им пометить. Но… Нет! Это ведь не телесное. Как и не общественное! Не у них! Ты же видел (читай – знаешь) – даже палец не тот самый! Хотя… Может, и тот… И нет! Мы же – хорошие подруги. Не лучшие! Что-то же вроде разницы: между мудрой и любящей женщиной. К гадалке… На свидания не ходи! If you know what I mean… А если нет. То и… Think about it… Будто и послала прям! А что делать? London is the capital of Great Britain уже же как штамп. И аттестат о не образовании. Что-то вроде: как пройти в библиотеку? При любом неудобном случае. И на случай же важных переговоров. В любом месте веселее вМ… вместе. Знания английского языка для не начинающих! Совсем… И к той же все таблице! Но оттого же еще и хорошие, что не лезем дальше данного и положенного. Не к покладенному! Ради… Совета! Держась на грани… шуток от нее в сторону же меня. Кося же под романтику и лишь слегка заступая на темную сторону с дарами-печеньками… инцесту. И с претензией от меня не в разрезе же исключительно же семейного дела! И придирок от меня же: что без нас же все же, католики-чертилы, обвенчались… Поженились и радуются! Не пара мы, «не пара…». Да-да. И не «Непара». И не «…нормальных». Да черта с два! Два… черта! И чертилы, ну! Но и мы опять отвлеклись! Кхм… Да. Ничего нового. Ты же уже прекратил обращать внимание? Надо и мне прекращать… Как идет – так и идет. Я художник – я так вижу. И пусть от слова: худо. И вовсе же не видя… Да!

Пусть на рожон она сама и от себя… и не только за себя же… не лезет… И сама же ничего не начинает, как и не зачинает… Зато впрягается же после и на раз-два! И тут бы сказать, что все же ангелочек с браком и грязью попался. Но на деле же только из справедливости и ангельского долга… А еще… из-за семьи и за брата и двор, конечно. Глотку ведь перегрызет! И это же не как Роза. Ведь и как же она потом улыбнется… Какие глаза сделает… Не хуже ведь и Кота из «Шрэка» и Морта из «Мадагаскара» в симбиозе… Где-то между еще рассказав о мире с пони, что питаются радугой и какают бабочками… с запахом же роз! И конечно же, конечно, с лунной походкой… С какой-нибудь еще и задрипанной ромашкой на голове наперевес! Я же обещала не ругаться. Часто… Да и в отношении же ее. Но как же еще да и ко всему – тонко намекнуть на дурдом, да?! И плевать, что вся в крови… В ошметках кожи и мяса… Мышц и подкожного жира… Ангел ведь! Просто ангел… С нимбом… Да! Расколовшимся… Нет! Как с отсветом и молнией от демонических рожек. Но мы же ведь еще и стоили друг друга! Да и до сих пор же стоим… Без ценников! Нет-нет… Не продаемся. Говорю же – были бы отменной парой. Но! Увы и ах… Никита! Да… Да она ведь даже будто и придумана им. И сделана же для него же. Ему же и под стать. Одного же роста с ним. И выше меня же. Маленькая, хрупкая… Но такая и женственная вместе с тем! Пусть и с достаточно заметно широкими плечами. Шире, во всяком же случае, чем и ее же весьма суженые бедра. И с почти что плоскими ягодицами… Но зато с небольшой и упругой грудью. С суженной линией и талии… И с длинными, стройными, подтянутыми ногами… Как и руками. С длинными и тонкими пальцами… Да. И если же у Никиты они – компьютерные и соответственно же по большей же и части под клавиатуру. То вот у нее… По-девчачьи. Женственней и… моднее. Барабанная дробь! Да. Под телефон и камеру! Как его, так и отдельно… Да-да. И еще раз: да! Противоположности… вновь притянулись. Шутка. Клавиатура же есть и в телефоне. А вот теперь точно шутка. Век технологий… Уже давно наступил-то! И думаю, да, как и видно, не заканчивался еще… Ничего тут и в нем не попишешь… еще. Но зато, когда мне захочется или прям очень понадобится сайт с фотосессией, тоже как и Александру, далеко идти будет не надо. Команда «selfmade» почти что собрана! И пусть из таких же, как и я, почти и около профессионалов… Но зато же уж что-что и у кого-кого… А у Карины был вполне и достойный «бэкграунд» как и есть же сейчас… Что это я? Выгнала, так еще и закопала. Похоронила прям. Кхм… Женя. Дистанционно же пока что. Все же… Но и все же. Есть. Опять же… Как и у нас всех. Только если у нас и по жизни. То у них же еще и по профессии… есть они друг у друга. И пусть же еще непрофессионально… Как и он же сам, к примеру, и для той же все… своей Полины. Но… И соцсетей же Карине вполне пока хватает для развития навыков фотографирования и съемки же коротких видео… В наложении фильтров и масок… Создании коллажей… Обработке их… Во всяком же случае, пока не жаловалась. И не просила позвонить и вызвонить… вызволить брата сюда. И хотя бы же пока и просто к ней же самой… Да и не уверена же я… и сама… что смогу. И что он приедет же по звонку. По первому, ага. Тем более и моему. Нет, он не гордый! Не настолько, во всяком же случае… Но я бы пообижалась еще, наверное, на его месте. Хотя… Уже даже и Влад вернулся… Полагаю. А он… И не встретил… Не приехал… Странно. Но не будем уж слишком и о грустном! Пока… Да еще и в разрезе ее же. И где она же встречается… с Никитой! И… Невеста-жена его! Я, как и прежде, как и ранее должна была попытаться, Ник… Хоть и даже ведь в голове еще представила твой кляп-ладонь на моем рту… Но, как видишь и уже, меня это никак не остановило от почти призыва Битлджуса в тебе. Получилось? Получилось… А после – и отпечатки двух моих основных зубов на ней. Хих! Будешь драться – буду кусаться. Все честно. Вот такая вот судьба-злодейка-несправедливость или еще жизнь-боль! Выбери что-то сам и подчеркни. Можешь – и про себя. Ты-то не чертила, да? И тут уже от слова: чертить. Не портишь же книжки и… себя. Ну, вот и я… Перечеркиваю и черкаю… Но и не отчеркиваю же! Лишь с ним же она сияет… По-настоящему. Блестит прямо… И живет! Не существует. Да и ей ведь не так много и нужно-то для счастья… Не знаю – понял ты это по ее хобби или нет? По ней же и самой. Но… Только лишь ее имя в его баритоне и тоне и… все! Только же и всего. И… Пошла вода горячая! С блеском в зеленых глазах… И с красным румянцем на щеках… С прилизанными лишь для него же волосами. Как только лишь он любит! Фетишист проклятый, а не киса. С выправленной же косметикой… Раз сто точно… А там и пятьсот же сверху. Скомканные полы всего и вся потными руками… И, конечно же, нет, в этот раз не угадал, не лунная походка прыжки чуть ли не до небес… Право, и прыгать-то ей не так и высоко. В отличие опять же от меня… Мне бы ведь еще и до нее как-то… До них двоих! Пусть всего и пять сантиметров разница. Но! Но… тут-то и с ней, ним тот ведь самый момент, когда не только и выше головы, но и выше голов всех хочется… Выше и громче… Больше и дольше… Сильнее и мощнее!

Ну и она же прям… девочка-девочка. Во всяком случае, и поболее моего. Но и это не от желания или не желания открывать ноги или зону декольте… Руки! Хотя… Нет! Из-за этого. Пусть и совсем не главной причины всего маскарада! А что и главное блюдо? Из-за некоторых дополнений к моей же конфигурации со стороны моей же матери… Левая сторона всегда должна быть закрыта! И в моем несвободном распоряжении лишь кофты и рубашки… джинсы и брюки… юбки и платья… кроссовки и кеды… ботинки и сапоги… Но и с уточнением – ДПТЗ: длинные, плотные, темные, закрытые. Иногда лишь только балетки и туфли. Но и то же: чтобы под длину. И так же, чтобы ни один сантиметр и ни один миллиметр кожи не был и не остался вдруг открыт. Не сказать, что я была и как-то против этого… Удобство всегда было на первом месте для меня. Как и комфорт! Главнее и важнее… Чем та же все девчачья красота и яркость… Короткость! Продырявленность и просвечиваемость… Открытость! Но… Вопросы же все-таки! Как домахивали, так и домахивают… Особенно весной и летом. Зато зимой и осенью я чувствую себя… как нельзя лучше. Хоть и всего-то первый год с этим. Да и не весь, собственно… Полгода и… с небольшим. Но и с этим ведь можно жить. Со всем можно жить и можно же смириться. Если захотеть… Я вот захотела! А вот Карина – нет. Она чуть ли не одна… нет… одна… одна и точно знает на момент и… обо всем. Другие же могут лишь пока догадываться… Или даже и знать… И тут же ведь: уже и не все. Да. Ведь это, как и их пара с Ником, не было большим секретом для маленькой компании и по секрету всему свету. Но и не наедине со всеми! Не выпиралось так уж мной… Не считала я это уж чем-то таким, чем стоит делиться и хвастаться! Мученик! Да! Ангел-демон-мученик! А должен был быть ведь и человек. Принцип-девиз по жизни: вытерпеть, выдержать все и… умереть за всех! Ну и… все такое. В том же духе и на тот же манер… Что-то близкое к садо– и просто же мазохизму… с камикадзе же в одном флаконе. Умираем ведь в муках и возносимся в страданиях… Пожалуйста, можно я не буду и здесь писать законодательным и нормативным языком? И да, пусть я и уверена, что ты поймешь. Я же понимаю. А я – ты. Ты – я. Пусть и не так давно… Но и не недавно. Все! Не из-за этого же. Просто… Я – пассив и сабмиссив. Угадай, кто актив и доминант? Мать! Куратор же… И та, что в основе своей и в основном же подвергает меня всему… этому. Всему же спектру оттенков в изучении границ дозволенного не только телом, но и душой. И ввергает же в… это! По закону и на законодательном уровне. Внимание! Вот сейчас-то и тот самый же дисклеймер! Но немного в другом разрезе… Насилие в разрезе этих и статей разрешено, а не запрещено! Но и только к этому же конкретному виду ангелов… Да, как и демонов… Ну и их смесей… Смесей и… с людьми. Среди людей же чистоганом я пока таких не встречала. Ну и ко мне же в данном случае. Что она и делает. Плохо же тут только то, что я… наверное… единый и единственный изгой общества. И семьи… Семей! Без урода, да? Как же и без него? Я – единственная, кому не выдали пару! А новичкам же обычно выдают ее. Либо материалы по тому, что… имеем. И не храним! С такой же болячкой. Чтобы они вместе, учась на ошибках друг друга и собственных же, совершенствуясь таким образом, дошли и… до верха. Исполнив свое предназначение! У меня же такого не было. И до сих пор нет… Ангелы же, как и демоны да и всевозможные и не их смеси с людьми или нет опять же, вокруг меня же были и продолжали быть все это время всех возможных и не конфигураций… Но и без звездочки и подобной приписки. Без: постскриптум! Пока я же справлялась со всем и… одна. Скажешь, что: все верно! И мученик на то и мученик? А я же отвечу, что: нет. Хотя бы и потому что я не знаю, где предел… совершенству. А его ведь и нет! Как и идеального! Все просто! И мать делает все, что ей заблагорассудится… Вот так! Как она это видит – так и поет. А мне все больше кажется, что я умру быстрее, чем прозвенят же и там колокола… И не в тот же срок, который мне же был выдан. Хотя, может, там и по-другому все… И сроки же другие. И принцип сам другой… Другая и структура. Может! Не знаю. А кто знает? Роза! Удобно, не правда ли? Принцип: не засорять себе лишним мозг, делегируя и отдавая, как и отдаваясь же под отчет и ответственность другому и другой прекрасная идея. Великолепный план! Да? Надежный, как швейцарские часы. И так же вставляет, как и… план! Ага. Но и это ведь не значит, что сомнений нет. Чтоб и прям никаких! Есть… Как и во всем. И заставить бы себя, конечно, обратиться к отцу или брату… Как и в больнице: просто спросить. Но и я ведь… дурная! От природы и воспитания… не напрашиваюсь. Не навязываюсь и не утягиваю их, да как и никого же лишний раз своими проблемами и заботами… Жалобами и потребностями… Ну вот такой я человек… Да. Никакой! И нечеловек же вовсе. И что, меня теперь… бить? Убивать?! Наверное. Просто я и не уверена, что… нужна. Пока мне же самой не позвонят. И пока мне же сами не напишут! Сама же я… ни в смерть жизнь! Так что… пока Карина и вынужденно покрывает меня… время от времени. От Розы и… всех. Точнее – из-за первой и… А там уже и все правильно. И мою же ложь… всем. Да. Ну… я же говорю, что возможно и она борщит. Возможно! Никто ж, кроме той же Розы и… Совета… не знает всей сути. Все держат у себя же и при себе. Все назначения и… предназначения. Для чистоты эксперимента данных… Не сюрприз! А скорее и чтобы раскрыть и раскрыться мне же и последовательно… Душе и телу… Друг за другом… Не в смесь. Иронично, да? Но как говорят… Еще скажи, что я исключение из правил. Ага. В какой-то степени, но… Не целиком же! И все сети ведь тоже держит Совет. Такой прекрасный век – гугли все, что дает тебе сам интернет. Интернет, подконтрольный им. Все, да. Да вот не все… Степень? А что: степень? Как и поисковой запрос об этом! Может ли ангел-демон-мученик ползти после всего, как это делала я же? Вползая буквально на пары… На пару же все с Кариной… Которая хоть и делала вид, что верила… Как в принципе… Так и в правильность… В догматизм… В иное верование… Религию – без малого… Чужой и монастырь… Но и все равно ведь и с долей же своего скепсиса. Не выраженного, да… Но еще и пока. А мне же ведь… уже стыдно! Очень стыдно перед ней и… ними… всеми! Что я и… сама не знаю… не знаю и почему… почему так и… боюсь спросить! И прочие девчачьи загоны… Тупо! Сказала же та, кому за… И давно ведь не девочка. Да? Нет! Недавно. В общем… Пока я не могу спросить! Дура, да. Грянет – перекрещусь. Когда уже окончательно… И бесповоротно! Ничто человеческое ведь… не чуждо! Правда? А уж тем более мученическое. Я же ведь усомнюсь… Подвергну сомнению! А мне так не хочется их гневить… Неудобно же. До жути! Они ж не ошибаются! Совет всегда прав! Во всем и… всех! Так, может, и в этом? Не знаю… Ничего не знаю. Проще и сказать же, что знаю. Но и тоже ведь… ничего! И нормально. Равновесие. Да? Баланс… Чаши весов… Ужас! Не хотелось бы быть исключением и в этом же самом правиле, конечно. Как и по жизни! Но… если и не иную судьбу, то хотя бы знать предел фантазии и воображения по этому же все разрезу… разрезу мук и страданий… боли! Мне же их хватает и на заданиях! Зачем дополнительно? Да еще и дважды… До и… после! С проверкой и… перепроверкой! Посоветоваться бы с Женей, коли и так, и если уж и не с отцом… Но и оторвать его от своих дел? Опять же, от себя, нее и… от своей семьи. Нет. Мне же так важно знать, что хоть у кого-то: все хорошо. По-настоящему и правде. Да и если же я не могу сохранить мотивацию в себе, как бы это эгоистично и ни звучало, я должна сохранить ее в другом! С ним и так… мне легче. Легче, чем… если бы он смотрел на меня с жалостью и состраданием… С сожалением! Как и все… Не надо. Не стоит! Хватает ведь и Карины. Хватит! Хватит… и ее. Хоть и она не верит временами, что с этим точно ничего нельзя пока сделать. Но… нельзя! Пока нельзя… Опять же, пока и я сама ничего не делаю. Должно же с чего-то начаться! В моем же случае – с кого-то… С меня! Не помогу я себе – не поможет никто… Ничто! Как и всегда. Собственно…

А, собственно, и что? Тяжко! Тяжко, как и с отношениями же Карины с Никитой. Начали за здравие – закончили за упокой. Но уж если начали Кариной – ей и закончим. Ангела и демона… Время шло… А ничего так и не менялось. «Пролог» прошел. Число сменилось… а ничего не изменилось. Подобный, как и подобные же им в нем, коллаб все с тем же скрипом воспринимался Советом. По части же именно браков и рождения детей. Это и не понаслышке знают и Женя с Аполлинарией! Равно как и все же… подобные. И не подобные… Как и те, у кого человек – одна из сторон. Смеси ведь… Удар сразу и по двум же сторонам! И дважды же в равновесие и баланс. Ранен и… Убит! Порой приходилось же ждать и очередного же конфликта сторон, чтобы таким образом заключить мир. И установить же те же самые равновесие и баланс вновь. Да! Опять же и снова – звучит ужасно. В который уже раз! И… Нет. Не поэтому они нормально не поженятся. Они уже женаты! Им и так нормально. И в таком статусе: не статусе. Не заморачиваясь и не морочась пока с бумажной волокитой и бюрократией… Терпение терпением… И терпила же терпилой… Но не у всех оно, знаешь, и железное. Как у того же все Жени, к примеру! А Никита и не понаслышке знает – какая эта тяжба несусветная: добиться хоть рассмотрения. А там и одобрения… Чего бы то ни было! Но и пока же им это никуда особо не уперлось – живут так… Как хотят! Сами. И на сегодняшний момент… Да и успеется! Да и что ты им вот сам и сделаешь? Они у себя на уме и вне бумажного формата! А относительно же мира и покоя за счет чего-то… А в нашем случае и кого-то… Не так ведь все и плохо! В плане… А почему бы и нет? Никто ведь не в убытке. И нашим и вашим! Одним выстрелом – и двух зайцев…

****

– Почему ты не хочешь поговорить об этом с Женей? – Фыркнула тихо Карина и уже не так тихо откинула ручку от себя на стол, вновь взгромоздив свою голову на левую и уже раскрытую ладонь руки, упертой в стол локтем. Правой же теперь лишь слегка играясь с листами тетради, шурша ими, быстро или медленно перелистывая. Потеряв уже и сама всякий интерес к дальнейшему написанию конспекта. Но не утеряв его к собеседнице справа, так и оплетая же ее своими сладкими сахарными нитями паутины и утаскивая же в свой капкан разбирательств. – И заметь, я не как ученица и за учителя спрашиваю сейчас! Тем более не приманиваю его через тебя. Не хочу и вернуть его обратно так же… Мне же что так, что этак… что лично, что не лично… ни горячо, ни холодно… и вполне же себе неплохо учится и работается… и без него… но и я же не ты! И да, конечно, только лишь возможно… возможно… и мне бы хотелось… чуть больше практики и под его же контролем и руководством… личным. Все! Но и… я ведь опять же, не ты! И ничего не решаю: ни за него, ни за тем более тебя… Как и понимаю, что и он тоже ничего не решит: что в том, что и в ином случае. Ведь и изначально-то ничего не решает! Ведь во главе семьи, как и угла, не он. Но… и не Роза. Если что, опять же! Пусть она и не особо помогала… но и не препятствовала же! Ни в чем. Да и опекунство же в ее случае такой себе сан, ранг и… статус. Но… и если же не Никита… и не вся же семья Александра… с ним же самим… которая и семья-то такая же, как и тебе самой… может, он как одновременно приближенный к ней и к твоему же отцу сможет с ней поговорить и узнать? Немного хоть и… свет пролить. К последнему-то, как и к последней инстанции, ты ведь… и сама… не идешь! Все же через ж… дебри и буераки… и никак по прямому назначению и пути! Кто тебя хоть так ходить-то учил?! Хотя да… О чем это я?

– Кари! – Взмолилась София, пряча лицо в ладонях, готовая уже даже и повыть для правдоподобности и эффекта – ведь из пустого в порожнее катают всякий такой раз: от поноса к золотухе и обратно! Начиная же за здравие Кариной и заканчивая же за упокой и Софией. И все же ведь и без остановки, вновь и вновь. Одно и то же – к концу и по новой. Ни к чему же стоящему так и не приходя и не придя. И где пора бы уже было закрыть и оставить, отставить эту тему. Просто раз и навсегда. В дальний же и самый далекий ящик. Раз и все так же и по нулям. Но это же ведь не про них: «как это – последнее слово и за кем-то, а не за собой, оставить?». Да и где каждая же ведь из них понимает, что за себя стоит и себя же отстаивает. И пусть же, да, при этом еще и не обращая никакого внимания на другое и другую. Но и это ведь уже не так припекает, сколько другое и уже именно печет. И никто же своих позиций раньше другого и другой сдавать не собирается – пока точно не докажет свою точку зрения, свое и себя. Как и то же все солнце в зените в самом виде из окна и через светоотражающую тонирующую пленку в одну его треть. В мыслях же как минимум одной из них: «что ни на есть же луна». Или лучше было бы сказать: полуночное солнце. С отсветом в темно-фиолетовый, почти черный и с предшествующим же ему затхлым и высушенным запахом сиреневых лепестков после дождя. С горестной кислинкой листвы и только-только сорванной ветви. Так ведь и молящая: «Заметь, пойми и прими меня уже… и такой… как есть». – Как ты себе это представляешь? Точнее… Ты и правда вот думаешь, что отец не знает? Не видит и… не понимает? Видит и знает! Понимает… Хоть и так же, как и принимает – в общем же только. То есть… Да, и наверняка, он видит мои мучения и страдания… боль и… прочее… но… Не видит – как это все влияет… Как я же именно это все переношу… Да и в каком все это количестве и… качестве! Ведь и даже он, а там и все они не могут знать всего! Всего и понемногу? Да. Могут. Конечно! Да как и мы же… все! Как и он же, они сейчас, например. Но… Не в частности! Да и ведь это… Это мое предназначение, ладно? И давай уже закроем эту тему! А Женя… Он тоже ведь, и наверняка, в курсе всего этого, как и… все те же. И пусть так же, как и они, не в совершенстве… Не видя и той самой картины мира… и маслом… которая как раз таки и не уже есть, а только лишь и еще кажется, просто и с ранней же подменой понятий и их смыслов… Но… Не выкрадет же он меня! Не подкинет же и к тому же все отцу! Это ведь будет преступлением против закона… Против куратора! Она… они же в секунду отыщут меня и вернут снова ей. Да и ладно же еще… я. Хуже ведь, чем есть, уже не будет… Да и быть не может! Куда уж? А он… он ведь может потерять… лишиться всего – стоит же ей только заикнуться о похищении! Да и не мне же тебе рассказывать о ее низкой социальной ответственности и… компетенции. Все-таки как ни крути, а фраза «она же просто спит со всеми» действительно так и расшифровывается: со всеми и не просто! Разбираться же не станут: «Брат? Не брат?». Крылья – со спины. Голову – с плеч и… Сердце – из груди… и поминай же, как звали… Никак! А у него ведь – своя семья! И вот-вот будет пополнение… с разрешением на ребенка же на руках! Кем я буду, если подставлю его и… сейчас? Да еще и… под нее!

– Так расскажи ему все и… сама, – смерила ее спокойным взглядом шатенка, уверенная в себе и понимании вопроса сейчас и здесь как никогда и ни в чем. Да и в себе же самой, как ни в ком. Ведь тут как раз таки была уже и именно ее территория. И ее булыжник. А она же, в свою очередь, и для него – Сизиф. Как «С» и для «С» – Сизиф и для Софии. – Покажи и всю же эту самую картину как она и не есть, Софи! Посвяти же уже в это и его… Полностью! Если уж и не тех, кто рядом… и помимо же самой меня. Хотя и я уже, судя и по всему же, не идеал и предел мечтаний, как и совершенства в этом вопросе – тоже ведь наверняка… и всего же… не знаю. Но и хоть же еще пока в сравнении… Опять-таки! А он? Сколько вот он тебя уже не видел, слышал? Так, чтобы и не через экран… Не по аудиозаписям и видеозвонкам… До настоящих избиений? Не мученических! До непоняток с какими-то рисунками от них? До самих же рисунков… в целом! Да и чтоб еще и при всем же… и иже с ними… том самом и до сих пор же наверняка имеющемся… что-то, где-то и как-то… марафете! Полгода? Больше! Еще же. Полгода… с небольшим? И уже!

– До сих пор же жалею, что сказала тебе и… рассказала! – Шикнула брюнетка, потирая почти чистую и только же сейчас, здесь и с ней да и без той кисть левой руки правой. А после – и предплечье. – Ты же их не видишь… Их нет!

– Да. Ты права: для меня – их нет! – Почти рявкнула Карина и бросила такой резкий и даже уничтожающий взгляд в сторону подруги, и ее же еще растираний и ранений, что последняя еще больше с ними засуетилась, будто уже и не только мышечной памятью пытаясь затереть и спрятать все ненужное и на момент, а автоматически же и именно же уже стараясь и избавиться навсегда, разодрать и выскрести все, что не ее и из себя же. Буквально же что и чувствуя при этом не столько и саму их тьму, сколько и кристаллы же сахара на и в коже. Вот только и никак в прошлый же раз и с их же сладостью и липкостью, а уже и с сухостью и лютой, почти что даже и животной раздражительностью и звериной же раздраженностью. – А для демонов? Это же их, София! Демонические метки – их сущность и… суть. Их прерогатива! – И так и продолжая высверливать своими серо-зелеными, что уже даже и стальными омутами в Софии дыры, Карина еще и своей правой рукой взмахнула, будто и окончательно же и уже требуя тем самым для себя молчания и тишины, чтобы продолжить, не терпя никаких возражений сейчас. А София даже и подумать не успела, чтобы перебить, а уж и тем более чтобы уже и что-либо хотя бы молвить, только представила, как если бы было это все действительно сказкой – в воздух бы еще и взметнулись бело-розовые и бело-голубые лебеди с небольшой же и все же отсебятиной от самой шатенки, ну и если уж и без озера из «подбитой» ее левой. Только и Карина ведь не была до конца Василисой, хоть и отнюдь и Премудрой все-таки была, как и все же, что вокруг них, увы и ах, не было сказкой. Да и чуть-чуть же нигде не считается. Как и условия, выполненные наполовину, не претворяются в жизнь. Так что ей только лишь и оставалось, что и радоваться же тому, что та же и в жизни и ее не облила и никого же костями не закидала. И то ведь хорошо! А еще же и довольствоваться и не одним лишь мигом порыва штиля с привкусом молочной пенки кислородного коктейля, а еще и тем, как же идеально они сейчас друг другу подходили и так же совпадали – противореча! Пусть и не во всем и не везде, не всегда, но и по крайней мере по тяжести слов и в то же время легкости движений сейчас точно. – И вот только не надо сейчас мне говорить о том, что: «Я – это я, а ты…». По-ло-вин-ча-та-я! А запрет, как и закон, един для всех! Для ангелов, демонов… Смесей! И это – метка. И не только как для жертвы от хищника и… палача… но и как своеобразная вербовка на свою же сторону тех, кто пока еще не выбрал и не определился со стороной… Им же никто не имеет права делать этого! Это ведь – статья! И… Еще ведь и на самых началах, зачине и… мысли… наказуемо! Возможно же и можно это – только с выбранной стороной и по собственному же желанию! И даже… даже… – и пусть ружье шатенки выстрелило рано, зато и верно. Редко, но метко! И верно же – удержалось в ее руках до последнего и победного. Удержав в руках не только и ее саму, как и в рамках же темы, не переключившись на побочку, так и созревшего, досозревшего же в моменте ее оппонента. И хоть София и промолчала и в этот же раз, но и прикусила язык, будто бы и делая пометку: «Вернуться к этому позже». Как и своеобразный крестик на кисти. И полумесяцы же на ладонях. Только и прикус-прорезь на языке, – …если вдруг все складывается так, что и ближе всего демон… Пока сан не сменен – никто не имеет права делать это! Ни-ка-ко-го! И уже это не мне тебе говорить… Кстати. А до темной, плотной, длинной и закрытой одежды, м? Женя уж точно тебя видел! По причине? Да. Но – какой и именно. А это уж, моя дорогая, большая разница! Как и между Розой и… соулмейтом. Где бы шрамы от порезов и сами же порезы, надписи, надписи-тату и просто тату, как и «тату» от его оскорблений и на двоих же для обретения и закрепления связи были бы ничем иным, как… привилегией. При-ви-ле-ги-ей, а не… уродством! И пойми меня только сейчас правильно – беззаконным. И кем же ты тогда и теперь действительно будешь, не рассказав ему же об этом? О причине этого! И не только… Всего же и этого! И… Сама! У вас же нет и не было никогда никаких тайн! Как и секретов… Да и друг от друга… Так с чего бы им вдруг и появиться же сейчас? Не беря в расчет и его же семью… У него их две, так-то! Если и не три… Как и у тебя же, кстати! Да? Да! И не ему же об этом говорить, как и забывать. Как и не тебе, между прочим!

**

…Женя! Парень мечты и… Брат мечты! Опять же, в сравнении и… Не имея же возможности сравнивать с кем-либо и чем-либо… Да даже и с теми же все… другими моими братьями. Хоть и опять же таки, такими же братьями, как и он же сам… Но вот только и он… Он всегда же был на моей стороне! При любых расчетах и раскладах… При любых и счетах! А казалось бы… Имея моего отца, как… отца… с отсутствующим (ушедшим) своим… если и верить опять-таки и, конечно же, той же все Розе… а это – гиблое дело… что вера, надежда… любовь к ней… что и она же сама …и ангела же… и мать-демона… он, как демон, должен был быть за нее… Но и всегда же все было наоборот… Всегда и было же иначе. По-другому и… по-моему. По-сестрински и… отцовски! Да еще и когда же мы остались втроем… без моего же отца… он будто и взял всю его власть и статус… роль на себя. Все правление же и всю силу… Волю! Всю отеческую жилку и его же ответственность… Буквально же став им! В одночасье же при этом лишившись своего… всего. Своей жизни и… Навсегда! Но и пообещав зато сохранить мою… И сделал же это! Вместе же с Александром… И его сыновьями. А дальше… не любовь, буквально… дальше же уже не позволила и я! И ведь… как разругаться! Так разругаться, чуть больше даже, чем и в пух и прах… пепла же еще не осталось… надо было уметь, конечно. А я и не умела! И не научилась! Но… смогла. Смогла, ведь и знала, что: «если не я – то она». Да. Роза! А она… Лучше уж я! Хуже для себя. Да. Но все лучше… как и лучшее же… для него. И… Я его оттолкнула! Я попросила потребовала его и… уйти. Уйти и… строить свою жизнь! Свою семью… Он долго, конечно, сопротивлялся и отказывался… Противостоял и боролся, как мог и… с девчонкой сестрой! Хоть и разницы-то особо никакой: какая девчонка – да такая ведь и сестра. Хотел даже и меня к себе забрать… потом. К ним с… Полиной! Ему ведь просто не нравилось это. Все и… в общем. И то, что со мной и с ней, с Розой, в ее же обществе и… в частности. Ни в каком виде же и разе! И мне же тогда даже показалось на миг, что будь у них с Полиной и именно сейчас малыш… родился бы… он бы скорее всего так же и за него топил… топя и убивая врачей, которые осмелились бы стукнуть его для первого же его вздоха и… жизни, вот… честное слово! Но и ведь он был прав! Не знаю, конечно, как с последним, но вот с первым… Прав был в том, что она… перебарщивает. И что так быть не должно. Еще тогда же еще, представляешь? А я… только лишь сейчас… недавно лишь начала понимать… А сейчас же вот уже именно и понимаю, медленно, но и все же и… верно, все это. Принимаю… Да. Но… Чертовы «но»! Ведь и с ней – бесполезно. С ней ведь… и изначально… никак! И либо лишь Александр. Либо отец. Либо… Никто больше и… либо! Но и как ни к тому, так и ни к другому ведь я жаловаться идти не хочу. Тем более и к самому Жене! Ведь и… в конце-то концов… они столько положили и вложили в меня… столько сложили из-за… Хватит им уж быть за меня! Пора бы и мне уж самой быть за себя. И самой же: за себя! Стать взрослее и самостоятельнее… Ответственнее… Я же справлюсь! Справлюсь сама… Как и ранее же и… справлялась. Справлялась ведь и… все же. Так и дальше ведь! И сама же и со всем разберусь. А если вдруг и ошибусь – исправлюсь. Не впервой же! Но и – сама! А иначе… иначе никак. Нужно ведь уметь и стоять… постоять за себя. Стоять и постоять на своем. И дело же здесь далеко не в годах. Не и в непрожитых и веках… В принципе! Кто кроме и т… меня?! И да! Как ты, наверное, уже правильно понял – тогда-то я впервые и соврала ему, дорогой дневник. Собрала всю себя и… разуверовав в то и все… поверила в это. В то, что она… меньше истязает меня. И меньше же… бьет. Отдав, как и я же, все свое предпочтение моим же заданиям. Не… не насилует всячески… И с перебором! А и опять же – уже ведь и… тогда. Ничего ж достойно не получится, пока руку не набьешь, правда? Пока не приноровишься! А для этого же еще и время нужно… Еще и какое-то… и… до! Вот и она решила освоить и освоиться же в этом… Заранее! До его и под его же, так сказать, собственный уход. С три короба… Сказала же еще, что: «И живем-то мы – душа в душу… пока кто-нибудь и кого-нибудь не задушит…». Ага! Угадай, блин, с одного раза – кто и кого! Не промахнешься. Она же ведь… не промахнулась. А после – лишь плакала… Долго плакала! Почти что и ревела… Навзрыд… До истерики… Почему-то ведь еще и была уверена, что он не поверил. Что он увидел мою ложь! Как и… меня. Как и меня же всю видел… до этого. Как и ту же все и не открытую, а именно же раскрытую книгу. Но – ушел! Ушел с этим. С моей ложью! И это же куда хуже обычной ругани… Непризнанная ложь, в которую поверила, разуверовав во все же и до, я… И попыталась же еще то же самое сделать и с ним… Гадко! Ведь и видит б… Совет… вот как раз эту же самую чистокровную демоническую двадцативосьмилетнюю на глаз и с оговоркой же все еще в пятьсот не копию матери я и не хотела отпускать! Никуда и никогда! Но и… должна была. Надо! В который уже и раз… И в который же: надо. Когда и вовсе же: не хочу и не буду.

Почему же именно: не копия? Под нее же и в нее… он вышел разве что лицом. Не касаясь черных ресниц, что и знатно же короче… И таких же волос… Что и, увы и ах, но и все же были выполнены подстрижены в исключительно мужской стилистике и по форме же «Милитари»… если так и можно было сказать… с максимально же укороченной длиной прядей, уложенных волной чуть вверх и сразу же назад, ближе к затылку и без пробора. И лишь слегка же походя в остальном. И то же ведь – внешне! Как и тот же все не маменькин сынок. Но скорее и сын же своей матери. Телом же подавшись скорее в отца и… знаешь что? В моего! Да. Пусть он и был на пять сантиметров ниже его в росте… но куда уж… и ниже меня-то, да? Только ведь выше …и всего лишь сто семьдесят пять сантиметров. Но и в рост же с Егором. И когда это еще стало и положительной чертой, как и сходством? И как не неожиданно, но вместе с тем все же и приятно… с Полиной. Можешь уже начинать вести счет или же просто включать счетчик на каждое мое повторение ее имени. Либо же… и просто же… смириться. Как и со всем же здесь происходящим! И что пусть они и не половинки… Но и целое. Вместе. Два мира! Как бы и ни иронично… Но да! Два мира, что сошлись… сложились и прониклись… друг другом! И проникли же друг в друга… для… новой жизни! Аллилуйя и… слава С… Сатане! Почти что и средний же ведь рост! И не сказать, что и прям в той же сборке, как и комплектации… Но и… позаимствовав! С миру – по нитке. А со страны и города – по кусочку… Да! Чуть-чуть от нее – Розы. Чуть-чуть и от него – отца! Где лицом и его ведь пропорциями. Волосяным и покровом… Где фигурой и… руками! С уточнением – без советнических примочек. И да, не под ручку! Под фотоаппарат же, да, скорее. Он ведь… профессиональный фотограф! Как на мыльницу, так и на сам же профессиональный фотоаппарат. Для галерей и… своих выставок. Но и, конечно же, да, для Полины! Куда уж и без нее-то? Еще и теперь и… здесь! Шутка! А Карине все же до такого еще расти и расти… Развиваться и совершенствоваться… В работе, я имею ввиду. Не в упоминании женского лица и при ее же… и мужском. Или все же?.. И как хорошо, когда с этим может помочь такой учитель. Где-то заплакала одна София, не имея пары-мученика… Да и почему: где-то? Прямо… здесь! Стараясь же при этом еще и не на тебя… Не беспокойся! Моя серость останется при мне, как и твое же золото – при тебе. Ха! И, может быть, конечно, стоило бы и усомниться… в его чистоте и незаинтересованности в нем как не в сыне… моего же отца. Но он и правда был его… можно сказать, что… и отчимом. Если и не опекуном! И скорее его же отец, отец Жени, был если не под копирку, то… кроясь в деталях и мелочах… под моего же отца. Совпадение? А совпадению и рознь! Случайностей не бывает. Слу-чай-но-стей. Не придирайся к словам! Да и если же приходили и находили же вопросы на тему принадлежности, а там и видовости, всегда же спасали энергия и способность. Опять же, как и всегда, редко, но метко совпадая и являя собой либо свет, либо тьму… В случае с Женей и его энергии это было что-то похожее на… кальян. Ну и куда же нам и без вредных привычек? Прямо и ассоциирующихся, зеркалящих и отзеркаливающих… являющих и отражающих саму же жизнь. И по ней же… Вместе с электронными сигаретами, самим кальяном и… бренди! Совпадая в последнем с Егором. И только лишь периодически – с Владом. Что, и если же не аки пылесос, то я и не знаю тогда кто, что, всасывал же и впитывал, принимал в себя все и вся. Разнясь же только с Александром. Что, как и безусловный ценитель прекрасного, был приверженцем всего старого… доброго… и во всем. В данном же случае – настоявшегося. Вроде и старого выдержанного рома. Но и не попадая и в команду все белого сухого вина, как и тонких же яблочных сигарет Розы. Полностью теряясь и на фоне же… почти Никиты… и совсем ангелов! Не имеющих ни того… ни другого. Было бы странно ставить вредные привычки и «тату» в одну строку и один ряд, скажешь мне ты. Но… Для ангелов и некоторых же не ангелов было и такое – они не были антонимами. А были и… как раз таки… синонимами! Одним и… тем же. А кто, как и не я, не вправе их в этом и судить? Да и ни в чем! В особенности же… Имея если и не все, то частью и… это. И горя же напалмом от стыда молчания за все же вот это! Мам… Жень… пап… пап, простите меня, я… покурила. И прокурила все и вся… Как и выпила! Вылила и… Кхм! «Пить – это зло! Курить, дымить и парить – это зло! Принимать – вдыхать и вкалывать – это тоже зло!». Все? Да? Отлично! Мы – это мы. Ты – это ты. И я – это я! Остальным же… просто не советуем. Но и каждый же решит, как и прежде и всегда, за себя. Мы же… по прейскуранту прошлись! И пусть грехи и пороки таким образом и все не замолили… Но и что поделать? Разбирая же все по мере поступления – их мы замаливаем все и… кучей. Чего и по чуть-чуть получать-то, да? Сразу и скопом! Но и какая же ирония – совпасть в этом с Женей и Розой. Су… судьба и… карма! Вся любовь моя и… к вам! К вам и… жизни. Всему и… в целом. И мне же… лишь… и в частности! Кого полюбят и вылюбят же в уши… за все же вот это… и не только! Но и я была бы ведь не я, если бы не сказала, что… нагреватели табака со стиками и красное полусухое вино этого бы не стоили. Да даже если бы и нет… Кто сказал, что я бы завязала? Да-да… Ври больше. Ври да не завирайся, правда? И где-то же тут должно было пойти «но». Или что-то же в этом роде… И ты угадал, мой друг-дружище! Не пью же все же – отмечаю. Не курю, а балуюсь. Наверное… О! Да… Да… нет… наверное! Убейся быстро, медленно же переводя и объясняя… поясняя это и на других же языках! Старый-новый-год… Но мы… Да и черт с этим! В который же раз отвлеклись! Не обращай внимания уже. Всего лишь и очередной же полет взбалмошного и за любой кипишь мозга… Каль-ян. Сказала! Ка-мин… Но, как и в случае же с первым, на одних углях. Хватит нам уже древесины, да? Нет! И тлеющее же дерево с травами! Call me maybe… Maybe, baby! Не так плохо… Во всяком же случае. Сухо и душисто… Будто и Влада с Розой… и в нем же жарят. Да… и о чем то бишь мы? О способности! Угадал? Огонь. Правильно! А какой огонь? Ну… по цвету-то они отличаются. А где цвет, там и структура. Количество и… качество! Под и с вопросами же: «сожжет он тебя или нет… и, наоборот, исцелит? Рыжий он или синий?». В нашем же, его случае он – горячий. То бишь еще и рыжий. И то бишь… нравится мне это сочетание… греющий. И сжигающий, да, если переборщить. Или недосмотреть за самим же процессом горения! И да… Может быть он еще и черным, и… Каким он только ни может быть… Всяким! Но и здесь и имея же дело с Женей, не теряя и Полину, мы говорим о двух видах совершенно определенного огня: рыжий и синий! Сжигающий и… исцеляющий. Вот тебе и инь-ян на огненный же манер: тьма и свет. Мужское и женское начала… Куда уж там Адаму и Еве, да? Разве и покурить в сторонке… свои же фиговы листочки… прикурив все от них же… от Жени и Полины! Та-дам!

С крыльями же так же все было прозрачно и непрозаично понятно – четыре средних черных крыла венчали его… стилевую и цветовую же направленность в сторону… ангелов. И нет, я не ошиблась! Не города и… с ними. И не небес! А подземелья и… смерти. Шутка! Не, ну а как еще мне внести ясность и в его же темную любовь к хеви-метал и рок-н-ролл-жизни? В кожаных куртках и джинсах… и с ботинками в цепях… М-м-м. Романтика… с большой дороги. Кхм. Крылья! Да. С рваными же концами перьев и рыжей, почти что и рыже-красной, даже и алой полоской и окантовкой на концах их и первых рядов, до середины и вторых и полностью же черно-рыже-алые, словно и те же все угли, как и последние. С костяными же черными рожками наверху. И вот еще что же интересно… Будучи не в «team» вредных привычек… Но и в демонах и с «тату»… Никита, как и один из тех же не ангелов, был чем-то средним между Розой и Женей! И вот только не говори, что: опять. И снова, тоже не говори. Ну… ладно тебе. Правда же, хорош! Хорош удивляться и… этому! Я ведь и не только скачу по темам, но и весьма виртуозно прыгаю от описания к описанию… Где-то что-то же и убирая, а где-то и внедряя… Не забывай и о моем верном редакторе… Что пусть и не любит излишнего внимания как к себе, так и ко всему, что с ним так или иначе связано… Но он тут будет! Ведь и где-то еще там я еще не успела познакомить тебя с Розой и Женей… И пытаясь более-менее держаться какого-то хоть плана, целей и задач, я стараюсь делать все поступенчато и постепенно… И не моя вина, что всякий раз происходит взрыв реактора! Я и не химик-ядерщик, в конце-то концов. Не физик. Тем более не математик! И чертила же из меня тоже никакой. Хотя… нет. Да и как посмотреть! Моя. Но и не вини меня. И так без вины же и… виноватая. Постоянно! И заметь! Я не напрашиваюсь на жалость и скорбь… Или, чего хуже, сострадание. Факт! Говорю как есть. Я… пытаюсь. И да… что-то забываю. Что-то вспоминаю и дописываю… Но бывает же такое, что и места уже нет… Чистого! Вот и кочую от темы к теме… под и дописывая уже в них. Радуйся, что все еще в рамках чего-то одного… Истории! А не так, что здесь мясо жарю и вдруг… рыбу же заворачиваю! Он же был той самой… золотой серединой. Вроде и в штанах, а вроде и… не вроде. Вроде темный, но и с отсебятиной светлого… Но и тут же даже скорей в штанах и не от Розы, а от… Карины. Правда, и без ангельского! В той мере, в которой… стоило. Как и с той же Кариной. Зато и с человеческим. Что… тоже ведь неплохо. И имеет же белое в своем сером… Как и черное… Темное! Пустив под кожей и по венам… Кстати. О венах. Нет! О Жене! Какой же нормальный и без малого адекватный хеви-метал и рок-н-ролл и без «тату»? Неуважение! И знатное же… Да и тут уже сам Женя был под стать… и не только Никите, но и Александру. В стремлении же не столько и не делать ради того, чтобы именно же и… делать. И все же подряд! Сколько и более-менее ведь… со смыслом и вдумчиво. Более-менее… Ну, я же не знаю, как ты именно отреагируешь на черный штрихкод и на левой же стороне его шеи! Вот и повторяю… Кто, как и что видит… Как и… мыслит. Думает… И говорит. На кассе же продуктового не бьется, и слава… Совету! С двумя другими же… полегче в этом плане. Можешь выдохнуть. И не загоняться же более. Отпустить свой мозг… Или вовсе же сменить его… и продолжить! Если тебе все же и вдруг уже оскомину набило… глаз нервно дергается… и язык от рук отбился с типунами в нагрузку… говоря за… По-лю! Конечно. Куда же и без ее черно-белого контурного профиля и… на нем же? Во весь же левый бок! В полный размер! Со светлыми же волосами и васильком в них… Ее любимый цветок! Шеей же уходящего в квадратный бокал с толстым дном – old fashioned, близкого же родственника тумблера, только более компактного, эдакого и укороченного варианта его, с «горящим айсбергом» в нем и… чуть снизу. Уже и его любимый напиток! После и бренди. И иногда – коньяка и виски… Синий и… на рыжем! Вот это вот уже и настоящая романтика… и в ч/б формате! Но и с большой же все еще дороги. Но и зато ведь… как идеально. Не любовь и боль, а любовь и… алкоголь! Где-то прям и обрадовался один Никита. А. Нет. Тут же. Как и я. Здесь же! Пусть она и не ревнивая… Полина! Не, не так… не так чтобы и… сильно. Но! И все-таки. Одно ведь дело кассирши сами не купят – не уведут. А вот градус… уведет и увезет. А там и… развезет. Шутка! Не будь Кариной! Ты же понимаешь – где я и… правда. А где и сарказм… А где и правда с сарказмом… и я. Раунд! И очередная же шутка. Не будь таким серьезным. Как и я! Как и я… Что и чу-у-уточку же буквально потеснила этот прекрасный дуэт и коллаб… забежав же буквально лишь спросить… и на огонек же… но и на его же левую кисть. И одним глазком. Ла-а-адно! Двумя. Двумя… горящими детскими карими глазами. И не без черных длинных ресниц. И таких же широких бровей… Как и не без линий курносого носа… И части же высокого и широкого… уже и на тот момент, как и самой же головы и от рождения… лба. Лет… пять мне было, наверное. Тогда же еще я и редко спускалась… И каждый момент был… как фото. А глаза – фотоаппарат. Ну… мне так хотелось и… думать… во всяком же случае. Да и Женьке же самому хотелось… всегда носить, как и тот же все фотоаппарат с видеокамерой… меня с собой. Бумага же ведь помнется. Память, как и самих же устройств, может и… затрется. А это… на всю жизнь и… не чуть же уже дольше! Вообще же… насовсем и навсегда. Так-то! Не всякую же фигню и все некоторые продавливают и выдавливают из себя… Из сердца же прям! Не хотел просто и терять надолго… Как и… отпускать. И я ведь не хотела! Не хотела же отпускать… Не хотела отпускать и… эту копию. Его… Не хотела! Но… была должна. Иначе бы он так и возился со мной… С нами… С Розой! А после бы… еще и не сдержался. Предъявил бы что-нибудь и… ей. Косвенно и пока же еще… еще бы и перешел на личности… и Совета. Да и не косвенно… и уже… и затем. И получил бы… и от них. Всех! Да и от того же все и своего-моего отца!

И вот как, после же всего же этого и… теперь… прикажешь мне идти к нему и… на поклон? На коленопреклонение и челобитную! На головоотсечение и сердцевырывание же, скорей. Нет! Не пойду. Пусть, да, и по своей вине… Только же по своей и… из-за себя. Нет! Тем более. И нет, это не была и не есть же гордость… Как и гордыня. Это было и есть… понимание. Понимание же того, что, только лишь вступив и даже еще и не пойдя по этому обугленному и влажному дереву… пожранному и припорошенному плесенью и пылью… поросшей и заросшей местности… как и по тому же все бревну и канату… можно провалиться… и в уже не просто зацветшую реку со мхом и тиной… в трясину… в само же что ни на есть болото! И остаться же в нем… навсегда. И пусть даже он и был в нем… какое-то время и… до. И ходил над ним, как и по нему и в нем, наверняка, туда и обратно… Не несколько, а и много… много… много раз. Но! В этот же и конкретный раз, не первый, но и точно же уже и последний, точно ведь: нав-сег-да! Ведь и больше же он, как еще и ранее уже же, и сейчас так легко и просто из него не выберется… и от нее же самой не уйдет. Она не позволит! Как и второй же такой оплошности: ни себе, ни тем более и ему. И он ведь тоже не должен. Ничего. Да и никому…

****

– Ладно… – грузно выдохнула Карина, запуская и почти что неосознанно чуть больший же поток освежающего легкого штиля, чем же что и был ведь до этого. Но и не получая же за это втык за неудобоваримое поведение на паре от выше и все еще стоящей у доски, а лишь одобрение и благодарные кивки от всех же сидящих в помещении, в том числе и от самой же Софии, как еще же и за то, что тот так и долетел же целиком и полностью до первой. И тут же покачала головой, не принимая же это, как и свое же действие в рядах «из ряда вон выходящее и что бы они сами не сделали, будь они и на ее же месте» и так ведь в самой же что ни на есть жаровне, так еще же и как никогда же с солнечной стороны, зато и принимая же очередное и пусть окончательное же лишь сейчас, но и поражение в этом же и вновь недосостязании, как и вновь же с Софией. И останавливаясь же хотя бы и на таком и достигнутом, но и опять же: лишь сейчас. Ведь и борьба борьбой и бой боем, но и война же еще по расписанию и только ведь еще впереди. Нужно и к ней же еще копить силы, как и уже же и тем самым готовиться к самой. И они же обе это знали, танцуя вновь и вновь на грани и как ни иронично: двух же сторон. Не равных и не полных, зато и целых. И где только лишь полтора белого и лишь небольшая часть черного. – Иди. Позвони ему… или напиши… а я прикрою. Проветришься заодно! Вижу же, как эта тема тебе неприятна и как так же ведь коробит… Но и ты же меня уже увидь и пойми: не из тех же, кто давит на больное ради самого же этого… больного!

– Понимаю… – улыбнулась София, сжимая ее правую руку своей левой и лишь слегка, но и между тем еще и с сильной благодарностью. Немного еще и жмурясь и поджимая губы от отблеска и отражения солнечного луча в стеклах ее же очков и часов. Будто бы и специально, и как та же это все задумывала и знала, сейчас направленного в ее же лицо. Переведя же еще и тем самым все внимание Софии на них. И заставляя подумать не только о том, чтобы отвернуть ее руку или закрыть полностью свои глаза. А еще и о том, что Карина же последние носила как раз таки ведь и для нее! И не чтобы, конечно, слепить и ослеплять. Не всегда, во всяком же случае. А и чтобы как раз-таки говорить или показывать время. И если в случае с Розой на веку же Софии это было время начала ада. То в случае с Кариной – окончания. И в основном же именно на этой паре. Ведь телефоны, как и вся техника, здесь запрещались. Но и опять же: на виду. Дерзко и палевно. Хотя Карине же все равно удавалось протаскивать и его: и хоть так же, хоть этак. Закладывая того не только тканевым пеналом в форме длинной, но и небольшой сумки в светло-голубую, светло-розовую, но и темно-синюю и темно-фиолетовую толстую полоску, но и горой толстых же тетрадей, недалеко уходя от излюбленных расцветок и одновременно же под цвет канцелярии и прочих учебных принадлежностей с других пар. Когда же София чаще держала свой в рюкзаке, не особо нуждаясь в нем в такие моменты. Как говорится, все свое ношу с собой и все в дом, все в дом. И хоть все и так же ведь свое уже и так имелось под боком. А лишнее же было бы еще и именно же лишним. Но носила ведь. Зачем? А хотя бы и как альтернатива зеркалу. Которое ведь делать нечего – разбить. А тут попробуй и экран разбить. Захочется – не получится. Только и если не захочется. Как это и обычно бывает. Но и не захочется ведь! Чем он, кстати и тоже, хоть и чуть уже менее был и для самой же Карины. Чуть менее же, чем и приемом звонков и смс. Когда же в отличии и еще же для Софии – заметками и музыкой. Да и если же телефон еще как-то и скрывался от всевидящего ока преподавателя, то часы уже и полностью и прятались, но уже и от Никиты. Карина же буквально и ради же все Софии жертвовала собой и их с ним парным покоем, нося их. Ведь он не любил, когда отвлекались. А и тем более же: когда отвлекали именно его. Не только и спрашивая время. А и теми же еще все солнечными зайчиками от них. Чем окружающие же его еще только и больше и чаще ведь пренебрегали, пользовались, но и просто ведь играясь, попадая ими в лица и глаза. Но а он просто же не любил и в свою же очередь не интерес к чему бы то ни было. Даже к лекциям. А и тем более к практикам. Любым. Любой же и пары и у любого же преподавателя. София же в оборот любила и подначивать же еще их этим. Не больше, конечно же, чем и непосредственно же их кольцами. Но тоже находила в этом нечто прекрасное и для себя. Мол, не только она что-то и от кого-то хранит. Утаивает и секретничает. И как удачно, что и Никита ей в этом подыгрывает. Тоже ведь все отрицает! Но и весьма мягко. Нежно. Пусть временами и не по-джентельменски. Но и как бы там ни было и как бы кто и что ни говорил, что со всеми девушками надо так – не слюнявить и сусолить. Но и не абьюзить же ведь напропалую. Чего придерживался как раз и сам же парень. Ведя себя порой как раз таки и не по-джентельменски, зато и тут же ведь вел себя и как-то по-особенному. Отстраненно, да, и довольно-таки порой, но и до невозможности же близко находясь одновременно. Как-либо. И так это Софии напоминало же что-то. А и точнее же кого-то. Что и губы же уже не столько поджимались, сколько кусались и прикусывались до крови, поджилки тряслись, руки дрожали и ноги стучали, сводясь, – …и принимаю тебя такой, какая ты есть. И заметь – даже без таблеток! Данный курс же их я уже давно пропила, так что…

– Эй! – Негодующе взъерепенилась шатенка и тут же вырвала свою руку из ее, хватая же ей вновь ручку и, в секунду обогнув ее фигуру со спины, предусмотрительно и окольными путями проходя и обходя же таким образом ее левую сторону, как и сам же чуть ли и не главный бок, ткнула ею и в ее же уже правый. – Зараза такая!

– Ауч! – Шикнула брюнетка и с тихим смехом, взаимно одобренным же тут же и подругой, повалилась на парту, стараясь же только и продолжать быть все так же неслышимой, но и все больше же понимая, что чем дальше и дольше это все продолжается, тем сильнее хочется поговорить и рассмеяться в голос, ведь и нос же уже потихоньку прямо-таки и выедала сиреневая сирень со свежескошенной травой, а глаза и подавно выжигала светло-фиолетовая молочная пенка с такой же глазурью, готовые уже и точно в симбиозе вот-вот же дать радугой по глотке и заставить излиться же ею. – Мне… мне же нельзя проветриваться во время пары… – задыхалась смехом она, одновременно еще и потирая же ушибленный бок правой рукой. – Тем более… тем более и с… статистики! А и тем более же еще… еще и у этого самого монстра! Я ж не удержусь и… и сбегу вовсе.

– Беги, Форрест! – Дала напутствие ей и все с тем же тихим смехом зеленоглазая. Почти что уже и полностью просветлев своим цветом глаз. Разве что уже и будучи с легкой влажной поволокой слез радости и от смеха. Но и ушедшей же так же быстро, как она и появилась, так и не став же ими. И сжала еще и левую кисть в кулак, чуть подняв и саму же руку над партой, пока правую же так же и явно безуспешно держала у рта. – Беги! Прогул тебе не засчитают. Во-первых… некуда уже. А во-вторых… тут я! Скажу, что… живот заболел. Очень сильно! И тебя увезли…

– Только без катафалка, как в прошлый раз, ладно? – Вытянула подруге свой левый кулачок с ехидной улыбкой София. Правым же чуть более успешно, чем и ее же подруга, в то же время прикрывая глаза. – Скорую же найти – как нечего делать! А вот с этой конкретной моделью автопрома… знатно повозиться придется.

– Забились! – Тихо хохотнула Карина и отбила ее кулачок своим же левым. Не намеренно, но и в то же время с умыслом зацепившись и сплетясь же уже не столько и языками, сколько и фенечками с их же все именами. Послав же тут же пусть и мысленно, но и вместе же с Софией «знак единства трех» Полине. Вместе и со ставшим для них уже традиционным кличем поддержки и опоры, хоть и сейчас же лишь тоже все же внутренне: «девчонки».

И ведь, казалось бы, дружат-то от силы всего ничего. С легкой же руки того же все Жени. И то – то и дело же перебиваясь. А эти и полгода с небольшим? Да и прошлые? Вовсе же практически не видясь. Проживают же в разных концах сейчас. В городе, его центре, и за городом, насколько и что могли же знать из тех же все немногочисленных разговоров и смс о них и сами подруги. Как и работая же в разрезе их фактически там – из и на дому. Редко, практически и никогда, прям как и Совет спускается, выезжая и в сам же центр, да и то ведь не встречаясь напрямую и с глазу на глаз. Лишь дистанционно и через все те же телефоны. Что, конечно, расстраивало и тяготило саму Софию. Не только и в отношении и отношениях же меж собой и братом. Но и меж Кариной и ним. Как и меж Полиной и ними же всеми. Другая бы на ее месте, наверное, уже и обиделась на подругу, что и поссорились-то не они все и меж же собой, а только она и он, а страдают же вот все. Могут, могли же видеться и без него. Но нет. Так подставляться она не могла. Да и подставлять ведь тоже не хотелось. Поэтому вот и виделись раз от разу. Но и все-таки ведь успели. Успели же сплотиться и браслетов дружбы наделать друг другу. С любовью. А там уже и после – верой и надеждой. На скорую руку, но и встречу, конечно же. Что-то и вроде и как у самого же Жени. Но и только же не «тату». И на память же, определенно!

Расцепив же руки, а главным образом и сами же украшения с одними на двоих сейчас картинками прошлого в голове и быстро обменявшись и теплыми широкими улыбками о том еще былом и как же еще они нити выбирали, как подбирали к ним кубики, как нанизывали вторые на первые и повязывали-утягивали же, в конце концов, их друг другу и со своим же именем крест-накрест, подруги так же быстро и распрощались и каждая же вернулась к своему занятию: Карина – к продолжению конспекта, София – к подготовке и реализации же самого побега.

Взяв максимально бесшумно свой рюкзак и, бросив в него ко всем же прочим и имеющимся и так битком учебным материалам и канцелярии: от мала до велика и от темного же к очень темному, начиная серым, проходя же через синий и заканчивая же фиолетовым и черным, одну лишь только несчастную ручку, она изъяла из него и убрала сразу же в передний правый карман своих черных брюк, напротив же и все еще имеющейся в них белой пластиковой карточке-пропуску свой же черный телефон. И только лишь затем, но и так же все максимально тихо пристроившись на корточках у парты и стула, прижав рюкзак к себе обеими руками, чтобы не звенеть его металлическими замками на черных же молниях, что есть мочи рванула из аудитории. Благо и выход, как и вход, был в конце ее и София удалилась из помещения почти что незамеченной. Разве только и под парой-тройкой ее провожающих понимающе-солидарных взглядов, что пока только и думали об этом, а она же вот уже и делала. Не считая же и самой же Карины. Но, что и главное, без обращенного к ней взгляда от доски. И, не забыв так же без шороха и скрипа как приоткрыть светло-коричневую деревянную дверь перед собой за точно такую же круглую ручку, так и прикрыть же ее за собой, брюнетка закинула рюкзак сразу двумя лямками на правое плечо и направилась быстрым шагом к лестнице.

Спустившись уже и вприпрыжку по ее серым бетонным ступенькам с зелеными металлическими столбчатыми перилами, окаймляющими их с двух сторон со второго этажа, где она только недавно была и где же еще пока оставались ее одногруппники и одногруппницы вместе с подругой на первый, она прошла по такому же, как и сами же ступеньки, полу, но уже и в небольшую черно-белую крапинку на вахту и направилась же к пустующему посту охраны, временами и в некоторых же местах дробя и хрустя черной подошвой своих ботинок недавно осыпавшуюся с потолка белую побелку под то тут же, то там мигающими холодным белым светом лампами в металлических плафонах и как только дошла до него сразу взглянула на белый ватман, висевший позади него и на темно-коричневом деревянном стенде, прибитом, в свою очередь, к серой бетонной стене, еще и тут же ведь уже проглядываемой через темно-зеленую краску, к которому уже и металлическими кнопками было прикреплено распечатанное на белых же листах поменьше расписание для всех курсов и групп. Пробежавшись по нему глазами и, отыскав свой четвертый курс и свою же четыреста вторую группу, София еще раз убедилась, но уже и для себя, что эта пара была последней и что возвращаться ей уже точно не придется. И только развернулась уже было к выходу, как краем глаза зацепилась за темно-серый деревянный стол на таких же сухих и надтреснутых ножках и такой же к нему стул, на котором стоял черный стационарный компьютер с такой же мышкой, клавиатурой и системником, только и в случае же последнего уже и под ним и на полу, с открытыми двумя программами, делящими экран монитора соответственно и надвое: одной – под купольные камеры, с белыми пластиковыми ободками, будто и приплюснутыми глазными яблоками и с черными, словно и расширенные и поглотившие радужки выпуклые зрачки глаз под стеклом, камерами же, расположенные и равно распределенные по потолку, его углам и стыкам же со стенами, не говоря уж за внешние стены и снаружи, в каждом крыле и на каждом этаже, в каждом коридоре и на каждой лестнице и записывающие не только и каждое действие, как и слово, но и выводящие все это без перебоев и опозданий на сам монитор, что уже и сам, и вместе же со всем компьютером, повторно перезаписывал и сохранял все это в систему безопасности организации, которой была подотчетна сама охрана, второй же – под металлические турникеты, стоящие чуть поодаль и перед ним у темно-серой же деревянной двустворчатой входной двери с двумя такими же ручками-скобами, больше по форме же напоминающие обычные, прибитые к ним вертикально доски, что вела учет и систематизировала данные количества приходов и уходов, как и их качества, по пропускам или без. Рядом же лежала старая добрая гвардия этого же самого учета, бумажная, в разноцветных и толстых потрепанных журналах с твердой обложкой. А уже под ними, как и самой клавиатурой, без палева был припрятан с синей шариковой ручкой же внутри яркий и тонкий журнал с кроссвордами и судоку. Девушка же смогла рассмотреть из него и как его самого лишь низ и конец цветной глянцевой обложки. Но и этого ей было вполне достаточно и хватило же для того, чтобы уже тихо и сдержанно рассмеяться – еще ведь помня, где она. Как и при каких обстоятельствах и условиях здесь еще находится. А и главное – на каких правах, только же лишь сбежав. Наша служба и опасна, и трудна, это же гласила скомканная и сбивчиво написанная фраза от руки на ярко-желтом же ободке журнала, вызвавшая именно такую ее реакцию. Только вот к жалости и своему стыду, она так и не смогла вспомнить, кто сейчас заступил на пост. Ведь кадры охраны слишком быстро сменялись: по личным причинам или весьма известным – вроде низкой зарплаты, не лучших условий труда. И из соображений же самой безопасности: собственной и общей. Не допускающей быстрого втирая в доверие, как и внушаемости, да так и самого ведь внушения, к одному и тому же лицу: будь то мужского или женского пола, человек или ангел, демон, чистый или в смесь. Слишком ведь просто было подобрать ключ к нему, а затем и ко всему и всем, что и кто вокруг. Так что они не задерживались надолго. Плюсом же помогая и с лишним рабочим местом. С полным рабочим днем или неполным и подработкой. Но и несмотря же на все это она все равно же чувствовала себя виноватой, ведь и привыкшая всегда быть осмотрительной и начеку, тут она резко теряла свою сообразительность и бдительность. И вот вроде бы: «Что тут такого? Обычная охрана!». Но и кто знает – кто может прийти следующим. И будет ли опасность в таком же случае еще и извне? Держи друга близко, а врага – еще ближе, так же вроде говорят? И не врут ведь! Но и решив же при этом все равно поиметь еще немного наглости и уже до конца, так и не уйдя же совсем в себя и со своими же все угрызениями хоть и не из ничего, но и все-таки же затем и в никуда, незачем ведь излишне цепляться за то, что и нельзя уже никак изменить, как и не сдвинувшись же больно с места и сделать же день уже в ответ и кому-то, кто сделал его так же и вот только что же ей самой, она изъяла ту же самую ручку из журнала и подписала чуть ниже уже и свою же фразу под уже имеющейся: «Тяжело и неказисто… чоповцу и юмористу», не забыв еще и поставить при этом в конце улыбающийся и подмигивающий смайлик. Затем вернула все на свои места и с такой же ведь улыбкой от уха до уха скрылась с места преступления. Как ни иронично. Мысленно же уже и после докидывая же всех возможных и не пожеланий ко всему же наилучшему и написанному же самой и до, благодаря так же еще параллельно и тех, кто хоть и поставил камеру над тем же самым столом, но и не подключил же ее наравне и со всеми к самой же системе и программе компьютера.

**

…Хоть и здесь же хотя бы обойдя правило «лифт для первого этажа»: «Не ездите? А все равно платите!». Смысл же вот смотреть себе и на себя, правда? Зеркала зеркалами, а… когда-то кто-то и кому-то все же подмигнет… лучше уж чтобы это было не отражение! Без взаимности. Да. Но и конкретно же в этом разрезе… можно! А даже и нужно…

****

Коснувшись правой рукой турникета, а левой почти изъяв же в это самое время из переднего же левого кармана своих черных брюк белую пластиковую карточку-пропуск, София на мгновение замерла и помедлила, подумав же все-таки остаться и лишь на немного еще здесь задержаться, дабы и вновь же наклевывающиеся сейчас и именно же здесь ее мысленные растяжки вкупе же с остроумием не вылились куда-нибудь еще, например уже и в речь, а пришлись все-таки по назначению и телесно, и пусть не до конца, но и душевно же оставшись при этом и при как и в ней, оставив и ее же саму тем самым с собой и в себе, и решила-таки еще зайти в одно место, посидеть, так сказать, уже и на дорожку.

И, развернувшись тут же на пятках против часовой стрелки, поправив же параллельно и чуть съехавший с плеча рюкзак, она направилась в левое же от себя сейчас крыло-коридор – в сторону же туалетов. По ходу еще и вновь прибирая свой пропуск обратно и на свое место. Вместо него же и из того же переднего, но и с другой же стороны кармана сразу же изымая свой телефон. И, набрав же на нем номер отсутствующего сегодня друга, по совместительству еще и брата, визави и какого-никакого, а редактора чуть ли и не самой ее жизни, приложила его к своему правому уху. И, придерживая же его так же и в дальнейшем соответствующей же ему рукой, слушая же при этом и все же монотонные гудки, продолжила идти к своей цели. Вычерчивая уже левым и свободным указательным пальцем, не ломая и ноготь, на все той же и зеленой стене какие-то волны, чтоб было и не так скучно идти в полной тишине и гробовом же молчании.

Чеканя строго шаг и не сбиваясь с ритма, как и не сбивая же до конца звонка, брюнетка все ждала окончания «ожидания», но как и не дожидалась, так и вновь же набирала Никиту. Уверенная в том, что уж кто-кто, а она-то сумеет достучаться и оторвать его от любых дел. Уж что-что, а портить аттестацию, как и поведенческий листок что номинально и в учебном заведении, что формально и в семье, она знала, умела и практиковала на отлично. Хоть что-то и где-то. И как бы вновь иронично это и ни звучало. Как и то, что и дабы еще и в этом не быть полной эгоисткой, не только и себе.

Глава 7

****

Проделав все нужные манипуляции у фарфорового «белого коня» в небольшой, но вместе с тем и высокой туалетной кабинке из темного дерева, куда помещался только он, хоть и не вороной и такая же туалетная бумага на нем, София открыла металлический шпингалет ее двери, толкнула ее своим правым боком, чтобы не браться за ручку грязными руками под стать же и защите на ней и прошла сразу же в сторону двух раковин из того же самого белого фарфора. Что и весь же санузел туалетного помещения, выполненного, в свою очередь, в бело-розовом цвете плитки: от темного к светлому и от пола же к потолку с границей лишь в середке и половине стен и уходя затем в белую же штукатурку потолка с холодным белым светом светодиодных ламп в металлических плафонах. Только еще и с латунными однорычажными кранами с сине-красными отметками под рычагами же, оповещающими о возможности переключения воды: горячей на холодную или холодной на горячую. Но и отчего-то же еще то ли в шутку и оставляя же на извращенность и испорченность каждой, то ли и под цвет той же все комнаты, переклеенными так же на бело-розовые. С розовым же жидким мылом в средней пластиковой бутылке на их левом бортике с сорванной же неаккуратно и с все еще белыми ошметками бумаги на ней цветной этикеткой. И с металлической стойкой с почти что закончившимся рулоном белых бумажных полотенец – на правом.

Порядком же уже и привыкнув за те и эти только же недавно и начавшиеся полгода к отсутствию-присутствию двойных стандартов в своей жизни, чего бы и кого бы это ни касалось, а порой же всего, всех и во всему же сразу она вновь не уделила этому такого уж особого придирчивого внимания. Как и в первый же раз к примеру и только же лишь попав сюда – не успев толком притереться и замылить же всем этим глаза. А ведь стоило бы. Ведь и только же тут, на этом самом месте и моменте же сейчас, быстро осмотрев же и приведя себя в порядок и более-менее же божеский вид перед слегка мутным и заляпанным не только каплями воды с мылом, но и разводами от тех же пальцев и косметических средств квадратным зеркалом над одной из раковин, что стояла и дальше от двери, ничем не уступающей стенам и их цвету, только уже и деревянной со скобой-ручкой под стать и всем же ручкам и в этом помещении тоже, наконец приметила темный силуэт человека, а точнее и именно же парня, стоявшего спиной к ней, как и к выходу и лицом же к окну, открытому белыми деревянными вертикальными створками-рамами настежь.

И то ли вот он сам и недавно, то ли и до него уже кто-то курил и сорвал же желтую клейкую ленту, выдрав после нее и белую вату из серых заплесневелых стыков, но так или иначе ничего из этого уже не было. Что опять же ведь говорило о том, что: либо же их так же уже и выкинули, либо и сейчас где-то используют не по назначению. Что было же и скорее всего, кстати, и куда вероятнее – ведь выкидывать что-либо и просто так было верхом неэкономии. Как минимум и во-первых же. Да и для самой же Софии тоже. А во-вторых и уже для всех – верхом недальновидности. Ведь зачем же выкидывать то, что так неплохо ведь горит и можно же поджечь, чтобы сорвать лекцию или практику? Или, чего хуже-лучше, кому же и как, опять же – контрольную или зачет. А даже и целый экзамен! А окно же вот и после оставили таким: и то ли чтобы вспомнить же про него только лишь под конец – и выпрыгнуть же в него, спасаясь, то ли и чтобы отрезать себе все пути к отступлению, добавив же тем самым огню подпитки и всех же шансов добраться до второго этажа с этого же первого, а там и до шестого и самой же крыши!

**

…Его слегка же смуглые руки при чуть наклоненной вперед и вниз, сгорбившейся сутуленной позе тела сжимали белый деревянный подоконник так сильно и почти что по-животному, звериному свирепо, что того и гляди готовы были и вовсе же его сломать. А он же, сам подоконник, и треснуть, растрескавшись же уже и так до этого и самой же своей старой краской совсем, так еще и разломиться же уже не на отдельные мелкие кусочки, а на ровные, почти же что и метровые две половины с трещины же, прошедшей ровно вертикально и поперек меж его же собственных рук, будто и исходя же еще из того же самого простого и человеческого – его тела!

А это ведь все же – еще дерево! Де-ре-во. А не ДСП или картон. Что пусть, как и сама же комната с ее прекрасным внутренним убранством и обустройством, переживало свое же ему данное и выдерживало вес всего да и всех же тел, окружавших и окружающих его до сих пор так или иначе… и более-менее, с видным же, как и явным упорством… и достижением. Но ведь уже и прямо-таки не выдерживало конкретно же и этой натуги, периодически же уже не просто поскрипывая и скрипя, а и ходя ходуном и подвывая, чем и оповещая же о чрезмерности чьей-то силы. Силы, приложенной к нему… и его же слабости…

****

Выключив кран, опустив его рычаг обоими локтями вниз с поднятыми же ладонями вверх, как и рукавами темно-бежевого кардигана вместе же с фенечками и, таким же макаром отодвинув от себя мыло, дабы оно не рухнуло к латунному же сливу с еще проваливающимися в его сетку остатками бело-розовой пены, София сорвала одно полотенце со стойки у крана и прошла с ним к окну, вытирая кисти рук насухо.

Сам же парень в это самое время как стоял, так и не повернулся же ни разу к ней. Хоть и слышал ее – она была в этом уверена. И не только же потому, что они были здесь и сейчас вдвоем и одни. А еще и потому, что каждый же ее шаг пусть и низкого же хода по плитке, но и в полной же тишине, как и молчании, отдавался в его голове и теле, заставляя вздрагивать всем же последним и качать первой, будто и разминая еще шею. Слышал все и знал! Но и просто же принимал это все, как и она же сама и все же здешнее здесь оформление, за должное. И не обращал особого же внимания на это. Не принимая и ее нахождение здесь и подле же себя, рядом с собой – к сведению и к себе же. Есть и есть! Не выгонять же – помещение-то общее. Да и ей же уже было все равно, даже если это вдруг и случится. А изначально, если он только подумает об этом и захочет, она уже никуда не уйдет. Ведь учуяла все, что ей было нужно. Надо, чтобы закончить с этим, как и с ним же самим здесь и сейчас. И не еще раз ударить и уже окончательно убить. А с повторного же и уже именно не крайнего, а последнего хлопка выбить же всю дурь и отпустить восвояси. И уйти же уже самой восвояси и к другим: таким и не таким же.

**

…Что ж… Если бы прыгала я – все было бы точно так же! Да и кому ведь вообще же сдалось мнение окружающих в этот самый момент, правда? «Прыгаю-то я, а не они». Это уже потом и после возникнут вопросы из разряда: «Что послужило причиной? Или, может быть, кто?!». «Почему никто не помог и не увидел проблемы?». «А почему же он/она и сам(а) не обратился(ась) за помощью?». «И почему женский туалет, как и в его же конкретном случае, в конце-то концов, а не по наитию и касательной… к своему же полу? Почему: не мужской? Может, все же из-за девочки?». Логично! Ведь и точно же опять же – не из-за мальчика. А если бы и да – тогда бы ведь точно и пошел же в свой. Как и в случае же со мной… И, конечно же, не просто так, вдруг и без причины… да и не из-за розовых же все стен! Определенно. Нет! «Или, может, тогда все же и из-за голубых – не имея же их в зоне видимости в свой последний момент?»! Да уж… Но только и этим же, к слову, туалеты и отличались! Ну… и разве еще что расположением самой сантехники в них: у девочек – по левую сторону, у мальчиков – по правую. Как бы… Кто налево. Кто направо… Хотя! Налево же все равно ходят вторые? Больше и… превалируя в этом? Или… Нет? На равных? Ну… тогда не знаю. Ничего не знаю! Туалеты были размещены так! Да и не столько ведь и… поэтому… Кхм! Да-да… Шут-ка! Разделяй и властвуй! Равновесие… Баланс. Реверсивная психология… Да и я же ведь все еще могу спихнуть свой нездоровый интерес к своей же подруге на преобладание этих самых цветов, а и точнее и одного совершенно определенного цвета в моей биографии и… жизни? Да? О-о-о… Но и главное же – хорошо, что и тут-то баланс. И тут-то то самое ведь: равновесие… Но и при всем же при этом! С одной же стороны, опять же совершенно определенной и темной, из-за него… ведь и так хочется… убить! А с другой, противящейся и борющейся же с ней, противоборствующей и… светом – хочется… и любить. Би́ть и люби́ть! Любо́вь и бо́ль! Кро́вь и любо́вь! Алкого́ль… Опять и… Снова! Рифмы. Не в бровь, а в глаз. Скажешь: по Фрейду? Поправлю: по жизни. Что же за двойственность и разделение на цвета… на два цвета… розовый и голубой… рыжий и синий… мир-то и в то же самое время так же ведь был по и разделен на белое и черное… И серое. Да! В общем… Но кому и какая разница, да? Разделен же – не разделяя! Не разделяясь и не делясь… Не деля и не выделяя! Никого и ничто…

****

– И снова здравствуйте! – Елейно-натянуто пропела София, ступая шаг в шаг и аки пантера-хищница за спиной свой же добычи и жертвы. Что не только и на запах и слух, но и на силуэт начала проясняться и проявляться из ее же подсознания в сознание, собираясь из вчерашних воспоминаний и подкрепляясь же уже здесь и сейчас сегодняшними. – Не сказать же, что и прям скучала… Как и то, что и ты же сам – и по мне! Хотя и казалось бы, да? Да и то же, что вчера я и уже не знала, что все это и сегодня, сейчас же будет и значить! Но и вот же, как говорится: пришла, увидела и… победила! Укрепилась же, закрепилась в понимании и почти же что уже и принятии всего и вся: о тебе и… не только. Слышишь? Попрыгунчик! Если ты вновь и прыгать начал… хотя и вчера же еще клялся… прямо-таки и божился… что и закончил… и без малого же прям сейчас и здесь уже и собрался – не дай же мне вновь, как и повода тебя остановить!

И подойдя же ближе, облокотившись уже и правым же боком о примыкающую к окну стену с правой же стороны от парня, чтобы видеть хотя бы и половину его эмоций, как и правую же половину его лица вместе и со всем же телом, она только хотела продолжить свой ернически-саркастический поток фраз, но и вовремя же оборвала себя, приметив его же не только и всю внешнюю собранность и серьезность при и на фоне же полной внутренней разрухи и опустошенности, но и в комплекте же к его сейчас же и здесь недюжинной бледности. В сравнении же все и с прошлой же их встречей. Где пусть он был и не сильно да и не целиком же в принципе смуглый, светленький же скорее, но и не бледный же и совсем. Чуть и темнее же разве что в кистях рук, шее и лице – что и чаще же всего, как и видно, попадались солнцу неприкрытые же больно одеждой. Но и тут же ведь и даже они растворились, слились будто бы и со всем же и сразу. Как и ставшее же сразу, словно и плотной же маской, лицо, что было же просто сейчас непрошибаемо. Вместе и с широкими его светлыми бровями на низком и узком лбу, хмуро сведенными к курносому же носу. Где ведь даже и он же сам сейчас таким не казался – только лишь назывался: не подергиваясь никак и будто бы вовсе уже и не торча. Сровнявшись совсем и всеми же словно. Как и еле же и так проглядываемые скулы из-за слегка и пухлых щек, что и сами же сейчас были поджаты и сжаты, вжаты, вместе и с небольшим округлым подбородком и челюстями, за плотно же сомкнутыми и узкими губами. Он думал. Думал и размышлял. Собирал и пересобирал. Переламывал и перепиливал себя. А в этот же момент не только мешать и отвлекать было нельзя, но и эмоции с чувствами и ощущениями рассмотреть и понять было никак. Он знал их только сам и про себя. И только же сам мог ими поделиться – если бы хотел и захотел, конечно. И если же знал. Все и как оно, на самом деле, есть!

И вот если же новое пока и еще было в основном хорошо забытым старым, как и старым добрым, то вот этот коротко стриженный русоволосый парень, ее же сверстник и однокурсник так некстати для нее же самой и похожий на Никиту и с данным же ему именем от рождения Святослав, а для своих же просто Свят, был для нее ведь триггером и самым же что ни на есть незакрытым гештальтом. Но и, что еще интереснее, изначально и до еще задания они ведь и не знали друг о друге совершенно ничего. Банально – друг друга же не знали. Как и о существовании и нахождении же поблизости, пребывании где-то рядом другого или другой. Только слышали. И через вторые или третьи уши. Имея лишь слабое представление друг о друге как в принципе, да так и в общем. Да и то же более-менее и в общих же чертах. Лично же они не были представлены и знакомы. И пусть как и все же вокруг нее он был ее естественно выше. Но точно и не из-за роста же не видел ее в упор. Как и не проявлял же интереса. Скорее из-за как раз таки и отсутствия его же ввиду отсутствия каких-то общих тем для общения. Как и самих друзей, подруг и знакомых. Что могли бы как раз и познакомить же, а может, и свести. Но ближе же и крепче всего из курса, да и всей же групповой параллели София общалась только с Кариной и Никитой соответственно. А ни он, хотя и казалось бы, ни Карина не общались с ним. И связь бы их таким образом была бы обречена на провал и обрыв еще же и тогда, если бы и не все то же самое «но». Но, которое было и сейчас между ними, и снова же грозила им всем этим. Ведь и стоя же сейчас рядом пусть и после же еще вчерашнего, но и все-таки же бесславного, как и видно же опять же без особой надобности, спасения, он смотрел своими зелеными в глубине темно-коричневыми глазами целиком и полностью только лишь вперед. И не на нее. Да и даже косо, боковым зрением – все равно перед собой. Просто же не замечая ничего да и никого вокруг: ни себя же снаружи, ни других в принципе. И никак же не моргая. Не трепеща же и просто так даже своими короткими светлыми ресницами, отбросившими хоть бы как-то да и пусть тонкие, но и все же ведь тени на щеки. И создавшими хоть какое-то бы подобие жизни на лице. Пусть и в виде же легкого ветерка. Но и для уже точно не иссыхающих, а именно иссохших глаз. В компании же и резкого дыхания через нос, как и гулких же ударов сердца о ребра. Под закатанной до локтей рукавами белой рубашкой, выдернутой еще и своими полами из черных брюк. Полностью повторяя тот творческий беспорядок в виде кто куда успел: кто длиннее и дальше, кто короче и ближе, что был и на голове и с копной же его волос. Что сейчас и вместе же с длинной челкой были отброшены куда-то назад и были уже не столько похожи, сколько уже являясь стогом сена или гнездом. Ведь не раз и не два до этого, как и опять же и все было видно, были приглажены и прорежены длинными пальцами и тут же практически и не так же растрепаны, взлохмачены и разбросаны в разные стороны. И он же не только и сам же тем самым производил впечатление этакого плохиша – он был им. Подтверждая же это еще и своим же уже побегом-прогулом пары вместе же с ней, будучи же сейчас и здесь. А уж что говорить и за амбре? Ведь и даже в свежести его зеленого яблока и яркости апельсина можно было уже откопать кислоту и даже горечь лимона. Пер ведь, нагло и дерзко, пер против системы и родителей. И всем же и сразу. Во всем. Да и чего уж говорить да и сравнивать? Никита! Не брезговал ведь, да, формой. Не уклонялся и никак от нее. Но и так же ведь дотошно тоже за собой не следил: не выглаживал каждую складку и стрелку. Что уже пусть сейчас и в остаточном, но и все же ведь состоянии было и до на том же самом Святославе. Чтобы в один же и не такой момент все полетело же к чертям. И как же ведь все-таки плохо, когда нет никакой золотой середины, ведь когда приходят проблемы – получается именно что-то такое и «мамин плохиш». Психанул же? Психанул. Сорвался же и вмиг. Так еще же и темно-синюю вязаную жилетку снял с круглой сине-белой нашивкой-эмблемой университета, запихнув ее в свой же черный тканевый рюкзак с серыми молниями и металлическими замками, висящий сейчас же на и за его спиной. Но так и до конца же его и не застегнул. Наружу же вместе с тем торчали еще и носы черных лакированных туфель весьма длинной и узкой формы. Когда же на его собственных ногах уже красовались белые низкие кроссовки, выбиваясь и выбивая же его самого из классического образа уже целиком и по полной программе. Как и саму же Софию. Но и не только из все тех же баланса, равновесия, так еще же и из понимания вопроса. Понимания смысла же его, как и всего же вот этого и его же, как парня именно и представления. Но и тоже ведь, как и вчера и со вчера же уже на сегодня вновь ненадолго. Ведь и стоило ей только вспомнить о перестраховке-перепроверке Розы, будто бы и из желания помочь искреннее и безвозмездно, хотя скорее и если уж и кому, то и точно же лишь себе, как и чтобы лишь никто и не даже, а уж и тем более София, не смел портить и испортить ее репутацию, кроме опять же нее же самой, хоть и куда уж, больше-то и некуда, а потом еще и приплюсовать к общему же виду плохиша-мальчика вздернутый и поднятый вверх воротник рубашки, закрывающий и скрывающий же его шею по всем же фронтам, и уловить нотки влажной и какой-то же подгоревшей ранее гнильцы, как и никак же не сочетающегося ни с ним, ни в принципе белого градусного винограда с общей же их свежестью на двоих, не сплетающиеся ни с ее сиренью, ни с озоном, ни тем более со скошенной травой и совсем, живущие будто и своей жизнью, но и имея же что-то на этого же самого парня, совершенно и определенное что-то и с чем-то, не кем-то, тут же слегка скользнув еще и кончиком языка по губам, почти и не съедая помаду, и почувствовав, вкусив же тем самым кровяной металл, но и не от них, как все тут же и как-то же враз встало на свои места. И на место же уже былых злости и ярости пришли не горечь и сострадание, а и тем более не сожаление и не скорбь, а гнев! Да и чего хуже ведь, подстраиваясь еще и подо все же как ни крути праведный гнев. В исполнении же все еще и низшего ведь ангела и снаружи. Которому как раз таки и мешал высший демон – и не внутри. Впрочем, ничего нового. Он же ведь все же и еще недомать и, как видно, еще и перекуратор. Да и никто ведь так и не обещал, что будет легко и по-честному. И что она же вдруг с ничего не найдет в этом свой интерес и свою же выгоду. Но и София ведь сама не без козыря в рукаве – с низшим же демоном и уже же именно внутри. Готовым в коллабе и впервые, как и с самим ангелом же снаружи, показать, а еще же и доказать на личном же примере: как работают баланс и равновесие в их понимании – за так и вот так!

– Берега попутала? – В манеру ей вдруг спросил Святослав, все еще не отвлекаясь же как и прежде от созерцания зеленого лона природы, раскинувшегося сейчас перед ним.

– Перо в печень – никто не вечен! – Оценила и тут же осадила его ход конем брюнетка, обидчиво поджав губы на его лишь на миг исказившееся лицо на манер: да come on! Ну ты же девочка». – Припевочка! А ты мальчик… и что? Имеешь теперь право в таком случае и так… в де-воч-ку же… своими весьма скудными и даже еще ведь и не совсем познаниями-то в тюремном жаргоне кидаться? Ну а я же тогда и в таком же вот случае имею полное право тебе на них же тем же самым и так же ответить! – И фыркнула, будто и сплюнув такую несправедливость и очередные же, но и куда же явнее, двойные стандарты. Хотя на деле же стараясь как можно быстрее если и не совсем забыть, то и сейчас же хоть не вспоминать свою же любовь к этой презанимательной игре, как и к тому же, кто ее же таковой, на самом деле, и считает. И чтобы только еще и лишний же раз не переводить тему. Но и не делать при этом особый акцент на своих, как и его знаниях обо всем же уже и другом. Не давя. Кровь же кровью да и крови же рознь. Могла же ведь та ему и что-то ведь еще и внушить. Передать. А он же еще, как назло и грех и порок, и сам внушаемо-ведомый. Так еще же ко всему и ветреный. Куда ему и его же самого дунули – туда его и понесло. Тот же еще флюгер! Как и, собственно же, сама «Роза ветром», с точностью же отражающая и отвечающая его-ее же состоянию в моменте, будь то внешнему или внутреннему, естественно же, его роза. И вот тут бы, конечно, на этих же мыслях, как и на свою же беду и печаль, Софии бы стоило еще раз рассмотреть его внешне, как и внутренне же – распознать. Получше. Но как он и был закрыт на все замки и задвинут же на все засовы и щеколды, так и она же кроме все поверхностной чужой темной энергии, не почувствовала более ничего. И хотелось бы, конечно, ей в это уже и поверить, что есть и только же лишь это. И все! Как и в то, что Роза не настолько глупая, чтобы делать при ней же еще более-менее живой Софию 2.0, только в брюках. Но и как же говорится, доверяй, но проверяй. Да и, на других понадейся, но и сам не плошай. И сделать бы ей самой это все еще заранее и в теории, не дожидаясь же и практики, отмотав все и на вчера бы, после первой же проверки Розы, и миновав же благополучно эту самую перепроверку, выйдя сразу и в итог. Как и они же с Владом вчера же – где оба же и остались живы. Но ведь и не дано же никому все знать, как и проворачивать время вспять. Уже все, простучали его стрелки, не рано. Но и не поздно, ответила же им внутренне все же тут же девушка, не совсем и по крайней мере. – Нападение, значит… Ну-ну. Лучшая защита! Хорошо… Начнем же… и вновь… с того, что… перепутал, как и попутал все же сам ты. Если мы все же еще и о туалете! А я так-то и принципиально… всегда же в женский хожу. Вот… как с утра же уже и сегодня проснулась… да так и сколько же себя еще и с тех же самым и такой помню! И принципиально же не хожу в мужской. Хотя… Да… Спорно. Учитывая же, что сбор куриц по интересам мне как не был, так и не есть же интересен! Как бы тавтологично и двойственно это и ни звучало… Как бы и ни ло-гич-но! – Продекламировала она последнее же свое слово по слогам и тут же выкинула скомканное полотенце за спину в белое металлическое мусорное ведро с розовым же мусорным пакетом внутри, отдающим как ни странно опять же Никитой, а и точнее – его же все чайной розой, что стояло же так удачно и удобно за ней и в углу. Ведь послужило же все же еще и не только кольцом, но и неплохим фоном, добавив большей эпичности такому простому действу, не хуже, чем и не эффект многочисленных разрывов за спиной с распростертыми в стороны руками. Да и физрук бы ей сам сейчас определенно гордился! Хотя, за куда более редкие прогулы, чем и частые же вместе с тем отсидки на скамейке запасных со сто одной причиной, он бы скорее вновь посмеялся и предложил то же самое, но и настоящее же уже кольцо со шведской стенки снять и так же поставить. И да. Почти что и под ее же собственный зад! Устроив же тем самым еще и шведский стол. А ведь причины-то были все же стоящие. Пусть и не всегда. Но и как для нее же самой. От забытой, грязной, порванной просто, если уж и не сгрызенной собакой, все-таки же там скорей домашка, так еще же и по итогу съеденная подчистую, и дабы уж и конкретно не спалиться и правильно подобрать как ключ к замку «отговорку-отмазку» и непостиранной формы до всевозможных недугов. Но и не как с хореографией – ведь здесь же из всего будет услышано только: «Вроде что-то и где-то, как-то болит». И должен был быть только «хардкор» и «тяжелая артиллерия», только «четкость и резкость, расчет». Уходящие на словах и куда чаще, чем и на действиях далеко и надолго в дни, отмеченные красным в календаре и желтым на языке. В безуспешных же попытках избавиться от боли, а хотя бы и просто не умереть с довольно хлипкой же еще регенерацией. Но и не передознуться! Хоть и казалось бы: чем. Но порой и именно же единственным, не сильным и вполне же себе законным. Равно как и единственно: случайно. «В жизни же надо попробовать все». Но и за пару-тройку основных дней, и столько же второстепенных плюс-минус, в месяц – вполне же все же успешно. Если и не говорить о «по нескольку же раз»! Отчего бы еще и не поиздеваться, правда? Не пописа́ть записки от «собственного же лица под псевдонимом»? Как и от подчас же: «Лучшего специалиста по «поставке» и выведению, испортив школьный более-менее же почерк начисто, после начавшегося же колледжа да и продолжившего же его дело университета с их же «скоростным» по себе и «обычным» по другим тем более и преподавателям ведением конспектов под такую же специфическую диктовку, себе же диагнозов». Вроде и того же все «альтер-эго» или еще «второй личности». Не иначе же, чем и окончательно же «одухотворившись и осознавшись» в этой «жизни после смерти и еще немного позже» после все тех же курсов и марафонов: «Медицинской медицины». А и точнее – «воспалившейся» и так и не прошедшей «хитрости». Тренировки же с зачетками и подписями под «копирку» дома прошли успешно! Как и с журналом же с «отметками» и обычной ручкой в туалете. Раскрытым всегда и везде и на втором же уже, хоть и так же ведь определенном предмете и еще же одной, но уже и куда более-особо излюбленной, ведь таки и пропущенной и пропускаемой же по сей день и до сих пор преподавательницы. Хоть и изначально же она позволяла это и сама. Спрашивая же причину лишь от балды, применительно же к Софии: «Почему опоздала… одна и без Карины? Мы не ходим больше парой?». И от нее же получая уже что-то вроде и в ответ: «Пока Никита есть – так» или «вам лучше не знать». С переводчиком в интернете же что означало: «Не хотела приходить и вот опять пришла». А «со словарем»: «Решила поспать подольше, выбрав из списка же «пожертвования» в этот раз вас как «жертву» же и «слабое звено» в цепи явно же проигрывающих «нормальному сну» – «умыться-поесть-одеться-накраситься-обуться» и все с той же плашкой «нормально», а то и вовсе отказавшись всухую». На самом же деле – нет и просто любила быть и «своим» и «чужим» одновременно. Играть на и за все поля и ворота сразу. Выставляя тут же и «н» – чтобы вроде как и «неповадно было». Доводя же соответственно до замечания, выговора и отчисления. Но и лишь – за спиной. В лицо же – кивая и улыбаясь. Вот уж где выбор между «горькой правдой» злословца «правдо-маточного-руба» и «сладкой ложью» с «самым блаженным из блаженных благом» – был сразу же очевиден и не вел в ад. Хотя и казалось бы! Но и на самом же деле – чтобы ей самой «неповадно» было отличаться и от всех. Выделяться и лишний же раз отсвечивать. И ладно – переживая за собственную шкуру, коль и не чужую. Но нет – ни за какую. Ей просто удобно и нравилось быть: за этих и за тех. При этом же еще и «против». Но и где-то же внутри. Лицемеря. Изменяя и не изменяясь. Не исправляясь. Зато ее те же самые все «н» – отлично исправлялись! «Не мытьем, так катаньем». И не катая же «заявы», а раскатывая букву и до цифры. Чтоб уже и, правда, «неповадно» было. В принципе! Ведь и с каждой новой своей «н» – она светилась все ярче и ярче, и если и не отличной, то «хорошей» успеваемостью и посещаемостью. Как никто же и нигде. «За что боролась – на то и напоролась». На свое же «чистоплюйство и высокое ЧСВ» человека-ангела с оставленной, подавленной «английской ангельностью» и повернутой же набекрень соответственно «французской человечностью». А ведь даже еще и возрастом не вышла – была младше Влада. Что уж говорить и за опыт на его же все фоне. И во всех же смыслах. А уж как и не «подделать» справки с «календариком»? Презентуя же их по итогу «не хуже», чем и тот же самый тест на беременность после туалета. Зато же – в шкатулочке и с бантиком. С очисткой и обеззараживанием, видать. Нет! Но и только же чтобы не стоять как истукан на волейбольном поле, боясь отбить себе руки. А там же и голову и тело. И все же! Но и все равно отбивая же те же самые пальцы – на нормативах. Все с тем же и мячом. И определенным же количеством «подбрасывания-отбития» его в воздух со словами: «Вот эту фигню, да?». «Да». «Фигня» же это! Фигня. На кончиках пальцев! Не носиться же и по баскетбольному. Раз от разу боясь, что не менее красное «кровавое воскресенье» наступит именно сейчас. И начнется смертоубийство и кровопролитие похлеще всего же и вся вместе взятое. В переходе же от игры и в мяч в «догони меня, кирпич». А в просторечии и -народье – вышибалы. «Не на жизнь, а на смерть»! Или не прыгать на месте со сдачей все тех же нормативов, только уже и со скакалкой. И это не говоря же уже за бег на скорость и на любое расстояние. А и тем более – прыжки на определенное же расстояние и отжимания на то же самое, но и количество. Хотя бы! Если уж и не качество. Под сальные же все шутки и влажные фантазии, если все же получилось. И ехидные смешки с сарказмом, если вдруг и не. Но и нет! Он, и как они же, не сексист. Как подобный же ему солидарный сброд в виде все тех же одногруппников и однокурсников. Или же не и старше – и по всем же фронтам. Он просто: молодой придурок! В мягкой форме. В твердой же и бранной – ублюдок и мудак. Хотя и возраста же Жени. Как и вида. Но вот один нечеловек и с мозгами. А вот другой животное! Стоявшее в очереди перед тем, как и вновь же зачем-то спуститься, за эго, либидо, потенцией и эрекцией всегда, на всех и все, что движется, вместо них, а и даже – на что не движется, пока все же остальные стояли за ними. Да и для него же что мясо, что не мясо. Все равно! «Двинет» – и пойдет. Пока сам же и ноги не двинет. Не двинет ведь! Чего не скажешь как раз и о его же «жертвах», конечно. И наверняка. Но горбатого же как всегда и только лишь могила исправит. С цинковым гробом под бетоном и бесформенным куском же земли по итогу на дне моря же или океана. А хотелось бы – его. – А ты чего и в свой-то не пошел? Ждешь, пока тебя поймают те, кому не все равно? Кому вдруг и не плевать? Что остановят, возьмут за ручку и только лишь куда и поведут – гулять по радуге с единорогами и все в сторону же горизонта? Разочарую тебя, но мы, дев-чон-ки, в этом плане, и не в отличие же от вас, так же мало преуспели. Если и вообще: преуспели! Ведь это же даже и среди своих мало ценится. Так что… Если они же что и сделают не в отличие опять же все от твоих – встретят тебя с широкими объятиями только лишь для распятия и у самого же асфальта, так и не открыв же еще при этом заранее на ту сторону дверь-сейф. Но зато и с апостолом Петром среди группы не поддержки! Как тебе и такая хоть и духовная, но ведь и все же солидарность?

– Едко! Довольно-таки… Для ангела. Да и даже ведь для полукровки! Тем более для тебя, что видела меня, как и все же вот это еще вчера… Правда, пусть и при других условиях… Как и обстоятельствах… Но и отчего-то же вдруг и перестав же именно сегодня быть такой же милой, доброй и участной… понимающей и принимающей… и лишь только на верный путь наставляющей… Хоть и опять же, да, все без лишних соплей: как и сострадания, скорби и сожаления. Но и хоть где-то же до конца не изменив себе! Пока и в остальном же… Неужто решила все же сторону сменить? – Фыркнул русоволосый, продолжая гипнотизировать спокойным взглядом светло-зеленую аллею перед собой, выстроившуюся единым фронтом: из высоких берез и кленов, широких лип и каштанов, высоких и широких тополей и дубов, почти и смешавшись же с ними своими глазами.

– Ну… как и ты же сам, походу! Не позвал ведь – сама пришла… – улыбнулась София, а скорее даже в этот раз и голодно уже оскалилась. Содрогнувшись и сама же сразу внутри только лишь от понимания – насколько страшно это выглядит в сравнении же с сытостью. А еще и от того, куда именно она его подталкивает и толкает сейчас этим всем же и сразу. «Неужели он прав?». Но и тут же мотнув головой и растрепав своим темно-каштановые пряди в разные стороны, как и только же этот вопрос изъявил о себе и себя в ней, на миг и прикрыв же ими лицо и проморгавшись же усиленно за шторой-вуалью таким образом из них, она вновь вернулась в свет. И все же присела на сам подоконник подле парня, смотря теперь напролом и строго в его лицо внешне и горя же рассредоточено и напалмом внутри от его такого безразличия и наплевательства, буравя своим темно-карим его же взгляд. «Он же не мог! Как и я не могла. Да и не могу! Нет. Да. Все же он не прав!». – Характеристику запомнил, а суть – нет? Переспал с этой мыслью и решил… заснуть навсегда? Может, я и поменяла тактику как обертку, но не изменила начинку. Фантик фантиком, а и фантику же рознь. Сними, измени или надень вовсе же другой… Если ты нормальный и адекватный внутри – ты не изменишься никак со сменой покрова! Иначе подтвердишь и признаешь, что зависишь и зависим же от него – от внешности и внешнего же фактора. Как и от поверхностного понимания всего и вся… Телесности. Не души! Слишком ведь высоко и мелко. Надо: ниже и глубже. Но и стоит все-таки признать… ты поступил так же – остался верен мыслям и себе же внутреннему. Не изменил ему! Не изменил и себе… Изменил и изменился лишь внешне. Спустился, так сказать, с небес на землю… Но и стоило ли? Если по итогу – ты все равно перед выбором… Шагом! Хотел доказать, что есть гадкие утки, обернувшиеся и выросшие же из птенцов лебедей? Доказал! Дальше-то что? Дальше куда?! Моя же реверсивная психология в частности ничто – в сравнении же все с твоим регрессом и по всему! – И обернувшись же лишь на мгновении, глянув в направлении его взгляда в никуда, чтобы хоть немного и сменить угол обзора, как и преломление же его, она уже куда спокойнее пожала плечами и как-то грустно-горестно, почти что и обреченно выдохнула. – Поговорим, может, начистоту? Без стрелок! Или ты уже уйдешь… а я и еще пойду?

– Куда? – Наконец обратил на нее свое внимание Святослав, предпочтя вдруг лесополосу же ей самой, вроде как даже еще и испугавшись. Но и лишь на доли секунды. Тут же вновь становясь серьезным, хоть и чуть уже помягче. – Останься! Пожалуйста…

**

…Прыгнем тандемом? Правда?! Боже мой. Боже мой… Боже мой! Что же ответить? Что же?.. Постой! Я же так быстро – не могу. Мне же все же, как правильной и воспитанной девочке-девушке нужно еще хорошенько подумать над этим предложением! Подумать же… только. Надо же… Мое первое предложение… самоубийства! Так и не исходящее же еще изнутри… Этот день определенно будет обведен в моем календаре… черным. И помечен в тебе же такими же чернилами на полях! Но хоть и не красным и не красными же, правда? Нет. Там же все гораздо… и гораздо сложнее… и… точно же не в момент! Да. Разве же что только в ПМС. В процессе же – нет. Да. Точно же: нет. И не только же потому что не в здравом уме, как и не при твердой же памяти. Это все – и как раз таки… так все и надо… должно быть и есть… просто… куда же еще и больше-то крови?!..

****

– Вариантов было много… – улыбнулась так же уже куда спокойнее брюнетка и, слегка дернув плечами от влетевшего к ним потока ветра, будто и прямо-таки уже и призывающего же развернуться и начать уже делать свою работу нормально, повернулась к своему на момент же сейчас визави. Сразу же подметив, как разгладилось его и наверняка же еще от нее же самой лицо и как потерялись отзвуки чужого среди своих среди троих же еще в туалете, не считая и мусорного ведра. А может, и она же сама уже просто и наконец сменила приоритеты, посчитав же нужным просто не обращать внимания? Как и делала же это ранее. Как делал это и он. Пусть и не в одном на двоих же разрезе – и все же. А теперь вот и снова же она. Все же циклично. Осталось же теперь только, чтобы и вновь же перенял это у нее он и замкнул уже собою все это. Пусть пока и так же ведь иллюзорно. Но и может же стать правдой в конце-то концов, если постараться? А хотя бы и просто начать и двигаться же в этом направлении. Почему бы и нет, да? Чем быстрее же она отпустит то и впустит это – тем легче будет закончить все. Добить уже и не думать более. Не к этому ли все и шло? И точно же не к выигрышу Розы. Нет! А она же сама как умоется, да так и успокоится. Вторсырье еще же ладно. Но на третий же круг она его точно и сама не пропустит. Отбирать хлеб – это ведь ее грех и прерогатива! А до седьмого круга и второго же пояса он уже точно и сам же не доберется. Да и если же вдруг что – всего найдется тот и та, кто точно подстрахует и так же не пустит. – Сначала вот, думала, просто одной выйти отсюда и, дойдя же до дома, пойти к себе в комнату… Но потом… потом все же решила и с встретившим же меня у выхода другом погулять же просто и рядом с универом. Чтобы уже после и, вернувшись таки еще и за подругой, уже втроем и дойти либо до ее, моего или уже и его дома… Но вот только теперь… теперь уже я не уверена ни в чем. Да и ни в ком! И подумываю уже даже, знаешь, вернуться в аудиторию и доспать то, что ты на меня навеял своей этой всей… меланхолией и вопросами же на вопрос! Серьезно! – Встрепенулась на последнем же слове она, вдруг будто и вспомнив же, зачем, на самом деле, пришла, а точнее же и изначально сбегала, а уже после же и только пришла сюда, не зависнув особо в кабинке, зато у раковины постояв и помыв руки обстоятельно. И раскрыла перед собой свою же левую ладонь – убедиться, что почти все сошло и что с нее же стерлись почти и все же синие чернила. Но и что все же еще пока остались редкие разводы и какие-то буквы с цифрами – все же и успевшие чуть сильнее и глубже остальных отпечататься в коже и, наверное, еще и в крови. Но и что ей было сейчас как ни иронично и никогда на руку же. Отчего еще и не пример и на практике же – куда ей еще же можно пока вернуться от него, так еще и дописать? Но хотя же и: «на… зачем?». Правильно! Чтобы вернулся уже и именно же он сам! – Знаешь, что вот мы проходим сейчас? А я тебе скажу! Нет. Прочитаю. Сказать же, как и продекламировать же это все на память не представляется никак возможным. Просто поверь! И тут же ведь – и сам проверь. Кхм-кхм! Аналитические аспекты использования информационной базы. Системы национальных счетов в макроэкономической статистике…

– Видимо, еще не все? – Изогнул свою правую светлую бровь парень, чуть прижав же тем самым левую и сам же глаз. Следя с интересом и довольно внимательно за светло-бежевым квадратным ногтем правого указательного пальца девушки, водящей им при чтении по еле-еле же уже заметным, но и ей же еще пока видимым и читабельным, как и все же еще свои же и свое мелким строчкам.

– Да! – Всплеснула вдруг и обеими же руками на эмоциях девушка. Но больше и именно же на негативных – на прямо-таки уже выпирающем и прущем же из всех дыр-пор негодовании. Чуть ли и не накопленном же за все же время пары, пусть и не досиженной же до конца. Но и все же! А там – и от остальных же и до, да и от вчерашнего же еще толком не отойдя. – Ты прикинь! Я еще и отрубиться ведь успела… ненадолго… пока преподша же все это писала. Да так и не дописала… Ну как и я же сама, собственно. Но и я же все же молодец, сдержалась… и повторно же еще потом ни разу не уснула! Хотела даже попросить у того же друга, а по совместительству и почти же что еще и моего же брата листок, а его нет здесь сегодня! Ушла с пары… Не снесла такого предательства! И почти же что и из университета-то свалила… Позвонила ему… Предложила погулять… И, может, еще потом и куда сходить… И пусть же еще и не только со мной… Но и меня же саму под конец проводить, в конце концов! Но решила зайти в туалет перед тем, как уйти окончательно… Дела свои физически-потребнические и естественные сделать… Руки помыть! А тут… ты! – Протараторила и оттарабанила же это она на одном дыхании и только лишь в конце своей оды-тирады подавилась, сильно и хрипло закашлявшись. Но и сразу же почти взяла себя в руки. Как и побольше же воздуха в легкие. Вдохнула. Выдохнула. Снова вдохнула. Опустила левую руку. Но и тут же подняла правую, обрисовывая его силуэт раскрытой ладонью вверх: от головы до ног. – С видоном самого убитого из не убитых человека, который: то ли вновь и еще сброситься думает, то ли уже и утонуть… утопиться хочет! И я понимаю, конечно, что мы не повторяемся… Как и не повторяем… Дважды… Не безумцы же, чтобы делать одно и то же, идя к одной цели и теми же самыми средствами, и ждать же от этого всего совершенно другого результата… И что мы все же еще по нисходящей и ниспадающей… Но! Как-то так… дюже быстро же мы проскочили: таблетки, удушье и горячее с холодным оружие, не думаешь? Или список продлен… и хоть и дерзко и без моего же ведома, как и одобрения и так же ведь злостно перемешан… но и все же еще будет? Если да, тогда… я надеюсь… что и в раковине. Ну а если же нет и все же в толчке – то его вырезать придется… вместе с твоей же синюшной башкой! А там и вовсе же… и с телом. Ты вообще же… так… к слову… в кабинки-то хоть раз и целиком заходил? Хотя бы и… в одну. Видел – бесспорно! Но… заходил? Так чтобы и… знаешь… посмотреть и присмотреться же особо… к отверстию, куда вода смывается! Нет? Ну так вот… все, что должно туда смываться, смывается… периодически же еще даже и с тем, что не должно, засоряясь соответственно же… но с тобой… Ты что, пробить его собрался и прямо-таки и застрять, не как лампочка и во рту – все-таки и добравшись же до глотки-трубы, я не понимаю?! Ты в прошлой жизни что, Немо был? Любил плавать и нырять? Или Губкой Бобом? И чтобы сразу – и… на дно! Выбор-то какой, да: «море или океан»? Дно! «Дно моря или океана»? «Что же и пробить-то, да?». Вот в чем… и вечный-то вопрос! А не о смысле жизни и… прочем. Фигня же! И то. А то ли вот дело и тут… тут-то ведь самая же что ни на есть романтика… романтизируя… и с большущей же дороги… В прошлое же… Где тебя как не было, так и сейчас же… и нет!

– Их же не существует…

– Серьезно? Ты только за это?!.. Ладно. Как и тебя же здесь. Ты от хрени сказанул и я от нее же повторилась – квиты! – Сказала как отрезала дерзко и одновременно резко его самомнение и всезнание София. – Говорю же… будто с машиной. В которую же давеча текст забили – и она же его только и талдычит: от корки до корки. Без чувств и без эмоций… А для меня же, в свою очередь, еще и без ощущений. Мне скучно… да… уже!

– Я поступил экстерном на магистратуру по специальности «театральное искусство»! – Выдал на одном дыхании русоволосый, чтобы она только вновь не попыталась уйти, и тут же замолчал, как и застыл же, перестав моргать и снова. Теперь стараясь же еще и при этом почти что неслышно дышать через нос, чтобы только и успеть, что словить весь чистый и ее же спектр эмоций и чувств на ошеломленном сейчас лице и ощущений же в раскрытых в шоке карих глазах напротив без своего же пока и вмешательства и до того же как сама же хозяйка вновь заговорит, прервав же тем самым всю магию момента, волшебства и таинства единения со всем этим.

Замерев же, как и он, но только же еще хорошо и сидя от такого же его неожиданного секундного порыва, впервые же чем-то похожего и напомнившего ей именно существование, и пусть еще пока же и не саму жизнь и в общем, а и только лишь ее частность, как и какое-то же только ее подобие, но и все же ведь вполне, как и самой же эмоции, чувства и ощущения, поймав же еще и себя саму дрогнувшей от содрогнувшихся и содрогнувших же все и вся внутри и снаружи ее их самих, но уже и своих, брюнетка ушла ненадолго в себя. Перекатила пару раз в голове это экспрессивно яркое и оранжево-апельсиновое же предложение, распробовав его на вкус. И не только как и каждое же слово в нем, но и как каждую же букву и знак. Сморщилась немного от все же натянутой и притянутой же за уши ее зелено-яблочной кислоты и желтой цедровой горечи. И только после этой же минутной паузы покачала головой:

– На колу мочало и… Все это, конечно, прекрасно! Чистота – залог здоровья… Повторение – мать учения… Но! Опять-таки ведь: ма-ши-на. И хоть, да, вчера это как-то все же и чуть поживее же звучало… Пусть и еще немного и с отчаянием, но… Но! Будет день – будет новая жизнь, не правда ли? Правда же… лишь в том – что все и с теми же ведь суждениями… Обидно! Обидно, досадно… но ладно, как говорится. Для такой ведь роли… не стыдно же и повторить! Не зря же мы все здесь сегодня собрались… и еще же пока не ушли… Не разошлись! И как я же еще и вчера говорила… куда тебе и «Ромео с Джульеттой» еще шпарить-то со сцены? Чтобы все еще раз убедились… и уверились даже уже… в том, что нет повести печальнее на свете? И вскрылись тут же в свете софитов программками, не найдя столько же яда и на всех?!

– Яс-с-сно! – Процедил сквозь зубы Святослав и готов был вновь же уйти в себя, как и София же сделала это до него и ранее, но как и к его, так и к ее же своему удивлению, продолжила свою правдиво-праведную тираду. Правда, теперь и пусть еще же лишь слегка, перевесив, сместив же чаши весов в сторону же именно правды и понятливости, нежели и праведности и принятия, как ранее. – Ла-а-адно! Извини… Но и видишь же сам это, да? Уже же и… хоть что-то. Злость! Хоть и…

– …И я прошел кастинг в одно музыкальное шоу!..

– …все еще на троечку. Но… Да! Уже ведь и не с минусом…

– …Могу оказаться и в новой группе…

– …Театральный кружок при нашем же университете как хобби и, как я же уже ранее и вчера же еще говорила, вполне мог бы стать и образованием…

– …В бойз-бэнде!..

– …А там уже, глядишь, и профессией в дальнейшем…

– …Если пройду все этапы… Выйду в финал…

– …Почему нет? И…

– …И выиграю гранд-финал, конечно!

– …Стоп, что? Серьезно?!

Последнее слово из ее уст вышло чересчур громким, в сравнении же еще и с остальными, что даже и через закрытую бело-розовую деревянную дверь прорвалось, уходя и расходясь же по коридору все дальше и дальше эхом в звонкой и все такой же громогласной, мертвой тишине. А все же ведь еще и из-за, что он вновь нарушил ее зону комфорта и личного же пространства. Пусть уже и в этот раз с постепенным поступлением фраз, как и информации. Но и проговорил же все это – вместе же с ней. Выдав все, что впрочем уже и как всегда как на духу: чередуя свою автоматную же дробь с ее обычным магазином пистолета.

– Более чем! – Не сменил своего холодного и жесткого, почти что даже уже и жестокого тона парень, явно же недовольный столь открытой же ее провокацией, но и никак не отменяя, не отрицая и такой возможный же вариант в попытках разговорить и вывести же его самого с ее же стороны и на чистую воду правды и серьезности в отношении опять же все еще его. Зная же и себя чуть лучше. Да и ее почти узнав. Пусть и за столь недолгое время – за пару дней. И все же еще не до конца. Но и вполне же уже смирившись с этим и приняв. Как и ее же саму – с ее же все любовью идти от противного. По крайней мере и опять же, с ним самим. Во всяком же случае, решив, что, будь он и на ее же месте, он бы поступил с собой так же. А может, и не только с собой. Ведь в некоторых случаях, как и сейчас например, нужен был просто взгляд со стороны и свои же мысли, но и из чужих уст. – Вчера вечером получил положительный результат от первых. Да и как тот же самый ответ и сегодня от вторых. И ведь уже прошел же, когда еще и не знал о поступлении! А когда узнал, что поступил… то есть еще вчера же… узнал… уже и сегодня же… что еще и прошел. Вот… И… Что делать?

– Что делать? Что делать? Сначала начинать! И уже с моим… мочалом. Кхм… Кхм-кхм! – Прочистила горло брюнетка и проморгалась. Постучав слегка заодно же себя еще и ладонями по лицу, дабы сменить уже и на нем эмоции. – Ух ты… Пока я тут значит про себя такие теории строю… из-за чего или уже и кого ты вновь захотел сброситься… ты тут понимаешь ли вне себя и на практике… на перепутье двух дорог и потерявшись же в трех соснах… новость зажимаешь! Еще и… какую! Да вот только… – и она играючи задумалась-насупилась, прижав большой палец правой руки к губам, левой же их вместе с подбородком подпирая и потирая, – …ты ведь уже и еще учишься! Ну… так… на всякий случай… и чтоб ты знал… как сказала же буквально недавно, но только уже и мне самой моя подруга. Бакалавриат… Четвертый курс… Четыреста первая группа… Экономическая специальность… Банковское дело… Банковский работник… И пусть ты, как и я, конечно, да, уже практически и доучиваешься – последнее же полугодие… Но. Эй! Финишная прямая! С проходкой же и за кулисы магистратуры! И два года… Два года еще останется только потерпеть, чтобы уже работать непосредственно и по специальности! Ты уверен, что и здесь хочешь так же бесславно и вниз же соскочить? Начав… сначала.

– Почему же бесславно? – Повторил за ней в этой игре Святослав и оскорбился, вытянувшись удивленно в лице. – Это мой натуральный цвет! И почему я слышу в конце знак вопроса? Да. Сначала! Это так же работает, как и у вас… Или что, только вам позволено выбирать? Причем и… дважды!

– Шекспир и Гурченко уже смертью храбрых из твоих же собственных уст пали… Может, ко всему же антуражу из смертей и прочей не литературной и нецензурной брани еще и Гоголя вспомним? По? Кинга? А там и… Булгакова! С Толстым… Николаем. Причем… как в самом литературном разрезе, так и в кинематографическом!

Попытка разрядить обстановку таким образом, не переводя тему, а только лишь сбавив градус напряженности и варева же фруктового компота, чтобы тот на этих самых радостях и в варенье же не превратился с попавшими вдруг и в него из окна или из сухого сбора на полке над кухонной плитой сухими веточками сирени вперемешку с травой, не увенчалась успехом. Что было понятно уже и не только по затянувшейся паузе между вопросом-ответом, а и по непосредственному же уже и нагнетанию атмосферы вокруг, готовой вот-вот не только и не разрядиться, а и взорваться же всеми цветами радуги за притеснение и угнетение друзей наших меньших. А так ведь хотелось и ее засчитать!

– Нет! Не только нам… – качнула головой София и внутренне сжалась, стараясь теперь уже хотя бы и внешне, но и как-то еще держаться. Но и тут же стеснительно и стесненно, почти что и виновато закусила нижнюю губу, окончательно прощаясь с косметикой и на этой части лица. Но и ни о чем не жалея! Хотя бы что – и не из-за слез. Не в этот же раз, по крайней мере. Во всем же нужно искать что-то положительное? Даже пусть и в таком пустяке. Да и к тому же, вспомнив того же самого Никиту пусть по самому же себе и не обделенного умом, как и желанием к развитию, обучению, с сообразительностью в конце-то концов, аки чуть и не главная из трио героиня той же все вселенной «Гарри Поттера», что и так же, как и она сама, может быть в нескольких местах одновременно, но и без всякой дополнительной атрибутики же, в отличие же от нее, за счет только лишь себя же. Пусть и не всегда же. В некоторых лишь местах и не. И так же иногда: не по себе. Пусть и с внешней какой-никакой, а притягательностью от природы. Позволяющей расположить к себе чуть ли и не всех. Но и порой же ведь все же и с внушением. Пусть и не перебарщивая и без особого вреда для других. Но. Это же совсем другое дело! В сравнении опять-таки еще с ней да и в разрезе уже самого Святослава. Пусть Никита, ка ки он, и тоже был еще в какой-то мере человеком. Но и их же не сравнить! Хотя, как и не противопоставить – тоже ведь никак и нельзя. Ведь тогда придется все же признать то же самое притеснение и угнетение. Нацизм и расизм. Уже и по виду! И дозволенности одним того, чего не дозволено другим. И наоборот. – Всем же позволено выбирать. И вам тоже… Да и вам же как раз таки еще и куда больше, прямо-таки и повезло же в этом… как и с этим – неограниченностью выбора. Говоря же еще если о предназначении и жизни с этим. И в этом… Я же этим самым хотела сказать как раз таки и о другом… И сделать же акцент совершенно на ином. На обратном! Ты точно уверен, что хочешь этого? Без особого же внимания к деталям и мелочам… Вроде и такого уже долгого и почти что уже пройденного пути… И значимости, важности и ценности одного образования над другим… Это ведь не так. Они ведь совершенно равны. Как и все ведь равны! Но… Вот точно уверен в самом же решении бросить все это и заняться чем-то… полярно другим? Это точно все – твое? То, чего ты и точно, искренне и бескомпромиссно, без оглядки и… действительно хочешь?

– Да… Да! Да! И еще раз: да! – Кивнул он, а потом и вовсе же и без остановки закивал. Да и так рьяно, что и будто был уже готов даже от этого и попрыгать на месте, если и не громко и во всеуслышание, радостно и счастливо прокричать. С широкой же улыбкой на губах от словно бы и наконец-то снизошедшего на него же самого понимания, если и не принятия пока. – Это мое. Точно мое! То же… было скорее их – родителей. Их желание и… решение! И вот прям как раз и по тем же самым пунктам, что ты и назвала, хоть и в действительности опустила. Важность… Значимость… Ценность… И купля-продажа, конечно же: мозгов за деньги и денег за мозги! Прям… зомбилэнд какой-то. А ведь еще б и нуар простил… Но это! Одно ведь телесное… да органное. От слова же: орган. Да? И где бы только найти дьявола, чтобы продать душу за постановку пьесы же «Макбет»? Уговорив еще при этом и его самого же в ней поучаствовать – в зависимости опять-таки от постановки ударения. Да и он один ведь моралист. В позитивном ключе… От мо-раль-ности!

– М-м-м… – ухмыльнулась девушка и поджала губы, сжав их в одну тонкую полоску. – А жизнь-то вся эта на деле чья, стесняюсь спросить? Ну… так же… знаешь… в порядке и… исключения… вещей и… бреда! Вот для галочки и проформы… прямо здесь и сейчас… мне… ответив до этого сам и в себе… вне и сам же теперь скажи… может… все же… не их?!

– Не их… – закусил нижнюю губу русоволосый, покачав головой, тут же одновременно еще и соглашаясь, подтверждая этим же самым ее слова.

– А так чего ж ты сразу-то по своей жизни и мечте-то не пошел?! – Всплеснула руками София и уставилась на него уже не как на идиота – без: как. Так еще же и дважды: не только и как уже за вчера, а еще и уже за сегодня. – Нет, конечно, по ним-то ты как раз и пошел… В чем мы, собственно, сейчас и убедились… И дважды же… И с тобой же, опять же! Пошел… Прошелся и… Так прям дельно вытоптал и втоптал же это все… В грязь… Не грязь… Все равно! Не равно же… По этим дорогам… путям… почему не пошел? По своим же! Почему не сделал, как хотел, отталкиваясь же от своих же все: хочу и по-своему? Задатки-то… были, судя же и опять-таки же по этому… вот… всему! Тому же все и: хочу. Пусть и небольшие, но и явно же чуть больше, чем и в той же самой… экономике… навязанной родителями! С которой же ты сам… и ну ни в какую… жизнь свою связывать дальше не хочешь! И да… Ладно! Изначально? Еще ладно… Редко же кто знает… из нас… а и тем более и из вас… не знает да и не угадывает… свою судьбу и предназначение наперед… Чтоб и точно прям и без дальнейших же изменений… Как и измен! Сразу же… В моменте… Все же присматриваемся же поначалу! Прислушиваемся… Принюхиваемся… Ведь в большинстве же своем это как… – и вдруг подавившись словами, неожиданно для себя, как и для него, тихо рассмеялась, указывая уже кистями рук и раскрытыми же их ладонями на все помещение в общем, как и кабинки же в частности, – …тот же самый наш же с тобой сейчас туалет. Во всех же смыслах… Где и тот же. И та же я! Что пришла же сюда просто: на дорожку. Но и дело даже уже не в этом самом: просто. Которое и стало же после: сложно. Дело как раз таки в том, что… Сначала ведь тоже сюда не можется и не хочется никому… Перед той же самой дорожкой или уже и поездкой… Но вот потом… Приспичит же так, что хоть волком вой… Да и на примере все тех же родителей! Которые сначала нас же в сто пятьсот тканей заворачивают перед улицей… Не хуже и того же самого лука и… капусты! Между делом лишь спрашивая время от времени: «Не хочешь? Точно не хочешь? Точно-точно?!». И только же после и выходя же непосредственно из квартиры слышат «хочу» – и снова возвращаются… Разворачивают процессию! Дал же им… Совет… прям и отсыпал с барского плеча… нервных клеток от… себя же самих… не правда ли? Так и бонусом же еще и аптечную индустрию же предоставил… С успокоительными… Обезболивающими всякими… Чаями из трав! Не говоря же уже и о самих врачах: психологах, психиатрах и психотерапевтах… Но ладно! Это – ладно. Потом… После… Но в процессе-то? Под конец же… как в твоем конкретном случае… уж вертаться-то поздно, друг, извини! Доучивайся – и меняй на здоровье! С переаттестацией и перепрохождением зачетов там, экзаменов… По совпадающим же дисциплинам… Хоть и, знаешь, не так в этом и уверена… Нет, они есть, бесспорно! Все ведь так или иначе в нашем и не нашем мире связано и взаимосвязано, опять же! Но… Не так ведь и много… всего. Разве что… И вроде того же все стандартного и обычного прейскуранта: из языковой и… не знаю… вычислительной науки? Да и… Ты же еще мог и с первого курса-то перевестись! Ну… в крайнем же случае… со второго. Чего тянул-то так долго? Это же не беременность… Где пусть и тоже тот же все прям вред-превред и аборта… на ранних же стадиях-сроках… и до конца же не изучен. Неизвестен… Опять же, индивидуально! По каждому субъекту и объекту… Ситуации! Отдельно… Но… Мог же! Мог уйти раньше? И только не говори же мне здесь и сейчас, что только если и не здесь, то уже и сейчас и с положительным же результатом, ответом, как и с такой же их расстановкой у себя в голове, ты спохватился! Решив же, что: «Вот… да… этот день пришел! Момент настал… Звезды сошлись… Как и точки же все на карте, соединившись, совпали… Чтобы только я и что-то же в своей жизни уже изменил!». Не поверю ведь… Не поверю, что не было шансов… каких-либо, но и ранее… о коих я и сказала же так же ведь раньше… как и что не было никаких иных возможностей. И если уж и не на поступление… То хоть и на конкурс и кастинг, прослушивание… Они проходят же чуть ли не… каждый год! Если и не месяц. Неделю, день… Но… да! Скорее же поверю, что тебе был нужен пинок. И именно же мой… И из этого же самого окна сейчас! И как я тебя еще с крыши-то сама вчера не сбросила? Прекрасная у нас медицина, однако… И колеса отличные!

– Мог… – нахмурился Святослав, надувшись в обиде на недоверие к себе. Но и тут же расслабил лицо и сдавленно протянул, признавая же за собой, как и за ней не беспричинное и именно же такое стечение обстоятельств. И с ним. Вместе же с тем как и выпустил воздух из легких сквозь зубы, сдуваясь как шарик. Когда же София только закатила глаза на это все и лишь тяжко вздохнула, готовясь к очередному же причинно-возможному «но». Где самих же причин, как и оправданий же не – было куда больше, чем возможностей к и без «не». И как же она это любила, вовсе же не любя. – Но не захотел!

– Но не захотел… Клас-сика жанра!

И если в прошлый раз на их не совпавшие, хоть и одновременно же произнесенные фразы удивлялась, равно как и негодовала лишь сама же девушка. То вот сейчас и с полным же совпадением и вразнобой, с отсебятиной же еще и от себя в виде всезнания и почти что зазнания, все права на эти эмоции перешли в руки, а и точнее на лицо и вкупе же еще с чувствами и ощущениями внутрь тела парню.

– Что? – Деланно удивилась-изумилась она, выдыхая через ноздри с таким напором и жаром, что даже динозавры, будь они сейчас живы, нервно курили бы у вулкана, не желая и дожидаться же метеоритного дождя. Перед смертью не надышишься, как говорится. А вот подымить успеть, еще и на дорожку же, можно и нужно. Само же фруктовое варево-варенье тем временем с ее же уже и легкой руки начало прямо-таки и подгорать снизу, застывая сверху, не хуже и жидкого бетона на солнцем. Только тут же скорее и от открытого же именно огня. Что вполне бы мог быть, а изначально же еще и стать ее же способностью. Не будь она же прежде всего ангелом, а уже только после – и демоном. Но и это же никак не мешало и не помешало ее карим глазам налиться кровью с ее же металлом и свинцом где-то на самой же их глубине. Пока не обращаясь, да и вовсе же не так, а только лишь предупреждая. Вместе же и с сиреневым некогда солнцем-луной, теперь же еще и с таким же дымом: что по цвету, что и по горячей структуре. С горящей же некогда свеже скошенной травой, обратившейся сейчас в сено. – А ведь до этого момента я же еще лишь только думала тебя ударить…

– Не захотел – тогда! – Предпринял еще одну попытку оправдаться, а заодно и снова вступить, заступившись за себя же, русоволосый. Но тем самым же лишь только зря и перебил. – Но вот сейчас… и коль так уж удачно же совпало, что и не придется же коли что вновь переводиться… как и бросать… еще же толком и вновь не поступив…

– …а теперь же я уже… и именно хочу… тебя убить! – Кивнула себе же и тут же ему спокойно брюнетка и покрутила головой вокруг себя, осматривая помещение на предмет-ответ своим же мыслям в голове, а после еще и их же озвучила. – Да… Приложившись перед этим еще и чем-нибудь тяжелым. Но и для начала – найдя это что-то тяжелое!

– Зачем?! – Выпучил свои зеленые глаза, потерявшие уже и всякое темное вкрапление парень. Резко же и побледнев еще больше ко всему, окончательно уже утеряв свой бывший когда-то и легким смуглый тон кожи.

– Чтоб к тыкве твоей, Златовласка и Золушка же бесхребетная, приложить… – вновь спокойно, но и со сталью же уже и в голосе продекламировала почти что и по буквам ему София. – Вот зачем! И? Что? К чему теперь вот это все? К чему мы пришли? Ты пришел! К чему? Прыгать?! Театр? Пение?! Будем так и дальше по фразе же и вслух с выражением и по очереди произносить? Как в школе же – читая предложения?! Или мне уже за клещами пора сходить? К трудовику! Чтобы вытащить уже все из тебя… и сразу?! Чего. Ты. Хочешь? Сам!

– Я не знаю! – Вспылил Святослав, будучи уже и окончательно же сжатым внутри и прижатым же снаружи буквально и к стенке, но хоть и не к и за окном, уже и в самом деле потемневшим взглядом брюнетки, почти слившимся же радужками с расширенными зрачками. Но и еще оставляя же простор для фантазии и воображения – в виде еще возможных только дул, из которых она его у этой же самой стенки и положит, и только уже после сбросит за порог. – Не знаю… Не могу выбрать! Помоги…

– Ну… хотя бы уже и не «не захотел»… – усмехнулась девушка и уже как-то даже отрешенно, отстраненно покачала головой, ненадолго прикрывая глаза и облокачиваясь на стену со скрещенными под грудью руками, чтобы так же пусть и ненадолго, но и вновь же чуть сменить вид, как и угол обзора на него. – Как и не «не хочу»! И на том, знаешь, «спасибо большое»… За какой-то хоть прогресс и рост! И хоть в чем-то… Как и где-то!

И вновь же повисла недолгая пусть всего лишь и с минуту-две, но и все-таки же пауза между ними. Так еще же и синхронизировавшись с общей тишиной и молчанием же на всем этаже, если и не на всех, так еще же и не в целом университета. Перебиваемая разве что только сбивчивым женским и мужским дыханием вразнобой, но и одновременно же будто и в унисон, пребывающими же еще в одной пока теме-цели, как и на одной волне, но только и разными способами: он – вплавь, а она – на матрасе.

Приоткрыв правый глаз и равно как и убедившись, так и разубедившись же в этом, и что с его же стороны это выглядело скорее даже и не именно вплавь, а уже и топориком – с руками-то по швам, София дернулась одномоментно от собственного же хрипа-смешка, но и тут же собралась и вернулась в исходное сидячее положение, уперев руки локтями в колени и подставив таким образом под свою же голову их кулаки.

– Жизнь – твоя?

Вздрогнув от резкого и чего уж там неожиданного появления девушки вновь в их разговоре, будто и после долгого игнора-молчания в чате-диалоге или удержания звонка, парень тряхнул головой, отгоняя свои и так и без его же вмешательства и присутствия путанные мысли, установил с ней прежний зрительный контакт и в непонимании же уставился на нее: «Не могло же быть такого, чтобы она забыла все то, что они временем и ранее обсуждали?». Не могло – потому что она и не забыла, как он понял и принял, но уже и после, а просто решила резюмировать все вышесказанное, расставить так сказать уже все точки и над «i», подведя своеобразную, и если уж и не окончательную и не прерываемую черту, то пунктирную же и линию точно в виде небольшого и односложного блицопроса. О чем же еще и дала понять своей приподнятой правой с опущенной же левой бровью с кивка, после чего же еще и слегка качнув, поменяв все местами: предложив на выбор два варианта ответа. Но и вместе же с тем еще и вырисовывая таким образом крест без распятия – будто отсылая к себе, правде и только правде и своей же качнувшейся в такт подвеске. На которую же вмиг и упал зелено-коричневый и уже не столько усталый, сколько уже и именно уставший взгляд Святослава. И от которой же вновь был возвращен к ее лицу – стоило только ее же хозяйке нахмуриться и свести руки друг к другу, перекрывая весь обзор, уже и не намекая этим на конец. Как и пусть еще и на неполное, но и все-таки же отсутствие хоть какого-то и даже такого частичного отвлечения: будь то между делом или нет.

– Да.

– Мечта – твоя?

– Да.

– Решаешь за них, как и за себя, ты сам?

– Да.

– Врешь! Нагло. И ведь не только мне – еще же и себе и… сам. Проблема ведь не столько и в них, сколько в тебе самом, ведь так?

– Да.

– Что и требовалось доказать! – Хлопнула в ладоши София и села наконец ровно, разминая спину и сжав руки, сомкнутые обеими кистями в один кулак, между ног.

– Что?

– Что? Что? Что и следовало ожидать, говорю!

– Не понимаю! – Дернул плечами Святослав и упер руки в боки. – Что именно?!

– А это ты мне уже ответь… и себе же скажи… от себя и… сам! – Сделала особый акцент на последнем же своем слове брюнетка и ткнула слегка его своим кулаком в живот для большей достоверности и понятливости. – Если все так или иначе: да. А последнее же еще – и в качестве же альтернативы «но»… Как и еще же и пусть лишь одна из причин, но и уже же не лишь возможность… Чего мы тогда тут пригорюнились, а, мо́лодец? Чего и буйну голову-то вешаем… который уж день подряд?! Прям же ад замерз и небеса разверзлись! Добьешь эти полгода… и вперед! С песней… Или пляской. Постановкой… Не знаю! Уходя… уходи и переводись, не думая же ни-о-чем! Хотя… Если же только еще – сходить на танцевальный просмотр и отбор… в какое-нибудь уже и танцевальное… но и тоже ведь музыкальное вместе с тем… шоу. Чтоб уж и до тройки игроков, если уж и не до всадников!

– Очень смешно! Куда мне податься? – Разлохматил вновь свою русую шевелюру руками парень и вновь же опустил их вниз, но уже и чтоб лишь засунуть их в передние карманы брюк, чуть качнувшись вперед, а после и назад – перекатившись же таким образом с носка на пятку и обратно.

– В свою же… пятую точку! Для начала.

– Эй! – Насупился тут же он и боднул-толкнул ее правую ногу своей левой.

– Что? – Вновь же и не на шутку изумилась-усмехнулась София, полностью уверенная в точности и даже правильности своей же формулировки, но вот только и не в точности и правильности ее понимания и принятия же им самим, как видно. И решила же еще добавить-дополнить специально для него и в этом моменте кое-что. – За мои же все потраченные нервные клетки в поисках причин и следствий… за все эти пусть и не целые два дня, но и как минимум же сутки с небольшим: со вчера же на сегодня. За время! И пусть пока же еще и в виде лишь каких-то минут жизни… Но и надеюсь же еще уже не перетекших и в часы… – и тут же сверившись с часами телефона, изъятого из переднего правого кармана брюк, кивнула же себе в знак слов же подтверждения и убрала его на место, с легкой еще ностальгией и лишь мельком подцепив взглядом свою же левую, но на этот раз снаружи и кисть, как и изнутри же само запястье, где хоть так и так были своего рода часы, но и в детстве же это смотрелось и виделось как-то иначе – куда нереалистичнее: «И который же сейчас час на твоих? Сколько времени они показывают?». – Вечность, знаешь ли, тоже не просто так дана – не чтобы еще и ее обесценивать! Так еще же и которую, между прочим, я могла бы уже проводить с пользой в комнате… или на улице и в ожидании брата… затем подруги… и дальше же по прейскуранту… Но и только же не тухнуть все еще и в этих же… тех самых… четырех стенах!

– Тухнуть? Ну вот теперь и тебе: спасибо большое! – Фыркнул Святослав и деланно, но и не сдержав при этом своей резкости в движении, поклонился, тут же разворачиваясь на пятках и направляясь к выходу. Но и тут же ведь был так же резко остановлен за оба же локтя и обеими руками девушки. – А ты точно туда собирался? Правило же об открытых и закрытых дверях вроде бы не так звучит: «Если закрывается одна дверь – всегда открывается другая. И пусть последняя, на самом деле, и окно, но…».

– Да не собирался я прыгать! – Отстранился от нее русоволосый. И пусть не отшвырнул, все-таки и сдержался в этом порыве, но и сбросил ее руку с себя. – Я просто… дышал. Да! Ды-шал… Так просто. Ведь и сам же не тупой! И пусть так уж и не во всем… Но на одни и те же грабли дважды? В одну и ту же реку? А там – и лодку… Мне и вчерашнего хватило, знаешь ли, за глаза! А в нашем туалете еще и накурено дюже, а я задыхаюсь от излишнего количества дыма в помещении… которое еще же к тому же и не проветривают же специально, чтобы все же и все знали: что же там делают и что там происходит, что творится на самом-то деле… Будь то перемены или… нет.

Смерив его ничего не выражающим взглядом, как и склонив же голову к правому плечу с видом лишь интереса и понимания, София хмыкнула и скрестила руки под грудью без слов говоря же тем самым: «Да-да, уж я-то знаю, как именно и насколько же часто ты дышишь. Как сейчас же к примеру… и мне же в лицо. Не стыдно?».

– Точнее… – подсобрался тут же скомканно Святослав и, опустив взгляд в пол, прикусил нижнюю губу, осознав наконец, что это вот все ее никак не проняло и что она же ему так же не поверила. Ведь пусть он ни разу еще и не подтвердил это до конца действиями, проходясь только по поверхности данной темы и словами, таким образом лишь собирая сливки с нее, но и ни разу же так же не опроверг, – …собирался. Да! Но ты же еще… и я… Неважно, короче! Уже… И я пошел!

– Что скажут родители, когда узнают, что именно ты выбрал? – Вновь тормознула его брюнетка, но уже и без касаний, удерживая на месте только лишь одним хмурым взглядом.

– А что они скажут? «Учись дальше на своего экономиста-банкира! Пока ты еще живешь с нами – будешь соблюдать наши правила: никакого актера, а уж тем более певца в нашем доме как никогда не было… так и не будет. А иначе…». Пе-ре-ез-жать! – Перековеркав родительский голос, перебиваясь с одной на другого через раз и обратно, он грузно выдохнул и почти что всхлипнул, разводя обреченно руками в стороны. – И… то бишь… не куда-нибудь, а прямиком и… на улицу! Собака же, кем я для них и являюсь, как и сама уже видишь, а тем более еще и после же всего бездомная, должна жить только там.

– Ну… мил-друг-человек… знаешь что, ты мне этим всем тут велосипед в Америку не открыл! Естественно… как и любые родители… они были и будут за твое образование и… становление как личности. Перспективной личности – не забудем! – Сделала особый акцент на этом София и ко всему же тому подняла еще и свой правый указательный палец вверх вместе и с левой же такой кистью, указывающей на первую. – Кто ж из них сам… и своими же руками… отдаст свое же чадо… и на поруки-то чужому шоубизу?! Да и тем более… когда никого из этих… как и ни из тех… с твоих же опять-таки слов… еще не было в их семье! Они ж не знают – что это такое… и как в этом же всем помочь тебе… в случае же чего. Голова-то еще есть на плечах? Думать умеешь? Не забыл: ни ту, ни другое? Ну так подумай… и еще же… и ей!

– Ну вот я и… ей… думаю: «что решить и как об этом потом сказать?». Точнее: «как в этом и отказать – в помощи и если что?». Как им уже доказать, что: «я уже сам взрослый и вполне же вправе самостоятельно и за себя же самого решать. Как и принимать же решения и брать за них ответственность – так же сам и за себя»?

– А! То есть… – тихо прыснув со смеху куда-то себе под ноги, а даже и скорее пискнув-чихнув, будто бы и теми же все самыми сиреневыми лепестками своих цветов, не боясь и ассоциативного ряда в сторону Ханахаки, только лишь того, что и еще пара децибел и здесь будет весь университет, девушка откашлялась и покачала головой, взывая мысленно к чистоте озона и свежести скошенной травы, дабы избавиться от практических картинок того, о чем она только лишь хотела поведать и в теории, – …есть еще варик, что певческая или актерская деятельность прокатит, если ты просто устроишь забег ползком на коленках от ног одного к ногам другой и обратно за все праздники сразу и наперед в пользу именно этого – одного подарка?

– Тут вообще-то еще вопрос моей жизни дальнейшей решается… – сомкнул ладони между собой в молебном жесте Святослав, уже того и гляди готовый прямо здесь и сейчас исполнить ее не только недожелание-мечту, но и самую же что ни на есть перефантазию-воображение, правда и только лишь перед ней, но и ведь как бонус – сбалансировав и уравновесив все это лишь с нескольких слов-фраз: он, на коленях и в женском туалете. Вот была бы сцена и номер, если бы кто-то все же зашел к ним и увидел это со спины и не его – ее. На что София же, вновь представив же еще и это во всех красках и деталях, мелочах, вновь подавилась смехом. Но и тут же под внимательным и уже его строгим взглядом отвесила себе легкую оплеуху по губам с правой руки и по лбу же с левой, скрещивая же после обе под грудью и кивая, показывая же тем самым, что готова дальше и спокойно продолжать. – Давай серьезно, пожалуйста!

– Давай! – Тут же согласилась и пожала плечами она, добавляя про себя: «Чего б и да-нет, собственно?». Ведь чего уж они точно еще пока и нормально, полноценно не делали за все же это время вчера и сегодня, так это серьезно и что-либо. Хоть и столько же раз порывались. Но ведь и столько же по и именно разрывали. Что и пора было наконец это сделать и доделать. И как и с этой же самой мыслью и решительностью уже начать и сразу же закончить все это, так и покончить же с этим всем раз и навсегда, вместе с сочностью мякоти апельсина в гортани, кислотой зеленого яблока на языке и с соком лимона на его же кончике, она откинула свой рюкзак на пол к стене и слева от себя и выставила перед парнем, как и перед собой же свои руки, но и с раскрытыми только к нему ладонями. – Повторяй за мной…

– Зачем? – Не понял вновь и пока лишь зеленоглазый, но рюкзак все же откинул так же, как и она к стене, но и только лишь в правую ведь и от себя же уже сторону. Не решаясь же только пока поднимать руки ей и к ней же в ответ. Мало ли! Сколько ведь было уже угроз не угроз – по правилам. Вдруг эта и будет именно исключением. И он лишится все же чего-то сегодня – не жизни, так их: пальцев, а там и самих рук.

– Пальцы ломать тебе буду… – хмыкнув себе под нос над ее же ответом, он так же сдавленно, как и она же чуть ранее и перед ним, рассмеялся. Бывает же! Почти угадал. София же, не сменив, в свою очередь, серьезного тона, продолжила говорить будто и не замечая этого, – …по одному. Давай! Делай и не выделывайся… Не выпендривайся! Ну? – Ну или без будто, как и не.

– Окей-окей! – Утвердительно закивал головой парень и выставил свои ладони перед собой и перед ней: от греха же уже и порока подальше. А вот к друзьям, а и тем более врагам – наоборот еще и поближе. Может, смилостивится все же от такой его пусть и запоздалой, но и ведь покорности и чистосердечия и что-то же хоть да оставит ему.

– Смотри! Значит… Если пальцы моих обеих рук – против певички. То при закрытии их большем, чем и на половину, или вдруг и полном – это за актера. Твои же открытые – против актера. И закрытые же – за певичку соответственно. Понятно?

– Понятно! Почти… Не понятно только лишь: «почему… певичка?». – Неприязненно сгримасничал Святослав да и так, что и будто где-то рядом с ним ногтями по стеклу прошлись или резиновые перчатки друг о друга потерли несколько раз – до веновскрывательного же и зубодробительного ощущения, как и чувства еще и внутри.

– Потому что чей-то вой в мужском душе спортивного зала… я так поняла уже, начиная догонять же еще со вчера, что и именно же твой… на слух благо еще пока не жалуюсь… да и сопоставлять факты, как и голос в нашем же с тобой случае, умею… ни для кого уж не секрет! И ведь ладно же еще – мы с девочками и через стенку. Терпимо же пока… Как говорится, не слюбится – так стерпится. И ведь точно же! Пока… А вот мужская волейбольная и баскетбольная команды, а там и не дай… Совет… футбольная, рано или поздно… и раньше же нас… ведь объединятся и встретят тебя за универом за твою же все «Belle», а и точнее же твой «Блей» и… Уж кто-то, а певец из тебя… ну вот честно… ну… такое! А из двух же зол всегда ведь выбирают наименьшее, как и наихудшее, правда? Как актер вот… как актер… ты не так уж и плох, между прочим! Опять же, если в сравнении и кто и с чем, кем сравнивать… Прошел ведь ты? Прошел. А это значит… что-то в тебе все же есть. Что-то в тебе и увидели… Нашли! И с чем-то все же еще можно поработать… и работать же в дальнейшем в тебе. Как и с тобой же самим! Я лишь только понадеюсь, что это что-то – не все же и сразу и не что-то же… с чем-то. Ведь таких и уже сейчас – твоей же пятой точкой, коль мы начали ей и ей мы и закончим, жуй. Как мордашкой или харизмой вышли без таланта – так и пошли… единым строем-фронтом под одну же линейку, фоно и почти что ведь и само фото. Только рот же беззвучно открывают да и в агонии и припадке, треморе дрыгаются, успешно совмещая в себе и собой не только биполярное расстройство, как они сами про себя и за себя же решили и это же все называют, а теперь же еще и говорят во всеуслышание, утверждая же прям, но и нервный тик с эпилепсией и паркинсоном. Вне, как обычно же, медицинских формулировок-терминов и официально заверенных диагнозов! В большинстве же своем, конечно… И ладно же еще только их и под фоно, как и фото! Без «фена» и искусственных, химических иллюзий и галлюцинаций? И ладно.

– Спасибо большое… и еще раз… пре-большое! – Цокнув языком и закатив глаза, пробурчал переактер-недопевец и в одном. – От души же просто!

– Ага. Душевно… И в душу. Давай уже! Загибай пальцы… Не теряй вновь и моего же времени… теперь еще и даром!

****

– Что имеем?.. – Склонил к левому плечу свою голову Святослав, смотря с воодушевлением и неподдельным интересом на подсчитывающую с задумчивым и в меру серьезным видом со слегка же еще и высунутым к левому уголку губ кончиком языка свои и его пальцы девушку уже почти как и десять минут – плюс к десяти же минутам дебатов в ряд и до этого, не сбиваясь, но и скорее же даже больше не веря и заново же пересчитывая каждый же раз от этого, надеясь на лучшее, но увы же и ах, как обычно!

– …не храним, а потерявши – плачем! – Фыркнула недовольно София и стукнула его правым кулачком в его же, но уже и левое плечо. Когда он же, в свою очередь, расплылся в победной улыбке и своей же уже правой слегка взлохматил ее темные волосы. На что она уже даже и зарычала, попытавшись тут же и исправить, вернуть все на свои прежние места, но по итогу лишь забила и оставила как есть – все равно же уже скоро на улицу выходить: еще больше растрепятся. – Чего лыбишься?! Зубы сушишь… Речь придумал? Посполи́тая? Что предкам-то скажешь, м? Правду и сразу? Или сначала и ложь во благо на уши повесишь, сыром же с плесенью поверх натерев и с маслом же растопив? Ведь и только же лишь поначалу сможешь пыльно скрывать прогулы и долги по учебе, выкручиваясь параллельно из непозволительного поведения в свете половинчатого или даже уже и полного отсутствия в университете… из-за полной же погруженности в певческую карьеру. А после? После же все же придется… и договорить же уже непосредственно… и про вовсе же брошенный в конце концов… уже давно, далеко и надолго… университет. И про это же самое уже давно, далеко и надолго в разрезе же твоей вдруг и с ничего разродившейся и выродившейся сразу же и в их глазах самости…

– Скажу правду! И сразу. Чего уж тянуть? Если уж и получать… так получать за все и сразу! Да и это же все – пустяки… Не говоря же уже и о том, что я же еще не ухожу совсем, как и насовсем, и успею же еще что-то по-лучше придумать, как и передумать на этот счет… не передумав и придумав же полностью. Да! Ведь и как я сказал же еще ранее – уже сам взрослый и самостоятельный… все же и сам решу, как и приму же так же решение… и всю же ответственность за себя, как и за все же то, что бы из этого ни вышло и как бы все ни произошло, возьму на себя же… Так все и будет. И даже, как и дальше, больше! – Вдохновился и воодушевился он, расправляясь не только лицом, но и фигурой, расплываясь теперь уже и до конца в удовлетворенной и счастливой, довольной улыбке. – Главное, что все уже сложилось! Мы подумали и… я решил. Сам выбрал! Теперь лишь – дело за малым…

– Ага! И удалым… – скривилась теперь уже она и покачала головой, все еще не веря, хотя против глаз и того, что она недавно сама видела, как и сама же подчитала не один раз, уже никак не попрешь. – Надо же так, а! Двух же пальцев мне не хватило до твоих девяти… а мы ведь еще и не все аргументы-то рассмотрели… чтобы хотя бы сравнять по фактам и вновь продебатировать.

– Не расстраивайся! – Подмигнул ей русоволосый и, быстро приблизившись, легко обнял, чтобы она не успела не то что это как-то понять, а и так же ведь иначе среагировать. По большей же части – отрицательно. А когда подметил, как она только еще начинает упираться и неловко вырываться из его же рук, тут же отпрыгнул к стене и закинул на спину свой рюкзак. – Когда я выйду на сцену в гранд-финале – я попомню тебя добрым словом! – И гордо подметив это, как и то, что чуть ли и не последнее же слово оставил из них за собой, тихо хохотнул за спиной же уже и вставшей наконец перед ним, как и окном, чуть отойдя же еще и от последнего Софии, помогая ей сделать то же самое, но уже с ее рюкзаком.

– Конечно! И средним пальцем. С двух же рук… Там так-то цензура! Будут все подобное и не запикивать и в квадратиках размывать… за-блю-ри-вать. Не забудь! – Кинула и кивнула же ему в благодарность, как и на прощание брюнетка, решив все-таки успеть и уйти первой, как и не дать, не оставить все же и до конца последнее же слово за ним. Все же это – ее территория. С ее же принципами. И пусть не самой же игры. Но зато она же сама, как и ее же правила ее. Как бы он ни пытался думать и представлять же это все иначе и по-своему.

– Не забуду! – Крикнул ей в ответ и уже вслед и в спину Святослав. И чуть тише затем еще добавил, зная и так, что она это услышит, но и все равно же решил еще немного продлить этот момент, ведь и кто знает – вдруг больше и не встретятся. А даже если и встретятся – надо же ведь и до конца оторваться, девочка девочкой, пропускать нужно, бить нельзя, но и побесить же так сказать можно, на посошок и для легкой походки на органически-натуральном естественном топливе пригоревшей и уже ее как и из пятой точки, но только и если все же еще осторожно. – И тебя не забуду. Спасибо большое теперь уже точно и как никогда от души – за жизнь и… за все!

– Ради всего… Кхм! – Крикнула она ему от выхода, развернувшись на пятках, но так и не вернулась, как и не постаралась же вновь снизить голос – все равно же уже уходит. – Только без слез… слюней и соплей… прошу! Такой уход же испортил…

– А тебе вот прям обязательно и со всеми последнее слово за собой оставлять, да? – Усмехнулся паренек, продолжая неотрывно смотреть ей вслед и провожать глазами спину.

– Естественно… – махнула она ему правой рукой над головой и исчезла из поля зрения. Но спустя мгновение вновь появилась в проеме двери будто и что-то же забыла и вот вспомнила. И пусть лишь на верхнюю же часть своего тела, но и выглянула же все же ей из-за угла с хитрым блеском в карих глазах, – …как и уходить в тишине и молчании под стук собственных же шагов… без аплодисментов и криков «на бис»… м-м-м! Чего и тебе сердечно-почечно и от всей же уже своей души, как и тела желаю! Пока… певичка.

Глава 8

**

…Глупые судьи…

****

Вновь восседая перед своим светло-коричневым деревянным шкафом-купе с зеркалом же в полный рост, но уже и в белой тканевой пижаме, состоящей из длинной майки и коротких шорт, надетой на голое и еще довольно влажное после душа тело с еще и так же ведь не до конца высушенными, но уже и начавшими виться на концах темно-каштановыми волосами с полностью же смытой всей косметикой и в позе лотоса, София вновь бегала своими уже и уставшими карими глазами от своего же все еще сиреневого ежедневника с синей же шариковой ручкой меж его станиц до зеркала и обратно. Только и в этот же раз – ничего толком, как и в принципе не записывая в него, а только лишь читая и вычитывая написанное ранее. Рассматривая все это, как и видя же себя сейчас, со стороны. И будто бы впервые. Собственно, так оно и было – ведь для нее как и ни для кого все же и в принципе было впервые. В новинку. И как естественно же: в первый раз. Как и мелкие же серые овальные и синие округлые синяки, расцветающие на слегка смуглой, но больше же и бледной ее коже сейчас, начинающие параллельно еще и уже понемногу темнеть на несколько же тонов: приобретая темно-серые и темно-синие, темно-фиолетовые и почти что черные цвета ее собственной ч/б радуги. Становясь же при этом еще и грубым для девушки и из уст же все еще парней, но и не для нее же самой черным и плотным рисунком, расползшимся по почти что уже и всей левой стороне ее тела – как черное и на белом. И в белом.

В этом была какая-то своя лирика и своя же эстетика. Как и была же своя боль! С жалостью и страданием. С состраданием и скорбью. Заключавшаяся же как ни странно именно в этих самых рисунках. Которые сначала будто бы и прикрывали всю эту красоту. В виде и все тех же гематом – синяков с кровью. И были же Софии вроде бы как и во благо. Если и можно было так сказать. Как и назвать. Но и только вот потом – стали же сами образовываться из этих же самых пятен. Продолжаясь же затем еще больше и теми же самыми синяками, кровоподтеками и ранами в местах новых приложений и дополнений: извне – внутрь. Они будто и действительно перетекали и сливались между собой, образуя только, наверное, им же и ей, Розе, известные и понятные переплетения черных линий.

Будет ли так всегда и только ли с ней и на ней от нее же? Она не знала. Как и большую же часть всего. Но вот что она действительно знала и точно – так это то, что они были, есть и оставались. Да и Роза же сама утром и за завтраком это подтверждала, часто касаясь ее и только лишь для этого и в этих же самых – своих местах. Будто бы и слегка, при этом же еще и довольно-таки твердо оглаживая, но и чтобы опять же только лишь проверить, удостовериться и посмотреть на свое творение. На свое и детище. На произведение искусства своих рук. А порой – и ног. Своей же энергии и способности. Она сама же их себе показывала и сама же их скрывала. Софии же самой лишь раз посчастливилось рассмотреть эти самые линии и почти что запомнить их, благо что и память практическая у нее работала куда качественней и количественней теоретической. Случайно выцепив взглядом то ли лианы, а то ли и цепочки ДНК. Полноценно же лишь только – уже на второй или третий раз. За что и тут же ведь поплатилась, получив новую же серию ударов. И больше же не лезла на рожон. Да уже и не надо было. Ведь еще и успела их мельком зарисовать в своем дневнике. После чего – еще и сфотографировать на телефон: «На всякий же сожженчиский случай». И по доброте душевной, тут же ведь и тихой грусти поделиться ими с Кариной. О чем, как обо всем же сказанном и рассказанном ей из разу в раз же потом жалела, но было уже поздно.

И ведь где-то же еще на задворках и сама понимала, что они уж дюже похожи на схему одного или даже сразу и двух тех самых ритуалов. Но и сомневалась же в этом до сих пор, не принимая, тел-то она никаких и никак там не видела – лишь «пустые» черные линии-нити, идущие же все вверх и по левому же плечу, после чего же сразу устремляющиеся вниз и по боку к ноге. Не придавала же этому и особого значения. Видя в этом лишь только насильственный характер нанесения. Но и это же ведь все: муки. И для них ведь могло быть такого рода исключение, как «тату». Да и так же ведь думала, что: «скорее всего – сойдут». Думала. Ей же так все думалось и казалось. А вот были ли это еще муки и на самом-то деле? Или уже и тот же самый предел, за который все зашло и где пора было бы уже бить тревогу? Девушка так же: не знала. Но промазывала их усиленно кремом. Как и всю же левую часть и поверхность тела, пытаясь в который же раз разобраться в себе. Но и в этот же раз уже и чуть громче – Роза же ушла сразу и недавно куда-то. И она могла наконец позволить себе остаться с собой же и наедине чуть больше и дольше, дальше и глубже, чем и обычно. Да и чем же всегда! Без ее же собственного присутствия. И в кои-то веки еще и не «не при ней».

– Новый скандал и новая рана… Сердце скоро станет похоже на… На! – Фыркнула брюнетка, попытавшись довести мысль до точки, но так и оборвала же ее, повторив окончание, сойдясь, собственно, и на этом. – Просто: похоже. Будет казаться, а не быть… И не есть же… на самом деле. Как душа же и как тело, как… бисквитный торт. Да! Искромсанный же словами на повышенных тонах… Разможженный и предложениями нелицеприятных сравнений. Да и нелицеприятным же всем… в принципе! Нецензурщиной же. О! Да… И самой же что ни на есть: бранью! А на нем ведь уже и так… и так же давно… есть шов-шрам, продолжающий кровоточить же по сей день… от случая к случаю… время от времени. Но и мало же кто о нем… действительно и все же… знает. Только близкие и… друзья. Как пафосно! Да какие к богу близкие?! Какие к дьяволу и друзья? Мать и отец… вот… и как причины же его. Брат-друг и подруга… и все… как всего же этого и следствие. И никаких более да и менее связей. Никаких и никого… Ни-че-го!

**

…А мы ведь так стараемся заполнить, наполнить свой вымышленный мирок… свой сказочный мир… построенный из песка… из мечтаний и желаний, стремлений… кем-то. Хоть кем-то! Все теми же людьми… из песочного же теста. Этакий пирог из пряничных человечков! Которые идут к нам, когда только им это нужно. И сбегают, как только это же и нужно нам. Когда мы сами же в них и не еще же нуждаемся, а они – уже нет…

****

– Жаль мы никогда не придаем снам особого значения… – грустная улыбка тронула ее губы, в то время как правая же рука вновь потянулась к глубокой белой пластиковой банке за прозрачно-белой быстро заживляющей эмульсией, чтоб приступить с левого же бока, обработав уже до этого и всю же руку, к ноге, где ее же и так еще нерегенерация, так еще же и именно же где – здесь, не справлялась же уже от слова: совершенно. – А даже и: зря! Ведь если бы… и я же уже сама… придавала… а там и придала бы именно такое значение им, то… А что бы, собственно? Не предала бы… и саму же себя… и давно бы сбежала отсюда – что и пятки бы сверкали и волосы назад? Ха! Как бы не так… Ничего бы я не сделала! А ведь… Змеи и кошки… Хм. Подумаешь, да? Но и они же и снились мне каждую ночь… И снятся же так – до сих пор! И так, что… Где первые же сжимают горло так, что я практически молю об остановке… о прекращении подачи кислорода к легким… чтобы уже и закончить эту пытку поскорее. Вторые же… и в это же самое время, параллельно… царапают, режут мою кожу на лоскуты… Полосуют меня и… всю! Снаружи и… А внутри же – все как обычно. Но и все же ведь – состыковываются и состукиваются, добиваются и пробивают… А когда-то ведь мечтала о настоящем тату и в виде же порезов от когтей! А что получила? Настоящие же порезы! Но уже и не в виде тату. Сбылась мечта… идиота. Фрустрация! Желание и возможность… Желаемое за действительное! Not a miracle… Not a surprise!

**

…А сердце же тем временем все реже и реже в такты…

****

– И все чаще же я слышу пустоту внутри… Все чаще и задерживаю дыхание, чтоб хоть так услышать его громкое и полное сокращение… а не редкий и тихий стук капель. Оно ведь кровоточит! Кровит и… мелкими же множественными трещинами. Да уж… А сегодня же их еще и стало больше… – проведя по рассеченной голени, София скривилась и тихо взвыла, ненадолго обрывая себя в словах и притормаживая в действиях. – Девять больших и девяносто маленьких соответственно – по количеству лестничных пролетов подъезда и ступенек же в них! Красиво же я летела, нечего сказать… И как обычно же все – в ее же воздушном коконе и таком же коридоре… С пятого этажа! И… Но и, что стоит все-таки признать, Роза умеет удивлять и привносить изменения… некое и разнообразие в наши с ней… отношения. Извращенные же донельзя! Спустила с лестницы… Да. И не единожды… А почему бы и нет? Не могла? Могла! Более того, имела полное право. Не умру же! Пока… Пока мученика же до конца не доиграю! – Затем вновь провела по ране, сцепив-стиснув зубы, и, продолжая же таким образом на нее еще какое-то время дуть, перешла на мелкие пятна. Готовая уже и плеваться и если не самым настоящим ядом, то хоть и ненавистной как никогда же сейчас своей же сиренью с кровавым металлом. Прыская поверх же ее еще желчью с кислотой – в виде озона и травы. – За что вот только? Интересно… Ни звонков ведь, ни смс… Ни ругани даже! Все… как обычно. Просто мой звонок в дверь… Просто открытие ее и ей. И просто… удар! Толкнула же так, что я летела дальше, чем… видела! Дышала и… сознавала. Да и слышала! В перебивках лишь только и между поймав пару фраз от нее – о каких-то ухажерах. И чтоб те не смели больше приходить сюда. Но Никита ведь не ухажер! Друг и одногруппник… Брат! Да и не поднимается ведь и не заходит сюда… Знает же! Или не он? А и кто тогда? Или все же все дело в задании? Не умеем мы еще достойно признавать поражение за собой и победу за другим… Как и достойно проигрывать… Да так и стареть. Кхм! Но и надо же было хоть за что-то за и прицепиться, не так ли, Роза? Удобно, однако! Ну а после – лишь темнота… Потеря сознания окончательно… Очнулась же – уже комната! В одежде… Кто помог? Кто перенес и принес сюда? Скорее всего, и сама же она – чтоб никто же только лишний не увидел ее воспитательных целей. А не раздела?.. По понятным причинам! Чтоб ей и касаться меня? Ага! Разбежалась! Не увидели… Но теперь зато вот – вижу я. Как и все же те же трещины и внутри, что каждый же раз обхватывают все больше места и пространства… Все больше поверхности… И продолжают же свой путь! Еще ведь совсем немного, всего лишь несколько даже и самых же что ни на есть минимальных увечий – и они сомкнутся. Встретятся… И главный орган жизнедеятельности – просто разорвется. Лопнет от… потуг!

**

…Ну а пока же еще это до конца не произошло – я могу еще немного поиграть в театр одного актера. Не хуже и самого Влада! Где буду вновь же натягивать улыбку на свои искусанные и кровоточащие сухие губы… Говорить и так же ведь искусственно и всем, что: «Все хорошо» или «Все нормально»… Ловить снисходительные взгляды с новым треском и капаньем внутри в ответ… А они же… они будут лишь и только счастливы, что поучаствовали в этом… кхм… именно в этом… под названием же: «Моя жизнь». Поучаствуют… да и пойдут себе дальше. А я же… я же так и останусь на своем месте… Думая лишь и только: «А все ли так… хорошо или нормально… на самом-то деле?». Хм… Если я… и когда-нибудь… найду себе достойного парня, так еще же вдруг и как-то начну встречаться с ним – придется его заранее и перед всем же вот этим, на берегу, предупредить, что на этих же самых встречах… эту же самую недостойную девушку… меня… обязательно и всегда будет сопровождать врач. На постоянной основе! Отсюда или… оттуда. И при каждом же неудобном случае будет напоминать ему, что: «Для тебя в ее сердце – уже нет места, как и нет же его для нее самой». Потому что и сердца как такового уже нет! Да и подумаешь, правда? Для него же это все – очередная игра. И где лишь призом – будет еще один завоеванный орган. Тот или иной самый же доверчивый и ведомый… А для меня же – билет в один конец и… путь уже заказан. Отправление…

****

– Мы уйдем вместе! – Бросив очередной же толстый слой мази на лодыжку, она решила больше не тратить время на размазывание, а дождаться, когда она немного хоть и сама же впитается и только же уже потом пройтись по ней: по кругу и вокруг. – Да… Правда и с небольшим же все же уточнением: он – от меня, а я – из этого… да и того уже, наверное… мира. Смешно и… страшно!

**

…А ведь хотела же быть… донором. Я! Хотела же уже и повзрослеть… пойти сдавать кровь… Ангел же все-таки! Мученик… Чтобы лишь только спасать… да и не только же внешне… но и внутренне. Полноценно! Даже ведь еще хотела… и где-то между… стать и донором… органов! Почки и… легкого. Я же вполне бы могла прожить и с одним экземпляром того… да и другого. Опять же ведь, без «или». Пусть и недолго же, правда, но… Какая разница, если возрождаешься? Снова и… снова… Перерождаешься! Зато и… счастливо! Как тот же самый мотылек: «…мало да без тоски…». Ведь и ничто так не радует по-настоящему, как подаренная кому-то жизнь… Да и тем более в вечности, где каждый миг… такой и не такой… на вес ведь… золото! Я бы даже, знаешь, и сердце отдала… Вот не думая! Но и понимая же в то же самое время, что тому же… ребенку… оно нужнее и… важнее. Подарила бы. Да! Но… не теперь…

****

– Ведь и все, что теперь… сейчас содержит мой организм – несет в себе частицу… меня. И моей жизни! Частицу того… кхм… этого… самого.

**

…Казалось бы… А ведь пару лет назад я бы и не задумалась о том, что счастья… так порой буквально и бьющего ключом… вдруг не станет. Не станет и… бить. А ключ останется! Только разводной… И будет продолжать… но уже и по-своему… бить. Да уже и не из меня… а просто меня и… извне! Да уж… Хотя и если бы мне только сказали такое и тогда еще, на тот же момент – я бы рассмеялась этим… людям… в лицо. Тогда! Тогда… да. Но… не сейчас…

****

– Ведь сейчас же я уже и осознаю всю степень ответственности за каждый принятый доселе мною шаг… За каждое и принятое мною решение… За каждую мысль… И за каждое же слово… И с уверенностью могу сказать, что: «никогда не стану донором». Никаким! Никогда и не буду тем, кто подарит жизнь действительно больному… Потому что в этом… нет уже и никакого смысла! Он и так ведь уже обречен… И без меня! А иметь еще и мою часть в себе… при всем же и том… сродни же и… самоубийству. Хотя вроде бы, да, та же смерть… Ан нет! Ведь и то и там, без меня, он умрет от и за себя. А то и тут, со мной, из-за и за меня. Как бы дважды и… еще раз. А ему это надо? Нет. Уж пусть лучше кто-то другой подарит реальный шанс на счастье, чем я и подарю нереальный шанс на боль!

**

…Это же прям как и в той песне: «Я буду словом боль. Тебе досталось испытай»…

****

– Вот и… все же что угодно… вот просто все… но и только же лишь не это! Пусть считают эгоисткой… Пусть считают и самовлюбленной, да, неспособной ведь и любить кого-то, кроме себя… Неспособной посочувствовать, пожалеть и посострадать чужому горю… Я приму это… как и раньше… с высоко же поднятой головой и… опущенным носом. В здравом уме и… при твердой же памяти. С чистым разумом… и грязным сердцем. При ясном сознании… и в пасмурном же подсознании. И буду… жить с этим. Да! Буду жить… и с порицанием же общества. А будто же я и как-то по-другому раньше жила!

**

…Ведь и при этом же еще… я буду знать. Буду знать, что не испортила чужую жизнь – своим же никому не нужным существованием! Буду и радоваться тому, что такой, как я больше нет… И никогда же не будет! Она просто не возродится… И не переродится! Не такая… Не такой… Да и неподготовленным же заранее моя жизнь тоже и уж точно не понравится… И не пригодится. Стоит ли она… и тогда… еще и новых жертв? Нас и так ведь с каждым разом становится немного… все меньше и меньше… и ни разу же ведь не больше… хоть и при всех же тех равновесии и балансе… разве что и количественно… и то ведь далеко не факт… а уж и тем более качественно… на этой песчинке Млечного Пути. К чему же еще при этом и лишние риски, как и траты, правда? Ни-к-че-му…

Глава 9

****

Вернувшись к себе домой сам не свой и зайдя в свою же квартиру, казалось уже даже и не на пределе собственных сил, а и именно жизни, Александр громко хлопнул за собой черной стальной входной дверью, не столько и для придания звучности самому же своему приходу, ей и ее же косяку, как и созвучности им всем, стен и потолка с полом, сколько и для того, чтобы более-менее прийти уже в себя и вернуться в строй, в свое прежнее русло. Но и только же еще больше ухудшил свое же неположение, прибавив к общему же жужжащему эхо-вакууму мыслей частный громогласный колокольный звон. Влетевший в его уши лишь только поначалу трелью небольших колокольчиков, а уже после – набатом большого колокола. Одного. И небесного же, не иначе. И если же к чему-то еще и взывающего, то точно не к пробежке по травянистому полю с цветами и росой. А к тому, чтобы со здравия уже перейти в упокой. И если не как максимум же провалиться сквозь землю, то уж и как минимум привалиться на ту самую дверь и попытаться слиться с ней. Обратясь между делом еще и своим серым мутным взглядом к потолку, растормошив при этом и обеими своими руками короткие русые пряди. И так же уже почти утерявшие укладку «носа корабля», а теперь и совсем же погибнув меж черным небом-потолком и такой же землей-полом. И, как назло же, еще и черным шкафом! Да и сами же белые стены, чего уж там, не спасали, нескромно и не намекая на главенство же только лишь и определенного цвета здесь. Да и не только здесь – везде и по всем же на момент. По крайней мере, и ему так казалось. Как и то, что кто-то явно специально забрал все белые полосы из его и его же семьи жизни. Как и из семей, так или иначе связанных с ним и подчиняющихся же ему. Собственно, как и от одной из которых он именно таким и сейчас же сюда вернулся. Дошел, да, доплелся, а будет и еще точнее сказать – дополз и вполз. Так и не отойдя же еще пока от двери. Трясясь уже, и не как ранее же еще только подтрясывая, всей душой. И изнутри. И всем телом же еще и снаружи.

Но и кто же мог и действительно знал, что его желание узнать правду и поговорить с Розой лично обернется таким хаосом и такой же катастрофой! Для его же и все же еще существующего пусть уже и не живущего прекрасного мира из грез. Что-то из разряда же тех же самых розовых очков Ника. И пусть же не впервые он не верил своему среднему сыну, отдавая предпочтение не другим, а изначально же проверке, как и уж точно перед самим же доверием, но точно впервые же настолько сильно, чтобы пойти и самому убедиться: либо в его правоте, либо во вранье. Даже в той же гиперболизации, как говорил тот же все Никита. И сокрушался же сейчас как никогда на этот счет, да как и любой родитель. Должный же вроде как не только верить, но и доверять пусть и авансом, пусть неоправданно и зря, что и станет известно же, конечно, только после, либо и не зря и вполне оправданно. Но! Априори. Верить и доверять. Как и надеяться на лучшее, собственно. И сокрушился же ведь еще больше, когда увидел все и своими глазами. Все, чему не верил. Да и не только же это. Но и когда не верить не только разумом, но и сердцем было уже просто невозможно, ведь тогда – изменять своим же глазам. Которым, в свою же очередь, не верить было бы уже просто нереально. Ведь если в первом случае еще можно было как-то придумать и соврать, пропустив через свою призму и под нужным себе же углом преломления, то во втором – факт. И он же – налицо. И он же был никак нерадостен. Как и мужчина же сам не рад. Но вот только и чему больше: тому, что зря сомневался и все-таки узнал, как и оправдал его в своих же неверящих отцовских глазах или тому, что увидел и по итогу? И вот она ирония – опять же своим, отцовским взглядом! Врагу ведь не пожелаешь, да и что уж там – другу самому же и свою же дочь нести со сбитым и буквально выбитым дыханием. Без сознания. И всю же в крови. В разодранной и грязной одежде. Такой же и обуви. И на своих же все руках. Неся-волоча же параллельно и себя же самого своими же уже ногами. По серому бетону ступенек. До пятого бело-зеленого этажа. Но как будто бы и вдруг же ставшего в цвет лестницы. Как и весь же подъезд. Как и весь его же мир – вокруг и внутри него. Потерявшие и утратившие враз все краски и детали – полностью. Вместе с какой-либо и мотивацией хоть к чему-то, как и в его же случае. К чему-то же и помимо. И к кому-то, кроме нее же самой. Забыл ведь о себе. И о своем же летном опыте. Пусть и незаконном – открыто. Но и при отсутствии зевак же вокруг и присутствии их же самих двоих и внутри – доставившем их бы с ветерком и к нужной же двери вмиг. Будто наступил и полный же игнор души как способности, энергии и полный же бан тела как существа и сущности! И ему просто хотелось пройти. Просто и хотелось понять, если не принять. Да и просто же вбить себе и в себя это, как оскомину: не «не надеяться на лучшее», а готовиться сразу и к худшему! Может быть, даже и чуть чаще готовиться, чем и надеяться. Всегда и везде. При всем и при всех. А в случае и с Розой – вдвойне. А то и втройне. И так же ведь поступить с тем, что: «Люди не меняются». А уж и тем более существа. И тем более же сама Роза. И пусть он и не особо надеялся на что-то другое и иное, как и надеялся же вовсе, чтобы теперь и так обнадеживаться-огорчаться. Но! Думал же, а где-то и представлял, как и все, наверное, что: «все-таки же истинно белого, как и такого же черного не бывает». А если и да, то и ненадолго же все равно. На что же тогда равновесие и баланс? Но как и в любом правиле, в этом тоже было свое исключение – и это была она. Во всей же своей-ее не красе.

Слабо хоть уже и помня, да и как и в том же самом моменте стараясь так же и сейчас особо уже не вспоминать, как и по возможности еще параллельно не акцентировать такого же внимание и не дотошничать излишне и не вновь, он все же еще видел это все перед собой. Как преодолел эту высоту – будто и не заканчивающийся подъем вверх, вместе же и с неизмеримой длиной пути. Как искал ключи в рюкзаке Софии, почти спавшем с ее правого плеча и повисшем над полом, но отчего-то же еще и рябящем, как назло и в этот же самый момент, желтым, белым и розовым цветами похлеще и новогодней елки, с никак не оттеняющим же и не успокаивающим сейчас совсем черным цветом в ткани и коже. Как все-таки нашел их в левом маленьком кармане спереди и открыл бордовую железную дверь, тут же прибирая их обратно. Как внес Софию на второй этаж и занес в ее же комнату. Как уложил ее на кровать, а рюкзак скинул рядом, но и не стал укрывать зеленым ворсистым пледом, как и раздевать чтобы промыть и продезинфицировать раны. Не потому, что и брезговал – не желая пачкать себя и все вокруг ею же самой. А потому, что не решился. Одно же дело – ребенок, которым она когда-то была. И то же ведь еще и там – со своими же уже ограничениями и не только как: не по родству и доверенности. Другое же дело – девушка, которой сейчас и являлась. И пусть же и все еще в виде ребенка, которым она для него еще тогда оставалась и сейчас же осталась. Но уже ведь и не была им для себя: уже и сама прекрасно имея представление о том, что можно и нельзя в отношении себя же от себя и других – не только же и в разрезе личного пространства, как и зоны комфорта. Ну а ему же хватило и этого, как и того, что он увидел – синяки и кровоточащие раны: те, что уже проглянули через прорывы-порезы в одежде и обуви и те, что только намеревались. И вот если это еще можно было как-то и быстро пролистать, как и отпустить-опустить, забывая и почти же что уже не помня, чтобы только вновь не вернуться, но уже и принципиально и не за Софией, не сразу, ей же и себе во благо, в разрезе же все того же просто и самоубийства, то вот то, что он помнил и запомнил хорошо и специально, чтобы именно уже и подняться если что, а не спуститься, нет – запах! Так он ощутил его и ее же саму в Софии, Розу, что как и говорил же ему ранее сам Влад – сверил часы до секунды.

Прокрутив же вновь события случившегося как кинопленку на повторе и несколько же раз в голове и перед своими же глазами, Александр все же нашел в себе силы оторвать их, пусть пока только и их от потолка, коль и не себя же пока и от двери и метнул сразу же их хмурым взглядом в сторону гостиной. В какой-то же уже надежде, не могла же она в конце-то концов вся и разом умереть, так еще же и последней, вера ведь и любовь все еще оставались в нем и перед ней, как и сама же София, и хоть так отвлечься, увидев, если и не услышав хотя бы одно движение и хоть и кого-нибудь уже из вечной троицы. А дома были все – он знал это еще же до того как и вне квартиры. Будучи осведомленным об этом заранее и по их же общему положительному отклику на его же вопрос о местонахождении и желание поговорить всем вместе из той же все переписки. Без какого-либо подтекста, как и принципиального требования устроить сбор и разбор полетов, чтобы разговор вдруг и раньше же времени не вышел из берегов «с глазу на глаз» на плоскость же «мессенджер». Предупредил же их и сам, что скоро будет. И теперь же вот уже и чувствовал их, находясь внутри квартиры, как и их же это общее смешение и смешанность, невроз в энергетиках, сконцентрировавшихся в одном месте, в одно время – в гостиной. Вместе же и с полной тишиной и просто гробовым молчанием, накаливающими и утяжеляющими то самое первое напряжение своим и вторым – с каждым ответно же отсутствующим действием мужчины, будто и отзеркаливая тем самым его, но и на деле – ожидая просто новый ход от него, чтобы ответить тем же. И он наконец-то сделал его! Как и шаг от двери к шкафу, расстегивая по пути свое светло-бежевое длинное пальто, периодически лишь стопорясь и долго вынимая пуговицы из их «гнезд». И пусть они были и достаточно большими. Но и руки его все еще тряслись и продолжали же трястись так, что количество и качество пластика явно уступало тем же параметрам вибрации тела снаружи, как и сердечного ритма внутри, готового уже, как и само же сердце от одной же колибри перейти к двум, а там и к их же уже общим семейкам, желающим выбраться наружу прямо здесь и сейчас. Но и все-таки справившись с этим пусть и спустя некоторое же время, чуть и большее же, чем обычно и требовалось же на это, он все же снял с себя верхнюю одежду и, не повесив ее на этот раз в шкаф, как и на ее-его же место – одну из светло-коричневых деревянных вешалок, запихнул ее в черный мусорный мешок, что был до этого в рулоне и в одном из небольших ящиков под сумками для кремов для обуви, щеток, электрических сушилок, стелек, ложек, шнурков и прочего такого, для выброса старых и изношенных донельзя вещей. Под которыми еще стояли два больших бело-прозрачных пластиковых ящика для химчистки одежды и обуви отдельно и соответственно. И пока же еще видел их сейчас перед собой и помнил – вытащил их к входной двери вместе с мешком, чтобы уже завтра выкинуть то, что уже нельзя никак спасти и отдать службе чистки то, что еще как-то и можно. И уже окончательно теперь закрыв шкаф, отошел к обувнице, где уже и чуть быстрее избавился от темно-бежевых укороченных кожаных сапог, благо и они были на небольших не искусственных молниях. И тут же убрал их с прохода на верхнюю свою полку этой же самой тумбы из темного дерева. И только же собирался уже от нее отстраниться, как вновь замер и подвис на месте, зависнув тем самым еще и у нее, уперевшись руками в ее дерево до его, как и ее хруста и скрипа своих же пальцев, и вновь вымученно прикрыл глаза, глубоко вздохнув. Затем так же глубоко выдохнул и сомкнул веки между собой еще сильнее – до цветных и пульсирующих кругов под ними и перед глазами. Вновь повторил это дыхательное упражнение не единожды. И ко всему же еще прочему – сдавил свою переносицу пальцами правой рукой, кончиками их накрывая еще и сами веки. Сдавливая и вдавливая их таким образом вдвойне сильнее, а еще же и к самому носу придавливая их – и втройне. После чего еще и ударил своей до этого свободно висящей по шву левой рукой по этой же самой тумбе со всей дури и развернулся к ней наконец спиной. Как и к зеркалу над ней, что не пострадало только волею случая. Да и само направление, как и угол удара, приложения и попадания были явно скошены и хоть и не дали того самого результата, успокоения, которого бы так ему сейчас хотелось, но ведь и сильно же вредить обустройству, как и самому помещению параллельно, желания у него никакого не было. Вот и пришлось же поэтому обойтись малой кровью. Ему! И ведь стоило только вновь вспомнить об этом, как и о той, у кого ее было явно же и никак не мало, а даже ведь еще и показалось что и чуть больше, чем и всегда, как еще и сцепив-стиснув зубы до их хруста Александр мотнул несколько раз головой, отбиваясь от этого, как и от невольного же параллельного сравнения себя с Розой. Но и где вот только и он умеет и может выбирать, расставляя верно, как и ему же во всяком случае казалось и так же ведь и не кажется до сих пор, приоритеты, и где она – и совершенно не парится по этому поводу. Но от чего-то же и оба при максимальном же таком различии все равно приходят к одному и тому же минимальному сходству-итогу: мебель и аксессуары – жалко. Хоть и с одним, но и все же немаловажным уточнением: он из-за этого на других, живых и в этом же самом своем помещении находясь, как и в вопросе и разрезе не переключается, не ищет таким образом альтернативы и компромисса, а она же – да. И, как все же еще было и есть же на нем самом видно, весьма и весьма с удовольствием!

И вновь же опустив руки, как и голову вниз, вместе с открывшимся, но и так же все пустым взглядом и тут же спустившимся по телу и всему же внешнему виду, слегка лишь зацепив и внутри же душу, он поджал губы и как-то горестно, почти обреченно простонал-прорычал – его белая длинная футболка поверх синих свободных джинс и с ними же вместе была вся в мелких каплях пусть уже и высохшей, но и вместе же с тем еще и въевшейся крови. Когда же и само пальто, что было до поверх этого и своевременно же уже отправилось в утиль, было в ее же уже и что ни на есть пятнах – полноценных и больших, а где-то еще же ко всему и размазанных, делая себя же тем самым еще больше и, как в ужастиках, будто подстраиваясь таким образом еще и под отпечатки же кровавых ладоней и пальцев на стеклах и как в его же и одновременно не его же случае, как и на кого посмотреть еще и стенах, потолке и полу. Проведя же тут же по тканям руками снизу вверх и сверху вниз несколько раз, как в бреду и без как – еще же пребывая в нем и так нормально же из него и не выйдя, желая то ли еще это все и сразу с себя убрать, а то ли еще и уже вновь ощутить, Александр и правда снова почувствовал это самое же липкое, одновременно и склизкое ощущение на своих ладонях и пальцах. И это же еще при условии, что руки-то он помыл и еще же у Розы! А будто бы и нет. И будто бы снова вернулся в тот и свой же собственный ало-кровавый ад с металлическим привкусом на языке и с прохладно-теплым вкусом жизни Софии в душе.

А ведь он еще и не бежал, не летел и не скрывался, идя и к себе уже домой. Идя! Ведь как и в случае со ступеньками и в не ее доме – он вновь же и шел. Вбивал себя под стук и ритм и выбивал же одновременно все это из себя. Да и не только же все это, но и самого же себя – старого себя. И со своими еще, теми, ошибками. Шел как и по своим же все граблям, считая: свист за свистом, удар за ударом. Наказывая себя таким образом и раз же от разу, снова и снова: «Понимал – принимал – признавал, признавал – принимал – понимал». И снова ударял. И снова же ударялся. Пока не дойдет. Пока и не выбьется внутри черепной коробки черным по белому и меж красного же! Да. Из тех самых двух типов нелюдей, кто вечно ноет на и за других, бьющих его, и топит себя же самого в этом и кто бьет себя, но и топит же при этом в этом же самом других и за себя – он всегда был вторым и одновременно же первым. Да, самоуничтожался. Да, самобичевался. Но и какое-то ведь время – не все. И потом же все-таки вставал и шел. Сломленный, но не сломанный. Поверженный, но не убитый. Сильный, но и пусть же от слабости! В этом же она, как и в этом же – весь он. Как и в том, что вот сейчас пусть он и один. Но он и перебродит сам это и в себе. Утонет. Дойдет до дна. Соберет все, что его тянуло и утянуло. Выкинет или ответно утопит. А лучше сожжет и развеет. Вместе и с этим же днем. С собой же самим еще заодно. Очистит и очистится, переродившись. Оттолкнется. Всплывет. И только после всего этого выйдет ко всем и даст жару уже им или с ними же.

Приложив обе ладони к лицу, на что неприятно и впервые же отозвались скрипом и звоном его разномастные фенечки и браслет, сцепившись прямо-таки и в неравном бою, будто бы и переругавшись и разругавшись же окончательно по вере и азарту, религии и вселенной, творчеству и балансу, искусству и равновесию, хоть и будучи же разделенными лишь бусинами и нитями, но и все-таки, как решили же, видимо, и сами они – и сплелись еще и с концами в моток, гнездо и какое-то даже подобие змеиного гнезда, и на что же уже и он сам только еще раз вздохнул и выдохнул с усмешкой о том, что хоть и шею же не тронули и о своевременности же иронии: «змея змее все же рознь». Но и кто же знал, что такая и настолько? Продлив, и пусть же лишь совсем еще немного, таким образом момент единения и уединения с собой в молчании и тишине, он все-таки собрался, оторвал руки от лица, отлип и сам от тумбы и прошел в гостиную, а скорее даже и вновь же вполз, прошествовав к камину таким незатейливым, почти что и спокойным и даже тихим шагом по черно-белому ковру. В общей же тишине помещения. И под двумя безумно изумленными взглядами, сообща же – будто и под солнечными лучами в отражении морской глади. А затем и просто упал на черный кожаный диван, откидываясь сразу после своей спиной и головой на его уже спинку. Подле уже по-настоящему спокойного, да и что еще можно было сказать о Владе, разве что: как и ничего и никого не замечающего более. Но и скорее же: ничему и никому более не удивляющегося. И слегка же еще подпрыгнувшего на пружинах, но и лишь из-за новой тяжести как и нового же веса, возникшей рядом с ним. Где он и так же непринужденно лишь повел своей правой бровью и мельком бросил прищуренный взгляд, осмотрев отца на предмет его повреждений. В ту же секунду, неожиданно даже и для себя, вдруг и почти что дернувшись в его сторону, отметив же сначала на вид, а не на запах кровавые пятна и их разводы на его одежде. Но и тут же практически поняв, как и учуяв же, и пусть чуть позже, но и все же и уже на запах, что они не его, как и кого же именно, остался на месте. Выжидая же теперь и уже как и самая настоящая змея в кустах, когда же будет та самая часть, где он был прав из уст отца, а из разинутых ртов позади него сидящих, что и так же, как и он сам, не просидели мимо такого эпика – как и красное на белом, а точнее даже и белое на красном, так еще же наверняка и поседели если и не внешне, то внутренне, наконец прольется и хоть что-то же адекватное, если уж и не прощения-за-не-веру-вопрошающее, но и кроме все того же тяжелого дыхания и какого-то утробного предупреждающего рычания, будучи пока же, и пусть и не в таком же, как и он сам, но и состоянии ожидания объяснений и пояснений. Но и уже так же ведь, как и он сам, никто из них не хотел спрашивать об этом первым и раньше времени, чтобы не травить его тело и не бередить же так же лишний раз душу. Ну и дождались. Все же трое. Поток букв из него последовал практически же и незамедлительно и без остановки, разрушив тут же тишину, молчание и обрушив же что-то еще кроме и в каждом же из них – свое и отдельно:

– Роза спустила Софию с лестницы. Но и это же скорее – для красивого и красного словца. Ведь там она была не одна – лестница. Да как, собственно, и ступенька же в ней. С лестничным же пролетом и этажом. Благо же еще, что подъезд и дом – один.

– Какого?!.. – Встрепенулся сразу и первым Никита, почти же что и задохнувшись от возмущения с кисло-сладким привкусом и почти что молочно-пенным вкусом. С розовыми лепестками роз же на поверхности. Да еще и так, будто бы и неожиданно погрузился в ванну с пеной с головой и забыв же при этом задержать дыхание. Но зато не забыв и с трубкой и очками для плавания и ныряния. «Юный дайвер». Решил же поэкспериментировать и проверить снаряжение до непосредственного же своего погружения и в домашних условиях. И на свою же все голову. Ведь и как только вода попала в очки, глаза и нос, а лепестки же соответственно и в единственное на момент открытое дыхало – все полетело по одному лишь сценарию. Но и как опять-таки зато – не полетел же следом и сам парень, вовремя придержав и задержав руки за столом из темного же дерева, не отрываясь же все это время и до от набора текста на клавиатуре своего же ноутбука, который и тут же закрыл, громко хлопнув крышкой, и отодвинул его от себя как и от греха подальше. Руками же все еще продолжая держаться за стол.

Следом за ним и от дел, но уже и куда более спокойно и в сравнении, хоть и с небольшим все же и уже своим напрягом оторвался и сидевший, как и сидящий же все это время по правую же руку и сторону от него Егор. Закрыв так же и за ним же свою толстую серую тетрадь с мелкими синими записями от руки меж таких же мелких голубых клеток на белых листах, оставляя внутри нее синюю же шариковую ручку. И сразу же водружая поверх нее свой же серый телефон в красном матовом чехле, заблокировав его на заметках.

Оба же парня уже почти что приготовились к спокойному вечеру, если уж еще и не ко сну да и в принципе. Никита, сам того не ведая и не сговариваясь, уважил саму же Софию по части всего же белого – длинных спортивных свободных штанов и широкой футболки. Егор же, если что и признавал в этом всем, в своем укладе, так это черный цвет – и дань гостиной так же сообща и таким же вот образом была отдана почти что с лихвой. Но спокойствие, увы и ах, им только же еще снилось и должно было когда-то там и не в этой же жизни-смерти присниться, как и сам же и хоть какой-то уже сон. Ведь и как раз чего нельзя было сказать о Владе. Который хоть и сейчас был чем-то средним между ними, той же самой золотой серединой – и во всем же сером: что снаружи, да что и внутри. Будучи же еще и не только с меланхоличным выражением лица на теле и внешне, но и души – и внутренне. Но и ничем же себя еще при этом не выдавал как в общем, так и в частности. Да и в принципе! И чем же только еще больше провоцировал всех и на себя. Буквально же и переводя весь огонь таким образом. Но и был ведь этому совершенно не против. Во всех же смыслах. И, оставив опять все при себе, как и свое же замолчанное, но и такое громкое «я же говорил», поставил с черного же пластикового джойстика игру на плазме на паузу, подтянул-подкатил стеклянный передвижной двухъярусный столик на черных пластиковых колесиках к себе, изъял со второй полки, выудив и среди остальных алкогольно-чистых и алкогольно-кровавых напитков, початую уже стеклянную бутылку с ромом и вместе же с ней и все так же молча удалился на кухню.

– Ксан, я… я же проводил ее до дома…

– А надо было – в. В дом. Так еще же и в квартиру! – Рявкнул мужчина, делая особый выделяющий акцент на предлоге, но и тут же прикусил язык, поняв, что сорвался не на того. И вообще же – зря сорвался, да еще и с таким жаром и по сухому. Слепя же им уже почти что не только себя, но и всех окружающих. А ведь только же что это и сам проработал. Видать же, что нет. Да и не все. Как и нужно же было – со всеми. И выдавив воздух сквозь плотно сомкнутые зубы, он так же плотно сжал губы и, спрятав лицо вновь же в ладонях, уже куда спокойнее проговорил. – Прости, Ник. Я…

– Да и кто б ему дал только! – Хмыкнул Влад, вернувшись из кухни с бокалом-тюльпаном на короткой ножке, заполненным на две трети янтарной жидкостью с тремя небольшими квадратными кубиками льда. Неся же за собой еще и фронт свободы мяты и покоя лаванды с шалфеем. И передал все это и еще немного больше мужчине под его же благодарный кивок. Тут же прибирая бутылку обратно в стол. – Полетел бы… так же. Хоть уже и, правда, через окно… Не повторяется же! – Хохотнул он, но так до конца и не докинул же в этот раз свой развеселый взгляд до дивана, сцепившись им на полпути с хмурым и прямо-таки злым же темно-синим. – И да, Егор, знаю не понаслышке… Не перетруждай себя своими же подколами в сторону меня! Лучше скажи – как тебе: «В сказке ложь, да в ней намек»?

– Ты – не мо́лодец! – Ядовито выплюнул блондин, цедя неотрывно парня напротив еще более потемневшим взглядом. На что тот же лишь только еще больше ухмыльнулся. И, в который же раз сравнив этот и как реакцию же его на него же самого хвойно-маслянистый всплеск с прошлым же и на Софию, только еще раз убедился в правильности своих и тех же еще мыслей. Тут ведь и с ним куда больше горячности и кислоты. Какой-то же и кислости, кислотности. Когда же и там и с ней была только приторность, терпкость и температура тела. Ни больше ни меньше. И там же еще он и не кусал, он именно прикусывал. Почти что и лечил, излечивал и залечивал. Но вот и только же лишь осталось понять: «кого же из них самих и двоих первостепеннее?». – Но… да… тебе урок! Не творил бы херни вначале… чтоб покрошить и раскрошить наше же как в общем и мое же как в частности доверие… мы бы до этого момента не ждали – когда Роза и, сама того не ведая, подтвердит действиями свои… и твои же ко всему… слова! Но и кстати… о ней же и сейчас… точнее и со вчера же на сегодня… и уже как о и самой настоящей же хуйне…

– Ой, даже и не начинай… – всплеснул обреченно руками рыжий. – Нет! Ты меня с собой и в эту же вновь одну упряжку опять не запряжешь – мне и одной же и прошлой… как и лямки… хватило за глаза, чтоб еще же и теперь… и снова… так еще же и бурлаком. Да и за так!

– Из-за тебя же это… и пусть же не все… – смилостивился хоть немного и в этом Егор, но так стали же из голоса и не убрал, как и из своих глаз, ставших уже куда более темно-серыми, чем и синими, – …может, ты и впрямь… и в этот же конкретный раз… вдруг и действительно не причина… а всего лишь и связь… но ведь и для этого же самого следствия… Не было, не было и вот опять, да? И снова!

– Хочешь сказать, что Роза бы не смогла и какую-то другую… причуду, как и ниточку… да и целую же веревку для этого найти… придумать и про себя… помимо и меня же… только чтобы София вновь потянулась сама за ней… вдруг… и выбрать… и потянула же еще и ее на себя, чтобы наконец-то выбраться… а та бы, в свою очередь, и в это же самое время могла бы ее взять и ей же самой еще ее и задушить? Без лосьона. Без одежды из кожи… Зато и с молчащими овцами и грызущимися между собой волками, что в своих шкурах, что и нет как всегда! Спорим, вообще, что и я ей до конца тоже не был? Как и наверняка же и само выполненное задание Софией. Хотя… там и не выполненное тоже бы ее вряд ли и хоть как-то бы смилостивило… но и я же все еще вангую по шипам – которых сколько еще было со вчера, столько и осталось на сегодня! Нашла же просто к чему привязаться и придраться. Просто… Как и она же сама… сложная! Как и ты же сам и сейчас… Да и всегда! Все-таки у вас с ней куда больше общего, чем я думал… – скривился Влад и тут же в удивлении на месте подпрыгнул, услышав как и в этот же самый момент Александр подавился и закашлялся. Но и так же сразу же среагировал и, подскочив к нему в момент, постучал его по спине так, что буквально и в ладошки же с ней сыграл за то, что так и не сумел же до этого отобрать у него самого бокал, в который тот вцепился мертвой хваткой со словами: «Пользуйтесь и не благодарите… пока же я еще жив… с ним… и молчу! Но и как только же я его в три глотка уговорю… а это уже будет очень скоро… я вернусь… и обоим за эту же очередную перепалку… на пустом и лобном… по навтыкаю». – Да-да… Конечно! Пока ты его лишь только и в три горла уговариваешь. Как заменишь количество качеством, как Роза, тогда и точно же поговорим об этом… да и отхватим же за правду от тебя же… правда, Егорка? У тебя же ведь в отличие от него и с ней же – различие настоящее и правильное всего лишь одно… и только же в том, что она физический урод, а ты моральный! И что ее еще можно могилой исправить… после кремации и наживую… залив и после всего же и сразу еще и бетоном… и сбросив же этот самый кусок… на самое дно Марианской впадины… нет ее же и нет проблем… нечего и исправлять… а тебя – нет. Тебя ничто и никто не исправит… кроме и тебя же самого! Но ведь и опять-таки…

– Зат-кнись! Я…

– Не-не-не… Погоди! – Перебил почти сразу же блондина рыжий и сделал вид: будто бы и к чему-то, а там и к кому-то прислушивается, так еще же и что-то слышит. – Я что же сейчас… не ослышался? Нет… И все же ведь – как и в прошлый же раз! Все же и услышал… заботу о ней. И от тебя! Так еще и продолжаю же до сих пор ее… и уже без тебя… слышать! И да, конечно, пусть все же… и как прежде… и в твоем же все лишь таком… исключительном… исключенном и специфическом… ключе – через ненависть же ко мне. Но и все-таки! Если же только так мы и к чему-то же большему с тобой… и к ней же самой… и только же с твоей стороны… на этот же раз… и придем – то и я тоже, знаешь, готов потерпеть… Ведь и ради чего, какого… как и правильно же ранее сказал и выразился Ник… благо же!

– Да уж… – хмыкнул Егор и в той же манере еще и поаплодировал: медленно и четко. – Свинья… она и в Африке свинья. А уж и тем более здесь. И ты! Как свиньей же был – так свинтусом и остался… Ты что же вот думаешь, если я тут перед тобой крупным бисером для нее… и во имя… каждый раз не рассыпаюсь… прикрываясь же тобой и своей ненавистью же к тебе, ага… я только лишь поднимаюсь на колени от своей ненависти же к ней, таким образом же еще и ее чуть больше тебя ненавидя? Скорее уже и стою и где раньше же еще сидел на корточках, чтоб тебе только не дышалось легко и просто больше – на твоем же все лице, братец!

– Свинья? Увольте! – Деланно оскорбился Влад и надул губы, скрестив и обиженно руки на груди. – Я не для того, знаете ли, согласился терпеть… и только же уже и после же того, как и уже же терпел и натерпелся… чтобы быть и… просто свиньей – только свиньей-копилкой! И для вашего же все внутреннего душевного богатства, как и внешнего же… телесного… благополучия. И да… кстати… вот ты и попался со своей счастливой тишиной! И как же я рад… что не поехал и не приехал ни в какой и Ленинград… а именно же и остался, вернулся и от моей же собственной доброй грусти, так и еще же золотой тишины, ты ей и подзарядился!

– Ну все!..

– Ксан, тебе же все же удалось пройти в квартиру! – Влез к ним, как и в принципе и как нельзя же кстати и вовремя Никита. И пусть же не всем и именно же так показалось поначалу. Зато же и Александру, допившему уже свой напиток и отставившему бокал с оставшимся еще льдом на столик, так действительно было, ведь и так же не показалось. – Как она?

– Неплохо… и была же так пока была со мной и пока же я сам не ушел по крайней мере… ведь и я же все-таки ее нашел, как и занес в ее же комнату… Да и Розы же уже не было на момент! – Проговорил хрипло мужчина и откатил уже обратно и сам же столик от себя, как и от греха же подальше. Как сделал и сам же Ник и со своим же ноутбуком чуть ранее. Но уже и в случае же самого Александра – дабы и не повторить и в случае же чего тот же самый все недавний случай с тумбой. Ведь и здесь же, коли и так, все будет куда больнее, прямо-таки и именно же стекольнее, и разрушительнее. И сжал еще и кисти рук в один кулак перед собой, чтоб пока видеть и на всякий же случай, водрузив на него затем еще и голову, чтобы уже и чувствовать. – Что ж… полагаю… уже же можно хотя бы и сказать… что если Влад был прав и в этом… с моего же опять-таки действенного подтверждения… то и так же мог… и вполне же может еще… быть прав… если и не во всем… то и так же ведь и во многом. Как и в том же, применительно и уже, что она делает и куда уходит… Черт! – Вдруг шикнул он и вновь скрылся за руками, только уже и за их кулаком. – Это определенно… и уже… никуда не годится, ведь и катится… прямо здесь и сейчас… невесть куда. Нужно… просить Совет! Просить Сергея и… Спросить уже и их же всех – что и как нам делать дальше. Как и стоит ли вообще и что-либо… да и еще… делать? И так ведь уже взбаламутили Розу… дальше некуда! Спровоцировали же ее буквально… И пусть и отвлекли же потом на себя, но… Не может же все так и дальше продолжаться… Банально – сама же София не выдержит ее таких, а там и не редких, но и как и ни с кем же иным метких при всем же при том снятий маски!

– Ты сейчас сам противоречишь самому же себе… – только начал говорить серьезно Егор, чуть даже и подавшись вперед – для лучшей и услышимости как и тут же и вновь был перебит на эмоциях и Владом, так еще же и севшим перед мужчиной на корточки и защелкавшим перед его все еще закрытом лицом своими пальцами. – В смысле стоит ли, Ксан, ау?! Да и Егор тоже ведь прав… Ты сам-то не замечаешь, как переобуваешься в прыжке? Сначала: «Как же так и сказать Совету и что же нам делать?». Потом: «Как же так и не говорить им и нам же ничего не делать?». После чего же – практически сразу и почти же что перешагнул ту самую грань романтизации и где бы я уже сам и лично тебе бы навтыкал, если бы тот самый первый и последний шаг через нее был тобой сделан. А затем и к концу же всего твоего представления… о расчетверении личности… вдруг и вспомнил же о Софии и как на нее это все влияет… ударился и в заботу… не хуже и того же все самого Егора… Серьезно? Ксан! Ты ведь уже и который день меня крайней неприятно удивляешь… И уже даже ведь и больше… угадай же уже – кого… Егора! Ведь и он же уже… вон… исправляется… потихоньку-помаленьку, да… и все же! Но и ты… Ты! Прям и разочаровываешь же уже… Привлекли и… Прив-лек! Я! И все опять и снова же – на нее… На нее и… одну. Как ты этого еще не понимаешь? Нас, значит, под одну линейку и гребенку собрал, а ее забыл? Я так-то и сам… и один… готов за свои же поступки отвечать… и отвечу… но и только бы лишь она такой не оставалась. Не осталась… и одна и… с ней! Такой, не такой… В принципе! Да ты ведь и сам все видел… своими же глазами… как и сказал же об этом и подтвердил же все своими же нам словами… и пусть же, да, хорошо, пока и не до конца понимаешь – будучи все еще пока в стрессе и шоке, но… и хочешь так теперь ее оставить… с таким же вот бэкграундом… и там? Ей? Серьезно?! И до какого, прости меня, тогда и пришествия, м… как и она же сама… и будет так и не так летать? Пока крылья не сломает? Или пока не сломается сама? Роза же ее убьет и глазом не моргнет…

– Не убьет! – Сощурил уже и свои потемневшие серые глаза, оторвавшись от рук и смотря же теперь таким образом на парня и в упор Александр. Что и тому же в конце концов даже пришлось отвести глаза в сторону спустя какое-то время – настолько это был взгляд в душу, выдирающий ее по кускам, но и в то же ведь самое время будто и сквозь нее: не замечая никого и ничего. – Ей излишние проблемы… и уже… с Советом не нужны. Ну а если же мыслить и отвечать ее же не величинами: «хотела бы убить – убила бы сразу». А она же… она же чего-то все ждет. И что-то же все выжидает… А мы же в это самое время должны понять – что и чего именно. Или кого именно! Да и не можем же мы Софию просто так забрать, Влад! Не удостоверившись и в превышении полномочий…

– Да каких полн… Черт! – Ругнулся уже так же, как и сам же мужчина чуть ранее и сам рыжий и, взвихрив свои волосы, встал, обращаясь взглядом к другим – все еще сидящим позади и за спиной же мужчины. Но и те же были не более радушны. И пусть же уже и не менее его же самого. Но и все же еще молчали. И грузно же выдохнув на это и им, вновь вернул взгляд на русоволосого, сведя ладони в мольбе. Уже почти что и готовый, если не сам и заплакать, то и окропить же все тут своей сырой рыхленой землей к общему же печальному энергетическому спектру. – Ксан! Она же – твоя дочь… И ты должен… можешь брать ее на… передержку. И да… Это вот тот самый момент – для нее и… ее, пожалуйста! Пользуйся, блин, не благодари! Лучше ведь уже и все равно же не представится, а только лишь еще и хуже… Да! И даже пусть же мы сейчас, но и пока, знаем – с какой скоростью она трудится не покладая… рта. И всей же себя… По закону жанра, канона и… блять… даже и те же самые… кони уже ускакали… закона! Но потом… Что: потом? Суп с котом? А может, все же с кошкой? Или с котенком? Когда же все это вскроется или только начнет… и под Розу же копаться… Вряд ли она же и сдержит себя! Что уж говорить и о Софии… Любой же момент… и если не кто-то другой… то ведь и она… и может стать… как и все… посл…

– Не станет! – Рыкнул уже русоволосый и сжал руки перед собой сильнее до побеления пальцев и хруста костей в них. Что даже и Никита чуть дернулся от этого треска дерева, будто и вместе же с ударом молнии. А точнее, и с солнечной вспышкой. И лишь только же затем и с ударом луча-лазера, как и последующим же шипением-жужжанием, разрезающим это сухое, почти что и неживое, но еще и стоически же до этого и как-то выдерживающее все природные катаклизмы и мирские перипетии, древесное тело. В полной же тишине помещения. Разбиваемого изредка и разве что мерным дыханием и тихими голосами. И где же их в принципе не должно было быть. И правильно – было, а теперь вот и снова не было! – Но ответа Совета мы все-таки дождемся… Ведь и после самого же Сергея как ни крути идет все же она – Роза. Как мать… И пусть же и какая-никакая! Потом – брат Женя. И только уже затем и всех же них – я. Все карты же, как видим, пока у нее. И пока все же и так – нам нужно подумать… и продумать все до мельчайших деталей и подробностей. Вспомнить и все ее прошлые махинации… второстепенные и мелкие… и одну… большую и главную… и сопоставить! Ведь и как ты уже и сам говорил, Влад, вряд ли она и все изменила… Просто бы не смогла и… сама. Одна. И без тех же самых все… особых полномочий. Да и структура-то всегда – одна и та же. Так как и в основном же: незыблема. И пусть же она и ввела что-то и кого-то еще… вне. Может, даже кого и из тех же самых оставила… проверенные же, чай… вдвоем, а не кофе и поодиночке… временем, но так или иначе – все же останется так, как было… и всем же. По итогу. Да и я же займусь этим… как и ими же самими… сам. Вы же… – отвернувшись от Влада, но и не так, что и полностью же потеряв и утеряв к нему какой-либо и всякий уже и интерес, лишь и полубоком и чтоб видеть его тем же самым все боковым зрением, как и держать же одновременно еще все и вся под контролем, он обратился к Никите. – Никит, продолжай наблюдать за ней в университете… и по дороге же от дома до него и обратно… мало ли что! Вдруг что или кто изменится… с возвращением-то еще и Влада! Да и чтоб ей… и самой… усидеть на месте в ожидании какой и встречной подлянки или вовсе же уже и поимки? Роза не так проста… Но, и что самое же главное, и она же сама знает, что и мы сами не так просты!

– Понял. Сделаю! – Отрапортовал парень, несколько раз еще и кивнув для верности.

– А сам же Влад… – вновь бросив на рыжего серьезный взгляд, мужчина прищурился, словно что-то и обдумывая про себя какое-то время и тут же ведь спустя его продолжил, как и отпустил напрягшиеся мышцы век и сморщившегося лба, – …если хочешь, пожалуйста, наблюдай за ней в не ее квартире и в ее же комнате!

– Но… как? – Ахнули и встрепенулись же сразу и все трое. Но только и Никита – искренне и от шока, непонимания и незнания – что так можно было, а и главное законно вообще! Влад же с Егором с напускным удивлением и изумлением встретились взглядами и тут же ведь уже первый и не удержался, не сдержался и со злорадной улыбкой чуть приоткрытого рта подмигнул второму на оба глаза по очереди, получив же в ответ вот-вот готовый почернеть синий взгляд и два слова одними губами: «Только попробуй».

– Помнится… – в то же время и легкая живая улыбка тронула губы самого Александра от ностальгии по тем же еще детским, но скорее даже уже и подростковым, хотя и опять же кому и как, временам Софии, проведенным им же и с ней. Так и не заметив, все же уже и почти развернувшись, этой обоюдной братской переглядки-перепалки между его же средним и старшим сыном. Пусть и пока еще без объявления самой войны, но и с явным же уже и намерением боя. Но и так же пока лишь что: морского-земляного. Со штормом, бурей, грозовым перевалом и все же это на и над в принципе и никогда же и так не высыхающей землей. С еще и травами же и хвоей. Но и в уже трескающейся и расходящейся по швам скалистой породе. Поначалу же лишь. А и там уж: как пойдет. Либо и заметив, но и решив оставить это все так же пока и на потом. Добавив лишь от себя и в эту же самую их бочку дегтя хотя бы и немного меда. Пусть и постороннего. И с другой уже, хоть и все равно же не чужой пасеки. Но и тут же ведь снова и опять-таки, кому и как. Главное же все же, что именно: меда. Пусть и приторного еще и по себе. Да. Но и в тоже ведь время уже и соленого. Не горчащего. Соленого, – …я как-то же дал ей свой платок с гравировкой… Она же мне его сама и вернула спустя время… Это если прям вкратце-вкратце и… История же сама и вся, несмотря ни на что и на самом-то деле, большая и интересная, конечно… Не добрая и не злая… Но на то ведь и баланс с равновесием же, чтобы не отдавать никому предпочтения… Хотя я же и хотел… Очень хотел… Как и чего-то же одного и определенного для нее на тот же все еще момент и то же еще время… Собственно же, как и хочу же для нее всего этого… и еще ведь совсем немного… до сих пор. Хотеть ведь – не вредно. Вредно же как раз таки – и не хотеть. Но и как-нибудь в другой же раз полностью, хоть и лишь и от своего же лица ее вам расскажу… В общем же… И таких же чертах… Что пока же вам и следует знать из нее… На нем, платке, есть ее запах! Ее энергия и… Одним же словом… Кровь! – Тут же он скривился и замолчал, но и не только же из-за того, что так и не научился полноценно и без эмоций, как и без спойлеров же в процессе рассказывать истории и не одним-двумя словами, выдавая весь сюжет таким образом и сразу. Как и замолчали же резко и все вокруг, вновь же воззрившись на него как и ранее, забыв же в секунду и про все же то, что было между ними самими до. И пока в его же случае воспоминания накладывались друг на друга, что были годами и месяцами ранее, а что и часами, минутами назад и ему же приходилось вновь и вновь мотать головой, чтобы отгонять их. Ребята же в это самое время пытались в себе и других, переглядываясь же еще и друг с другом, осознать этот момент и себя же в нем, как и насколько та еще ситуация могла сопоставляться и резонировать с ситуацией же на сегодняшний уже момент: «одно ли это и то же или нет?». И так и не получив ответа ни в себе, ни друг в друге, они только хотели задать этот вопрос самому Александру, но были прерваны вновь и им же самим. – Соответственно… По связке же и с носителем ты сможешь легко и без дополнительного же какого-либо приглашения проникнуть в их квартиру, как и ее же уже комнату и спальню… Но и не через парад только! А если ночью – то и вообще же не через дверь.

– Ясен пень! – Усмехнулся Влад. – Больше она меня, а еще же и сама, ни на какой порог ведь не пустит. А выпустит – как два пальца… пробкой из бутылки и фанерой над Парижем!

– А где гарантии, что он будет только наблюдать? – Изогнул свою правую бровь Егор, вернувшись с прищуром и серьезно же к насущному, но и оставив же при этом заметку об истории и том же самом вопросе где-то у себя и на задворках. – И что сам же свою кровь ей не подмешает… чтоб и прям тютелька в тютельку его же легенда с самой историей уже была… прям-таки и совпала… раз уж и мы же ему почти во всем поверили? Нам же ведь самим все равно и лишь его выгораживать придется! Больше ведь и некому…

– Ну во-первых… нет. А во-вторых… смотри во-первых! – Сгримасничал рыжий и под конец же своей речи еще и вовсе же показал язык. – Мне нет резона это делать… Когда же у тебя вот… вполне же может быть и все для этого. К примеру, чтобы и самой же подушкой ее… в сон же свой перед этим погрузив… и такой же… чтобы больно не вырывалась и не кричала… снаружи… задушить, а? Ведь и вдвойне! – И еще больше ухмыльнулся, видя как сильнее заостряются черты лица напротив и совсем уж сатанеет синий взгляд. Вслед за чем еще и поза его сама меняется – из спокойно сидящей в привстающую и почти готовую к самому же прыжку-нападению. – Да и как знать… может, хоть и так наконец… и с ее же концами… тебя отпустит? С глаз долой – из сердца вон! Или как «Ромео и Джульетта»… и как просто же трагедия перешла… с «Отелло» и Дездемоной… в трагедийную пьесу! Хотя… как и там же ты опоздал – так и здесь…

Но не успел Егор подлететь к нему вплотную, а только лишь перепрыгнуть диван, как между ними встал Александр – лицом к Егору и спиной к Владу.

– Успокоились! Вы… – гневно прикрикнул он и, глянув сначала на Влада над своим правым плечом, затем и на Егора над левым, перевел полный темно-серый взгляд на последнего, – …оба. Меньше всего мне сейчас надо еще и вас двоих разнимать! – И пока же все его внимание было на блондине, рыжий как самый и что ни на есть бесстыжий продолжил подливать масла в огонь, кривляясь уже из-за спины его. Егор же в это самое время, держа лицо маской и камнем, прямо что и кирпичом так же не оставлял попыток, но уже и именно добраться до него, только и не руками, что и еще куда более палевней, ведь и все же еще на уровне глаз и в поле зрения самого мужчины, а ногами. – Так, все… Разошлись по углам! – Резкий толчок четырьмя большими черными крыльями с рваными на концах перьями со стороны же русоволосого в обе же мужские груди, вставшего будто и только что же вновь с дивана да и лицом же к камину, хоть и все так же находясь между парнями, но зато и уже как четвертая сторона перевернутого квадрата и время будто замерло. Да и так громко и звонко, что и даже Никита, не успев громко, а на данный же момент и вовсе же тихо, выдохнуть и в момент только оборванной перебранки, закрыл вновь рот двумя своими ладонями и воззрился на них, не мигая, со своей колокольни. Как-то даже уже и больше радуясь, что и сам не в эпицентре – не с ними троими, а за спиной же и мужчины. А вот они же все – были там. Что радовало его уже и чуть меньше. Как и то, что: снова. И все бы ведь ничего: кто из них и не выпускал крылья, а уж тем более и в подобные моменты да и имея же их постоянно при себе. Не петухи же – лишь силу показать! Да и сами ведь пернатые отростки были настолько натренированы, что порой могли стать неплохим щитом, лезвиями, а там и вполне же себе еще одной парой, а там и не парой, парой-тройкой лишних рук, знатно еще и окрепнув ко всему. И бить же так, что и только искры выбивать – будь то звуковой или ударной волной. Но и что же сейчас было куда интересней, пугали же и не столько сами они, как и их же позолота от концов до середины, а там и по всей же поверхности тел перьев, как и их же черные костяные рожки, пугали как раз таки и полностью черные глаза. Как и непосредственный же счет на секунды и до того, как его же собственное полуночное солнце уже не играя и припугивая, начнет именно пугать и в буквальном же смысле прорезать и резать. Не хуже и Циклопа из «Людей Икс» или «Годзиллы». И дело же тут было не в том, что его ни разу таким не видели да еще и в действии. Как раз таки и наоборот: видели. Дело было в другом – не хотели бы повторять. А уж и тем более – внутри семьи. Где бы он скорее и себя же рассек и зажарил, чем и кого бы то ни было из них. Но и, видимо же, все-таки и сейчас его наконец-таки прямо и довели. Оставалось же только еще надеяться, а там и, казалось бы, уже и молиться, что и те двое же первыми все между собой прекратят, спустив на тормоза и бросив льда на нервы, как уже делал это и сам Влад, а Александр, в свою очередь, и вторым остынет вслед же за ними и по реакции же друг друга и друг за другом они спокойно вновь сядут на диван переговоров. Этого бы по крайней мере и именно же так очень хотел сам Никита. Да и уж что там – хотел бы еще и за них, как и для, если что. Но вот только и сможет, получит ли? – Не умеете работать сообща – не будете! Будете работать по раздельности и… совсем. Егор! – Приметив, как тот вновь сделал шаг к Владу, мужчина так же вновь поднял свои крылья и уже так же по раздельности выставил их перед ними: левое – перед Егором же, никак пока не трогая им его, только огораживая и отгораживая его самого от брата и перегораживая же к тому же еще и тем самым путь, а правое – прямо-таки уже и прижал-приложил, в свою очередь, к Владу, почти что и ударив его им, но и, на самом деле, лишь закрыв его от лишних глаз, да и тем же самым еще и заткнув его ненадолго с легкого же шелеста-хлопка как бонус. – Если тебе так неймется и хочется вместе со всеми чем-то и кем-то заняться – можешь набрать Женю и пригласить их, его с его же прекрасной женой, погостить какое-то время у нас. А заодно же еще и уточнить между делом – насколько он уже, если и не еще и не, в курсе же всего этого… бедлама. Что-то же мне подсказывает… уже… что как раз таки второе и… нет. Вообще же и ни в каком курсе! Ведь и будь же все иначе – он уже был бы тут. Не говоря уже и о том, что ему и так бы уже следовало хотя бы и просто показаться… после такого-то… и пусть и весьма непродолжительного… но и все-таки же срока: отлучения от семей. Дать и знать же в конце концов: что жив, здоров… Как его же уже и своя семья! И о нас таки осведомиться: «А живы ли мы?». Все! Да и поболее же того – сама София. Его же сестра… Не поболее и вашего-нашего, конечно… Но и все же! С Розой ведь еще живет… А ему ли и не знать – какой это р… ад! Да и не лишние же силы нам как всегда не помешают. Пусть и будучи пока только впрок.

И стоило только Александру закончить свою тираду и покинуть гостиную, поднявшись так же быстро и на второй этаж к себе же в комнату со сложенными-спрятанными уже крыльями и вернувшимся цветом глаз, чтобы наконец переодеться и избавиться от своей одежды, как и парни действительно воспользовавшись его советом-требованием, разошлись по сторонам. Но и так, чтобы не терять пока друг друга из виду.

– И как, однако, вы хорошо спелись… даже еще и не зная друг от друга об этом! – Хмыкнул Егор, стараясь не повышать голос, но и не говорить при этом в одной тональности, явно же и уже проигрывая и в том и в ином – его же собственная энергия со шквалистым ветром и накренившимися хвойными выдала это сразу, как и его же собственную шаткость и неустойчивость с потрохами. – Тоже ведь ему ничего не сказала… Ну да… ха… ведь… как и, собственно, он же сам и… ей! Ничего не напоминает… уже? И где ж вас только таких гордых собирают, м?!

– Уверен, что именно мне и тебе сейчас стоит рассказать: «Как получаются и откуда берутся дети»? – Изогнул свою праву бровь в удивлении, и в то же время в насмешке поджав левую Влад. Придерживаясь все того же тихого, но и как вовсе же и не неэмоционального голоса. Пластая же еще между делом и свою мяту по воздуху, стараясь и ей высвободить только нужное из всей же той бури напротив. – Думаю… малышка-Софишка… сама скажет и расскажет тебе об этом… поболее. Хотя… к чему еще и теория, когда есть… и уже… практика, да?

– Ты вновь… и сам же первым… нарываешься…

– А ты палишься! Но я же тебе сам за и об этом и первым ничего не говорю… – в тон же его шипению и в унисон ответил рыжий, оскалившись от ощущения хвойного сахара на языке и легкой смолы с ее же маслянистостью в гортани – по тонкому льду же уже оба ходят. – Что? Все не можешь понять и принять моих намерений? Так, может, уже и на Софии и Жене понятней станет! Вот… как ты думаешь… что бы он первым делом сделал, узнай он: что Роза делает с ней и как нагло прет против договоренности, повторяя себя же саму из прошлого?

– Он бы… нарушил сам эту самую же договоренность и…

– …убил бы ее! Верно? – И янтарные глаза Влада тут же засветились явным же и одобрением, будто бы и поглощая, но на деле же и обмениваясь светом с блестящей синевой вдумчивости и осознанности напротив. – Пусть и не сразу же, конечно. Выдав ей еще… и перед этим же… все как на духу. Где она и вообще же еще посмела… и осмелилась же сама… так и после же еще всего… выдать же это… да так еще и Софии! А там, может даже еще и в двойном, а то и тройном экземпляре… Ну… так… на всякий… и пожарный же… случай. Про запас! Но и за все же ведь ее и сразу… За плохое… И еще раз плохое… И еще раз… И еще… И… вот только потом бы ее и убил… так или иначе. Не простил бы все это и себе же… да и в собственных же глазах сестры… и в первую же очередь… просто! Ведь и как верно сказал же и чуть ранее сам Ксандер: «пусть мы все и равны, но ему же самому и уже мы никакая не ровня». Он же… ровнее и перед нами же всеми… как… брат. Да и на нас же всех не так полагался… как и полагается же до сих пор… тот же и сам Сергей… согласись! И пусть, да, как и все же из нас, он знает о некоторых нюансах невозможности нахождения с ней и чуть же ранее… как и раньше… как и мотнуть же время вспять… Но. Верно же! Ведь и тут же, и при обратном бы, он попал бы сразу и в небытие. Где уже и не так же важно – за убийство или нарушение срока… А допустила бы уже это и сама же София в отношении его? Простила бы так же и себе же в ответ? Нет! И ведь по всем же таким и не вопросам всегда: нет. Как и с Полиной и… их семьей. Как и с… нами. Да и со всеми! Ну, может, только… кроме Розы. Опять же! Но и мы же здесь и сейчас – не о ней… И вот как ты снова думаешь: «допустил бы я подобное, но уже и с тобой, будучи на месте Софии?». Не беря и в расчет то мое… вранье-утаивание или привод тебя в себя экстерном… Такая ведь себе была идея… уже и я же соглашусь и согласен. Но думал, будет лучше… А вышло же все: как-то и… хуже. Хотелось же как лучше, а получилось… Но хотя бы ведь и не убил – и то ведь хорошо! Ни я тебя, ни ты меня… А это значит… могло бы быть и еще хуже! Но и благо же опять же, теперь и я же сам здесь… И кто начал – тот все и закончит… Как ты же сам уже и говорил… Как ты и хотел же, желал… и хочешь и желаешь же до сих пор этого, собственно. И пусть и не в те же уже, правда, и сроки… Но и хоть… в какие-то уже! И уже ведь опять же, зато и со мной. Где и я же уже не трус. Не боюсь. И уколюсь…

– Думаешь… я бы ее… и как он же сам… и Розу… убил?

– Ну и не Софию же… – развел руками по сторонам рыжий и тихо рассмеялся, про себя же еще и отмечая, как меняется и вовсе же почти что и стихает ветер. А заодно и как легче и свободнее стало дышать – озоном. Подумать же только, на сухую, ведь и без дождя, а такая красота – в симбиозе с его же влажной землей и травами в кулечке. И ведь они ближе же, чем кажется и кажутся себе же все равно: что вдвоем, да что и втроем. – Я что, по-твоему, полный дебил, чтобы подобные же да и не буквально и убийственные же шутки… про нее… и при тебе же самом-живом… шутить?! Не умеешь читать между строк – не берись… Но и скажи же только сразу об этом и мне… или с ней… расшифруем!

– Влад! – Одернул его гневным шепотом Егор и сам же невесело усмехнулся тому, как тяжело ругаться на пониженных-то тонах. А ведь это почти что и так же, как и плакать лежа на спине, больше ведь и наоборот – смеясь от щекочущей влаги-то в ушах.

– И хотел бы я сказать, что «не думаю, а знаю», но… Я ведь и не думаю и не знаю! Как и не думал же и не знал. Просто сделал все, что мог… чтобы этого только… ну никак… не произошло. И даже, а и тем более, если это где-то и еще только лишь планировалось! Хотя бы и потому что еще кое-что о тебе могу… и пусть и не на десятки-сотни вперед, как и ты обо мне или о ком бы то ни было… на пару-тройку-то шагов смекнуть: насколько сильно тебя… и твоя же все сокрытая эмоциональность… может разнести – только дай ей прикурить и лишний повод. Хороший или плохой… Главное, что: повод! Одна же всего лишь да и будь какая-то, но и все же ведь искра и… взрыв! – И тут же дернувшись руками, как и ногами же, вверх, почти что и прыгнув таким образом на месте, Влад затем поджал губы и, уже и опустившись полноценно с небес на землю, покачал головой. Словно бы и перетянув наконец, как и недавно же – с видом крови и ее запахом, одеяло на себя и посмотрев на себя же, как и на героя же всего этого заместо Егора, со стороны. Сразу же стало и совестно – насколько же все это было сейчас прекрасно и правильно, что и настолько же ужасно и неправильно. Ведь и так же сразу же ему вспомнился один момент из боевика, который он, как и сам же фильм пересмотрел сравнительно недавно. Где главный герой-человек и глава же спящей в этот момент семьи никак не мог решиться хотя бы и оглушить грабителя с пистолетом в своем же доме, стоя у него практически за спиной. И где он же уже и сам, как и самый же что ни на есть умный и разумный, и нечеловек же чуть ли и не прежде же всего, в этот же самый момент прокрутил же уже в своей голове и не только сто пятьсот решений этой проблемы: среди которых были и всевозможные и не пытки, как и варианты же настоящего убийства, во всех же его таких же возможных и не вариациях. Но и как только же вновь его досмотрел и так же узнал, что этот же самый взломщик был с пустым магазином и что это же все им самим придуманное и вдруг бы выполненное было бы уже не защитой, как и само-, а и действительно вредом здоровью или убийством, и что самое же главное – ни за что, ведь и по закону, тут же ведь и расстроился. Пожалел. Еще и за и себя. И не только же и потому, что в очередной же раз и тот же самый пересмотр того же самого другой результат, как и итог, резко не дал – он ведь безумец и так что так же, что и в желании все равно спасти Муфасу и Добби под девизом: «Slow mo – чушь войны. Из одного в другой – спасем миры». А еще и потому, что и если бы действительно была бы на месте человека сущность, да и даже тот самый же он, демон, то так же ведь и закон бы распространялся, как и наказание за ранение или убийство же не по закону, ну или не по списку-отчетнику о балансе и равновесии или не по судьбе и карме, как кому и угодно. Но и что чуть важнее же уже – не по Совету. И вот что-то же подобное он испытал и сейчас, как и свой же дюже удушливый шалфей с закисшим молоком и завядающей чайной розой Ника. «Идея – дрянь». Даже и он уже это понял. – От нее бы, да как и от тебя ничего бы не осталось… И именно в таком порядке – в преобладании же как уже и всегда качества над количеством! Я бы, как и Женя, да как и София, и… с тобой, не простил бы себе просто этого… Не простил бы себе – тебя! И как все-таки же вместе с этим… всем – довольно и иронично, что ты в ответ никак не можешь простить себе меня. Братство ведь братством… а мужики-то всегда были… и будут в солидарности и важнее баб. Да. Да и тем более же, ведь и таких… Которые и себе не ам, и другим, тем более, не дам! Не держат… и не отпускают. Разве что и только лишь когда прям ведь и уже не просто запахнет… и жареным. Да и ими же самими и горелыми изначально же еще… в основном! То вот тогда… да, уже и брат любимого вполне может сойти и за спасательный круг… Но и как это, увы и ах и для них же самих порой бывает, а и не для нас – круг легко и просто становится трамплином. А спаситель соответственно – убийцей. Если это, конечно, и не было еще и задолго же до понятно – со спасателем и утопающим… Но и я же себе это простил, зная свой же болевой порог… Как и зная же твой – оттого же! Где и вскрыв же ее так же легко и просто как нарыв, ты бы захлебнулся в этом… ее гное и в как и ни с чем-кем же чужой крови. Тебе это было просто не надо, Егор! Поверь мне… А измена… была лишь малой кровью в сравнении и из всего же того, что могло быть и при ином развитии сюжета… Ты ведь и так и при этом уже – закрылся и ушел в себя! Куда уж дальше, глубже и… хуже? Но и так же мы же хотя бы еще и видим тебя… Пусть и весьма и весьма периодически… Но и подбивая и выбивая же так же тебя и из твоей же зоны комфорта, как и личного пространства… – и на мгновение прервался, поймав лишь на себе скептический прищур синих глаз, хоть и без какого-то злого умысла и с вполне же себе смешливыми искорками, от чего только выдохнул и тут же вдохнул поглубже послегрозового перевала и вновь ухмыльнулся, посылая в ответ не менее спокойную лаванду с редкой мятой и шалфеем. – Я! Подбивал и выбивал… Я же и подбиваю и выбиваю. Но и не суть! Кто-то же должен был, верно? А кто же вот и еще, кроме меня? Ну… а при ином и другом раскладе, как и ты уже, наверное, и сам понял – уже и вряд ли бы тебя нашли. И пусть смысл бы, конечно, еще был и оставался как и всегда нам и как наш же – искать все еще тебя. Но вот только… и где бы ты сам в свою же очередь и находиться – его уже не видел? Зачем? Объясни… а ведь не… зачем. Просто подумай над этим… Пойми… Прими… Отпусти… И вылечи уже себя ей! Перед этим же еще, правда, не забыв и не так же вылечить ее же саму… собой. Да… Не таких же уж и девушек, прости, но… беззастенчиво и негорделиво… можно, нужно и все-таки должно… пропускать вперед и себя! И уж точно – не ногами. И вынося. Не как ведь и с теми… вон… без не и… чужими!

И обойдя так же легко и просто впечатленного и прямо-таки не на шутку удивленного Егора, особенно и его же предпоследними словами о лечении, на которых он и сам уже понял, что и конкретно так посыпался и пропалился, но и в то же время и не почувствовав какого-то негатива как от себя да так и от самого же Влада выдохнул уже и сам, себе же затем еще и усмехнувшись, как и тому же умеющему пусть и не всегда, не везде и не со всеми и лишь раз от разу без шуток и прибауток, но и разложить все и по полочкам. Хоть и зная же еще при этом, что и его же самого, как и всех же их, пусть он этого пока и не признает, закрепив же все пендели и подзатыльники уже и за другими и только лишь не за собой любимым, тоже надо было вытряхивать из зоны комфорта и личного пространства время от времени. Сам же последний, в свою очередь, и с более-менее уже спокойной душой, как и телом направился тем временем следом за Александром, но уже и к себе. Под тяжелым же, но уже и не взглядом, а вздохом со стороны Никиты, возвратившегося вновь к открытому ноутбуку и засветившемуся экрану со словами себе же под нос:

– И года не прошло – решились все-таки, как и решили же все более-менее! Как дети малые, ей дьявол…

– Заткнись! – Шикнули оба старших и все же еще в сравнении с ним же самим брата и одновременно. Но так и не встретились взглядами между собой: для одобрения или чего-то обратного. Рано же еще. Но и по крайне мере – так более и не подняли голос: ни за себя и против другого же, ни чтобы и воззвать и вызвать же уже Александра к себе, и пусть же и повторно, но и явно же для итога. Ведь и второй раз бы они его вряд ли уже утихомирили да и хоть как. Только лишь доведя все, как и его уже до того самого же конца и отпустив душу. Как ему же и не саму. Так и души же им всем, но и еще же как бонус же всех. Да и разом!

– …Ну и хоть где-то же наконец вы оба полностью совпали и сошлись! – Продолжил же так же и как ни в чем не бывало шатен, провожая теперь уже и Егора в спину и на кухню, но только теперь еще и под свой же легкий выдох.

Глава 10

****

– Знаешь, в чем твоя проблема? – Спросила сама у себя брюнетка, смотря в зеркало в полный рост своего же светло-коричневого шкафа. Но и только лишь на первый взгляд: сама у себя. На деле же спросила, как и задала же сам вопрос та, что была как раз таки и по ту сторону зеркала, при этом же еще и в нем самом, так еще и будучи же отражением. И психологи с психиатрами, как и с психотерапевтами всего мира да и всех же миров вполне бы уже и могли бы, конечно, назвать это все совершенно точно и ясно для себя и, может быть, еще и понятно для всех же остальных: «объективизацией проблем». И не просто же проблем, а и самой же Софии, что она же сама и переносила из себя в свою же оболочку, но уже и напротив и таким же вот незатейливым образом-способом решала их, так как и внутри же себя она и сама разобраться в них никак уже не могла. И пусть так же ведь еще работало и «раздвоение личности», как еще и «биполярное расстройство», но и довольно-таки часто скрытно. Здесь же и со всем этим София ничего не скрывала, и пусть же еще и как минимум, но и уже и пока же что лишь от себя, пребывая же еще так же пока не в лучшей обстановке, как и таком же окружении – практически что и всегда да и чего уж там: повсеместно. Равно как и закрываясь же, уходя и в себя от всех и всего. Но и не закрываясь и не уходя же, конечно, и от нее, как и ее же саму не закрывая и не уводя от себя и не в себя. Лишь пребывая в какой-то момент и в это же самое время на фоне собственной же жизни, не участвуя же в ней никак. А только следя и наблюдая за ней и блюдя же ее саму со стороны – будто и из партера или какого-то другого балкона, но и все еще театра. Как и сейчас же все, к примеру. Когда она просто и сразу не могла найти покой снаружи и не могла же обрести его так же легко и внутри, но и зато могла и находила, обретала его вот в такой своеобразной золотой середине. Будто бы и неожиданно вспомнив детство и придумав такого же воображаемого друга-подругу, так еще и не будто бы да и уже на современный лад-манер в виде себя же. В виде же и почти что – ведь и чуть более смелее, как и строже. Тверже и статней. И не себя же саму, по итогу. Какую-то и кардинально противоположную личность. Со своими же еще чертами, но и уже ее же лица. И как апофеоз же всему, перенеся в нее еще как и все же лучшее, чего не было как раз таки и в ней же самой, так и все же худшее, чего в ней вдруг и стало, а там, может быть, еще и было, но и только же сейчас глобально же и проснулось, как и с самим же детством, что так и до конца же не забылось, навалом, а именно же и поболее всего того, в виде и все той же возможной, как и не: тьмы с демонической же энергией «тату». И все тех же ведь нитей-сплетений ДНК с каждым разом все больше и больше напоминающих лианы с какими-то мутно-размытыми и высушенными: то ли уже и листами, а то ли и еще цветами. Ко всему же еще и переодевая же ее в полное же несоответствие с собой, и как сейчас же, во все черное: майку и шорты. Тем самым будто бы и опять же деля себя же саму на два, представая как бы и при этом полноценным ангелом, в свою же очередь и напротив видя лишь и полноценного демона. Ей так хотелось думать и представлять, во всяком же случае. Как и так же ведь понимать и воспринимать. На деле же и таким вот образом – лишь пряча и притупляя свою же тьму еще и в себе, выводя же скорее и обостряя напротив и тьму Розы. Доводя буквально же ее тем самым и до абсолюта вне себя, как и любое же пламя вдруг и изъятое из замкнутого пространства на открытый воздух, тут же и возвращая ее же, но уже и не в свою оболочку. Ведь и имя же ей придумать София пока не могла. Да и не хотела, если уж до конца и нечестно. Представляя же это как присвоение клички собаке: «дал – и она твоя». Без права голоса, желаний и мечт. Да и самой – своей жизни. Ей не хотелось так. Не хотелось и подчинять ее, как и присваивать. Хотелось же, наоборот, чтобы она была: своя собственная. Без имени, но и собственная. Имея же «при себе» и сразу: и точку зрения Софии, и свою же собственную. Вместе же и со своим набором демонических меток, параллельно же, как и все с ее. И почему-то, как и все же искусно-демоническое, София видела их именно такими и так: в виде контурного же ловца снов на левом предплечье и снаружи его с залитым уроборосом вместо большого и самого верхнего кольца, с контурным же зайцем уже в маленьком кольце под ним и из такого же джутового шпагата, с такими же и перьями, маленькими и большими, и слегка теневыми сверху них бусинами, с просто же контурным всевидящим глазом в сердцевине большого кольца-уробороса с залитым зрачком, оставляя лишь хрусталик среди сплетений нитей и черной тени орла, бабочки и слона; внутри же предплечья было контурное теневое сердце и два просто контурных пульса, идущих параллельно друг другу в направлении же к нему и через него дальше, верхний из которых после него сразу же обращался в нитевидный и вплетался в нижний, превращаясь уже в один целый и живой; на ребре же предплечья и сзади была контурная теневая перьевая ручка и такая же стеклянная чернильница с каплями ее чернил то тут, то там и с двумя же выведенными от руки строчками, расположенными горизонтально и параллельно же друг другу: «Отдай, чтоб не смогли отнять, Прикинься, что тебе не больно»; на кисти же и снаружи, в свою очередь, имелась контурная теневая смесь лотоса и хинди; а на пальцах же были кольца в количестве тринадцати штук из пяти тонких, трех толстых и снова пяти тонких в три ряда; в середке мизинца находилось контурное сердце, на ребре же его и в одной его трети было выписано слово love; на безымянном и так же посередке была контурная стрела, а на ребре – тень розы со стеблем, листвой и мелкими шипами; на среднем посередке же и к самому же ногтю были выбиты три точки, на ребре же и второй трети его – слово hope; на указательном и посередке его располагались четыре контурные галочки, словно бы и от стрелок, две вперед и вверх к ногтю, и две же назад и вниз к началу же самого пальца, и на ребре же его, как и одной же трети, имелось слово faith; на большом и над кольцами было еще одно, но уже и залитое одно сердце; и как последний же аккорд в этой конкретной же симфонии, слегка двойственный и не слегка же уже непонятный, ведь случайностей и совпадений и так нет, а тут еще же и такие, но и нравящийся же самой Софии на ней, всегда будучи же с мыслью и смыслом «от чего бы и не добавить ложку дегтя в этот и так уже бочонок с медом», поэтому и да, имелось еще и «тату» Розы в виде почти что уже и исчезнувшей контурной ветки сирени в форме же бесконечности. И да, на том же самом предплечье и с той же самой внутренней его стороны, у самого же и запястья и пульса. И не как странно, ведь еще и не намекая, на: жить вечно и бесконечно. Пусть же и даже, а там и тем более, беспечно порой. Но и так ведь Софии самой виделось и так ей хотелось, желалось и мнилось, опять же. Как и того же, чтобы она, хозяйка же всего этого самого подчас и прямо беспредела, была как самостоятельная, самодостаточная и автономная личность, так и лирическая героиня, но и ее же все тень. И вот вроде бы – вот же оно: имя. Но вот только и врожденная же уже в ней ее скромность, как и выращенное же после воспитание с до банального же еще и совестью с моралью, вместе и со скупым отношением к себе, так и неоцененностью своего же света никак не давали сообща ей произнести это вслух. Так что она держала рот на замке и язык же за зубами, как и прежде. Так и еще же и ко всему тому теперь – будучи с тяжелой головой на плечах и граненым камнем за пазухой. И прописывала лишь и ее же саму в своем дневнике-ежедневнике как: Тен. Не решаясь же пока и так даже, а там и тем более добавлять в конце мягкий знак. Как и писать же ее и неимя с маленькой буквы.

**

…Ей, Розе, просто нравились крики боли и отчаяния… стоны… Ей нравилось все то… нет… вот просто и… все, да… что в свою же неочередь и не нравилось… мне! И не только же и потому, что еще и как раз таки провоцировалось ей, а исходило же уже и в равной же степени от меня. Плюсом же ко всему… для нее же все-таки… и минусом же… для меня… она была ненасытна и всегда хотела больше… Большего! И с каждым же разом… все громче и сильнее. Мощнее! Внешне и внутренне… По всему и всем… Да, ведь и не только же по мне… но и по себе. О… Она бы вполне могла получить и оргазм, если бы я еще, как и в «Изгнании дьявола» или в каком-то из подобных же старых добрых ужастиков в том еще своем экстазе… лазила по стенам, разрывая обои… крошила штукатурку, где-то ее еще параллельно и разжевывая… ползала по потолку, сбивая побелку… перед этим ее еще пару раз облизав и слизав… но я же все же чаще всего была скорострелом разреза «соблазним и не дадим» и просто падала сразу замертво и получала все… свое! Она же ведь… как алкоголик. Я же писала уже где-то об этом, нет? И ей не нужна была причина… не нужно было и следствие… не нужна была и особая связь… чтобы только выпить моей крови и нервов да побольше… чтобы выпить и всю же меня из… меня! Она просто делала это. Просто брала и… делала. Ведь это было ее досугом… ее хобби! Если уж и не основной профессией и не… по совмещенке. Извращенным и… развратным даже… и не в какой-то же степени… но да, было… было такое… и не… и есть! Да и каждый ведь сходит с ума… по-своему. К чему судить, если … и пусть только лишь вероятнее всего… мы и сами же все… такие? А может, и еще хуже! И не. Или все же… лучше? А тогда и опять же: «к чему судить?». Ведь и это уже даже… далеко и глубоко… не о судимых и… в ответ. «Кого. Кому?!». Как знать и с кем сравнивать, не так ли? Если с тем же, кто хуже… и выбелять же тем самым свои же крылья… его же грязью… вряд ли получится же стать выше его… так еще и на ступень! А там и на две и три… Не в этом! Встать и просто же с ним – в рост? Да. Встать ниже его – обратно и соответственно? Дважды: да. Но и только лишь – не выше! Никак. Ну а если же все же это же как-то и вдруг получилось… Что ж, мои поздравления, так же получилось встать и… лучше. Да! Лучше и лучшим… среди худших! Отчего бы и нет, правда? Да и тем более же в мире, где даже и при выведенных четко и черным же по белому балансе и равновесии все видят определенно и только белый же и черный… смотрят по оценкам на способности и по знаниям же тех же самых все частных дат, выученных только лишь для сдачи теста или самостоятельной, контрольной, на знания и в общем… и берут под покровительство и крыло только лишь опять же с припиской-крышей «о высших из высших»… только так же все и может получиться. И может же срастись… совпасть и сойтись! Вместе же и со сказками о добре и зле следующим уже и за нами поколениям. Вроде и того, где: «Вот… сынок или дочка… зебра. Черно-белая! И где же ты видишь теперь серый цвет, скажи? Только: черный и белый. Все! Добро и зло. Свет и тьма». И совершенно же плевать, что… по-хорошему… дорога-то сама и есть серая. И белые же все те же самые полосы нарисованы и… на сером! Не говоря же сейчас и за притеснение, скорее же и за факт, не превышая и фундамент с основой, и насилие над ним как нахальство. Ведь и да… так-то… и между уже ними… все и такие же ведь черные… от вашего же, папаша, все чертового автомобиля… оставляющего постоянно свои чертовы же полосы от шин… от чертового же и резкого торможения… перед регулируемым переходом… не говоря уже и о самой проезжей части перед и после него! Но ведь и опять-таки, плевать. И пусть же лучше порадуются, что и хоть в этот же раз – не в заносе, дрифте и под шашечки… Где и после же только: небо в клеточку… стены в календарик и… прочие же радости с бросанием палок в ответ на упавшее мыло… Кхм. Да. Но и не у него! Радуйтесь… дети… и что вообще же не красные… и не от вас же всех самих! И что он таки же успел сбавить скорость и затормозить… А она, ваша же мамаша… периодически перебегавшая с вами же на тот же все красный… и ездившая же только на него… на своей же такой же все красной машине… и во всем же красном, конечно… Сам бог-дьявол же велел этим самым – и на красный же. Кося же еще при этом и под Prada своим облачением… решилась все-таки и сменила гардероб на… зеленый! Так сказать, переоделась же… и в полете! Потеряв, правда, где-то и… только же… желтый. Но и не суть! Голову не забыли… и оба же… не потеряли… по дороге-то с облаками и геенне огненной… и ладно. «Зеленый мир» ведь все и всем… рано или поздно… зачтет – будь то по словам и делам или будь же то и… все. В данном же и конкретном случае – это синоним еще и грехам и порокам. Хотя… и если же следовать все их же логике… о существовании написанно-прописанного и несуществовании как раз таки и иного… начинают же терзать все же смутные сомнения… и возникает же все-таки вопрос об… их мозгах и их же наличии, нахождении в их же и им же все нужных коробках. «Передач?». Да! И вопрос с терзаниями и смутными сомнениями автоматически снят. Как и с Розы, ведь… и могло ли быть что-то и как-то же по-другому, когда… тут еще и такой карт-бланш – разрешение на все же это и… еще немного после! Да и от кого еще? Лично и от Совета! Хотя чуется мне… и который уже… месяц… что и без него. Как и без них. Хотя тут же и… без всех ли вот… них? На себя ведь понадейся, но и с другими не плошай, как и в ее же уже конкретном случае: «Чтобы только не было лишних ушей – нужны ведь и не лишние глаза». Как и все же остальное… Но и скорее же всего и вновь же как плата и… А с обеих ли и сторон? И только ли лишь? Вопросов все больше – ответов все меньше. Как и то, что без него и без них она бы и сама, наверное, неплохо справилась. Хотя бы… и как справлялась же и по сей день… до сих пор. Ведь и теперь же это стало еще и как-то вдвойне… да и втройне! Стоит ли вернуться и?.. А может и правда все же и именно ее же перебор? Ведь и… а знает ли и она как правильно все это и не… делать? Да и есть ли это правильно в разрезе меня вообще? Существует ли оно? А я? А правоохранительные органы… органы защиты и порядка? Да. Как и я же сама, наверное… Да и как, собственно, и они! Ведь на каждый… и пусть редкий… но и их же все же приезд к нам по поводу шума… излишней громкости и… криков… она им отвечала, что: «Каждый раз… и именно в это же самое время… на дом же к нам приходил мастер-татуировщик и… просто подбивал меня», а они и довольные этим успокаивались и сразу уезжали. Хотя… С барского же плеча прям, да? Услуга «на растяжимый час» на дом! Ничего же еще так и не спросив обо мне, моем виде… Куратор! Конечно же. Так еще же и первый и главный опекун-попечитель. Лучше… хуже ведь и не придумаешь. Хотя нет… ведь что-то же еще было и… верно… в какой-то степени. В какой-то! Не все же они были и существами, да и… мастера как такового не было! И никакого, честно же говоря. А все же остальное – остальное все сохранялось… Вместе и с тем же все самым подпольщиком-кольщиком… кем-то одновременно и со стороны… и на короткой руке с той же все Розой. И это я же еще не вернулась к чужому среди своих и своему среди чужих. Просто и у него никогда не было к ней лишних вопросов по поводу и никаких же вообще без, которые из-за своей частости-частности, как и его же появления в отличие же все от той же самой гвардии, могли бы рано или поздно окончательно вывести ее и заставить отказаться от него как в общем, да так и в принципе «слишком много же уже знает» и явно же был свой интерес, что кстати и из первого же почти что тоже вытекает. Так еще же при этом и гармонирует с ее, ведь и после же она еще и любуется сама всем этим. Чуть и больше же, чем изначально и только же собой нанесенным – не кляксами еще и на картине, а и ею же уже самой. Пусть и пока же что еще не полной. Но и заранее же определенной. Не только же и по расположению, но и по форме. Похожей на… весточку и уже с той стороны. Не возвращаясь же и к тому, что он все же демон. И не только же по вращению и обращению же с определенной, как и своей энергией и… тьмой! А идя дальше и говоря за и о том, что при не вышедших еще до конца и в свет же выправленных правильных поправках никто их не может не то что просто так переносить, а и не имеет и права, ведь и незаконно, привносить их и оттуда сюда до окончательного же их заверения. Кем? Правильно. Советом. И он не из него… По рукам, да. И как бы это ни звучало, но даже и находясь в полном бреду – я и женские от мужских все равно отличу. А уж и тем более после самой Розы. Прямо-таки и по горячим следам – с обеих же сторон: его и моей. Не говоря уж и о его энергии – о ней, как и о том, что он один и тот же, чуть позже. И из-за той же все частости-частности и точно же не их спусков – он еще и не сам же советник. Пока или… Кстати, и об этом – об огне и нелюдям от… монстров. Тут, знаешь ли, обновление нежданно-негаданно вышло. Ага. Новое. Как и сам же уже рисунок. Ну, и на него. Новое на старый. И нет, это уже не старое доброе. Хоть и новое же еще, как хорошо и уже забытое старое… На старой же основе – новые силуэты. Си-лу-э-ты! Максимально же обезличенные, хоть и необезполенные, как и обездоленные же до конца, но… И как будто бы… знакомые. Да и еще же… появлялись же сразу – как я выполняла свои задания… друг за другом… все! Почти что и без спойлеров заранее, да? Ага… А и точнее же – не выполняла, судя и по всему. Ведь и как от осинки не рождаются апельсинки, так и от света не является тьма… является тень и… вот и нашла, блин, кого ей и обозвать… Роза! И тут же и фигуры… как деформация не проф-, опять же и объективизация тьмы во мне… в и под моей же кожей… Она же ведь как не любила, так и не любит проигрывать! И, видимо, как наказывала меня за меня и себя да еще и собой же по большей части, так и продолжает же это делать сейчас и… таким вот еще образом. Не только внешне и физически, но еще теперь и внутренне. И как обычно все – без морали. И не потому что все с прилавков смел сам и один Егор. А она же и сама еще просто не «не за тем», как и тот же все физрук, а за своим и уже стояла… «Пока или…»? Он был высшим. Как и Роза. Не думаю, что здесь стоит что-то еще говорить, как и пояснять наравне же еще и с тем, что было уже и выше. Разве что и лишь еще немного уточнить, что… низшие и средние были подотчетны в своих поднятиях туда и сходах же оттуда куда более остальных – это и так понятно да и уже было ранее, нет… она же и сама и… куда более остальных… особо, а там и совсем… не якшалась с представителями ниже себя по рангу… сану, да… а еще и статусу и… виду! Как говорится, посмотри на меня, на себя, снова на меня и… занавес… с конями! А вот что же до: «кто это был и именно?». Вот это уже куда вернее и интереснее вопрос. Хотя и ответ на него будет все тот же… Но и, знаешь же, еще что… вот же что еще… и странно… не зная его… как и его же самого и до конца… все-таки и не будем же еще забывать и про некий бред… я его знала и… знаю! Будто бы… и на задворках, в каких-то чертогах и темных уголках… если и не сознания, то и подсознания… есть что-то такое… кто-то такой… кого я то ли еще и сама затерла, а то ли уже и забыла… но и не сама. Что, кстати же, как и ранее могло подойти и к первому случаю-варианту, но только уже и непосредственно же втечь. Вроде и того, что если бы и там была сода с солью и типа плюй, но не сглатывай, ну или лучше и точнее же еще будет сказать полоскай, то тут Фурацилин и Ротокан – и все до наоборот. По́шло, да. Но и… Грустно. Бывает! А что делать? У всех и всего – свои недостатки. Да и тем более… так еще и со временем… оглядываясь все и на прошлые огрехи же игр разума и с выкорченным не разумом… просто перестаешь удивляться и… учишься принимать все как… данность. Как факт. Да. Что может быть еще и такое! Раз и не такое уже тоже может быть… и есть. Но и все же ведь еще надеясь на обратное и… лучшее, как и так же, а то и чуть поболее готовясь же к худшему. Ведь и я его все-таки узнала, вспомнила немного… а это значит, что и не все еще потеряно… как и не все… да так же еще и то, что все еще может повториться – как только же это все и узнается, вскроется… Вот поэтому и нужно же пока как-то самой разобраться и узнать – почему все так… с ним… и было. Как и в обратку же – почему конкретно же и он… из нас же пока двоих… знал до сих пор… и знает же сейчас… меня. Не только ведь и по энергии и не способности внутри, ведь еще и снаружи… когда же и я сама его лишь внутри, и то же не всего, так еще и снаружи – совсем… А ведь с какой легкостью… легкой энергией он… И не в плане же ее быстрой определяемости-вычленяемости, свободы и парения… а… неуловимости! И так походящей и подходящей же Розе – по одновременно и ее тяжести… Опять же, однако. Не хухры-мухры: как она для него, так и он же для нее… С такими… коньячными нотками… довольно и болотистой местностью… со мхом и тиной… и почему-то еще… горящими торфяниками. Странная ассоциация, не спорю. Но и в том-то же и дело, что это и не ассоциация-то вовсе… факт! Подтверждаемый же лично мною и из раза в раз… вот уже… семь месяцев. Да… вроде. Вместе и со способностью… накладывающейся слоями дыма… просто черной дымовой завесой… и окутывающей же, закручивающейся коконом вокруг меня! Но и не удушающим совсем… не болезненным и изначально. В отличие уже от самой Розы – ну и как-то и за что-то же все же они должны были не притянуться и стерпеть, вытерпеть и выдержать друг друга такое… долгое время и вместе. Усыпляющим же скорее и вводящим же в коматоз с наркозом… и анабиоз с морфином… Миксуя и такую его-свою некую натуральность с другой искусственностью и чужими препаратами… И вот скажи же, ответь мне после всего этого теперь сам и ты: «стал бы кто-то… будучи и действительно левым, со стороны и полным незнакомцем… так опекать и охранять… без малого же и оберегать… и пусть же и без многого и пятьдесят на пятьдесят… параллельно же еще и вредя… но и не зная меня?». Вряд ли. Зачем? Можно же было и по сухому… живому. Сразу и… туда! Куда бы то ни было… по итогу. К чему и кому эта лирика, если и ничему, как и никому?..

****

– Ты идеализируешь то, что этого процесса не заслуживает… априори!

– О чем ты? – Нахмурилась София. Когда же отражение лишь закатило глаза и несдержанно фыркнуло, выражая тем самым не только свою усталость от объяснений вроде как и всем же понятных и знаемых, знакомых вещей, но и от негодования: как в частности и от этого же самого момента, вусмерть не замечая же этого самого своего вроде как и с не в отношении же все той же Софии, так и в общем от всего, что происходило сейчас и только же еще предстоит.

– Скажу проще – ты создала себе свой мир фантазий… – начала она елейным, почти что и сопливо-слюнявым голоском и провела руками над своей головой, будто и воссоздавая это самое последнее словосочетание по буквам и радугой, отчего слушающую ее напротив и знатно же так передернуло. Но и не от приторности, сахарности и излишне напускного при всем же еще и образе демона, а от лимонной кислоты и горечи виски, явивших собой тут же и всю же неприкрытую и немытую, непокрытую правду, что она же сама и не собиралась как-то скрывать, судя же и по всему, явно же и демонстрируя ее таким образом и своей же энергией открыто и напоказ, – …где все и вся подчинено лишь твоему сознанию! И для тебя же это… правильный и логичный островок… кусочек лишь твоего рая… на котором все и… люди… правильны и эстетичны… прекрасны… ведь и не запятнаны же ничем: ни грехами, ни пороками. Им просто это чуждо и… изначально! Будучи и ничем, ведь и никогда же не касалось: ни их самих, ни их девственно светлых и чистых душ… И каждый же раз… так… встречая того же… и человека… на своем пути, ты видишь в нем лишь прекрасное и… доброе. Чистое! Для тебя же он почти что… ангел… как и сама же ты… спустившийся лишь только для того, чтобы принести мир и покой… в эту же самую войну и беспокойство… вне же все поля твоего зрения, фантазии и воображения. Но это ведь… не так! Это лишь плод твоего же все воображения… и фантазии. Оболочка, созданная твоим же бессознательным… как бы и для блага, спокойствия твоего же сознательного. Но… и для блага ли, действительно? И не ложь ли это и… во благо? Во благо же и… себе! И сразу… например. Почему вот, допустим, ты до сих пор и все еще считаешь, что у Жени… все хорошо? И-де-а-ли-за-ци-я! Да, не спорю… у него может быть действительно и все хорошо… Но ведь и при условии еще, что ты… вот именно и ты… сама же и его погнала в три шеи ранее… и сейчас же он уже сам и не знает, где ты и что ты… как ты… и есть ли ты вообще… спорно же это как бы!

– Как бы? – Уточнила София, нахмурившись и уткнувшись подбородком в кулак своей левой руки, воткнутой меж соединенных стоп ног, скрепленных правой, в позе лотоса. И впервые, кажется, пожалела, что не являла его же и собой не только самим телом, но и душой. Вынужденная лишь расслабляться так и первым. И задыхаться же сиреневой сиренью после дождя соответственно и второй. Вплетая же еще попеременно к ней же свой озон, такую же свежую траву и непонятно откуда же еще взявшуюся льдистую прохладу с не то же еще сухой и высушенной, не то и уже выжженной до копоти и пепла темно-сиреневой, почти что и черной сиренью. Хотя и стоило только вспомнить некогда и лишний градус, как и лимон и все же вставало на свои места – и прямо же перед ней самой.

– Как бы… – подтвердило отражение и хитро улыбнулось. – Потому… что ты ошибаешься! И ты же это сама и поймешь… Но позже! Когда же этот самый прекрасный сосуд наполнится… переполнится… и прольется же на тебя и всех… всем же тем, что в нем копилось… и накопилось же… доселе. А оболочка же сама и лопнет как пузырь… Как ткань, треснув же вдруг и по швам… Тогда-то ты и осознаешь всю степень и цену своей ошибки! Скажешь, что: «Он не оправдал моих ожиданий и надежд. Нагло обманул и заставил разувериться во всем хорошем, что я в нем видела…». Но! И внимание… Только ты же это сама… одна… и видела! Поймешь же и до конца наконец, что и нельзя чересчур сильно идеализировать мир… Что не бывает ничего идеального… изначально. И что не станет же это не изначально и идеальным же… после. Просто… его нет! Этого самого… идеального. Примешь же уже и то, что этот самый… некогда и мир-покой… вдруг опять же и ставший беспокойной войной – только лишь твоя проблема и только лишь твоя ошибка. Потому… что ты его сама и представляла хорошим! Потому… что ты его сама и видела… лишь таким. И никаким же другим и… более. Чтобы только не портить его собой и не грязнить… а он взял и испортил, загрязнил и сделал больно тебе же… и тобой же… сам. Ты же сама себя обманывала… и обманула на его… как и свой же… счет. Здесь нет его вины. Идеализировала же ты. А он всего лишь был самим собой.

– С твоих слов… мною понято правильно? – Решила чуть подытожить София и провести если уж и не черту окончательно, то и пунктир первичный. – Нужно быть реалистом и жить всем тем, что имеешь? Не пытаясь изменить и преобразить. Просто… существовать? Тогда и… какой смысл? Какой вот изначально смысл и… жизни?! Если и итогом станет… все тот же механизм. С определенными функциями и действиями… Мы ведь индивидуальны! Но и все равно же станем серой массой… так получается? И выхода нет? Позитивное мышление и… все… ложь?!

– Нет… – покачала головой Тен и поджала губы, чуть покусывая же их временами изнутри, периодически же меняя их на щеки и обратно. – Преобразовать ты… можешь. Когда угодно и кого, что угодно… Где угодно! Можешь менять мир вокруг… Менять себя и друзей вместе с тем… Близких и родных… Да хоть с ног на голову все перевернуть! Но только: не переходя грань между реальностью и фантазией. Не стирая ее, воображая что-то… нереальное. В конечном же счете это приведет лишь… к полному краху и потере всякого… и твоего же вот… смысла! Парадокс же, да, и вот же он в чем: «мы индивидуальны – оттого и неидеальны». Ведь идеал же – то, к чему, кому мы стремимся… На что, кого и хотим быть похожими… Но, стараясь же стать полностью идеальными, мы же теряем так же и всю свою же индивидуальность, так как просто-напросто и целиком же подстраиваемся под этот самый идеал… Чрезмерная идеализация же сольет нас в одно – в ту же самую твою… серую массу… о которой ты и только что так же говорила!

– Допу-у-устим… – протянула гласную София, вытягивая губы и тут же оставляя лишь одну и нижнюю, чтобы затем поднять к ней правую руку и оттянуть ее пальцами. Один раз. Второй. И третий. Создавая же тем самым подобие ритма – ударами кожи о зубы. И будто бы вновь находясь на зачете или экзамене перед преподавателем в попытке сформировать какой-то ответ, но и в силу безуспешности и разрозненности мыслей обо всем и сразу, на деле же и ни о чем, пока лишь только и таким образом потягивая время. Как и от него же, время же от времени, создавая понимающий и не в меру вдумчивый вид, играясь с ударениями и повтором одного и того же вопроса: стараясь то ли еще найти «поиск» в голове и вбить его в него, то ли уже и загипнотизировать, а лучше даже уже и выбесить напротив сидящего, чтобы он уже сам ответил на свой же треклятый вопрос. – Но разве это и… так, как ты и именно же сказала, а и не повторила же за мной и по факту… плохо? Пусть, да, и серая масса… но зато… и при этом… идеальная же серая масса. Круто же! Разве нет?

– Нет! – Безжалостно отсекла и рассекла же почти воздух своим резким отрицанием девушка напротив. Как и пустила же в воздух еле заметные частицы своего черного перца. Заставляя Софию сначала закашляться, после зачихать, а затем и вовсе же почесаться, хоть и только же пока в районе шеи и ключиц и не расчесывая же до конца, но и все же – от исправности же и незабитости перечницы, так и направленной же до сих пор и прямо же ей в лицо, и пусть же еще и через зеркало, но и будучи же уже единым залпом и по эту же сторону баррикад!

– Я запуталась! – Взвыла уже раненая, но и еще не убитая, а скорее даже и подбитая София. И сжала свои темно-каштановые пряди у корней пальцами обеих рук, чуть впишись их квадратными ногтями в кожу головы. Опуская же ее сразу и вместе с мутным, потерянным карим взглядом в пол. – Почему: нет?

– Потому… что и не-для-всех! – Чуть ли и не по буквам еще проговорила-продекламировала Тен. – Ведь и не каждому будет приятно… какое-то время спустя и осознать, что… друг или подруга… парень или девушка… был или была… не таким или не такой… каким или какой… представлялся или представлялась… изначально! Как и тебе же самой, думаю, тоже. И вот… мы уже снова у ворот твоего… прекрасного и добродушного мира… из только же идеальной серой массы! Да… Только представь… лишь на минутку… как он… и спустя лишь небольшой промежуток-период времени… рухнет! А следом… и так же… рухнут и все твои же мечты… хотелки и желания… с фантазией и воображением… о прекрасном. Нельзя чрезмерно завираться и идеализировать! Знаешь же, наверняка… и хоть где-то и что-то… как говорят: «Ври да не завирайся». Все и всех… всего… и в этом же, как и в них же самих в том числе… должно быть в меру. Опять же, да: «на что же и еще нам баланс и равновесие?». Да и… например. Сколько бы ты ни пыталась приручить волка – он все равно останется волком… Все равно будет хищником… И будет же так же смотреть в лес. И… укусит, конечно, если ему что-то вдруг будет не по нраву… не будучи же еще и предоставлено… свободно… и из того же все. Ведь это… его природа. И такая же правда… Такая же истина и суть! И так же все… и со всеми… и людьми! Рано или поздно они же все равно проявят себя и… не в лучшем свете… А итогом – ты уже и сама знаешь: прахом и пухом… пропадом… рухнет… разлетится и к чертям…

– Окей-окей… – глянула опять на девушку София и водрузила голову обратно, но уже и на обе свои руки, сцепленные и установленные локтями в колени. – Поняла! Вроде… Идеализация хороша… в меру. В этом конкретно была моя проблема… с твоих же все… тех и этих же… слов – в излишней и… ней?

– И да… и нет… – покачало головой из стороны в сторону отражение, но и не до конца отрицательно. Скорее же и взвешивая до сих пор своей же на это ответ, в попытке уже и выдать его, определив параллельно и на одну же из чаш своих весов: за или против. И как и что сказать – правду и сыграть за уже нее или соответственно неправду и за еще себя. – Твоя проблема же… изначально… в том, что ты не умеешь разбираться в не и… людях и выбирать же после из них, составляя и свой же круг общения. А все… почему? Потому… что ты вновь… как и в этом же тоже… утыкаешься в ту же самую все… нашу же уже с тобой… идеализацию! Но и раз уж мы начали и пляшем от нее… как и этой же самой конкретной стенки… возвращаться к потолку мы уже не будем, а просто еще скажем и добавим… я скажу и добавлю… что… вообще же, как и в общем есть такие два вида-типа не и… людей: неидеальные и те, что просто возомнили себя и… без не же соответственно…

– Но ведь ты говорила… – перебила Тен София, прорвавшись все же сквозь ее тяжелый алкогольные пары с лимонной кислотой и почти что снедающим перцовым баллончиком с напротив же чистотой своего озона и свежестью скошенной травы, но и тут же сникла, оборвав уже и саму себя, приметив лишь как набычилась уже та и напротив, вот-вот же и готовая осатанеть. Не только и еще на глазах и душой, но и уже и в принципе и всем же своим телом.

– Да… идеальных нет! Просто второй вид-тип – это выкидыши неидеальных. Так сказать, и изгои же общества, которые решили примерить маску идеалов. На деле же… не представляя собой… и из себя… ни-че-го! Ну а дело же все, как и тело действительно и в том, что… неидеальные не и… люди, они… правильней, что ли… Ведь они и не врут, не будут и врать в дальнейшем, как и… притворяться. И как бы ты их ни изменяла… ни утягивала и тканью своей идеализации… они все равно… останутся… собой! И не будут пользоваться тобой в своих личных целях… Да и мне ли тебе об этом рассказывать, как и говорить? Ты же у нас… и из нас же все двоих… экономист? Если и не банкир… Будущий банковский работник! В банковском же деле… Есть ли что-то лучше… правильней и удачней… а и главное прозрачней и не призрачней… аргумента к несуществующему идеалу, а изначально и несущественному… чем и… кредитная история? И где ты вызовешь куда больше подозрений с нулевой и чистой ей, чем когда же она… пусть и замаранная и только лишь местами задержанная… по тем или иным продуктам… пусть и вовсе же грязная и чаще просроченная… но ведь и имеющаяся… полная и выплаченная более-менее и так или иначе… индивидуальная, в конце-то концов… которая только лишь позиционируется и мотивирует к работе с ней… Как и с самой тобой! «Грязная», да, но зато и живая, чем «чистая» и… мертвая. И хоть где-то же, а? Все как… у людей. Нет? Да. И не еще, конечно же. Что же и до «лже-идеальных»… Они же… будут… и с большим удовольствием! Попользуются тобой… вдоволь и себе… и после лишь только тебе… и вскроют же свою личину. И… та-дам!.. цены… вместе со скидками, накрученными и выкрученными… не далеко отходя же все от той же самой кассы… и вычтенные же половиной, а то и поболее же того… оказались не теми, за кого себя изначально и выдавали… На-жи-вой! И даже ведь не той же самой разницей, которую все мы… когда-то и как-то, где-то… но оставляли и себе, прибирая за рукав или убирая же и в карман… Вот они-то… как раз… и принесут тебе ту самую… ноющую и грызущую изнутри… боль. С претензией же еще и на разуверование… Просто и потому что подняв и взгромоздив же несебя и за шкибот на все тот же самый и Олимп – они опустят и утопят тем же самым макаром уже и поднявшуюся «сама» тебя и в Лимб. И не только же и потому, что: «места действительно мало для вас и… не двоих». Вообще же – не поэтому. Для этого… и так же ведь просто… даже и не обязательно иметь «стоящее образование». Хотя и опять-таки – до кого, как и когда доходит… Имеется в виду – с теорией… или еще затем и с практикой… конечно!

– И что же делать? – Прошептала-просипела неожиданно для себя, как и для самой же Тен, приподнявшей после этого еще и в удивлении свою же правую бровь, поджав тут же и скептически левую, София и слегка прокашлялась – в попытке все же и вернуть трезвость уму, как и твердость связкам пусть и после же такой еще волнующе-пугающей речи с перчено-сиреневой дымкой, но и жить-то как-то с этим всем дальше надо, как и что-то же с этим самим всем решать, чтобы и опять-таки: жить.

– Смотреть на мир трезво… – пожала плечами девушка напротив, не видя в этом ничего такого: как сложного, да так и нового. По крайней мере же – и для себя. И будто бы и вернув же все вновь и на круги же своя – как все же это было уже и вначале, – …и вскрывать лжеидеальных личностей сразу же… не отходя же все и от той же кассы! Только вот видишь пыль в глаза и лесть с улыбками до ушей – бьешь первая и в лицо… не в ответ и спину, как они… и сразу, не думая лишнего и лишний же раз… не давая им и такого же шанса вцепиться тебе и в тебя же по-своему… и оставаясь же ей еще и при этом до последнего… победного. Да… Ну, а пока… не пока… предупрежден – значит вооружен… не только ведь и они должны иметь свои козыри и в тех же самых все рукавах… а вот и теперь… точно пока!

**

…Так странно, но… В полку ночной живности неожиданно… прибыло. Да! И ты не ослышался. Сегодня Алисе мне приснился… кролик! И снова: да. Бело-серый… кролик! Или скорее… серо-голубой? Белый кролик, в общем! Но и с отливом же… в серый… голубой и… немного зеленый. И такой, знаешь, еще средних размеров… с красными… а даже и алыми… глазами и… Но! Но таких же… не бывает, правда? Ни глаз, ни… А и ни тем более самих же таких кроликов… да и… с такими же еще глазами! Или… бывают? Если только во снах! Да… Как и розы! Красно-алые… розы. С белой же пеной… ну такой… для ванн… поверх! Так и еще же и… с мыльными пузырями: как вокруг, так и на них… Ты ведь уже готов вызвать мне неотложку, чтобы отвезти меня в психушку и где-то же еще между делом забрать кровь на анализ для проверки содержания наркотических веществ в ней, верно? Не спеши! Денег не будет. А что? Да… А этим же как раз ты всех и насмешишь. Вот… Так еще же и успев… При этом. Кхм! Ладно, вызывай и делай забор… из досок. Знаешь, что было и… после? После… эти же самые глаза как тормоза… обратились и в сами же… те самые… розы! Задом-наперед, да. А ты что, только что это заметил? Я ведь тем же самым макаром и тебя веду уже… уже. И именно же – задом. Откуда и руки же, собственно. А ноги… ноги – наперед! Так вот… В те же самые и… красно-алые розы… Да и я же еще… и сама ведь хороша… так долго в них, в глаза, смотрела… и смотрелась… что они нет, не взглянули и не всмотрелись в меня же в ответ… хотя… может… не знаю… короче наверное, просто устали и стали закручиваться в спираль. И по итогу… обратились в сами же бутоны! И вот… нет… только представь себе: «кролик… с бутонами роз… в глазницах». Представил? С бутонами… красно-алых цветов… роз! Почти что ведь и… кровавых. Капиллярно-артериальных… А после еще и винных… Венозных! Затем коричневых, как и завядающих… И в конце концов черных. Будто и та уже самая… пена с пузырями… их и разъела! А вместе с тем… еще и шерсть этой редкостной редкой живности… что и резко же вместе с ними сама стала… серой. И какой-то даже… металлической. В оттенке же еще и стали и… бывает же! А когда я с утра проснулась – обнаружила еще и открытое окно. И нет, уж в чем-чем, а в этом-то как раз… нет ничего необычного. Я и сама же его открываю: как днем, да так и ночью… Но! Мне же обычно хватает и небольшой прорехи – проветривания, чтобы не париться от жары, а в другое время с тем же не замерзать от холода! А тут… тут же оно было – полностью открыто и… на всю! А еще же… и с сеткой! Москитной сеткой… И что, спросишь-скажешь ты, сетка как сетка. Ну и москитная… Ну и… как и самое же открытое окно. Так то оно… так, да. Но… В другую же сторону! В обратную и… наружу, получается. Будто и кто-то же побывал здесь ночью… так же или нет… но и по крайней мере вышел же через это же самое окно… и белыми же пластиковыми ручками сетки наружу соответственно… Когда же и как обычно – она всегда одевалась изнутри. И ручки же соответственно тоже были из и внутри. Л – логика! А это вдруг… все и… снаружи! И не порезана же еще… Не порвана. Как и… если бы… было при взломе или ограблении. Да и ничего же не пропало… вроде бы. По крайне мере, и уже в моей комнате! Перед уходом в универ, может, еще обегу мельком и хотя бы взглядом же если и не все же комнаты в частности, то и всю же квартиру в общем… так… на всякий случай… И под интерес! Чтобы и мне же самой и первой не попало, попадись же я так и под горячую руку, так еще же и на горячем – в любом же не месте и… места же преступления. Не так ведь и важно – важно, что и кто в немилостьи и… изначально! А в воздухе же все… и между тем… повисло… как и висело же до моего пробуждения явно… хоть уже и не так явно же, как и резко… два противоречивых запаха: один похожий на морскую свежесть… лесные хвойные нотки и… скалистую местность после грозы и грома… да… а второй… на лаванду… шалфей… немного и мяту и… влажную разрыхленную землю… И знаешь… еще… что? Под чистой демонической и грязной демонически же ангельской заправкой соответственно. Последняя же еще из которых… так нехорошо срезонировала, будучи еще и в перевертыше, так еще и по цвету энергии, с моей же собственной, что… и чуть больше же, чем первая и… по запаху лишь грозы и грома… где и тут же практически же рядом был мой озон. И пусть и на сухую… А у меня же и он… еще и с дождем. И все же! Пусть и шиворот-навыворот. И с ног на голову… Но и… Да! Влажный пурпурный лес с преобладанием хвои и трав… при скалистом же кролике и кустах роз… у пасмурного неба и… «темного моря». С чистотой и чисто… Тайд… кхм… половинчатостью… С почти полной противоположностью и не почти что редкой-меткой и схожестью… Такое знакомое… И не… Такое близкое… И далекое… С типуном же на языке и оскоминой на голове… И с шорами же еще и при этом на глазах… Оба узнанные и так давно… А опровергнутый и подтвержденный – лишь отдельно и совсем недавно… Да и лично же уже мной… Как отдельно, да так и в обоих… их… случаях… Из ближайшего ведь и окружения… Те, кто знали меня… и чуть больше же, чем я их и… сама же… себя. Имели же и какие-то ранее и ранние личные представление и предпочтения, интересы… Как и, может, даже и такие же счеты… А и что возможно же еще, и не только же со мной… И могли знать, а главное и, как видно же еще и уже, знали мой адрес… А один из них даже еще… и походу же уже… и заглядывал… чуть раньше… и ранее. Если уж и не второй. И если уж после же и повторно не приходил и не заносил меня. Не секрет ведь уже да и не сюрприз, что я вновь ошиблась по поводу Розы, но и хотя бы не в разрезе же все еще ее вдруг ниоткуда взявшихся же материнских инстинктов, так еще и в отношении же меня – не ребенка в принципе да и уже, которому и особое отношение-то, как и проветривание не нужно, с ее же все слов, но вот только отчего-то и не с действий. Просто она, как и он же, не враг себе – враг другим. Но вот только и уже он и в отличие же от нее – чужим же еще, не своим. Как и Александр. Вот уж кто точно мог да и смог же по итогу, видимо. Да и когда Никита же еще не то, что близко не подходит – ближе и не заходит же совсем. Точно. Влад же и… Егор! Какие нелюди и с охраной. Хотя… и кто еще и кому. Да…

Глава 11

****

– Вы что, давно дружно не получали на пару с Владом, я понять не могу?! – Взорвался наконец после окончания рассказа о ночных похождениях двух своих же парней-сыновей Александр, выделив особым образом-акцентом имя среднего из них. Внесшего и особую лепту в это их повествование, растянувшееся и вовсе же вышедшее из берегов изначальных пяти-десяти минут и вошедшее же тут же почти что в двадцать-двадцать пять. Со всеми и другими тонкостями. Чужими мелочами и деталями, подробностями. И со своими же, конечно, как же еще и без них, так еще же и тут шутками-прибаутками – его уже и особого стиля-почерка, как и без смиренно-принимающего все и вся Егора, никак. Правда и в случае же с последним – только внешне. Забивая из последних уже и собственных сил же таким образом разбушевавшуюся бурю и внутри. Что и с белой же пеной почти у его губ, как и с темно-синими же волнами в девятиэтажный дом у зрачков, готова уже была брать на абордаж скалу, а там и в большинстве же своем хвойный же лес на ней: сначала руша первую по камню и топя, а после и второй выдирая же по стволу и с корнем. Но опять же пока, только лишь внутри. И за еще каким-то пределом – пусть и в виде же все тех же почти и раскрошившихся зубом и лопнувших роговиц. Не мигая уставленных сейчас, в случае же и с последними скорее, вместе и со всем же еще пока оставшимся в норме наполнением глаз, в нервную походку русоволосого же напротив. Что в отличие же от него самого, как и второго, к худу ли, добру, не мог удержать себя как раз внешне, зато и вполне же неплохо контролировал себя внутренне. Хоть и вот-вот готов был уже если и не прорвать черно-белый ворсистый ковер, а там и проломить черный ламинат, как и сам же пол под ним, то влететь и вылететь в оконную стену в какой-то момент да и вовсе же в какую-то секунду, просто увеличив и расширив амплитуду, длину и ширину своих шагов у камина. Пока же сами отчитываемые им сидели отдельно от него и раздельно же меж и подальше же заблаговременно друг от друга в двух белых кожаных креслах, стоящих как и прежде все по бокам от черного же такого же дивана, но не только же еще и по себе, сколько и по тому, что напротив него сейчас как раз еще и в основном же пока вышагивал сам мужчина, то и дело оправляя рукава, подвернутые у локтей и полы же своей светло-синей рубашки, заправленной в белые брюки со стрелками и темно-синим кожаным ремнем и не замечал или и не хотел пока замечать, как и прежде же все и с ними, чтоб не сорваться и окончательно, развеселых светло-янтарных глаз, следящих так же внимательно, как и темно-синие глаза брата, сидящего справа от него, но еще и делающих же ставки прямо и явно: «кого или что прорвет раньше: его, ковер или пол?». – Какого черта?!

– Да чего ты бесишься-то? – Фыркнул, а скорее даже и как-то, смеясь, крякнул Влад, и не только же и потому, что и где-то хоть и что-то угадал из первых же буквально, а еще ведь и потому, что при всей же общей серьезности он единственный все равно продолжал же еще быть несерьезным, играясь параллельно своими длинными пальцами правой руки с нитками потертостей своих же широких темно-синих джинс, как и рукавами же своей клетчатой коричнево-зеленой рубашки – левой, повязанной на поясе поверх белой футболки, словно бы и вместо того же самого ремня Александра. – Не съел же я ее! И повторно… Второго первого впечатления не бывает, сам же знаешь. Уже ж и не сюрприз! Не так и интересно… Да и вон – прикрывали же меня… – и качнул своей рыжей макушкой вправо, слегка растрепав тем самым свои же укороченные пряди, но так и не взглянул туда же, куда показывал, никак же еще так и не оторвав своего взгляда от мужчины напротив, продолжая еще при этом немного и покашливать-посмеиваться, но уже и не столько от ситуации сейчас, сколько и от нее, только уже и прямо связанной с их же ночным рандеву, – …не хуже и скалы! А точнее и… леса арматуры, да? Егорка? Ты ж не камень, ты же… сталь!

– Хватило бы и одного глагола: прикрывали. Умолкни! – Осадил его тут же сам Егор, глуша в моменте и всю же его свободу мяты с успокаивающим шалфеем и дезориентирующей лавандой, чуть оттянув полы уже своей свободной белой майки, продолжая же при этом, как и брат, неотрывно следить за мужчиной. Мерно еще и постукивая от себя тонкими пальцами по своим же голым коленкам в дырках черных зауженных джинс, выстукивая какой-то свой и только себе же понятный ритм-мотив. – И да, не получали… а точнее и не получал и… именно же Влад. Один! Стоило бы восполнить… и так ведь… пробелы… в неполном же родительском воспитании… и заполнить их… отцовскими тумаками, к примеру. И как вариант… «минимум»!

– Ой, кто бы вот об этом и мне же говорил…

– Опять началось… – скривился мужчина и, обняв себя поперек груди левой рукой, вдавив в грудную клетку браслет из бусин и нитяные фенечки с фигурками до саднящей, но пока еще терпимой боли, сжал переносицу пальцами правой, массажируя ее таким образом и грузно выдыхая. Между делом еще и давя ими на веки, вдавливая их в глаза уже и чуть сильнее прочего – в попытках лишь только развидеть. Сетуя же еще на то, что нельзя так же разслышать – чтоб в комплекте, одним махом и рук же не отнимая.

– Снова! – Хохотнул, лишь слегка поправляя его, Никита, появляясь же в гостиной из кухни и на ходу же доедая свой завтрак всухомятку. Стараясь одновременно не упустить и не пропустить же мимо рта ни одной крошки бутерброда с белым хлебом, вареной колбасой и сыром, держа тот несильно, но и достаточно крепко в правой руке, при этом еще не замарать свой серый вязаный жилет с эмблемой университета, надетый поверх белой рубашки и стряхивая же параллельно и левой рукой мелкие пылинки и ворсинки с черных штанов со стрелками. – А вы… что… вместе у Софии были? Заче-е-ет! Еще немного, и ко всему же уже имеющемуся на момент списку-спектру услуг… так благородно и неблагодарно предоставленных ей этим миром… добавятся еще амнезия и паранойя… Причем же еще так, что… как вторая, но и вытекшая же чуть ранее из первой!

– Что. Вы. Сделали?! – Сипло прорычал русоволосый, взглянув на все еще двоих перед собой из-под сомкнутых на переносице светлых бровей и полузакрытых век темно-серыми, почти что и ставшими уже черными глазами. Глазами же охотника, смотрящего на старую добычу и тут же своих же новых жертв. Как и в то же время еще и на нерадивую стаю под своим же все предводительством как альфы – никаким. И где же еще немного и он будет готов уступить своим хищнически-санитарным инстинктам под восходящим же полуночным солнцем в сухой ночи и со спертым, парниковым воздухом.

– Прочитали сообщение, пришедшее на ее телефон от Карины! – Сдал их сразу и со всеми же потрохами желтоглазый, проглотив последние кусочки своего завтрака и отряхнув же после ладони друг о друга. Казалось же еще ко всему и тем же самым получая просто неземное удовольствие от пропесочивания других заместо же себя. Вроде и того что: смотреть на воду, огонь и как другие работают. В их же случае и с последним: страдают. Но и не суть. Не в этом же дело. В его же собственном понимании – проще было как раз таки и сразу со всеми и всем же разобраться, так еще и прежде, чем кто-то начнет тянуть и юлить, а кто-то подвирать и придумывать, как и он же сам только позавтракав – на ходу, только же делая этим еще хуже. И пусть и оба же варианта с надеждой, что все как-то само и по себе же рассосется – по течению и пройдет. Но и пластырь же, к сожалению, а может, и радости, помогал только поначалу и отчасти, а течение воды – в конце концов приводило к водопаду, как и в их же все случае. И варианта концовки было всего два: падать и захлебываться или учиться летать и взлетать. А так как летать у всех на виду было запрещено, как и бегать в самолете и заставлять плясать – вселенная ведь это запрещает, то и получалось, что нормальный и адекватный вариант оставался только один: падать и захлебываться. Водой ли, болью ли и от отдирания пластыря? Вновь же, неважно. Важно же, что да. И только же так, а не иначе. Да и как он же сам и так же выбрал его – без выбора! – Пару минут назад она мне сама отписала, что сообщение прочитано, но вот содержание его она не помнит, так как, видимо, плохо спала… Не выспалась и не насытилась… Возможно, что еще и из-за стабильных и уже даже стандартных кошмаров. А «возможно»… – он показал в воздухе кавычки обеими руками и усмехнулся, – …что и из-за таких же и двоих ночных гостей! Но и мало ли что может привидеться и почуяться, правда, на грани сна и реальности? А особенно… когда это все и есть одна и сплошная… реальность! – И хлопнув же в ладоши, он вытянул их вновь в раскрытом и открытом жесте перед и к парням. – Где она одна… Без сна… И где только лишь и просто мафия… в лице же все вас же двоих… с засыпающим городом просыпается!

– А чего она ей и так поздно пишет? – Развел руками по сторонам Влад, не желая просто и конкретно же сейчас признавать за собой и свою же вину ни в какую. Ну или по крайней мере не только и за одним же собой. Как и не только лишь свою. Так еще же и вышедшую изо рта того, у кого и молоко-то на губах еще не обсохло. Во всех смыслах. И с нерастаявшей сахарной ватой еще же и в симбиозе. Не склеившей же только отчего-то лишь и сами же уста хозяина. Но зато так и затесавшейся же своей свербящей приторностью в его же уже глотке и хрустящей кристаллами сахара еще и на зубах. – Я б тоже не помнил, если бы в полночь, а тем более и за нее что-либо прочитал! Тоже мне…

– Ты не помнишь не поэтому… – хмыкнул Егор и все-таки перевел на Влада свой хмурый, скептически-прищуренный синий взгляд. Но будто бы и не на него, в то же самое время. И не смотря же на как и в него же тем более. Пройдясь лишь только внешне – по силуэту, его контуру и всем же сторонам от него. Словно только и обдув, оросив же его своей морской свежестью с легкими и в то же время терпкими нотами хвои и ее же смолы и отправившись с этим всем затем за его спину и дальше. Будто бы и перенимая же тем самым способность Ника. Но, правда, и без самого же бриза. Как и какого-либо другого ветра. Просто: морской воздух и с крупицами же влаги в нем, – …а потому… что к этому же самому моменту, какому-либо, в тебе если еще и не бар, то и уже полбара. И так же – пол еще какой-то девчонки… а может быть, уже и двух!

– Близня-я-яшки… – оскалился рыжий. И только же было хотел так же продолжить подтрунивать над ним и с той же все своей ехидной миной, но и тут же себя оборвал и замолчал, будто бы и резко что-то вспомнив, но и на деле же – лишь припомнив и с дуру же еще наложив одно на другое, сравнив и сопоставив. И, конечно же, затем прикусил язык, как и щеки изнутри, выдавая себе параллельно и внутренне тех самых тумаков Егора и затрещин же уже от себя за подобные же все словечки. Да еще и при всех. Да и тем более же при том, кто как и он же сам знает что, нет, кто все же это такие не понаслышке. Но и так же продолжает же: надеяться на лучшее и готовиться к худшему. Периодически же только все равно попадая на такие и не грабли, как и кусты же шиповника, не хуже и терновника, и вновь же взлетая с кровавыми ранами на своем-птичьем теле. Не хуже и самого же слова, что если уже вылетело – не поймаешь. Да и поздно же уже! Ведь и оно уже успело, сделало свое дело – и спикировало в горящий камин. Но нужно доигрывать. И дочитывать. Никто же его текст ему не напомнит, а уж и тем более свой не начнет, пока он же свое не закончит. И вот как и тут, с этим же всем быть и оставаться же ему хорошим братом, вставшим вроде бы и на путь истинный – исправления, когда так и тянет вновь и вновь подцепить, зацепить и вырвать? И не ради же самого больного. Да и не чтоб только одеяло не с себя стянуть и на себя же самого эту самую ситуацию перетянуть. А чтобы показать, что ему не все равно. Да, не все равно! И пусть только лишь по крайней мере и точно же в этом конкретном моменте. Но разве и в этом суть? Продолжить ведь тоже всегда можно. Только и не должно же это все так запросто повиснуть и напрасно же зависнуть сейчас и как просто итог. Да и пропасть же даром. Как и его же все же характер. Не должно. Вот и все! Сказано – сделано. И мята вернулась в ряды травянистых. Как и хвойных. С влажной и хорошо же так же разрыхленной землей. – Гор, а, Гор! Брат… Ну не ревнуй! Как только же – так сразу, ты же знаешь уже. Ты, главное, скажи или просигналь, маякни или свистни когда Софию забрать – и я тут же примчусь! Поменяемся…

– Картиной обойдешься! – Процедил сквозь зубы блондин и клацнул ими под тихое свое же грудное рычание. – Ценитель прекрасного… времен Ренессанса… блин! Мхм… Ты ее у себя вешаешь, чтобы восхвалять и восполнять?.. Размер к размеру, я имею в виду! Или чтобы один размер не испортил вдруг… и стоя просто же… другой? И краска же так же вдруг не потекла! Ладно же, если еще от пота и слез… слюней и соплей… крови… Но и там-то же все же!..

– Закрыли тему! – Рявкнул русоволосый и все-таки уже сел на диван между ними, теперь и не столько уже и отпугивая собой их и друг от друга, как и от себя самого – и их же самих, а загораживая и перекрывая, закрывая же тем самым одного от другого. Не целиком, да, но и хоть частью. И так же став же пусть хоть и на время и какой-то, но ведь и преградой-перегородкой между их почти что и схлестнувшихся уже энергий, как и молниено-мечущихся взглядов. Смотря теперь только на Никиту, вставшего уже на его место – перед ним и всеми. – Что было в сообщении?

– Просьба отписаться по окончании силовой тренировки… – зевнул Влад и тем же самым не только и на некоторое время оборвал самого же себя, но и не двусмысленно вполне же еще и оценил параллельно же себя, как и так себе цитирующего текст пересланного себе же самому сообщения, ответив уже сам и вместо Никиты. И, тут же заблокировав, отложил свой серый телефон в таком же матовом чехле на подлокотник кресла. Не убрав же его таким образом и обратно – из поля своего же зрения и в один из передних карманов своих же штанов. Как и из поля зрения же остальных – хотя стоило, тем более и на таких же еще семейных сходках. Так еще же и дополнительно задержался на нем какое-то время взглядом, будто бы осмысляя и переосмысляя прочитанное. И только спустя это же немгновение услышал наконец на сказанное же собой – полную тишину. Длящуюся же уже, и как оказалось после, чуть дольше, чем же он сам и думал. Ведь, когда и окончательно оторвал свой еще немного и задумчивый янтарный взгляд и повернул голову ко всем, поймал и собрал же на себе все взгляды: недоуменный, ожидающий и прямо-таки и выжидающий же уже, ведь еще и в напряжении. – Что? А, да, точно! И пояснить за рисунки… Вот. Все! Телефон мне был нужен только для этого, но и пока же еще я убирать его далеко не буду – вдруг кому-то и особо повторить придется…

– Я промолчу за твой жаргон… – приложил левую ладонь к лицу Егор и грузно выдохнул, собираясь с силами. Но и не чтоб прям тут его и убить. По крайне мере – пока и не сейчас. Как и не при всех. А чтобы уже с толком и расстановкой, сбросив уже руку с лица и сцепив ее с правой в подобие пирамиды, воззрившись так же со всей холодностью моря и твердостью скал на все еще недоумевающего брата, вбить в его голову следующее. – Рисунки, Влад. Демонические метки, еще можно. А еще… и нужно же прямо здесь и сейчас… «та-ту»! – И, выплюнув последнее слово по слогам и порционно, будто и яд с кислотой, подогретые и замешанные еще и с собственной же смолой, он воззрился, но и куда спокойнее и тише уже и на мужчину рядом с собой, которого секундами ранее еще немного и перешагнул бы, но сдержался. – Ксан, ты не видел их в тот… свой… прошлый раз? Может, между синяками и… ранами с кровью? Может, все же было и еще что-то… помимо… такое или… не?

– Нет! – Тут же ответил Александр. Но и на всякий же случай, дабы уж точно удостовериться, еще и правильно ко всему перепроверив, вернулся про себя в тот день и быстро пролистал воспоминания перед своими же глазами, не задерживаясь и не акцентируя, не стыкуясь на мелочах и деталях, ища лишь возможные совпадения, чтобы это ни было, но и точно же под грифом тьмы, к тому же еще и чужой, но так ничего и не найдя, лишь еще раз подтвердил свой же уже имеющийся отрицательный ответ таким же качанием головы. – Да и… вы же сами, как вижу, тоже.

– Мы бы ее разбудили… – опустил голову к полу блондин, поджимая губы и как-то горестно еще выдыхая.

– А я бы вот – нет! – Оскалился вновь Влад, но и тут же так же скуксился и сник, скрестив руки на груди в обиде же от неудавшейся попытки разрядить сгустившуюся в напряжении и тяжести атмосферу и под выразительно ничего не выражающим взглядом самого же Егора, ненадолго лишь приподнявшимся и оторвавшимся от созерцания белого рисунка черного ворса ковра из-под бровей и тут же ведь вернувшимся к старому делу, ясно давая тем самым понять: насколько ему интересно там и с ковром, чем здесь, так еще и с ним. – Но тогда бы уже разбудил и всю квартиру… а там и дом… вылетая же из окна… уже и ее… и от рук же самого Егора. Да, Егор? А? А?! Но да, конечно, вот увидишь, София тебе еще спасибо скажет… лично… за то, что сетка целой осталась! И что ты же сам… вместо того чтобы раствориться как я… и как любой уважающий себя демон… будь то чистый или грязный… снял ее, вышел через окно и обратно же поставил… правда… только и с другой стороны окна! Л – логика. Бра-во! Запалился же ведь… точно и… сто пудов. Я тебе и уже сейчас говорю! Как и то… и уже же повторяю… что если ты сам не можешь до конца принять себя – хотя бы не тыкай этим… и в это же самое… других!

– Обойдусь и без твоих советов, мистер «дома прочтем девчачья ж переписка». Дев-чачь-я… Серьезно?! – И, подняв на предпоследнем же своем слове со стеклянного стола первый попавшийся глянцевый журнал, так вовремя доставленный и принесенный же с утренней почтой Никитой, Егор скрутил его и швырнул в сторону Влада. И все же опять и снова прям под и перед носом же у Александра, что сначала вроде бы и попытался перехватить снаряд и даже подался всем корпусом, как и левой рукой к нему и правой же параллельно к его же метателю, но потом проследил весь его полет взглядом, понял, что целью был сам же бросок, а не столько и попадание да и не такой уж и сильный был бы урон в случае чего, будь то голова или как в их же случае сейчас, а и точнее Влада левая рука и бросил эту затею в самом ее зачатке, вернувшись светло-серым взглядом, но уже и к камину, оставив наконец Никиту, как и все же вокруг на некоторое время, уйдя мыслями в себя. – Роза ей синяки по трафарету выставляет… жертвами же самими и по как и под линейку… их энергии и своей же силой вырисовывает… сама или с чьей-то помощью, неважно… важно, что и ты сам при этом ноль внимания, фунт презрения! Молись, чтобы это был набор чего-то с чем-то, а не принципиальный рисунок! Тот… самый рисунок. И на одной… определенной же части тела! О котором даже думать никто не хочет… Но отчего-то все же… и думает! Кроме и опять же тебя… одного. От чего же все, м, Влад? Все же это! А и точнее – от кого?! Вот уж и что правда то правда – хоть здесь и не от тебя. Не только! Плюсом же ко всему еще – и о его предназначении и… значении ответь, скажи и расскажи нам. Лично уже и для нее… для Розы! Ведь и что-то же мне так же уже подсказывает, что там не увеселительные картинки для родительского глаза, а все в стиле же: «Могу – умею – практикую». На ее же все изощренный и… извращенный лад! Кинуть тебе… или в тебя и так же… поправочных статей из закона? Пусть и не принятых еще, не оформленных и как надо до конца… Но! Для общего же развития. Или все-таки же чтобы сразу и лучше дошло, а?! – И, оторвав наконец свой потемневший синий взгляд от парня, быстро перевел его на потупившего свой же Никиту, затем на Александра и, только сейчас же заметив как тот ушел в себя, но и чуть же при этом еще, словно и находясь же до сих пор пусть и на тонкой, но и грани между мирами как-то осунулся и поник, сразу осекся. Сглатывая тут же еще и ставшую не будто и общей горечь. И со своей же еще солью в придачу. Только бы уже и как-то убрать эту сухость и духоту пусть хотя бы пока еще и внутри, если уже и не снаружи. – Прости, Ник… Ксан… я…

– Знаю! – Вспыхнул рыжий и тут же потух, потирая свою ушибленную часть тела. Затем перегнулся через левый подлокотник и поднял помятое чтиво. Не желая расправить его или положить на место, а может, и швырнуть обратно так же, скорее просто те же самые руки занять: от греха и добродетели одновременно подальше. И начал сам его скручивать на своих же коленях. – Без сопливых и… без тебя! И да… Прости, Ксан. Может, обойдется еще?

– Все нормально! – Сжал кисти рук в кулаки мужчина, выдавая только этим разве что свою же нормальность. В остальном же лишь будучи будто: ни жив ни мертв. Что в принципе и в какой-то же степени хоть уже и было правдой, но и словно бы теперь еще и вдвойне. А то и тройне. Он просто враз и обмер на глазах. Впал будто и все в тот же самый, но уже и свой же собственный анабиоз. Успев убить себя словами парней и тут же возродиться же своими собственными мыслями: снова и снова. И наоборот. И так – несколько раз подряд. Ко всему же еще и не только побледнев, а буквально же и побелев, имея и так почти и изначально же еще меловую кожу. И можно было бы, конечно, погрешить на неправильно упавший свет на его лицо. Как и слишком светлые блики от костра в камине. Но! В этом ли было дело? В них ли? Как и в тенях ли, что тряслись на его руках? А и не в самих же кистях, что дрожали сами и по себе: внутри и снаружи! – Будем надеяться на лучшее… Как всегда! А готовиться… к Жене! Он, кстати, уже в пути?

– Подъедет к нам, как мы сами прибудем к универу! – Кивнул ему Егор. Держа до сих пор его и в поле своего же бокового зрения, основным пока же бегая между парнями, пытаясь продумать план дальнейших действий, просчитав их хотя бы и на несколько шагов вперед. В первую же очередь – в отношении самого же русоволосого. Что медленно, но верно не начинал, а уже и именно терял контроль: не только и над ситуацией в частности, но и над всем и всеми же ними в общем. И дело же было далеко не в осуждении этого, как и всего и его же самого в этом, а в и как раз таки обратном – подмоге! В семье и команде. Как и общности же их усилий: где все равно и несмотря же ни на что и кого – один за всех и все же за одного. И где ему же самому как и их же главе сейчас и им сообща же нужно было помочь. Нужно было подхватить и поддержать его, если уж и не направить, пока все не стало еще хуже. Если опять-таки, не просто и лучше.

– Хорошо… Я за вами прибуду… Следом! Попытаемся… – и, задержав ненадолго дыхание, прервав же тем самым еще и себя, Александр откинулся на спинку дивана и скрестил руки предплечьями на лице, пытаясь придумать и хоть что-то же сам и в такого рода уединении, в темноте и на лету. Но мысли же, как назло, и тут разлеталась. И вместо того чтобы долбиться в кору своим всем скопом, били каждая и по отдельности. Вбивая же свое и в своем, о своем. – Попытаюсь… и я… увезти и уговорить Софию поговорить с отцом… Да! Кстати же… Попросил еще вчера… поздно вечером… Совет о встрече его с ней. И еще… напомнил же об этом… сегодня уже и… рано утром. Не меня же, так его она точно послушает. Ну… или хотя бы выслушает. И то! Уже ведь будет неплохо…

– Да, если Жека ее раньше не увезет… – хмыкнул скептически Влад, извлекая из-за ворота своей футболки правой рукой зажигалку и, открыв ее крышку с большого пальца, чиркнул ее колесиком и с появлением желто-синего язычка пламени начал не спеша опаливать им края цветных страниц глянца в левой. – Точнее – если он ее раньше не увезет, а она же так же и, в свою очередь, не отъедет из-за этого… ну… сами ж знаете!

– Вот поэтому… вы и поедете туда все вместе! И будете рядом с ним… Для подстраховки ее. И удержания его! Если что… На всякий и «с»… – проговорил-пробубнил из своего укрытия мужчина и лишь затем вновь сел прямо и скосил свой серьезно-предупреждающий серый взгляд на Влада. Тот же, замерев на мгновение под такой сосредоточенностью и пытливостью к собственной же персоне, вновь, но и лишь до сих пор же слегка ожил и прикрыл от греха же уже точно и подальше свой огонек. Так же аккуратно и не спеша отпустив и опустив, как и оставив же саму подвеску в покое и поверх ткани одежды. Но вот только и журнал же так же не отложил – только задул излишнее его горение. Упиваясь теперь не столько и им же самим, сколько дымлением и буквально же томлением уже и почерневших краев его страниц. С примесью же все своих же трав. Что не хуже, а даже и лучше сейчас табака дурманили и уносили его сознание в только ему же одному известные дальние дали. – Только попробуй что-нибудь учудить… – и, только же приметив его уже не игривую, а прямо-таки и прямую же и полную отстраненность, он закатил глаза и, грузно выдохнув, что все же и придется это сделать, чуть привстал, вырвал «трубку мира» из все левой же руки сына со своей же и пока легкой правой и кинул ее в камин, вновь приседая на диван, отряхивая о штаны уже и обе. – Я сейчас серьезно, Влад! Там ведь – не пороховая бочка. И даже не граната с чекой… Там – характер Розы, выточенный еще же ко всему мной и Сергеем. И где выточенный – не значит безопасный! А значит: особо опасный. Острый и быстрый… Взрывной же лишь – как неприятный бонус и не неожиданный сюрприз, если ты понимаешь: о чем я. Рассыпающийся же и разлетающийся вмиг в осколках и лезвиях… а там и гвоздях… на большую территорию. Не лезь на рожон… и под горячую руку… первым! – После чего взглянул и на ухмыляющегося все это время Егора, что и так же ведь вмиг изменился и сменился в лице, встречая уже и всю же его хмурость со всей же своей и полной готовностью. – А ты – не выставляй и не лови! Ведь и там же опять же, вы не убиваете друг друга, а делаете все, чтобы он не убил ее и вас же… всех… разом.

– Постараюсь… – кивнул ему каждый из троих, но и смотря при этом не на него, а друг другу же так же серьезно и еще твердо от себя прямо в глаза. Затем лишь, с минуту еще поразмыслив и пораскинув, будто и между собой, но и мысленно, сообща сморгнули всю свою гордость и бахвальство и, сменившись же в окончании, повторили. – Постараемся!

– Отлично! Нашли еще что-то?.. – Перевел тему, но и не без улыбки и кивка Александр. Понимая же про и за себя самого же это не столько и как утверждение да и подтверждение, а еще и как благодарность им за старание. Пусть хоть и пока так – никак. Как и он же сейчас сам. Но ведь и хоть как-то же уже – пытаются. И да, пусть так же и больше же пока для него же самого, а и не для и за себя сообща, как и он же и опять же для них, но и уже же. Засчитано. Процесс пошел! – Помимо же и телефона с сообщением.

– А! Да… – подскочил, будто и в моменте напоролся на что-то и укололся же об это самое рыжий, и изъял из-за своей спины плюшевую игрушку. Темно-коричневого медведя, лежащего плашмя и на брюхе. С белой мордой и вышитой на ней улыбающейся мимикой все теми же цвет в цвет самому же и основному посылу нитками, с большими ушами, хвостом, носом, небольшими темными бровями и глазами – уже и средними черными бусинками. И с таким же белым брюшком под толстой же оранжевой веревкой-шарфом на шее с узелками на концах. И с белой же подушкой под двумя передними лапами в коричнево-оранжевой окантовке, к которой они ко всему еще и были пришиты. И на которую же, в свою очередь, была уложена и сама его голова. Поверх как раз таки и надписи, вышитой разноцветными нитями: «Happy day». С такой же разноцветной россыпью на ней из: сердец, ягод, цветов, детской коляски с привязанным к ней воздушным шаром и лучей от и самого же улыбающегося солнца. И не к нему же, а скорее уже даже и к себе и свою – небольшую голубую стеклянную статуэтку с дельфином и его бассейном. С небольшой же еще и темно-красной, почти что уже и бордовой лужицей на его дне. Разделив же их наконец таким образом и между собой, так как и нес же одну в другой, чтобы донести только в целости и сохранности, не разбив. И переложив сразу игрушку в правую руку, чуть приобняв ее локтем, левой в то же самое время легко и непринужденно, лишь и чуть сморщившись, запустил фигуркой в камин. – Один пылесборник!

Все-таки и дождавшись, пока это представление одного уже определенного актера наконец закончится, как и последний же осколок прекратит перекатываться из стороны в сторону в обугленных поленьях, угле и останках журнала, да и когда сам же огонь уже прекратит трещать на повышенных тонах от звучного и грубого удара стекла о свою же кирпичную глотку-кладку, Егор грубо выпустил воздух через нос и, ударив себя по ногам, встал, тут же и отходя в сторону, подальше и к стене из окон.

– Ладно тебе, Егор… – усмехнулся Влад, беря за передние обе лапы медведя и поднимая его таким образом на задние на своих же ногах. – Сколько времени-то уж прошло? Все же, что вошло… и если же вошло… уже давно и благополучно вышло. Это уже… не улика! Пугалка да и… только. Да и чем и раньше же так же была, полагаю… Топ-топ…

– А я ничего и не говорил! – Рявкнул блондин, сцепив руки на груди до побеления костяшек пальцев на плечах. И уже только под нос же себе затем добавил, стараясь ровнее дышать. – Бесполезно же… Что в лоб, что по лбу… Только и воздух же зря сотрясать!

– …топ-топ… топает малыш! – Продолжил играться с новым своим приобретением янтарноглазый, в упор не замечая ошарашенных да и чего уж там ошалелых глаз двух других в этой и все еще одной комнате, всего же себя посвятив ему и тому как и, вновь подведя же его к себе почти что и вплотную, сжал его в своих объятиях. – А и если она заметит пропажу… хоть я и перемешал все оставшиеся фигурки между собой… но вдруг они прям и на подсчет у нее… и захочет найти – уже не найдет. В мусорных баках она же рыться никак не станет… чай, не по чести… да, друг? – И, уткнувшись уже и носом в макушку игрушки, вдохнул запах искусственной ворсистой шерсти и пыли, будто и пледа-ковра в форме медведя, и тихо рассмеялся. – А, друг? Фунтик ты мне или… не Фунтик? Ай, неважно… Ты хоть и со мной согласен?

– Именно поэтому ты нес ее сюда… сберегая же так, как и зеницу ока-то не берегут… чтобы и только лишь затем… и тут… ее вот так… и разбить, да? – И, сделав особый акцент на двух глаголах, полностью антонимичных, но отчего-то же еще и именно же сейчас так синонимично устаканившихся в голове самого Влада, Егор развел руками в стороны. – И это у кого еще… и из нас же двоих… с логикой-то проблемы?! Да и с палевом… Тебе что, картины резко стало мало?.. Что ты решил и все же ее крестражи здесь собрать! Не говоря уже и о Жене… Баки баками, а в камин-то она не поскупится, затушит и залезет, коль прижмет… а ведь и прижмет, коль подсчитает и узнает… и впаяют тебе, не мил и не друг, уже не только и за кровь, а еще и за сокрытие и уничтожение улик… в нашем камине! И это ты так, да, следы уводишь от семьи, приводя всех же и… к ней?! К нам! Все дороги… ведут в Рим, Влад. В Рим! Не в ад, который здесь и откроется, стоит только и всем точкам же сойтись… Бог не «не любит»… такую… троицу… Он ее просто ненавидит! А вместе же с ней еще – возненавидит и нас!

– Как залезет – да так и не вылезет… – фыркнул рыжий, перекладывая игрушку в свою левую руку. Тем временем и правой же вновь открывая зажигалку, елозя теперь и только большим же пальцем по ее колесику – не щелкая им, лишь треща. И параллельно еще с этим, между делом, подтверждая же уже и этим самым свои слова действиями же. – Один щелчок и… пуф!.. ее нет. Здесь – ее нет. Ведь и сразу же после этого она направится и отправится по нужной трубе… и такому же адресу… жаль же только и к не такому же еще и адресату… все-таки и «Косая Аллея» и «косалея» это разные вещи… хотя и опять же… кому как… и что действительно и больше кому подойдет… но и да, любовь же свою обратно отмаливать и вымаливать! Если она, как и твой все тот же самый бог, была вообще… А уж и тем более: есть. Как с ней, так и… Прости… негосподи!

Ничего же так на это ему и не ответив, а и только же подняв руки и перед всеми же уже в открытом и одновременно сдающемся-умывающем жесте, Егор медленно покачал головой из стороны в сторону и вновь развернулся лицом к окнам. Понимая и принимая же все это для себя и про себя же, как и Александр же ранее, но и он же сам этого пока не знал, подтверждая же тем самым еще и его таким образом, что и этого же конкретного хиппи-регги уже ничем не проймешь: если же что-то уже и взбрело в его голову – ничем же это только и выведешь. А именно – временным же отсутствием реакции. Какой-либо! Реакцией на его крик – просто должна была стать тишина. Желательно же еще – и общая. И тогда же только все «бе-бе-бе» и подобные же шоу-фаер-программы сойдут на нет. Без дополнительного же и другого, а там и чужого оттока и подпитки – они же ничто. Как и этот же все самый шоумен сам и со своей же все маниакальной мятой-свободой и шалфеем-успокоением. Когда-то же и они проедят его настолько, что и вовсе же надоедят. Как и он же сам и себе. Просто нужно было подождать и не поддаваться. Не поливать. Но и не подавлять. Ждать. И все придет в более-менее норму. Да и с кем-то же это все же должно было уже сработать, если уж и не с ним самим. Или дело все же как раз таки и в инициаторе, а и не в инициируемом, как и соответственно же в положении-поведении, а не в отношении?

– …А он еще и пи́здит!

Сморгнув тут же наваждение и тряхнув головой в попытке если и не совсем избавиться, то и чуть хотя бы сбавить же звук собственных мыслей, блондин оправил свои светлые пряди правой пятерней, левой же в то же самое время опершись в одно из стекол, и прислушался уже и чуть лучше к беседе троих за ним и без него соответственно. Ну и пока же что, во всяком случае.

– Взаимно. – Бросил в ответ взвинченному Никите куда же и спокойный Влад. И непонятно же было – что и кто в этом хуже, поменявшись же вдруг и ролями. Но и при этом же почти одновременно и все так же сообща заслужили тем самым и от Егора лишь очередной же тяжелый вздох и закатывание глаз. Благо же еще пока и Александр сохранял не молчаливый нейтралитет, зная и уже: что и кому скажет, и только лишь пока выжидая момент, чтобы вступить. Но и на это же уже снискал Егора же и тихую благодарность: может, ведь еще и не вступит, как и не вступится и даст им пусть и не спокойно, но и разобраться самим, а не наоборот – и с ними же и сам. Ведь и что может быть по-настоящему хуже тишины в ответ на настоящий же и громкий крик? Только тихий голос разума и со стороны. И помочь ведь не поможет – своего им не закинет. Так еще же и больше разругает, сначала искусственно соединив на почве общей розни своим же частным и непосредственным, конечно, детским интересом между взрослыми же счетами, дав надежду, а потом и уже натурально же разделив и в расход, отберет-обнажив после того же, как еще и направив же обоих против себя и отхватив же еще за их продолжительным «Скажи маме…», «Скажи папе…» и свое же «Я вам не сова» встречное же: «Да?». «А я думал, сова. Может, все же повернем-проверим?». – И не поверишь же еще – насколько. Чисто… Я ведь то же самое думал… и проговаривал же… пока ехал сюда, вычитывая твое творение… Ой! Нет же. Ее… Конечно же! И как я мог так ошибиться?

– Да хватит уже за это…

Ощутив приток теплого молока и чайной розы ко всему же уже имеющемуся на момент энергетическому спектру, Егор еще немного повел носом по воздуху и усмехнулся точности своей догадки, глянув же еще на всякий и с дополнительной же проверкой, как опять же и ранее поступил со своими же все воспоминаниями сам Александр, что он уже и сам знал, ведь и буквально же так же и видел над правым плечом и чуть развернувшись, подмечая уже и даже легкую пунцовость – румянец на щеках Никиты. Редко ведь ругается. Да и тем более когда его еще так вероломно и к стенке-то прижимают: ни за что ни про что буквально. И при живом-то отце. А он и поддается. Будто бы и сомневаясь в такие моменты, что может быть вторым – как первым и с конца: учиться у кого-то, а не учить и сам. Что и, конечно же, так же никогда не признает и отметет сразу же, как и румянец стоит лишь только кому-то на это и указать. И приведет же так же и тут же как аргумент, не оправдание, тот же самый все камин и с его же жаром. Да и самого же уже Александра – с его солнечными и световыми же порывами время от времени. Но и только же еще параллельно и полностью забыв о своей же способности да и регулируемости температурного режима тела. На что бы еще только же и больше покраснел. И кем бы он же сам, Егор, был, если бы и так его подставил. Пусть и при свете еще и не дня. Но и при достаточно же так же внимательном да и в любое же время суток Владе. Который и только же пока не отделил зерна от плевел. А стоило же лишь только навести и подвести его к нужной развилке – как речь бы потекла рекой из очистных и камнем же из котлет и мух никак не затыкаясь. Он же ведь и так не поступит. Не с младшим же и братишкой. Да и корону же придерживать среднему он тут не нанимался. Скорее же, наоборот, как раз таки и именно же сбить. Да и вон – в тот же самый ведь все и камин. Чтобы затем и бывшего же ее хозяина-венценосца к нему швырнуть. Вот где бы он на самом-то деле разгулялся: подставил, поступил и все бы так же отдал – только чтобы вернуться назад во времени и своими же уже глазами увидеть, как Роза ему так же концы подравнивала. Жаль же, что только и их. Как и не судьба. Но и ведь не уже, а еще и не вечер! И тут же откашлявшись, пряча таким образом и совершенно же не палевно, как и ранее свои же слова и под нос среди них, свой смех, он вновь повернулся к пейзажу за окном, продолжая слушать, что и как творится за спиной:

– …Да!

– Нет!

– А я сказал: да!

– Не продолжайте! – Вступил все-таки в перепалку Александр и к сожалению же все тех же двух и радости же самого Егора тут же перевел тему в нужное же ему, как и всем же, пусть другая половина и не согласна же пока с этим, как и ни с чем кроме же своего, русло. – Нет фигурки… и нет. А как Влад был за нее в ответе и в том ее еще состоянии, так будет в ответе же уже… и в этом! Все. И так ведь сколько времени зря потеряли… растекаясь нужными и ненужными мыслями по древу… весь мир же… ладно же еще и что пока же всего один… своим мысленным взором охватили и такими же растяжками окутали: и бегали белкою по нему же… и серым волком сновали по земле… и летали же орлом под облаками… и ни-че-го – по делу. Что с медведем?

– Медве?.. А, пылесборник! Точно. Ну так бы сразу и… повторил… – закивал головой Влад и вновь сжал игрушку в своем капкане из рук. – Не уверен же пока, что это и… то. Но и кроме него, что могло быть на кровати и так или иначе уложено в нее для сна, была же еще и лишь ее подушка, матрас с простыней… да и одеяло с пледом. Все! И не стала бы она так переусердствовать в обложении уликами, как и подсыпать их во всех и все… вся… снаружи и внутри Софии! Да… Побывав же при этом и определенно же и там и этам, как и со знанием всего и по чуть-чуть, но и не как с ним – будучи еще и в чем-то же одном основательно, в общем и так же параллельно-част-н-о при всех же еще и частичных же, дополнительных обновлениях, как и коррелируясь же меж учебой-работой и хобби, например… Мы же вот с Егором пришли к одному и… этому, как и: «что было однажды – будет и дважды». Все же ведь циклично и… повторяется: «прошлое в настоящем, настоящее в будущем, будущее в прошлом». Да и еще же он сам мне сказал, дополнив… наш уже и позапрошлый, получается, разбор полетов… что…

– …было уже нечто… такое же почти… – продолжил за ним блондин уже и совсем спокойно. Чуть и раньше же всех остальных и еще же до этого всего с Владом уже и Никитой вновь перестроившись и вернувшись же в рабоче-серьезный процесс, как и на лад, не ладан, и вместе же еще со всеми своими душевными рельсами и мысленными, и жаль же уже только не масляными, лыжами. И, развернувшись наконец уже ко всем и не только лицом, а еще же и всем своим телом, оперся спиной на окно за собой, опуская руки в передние карманы своих джинс, – …что-то подобное и… сравнительно же недавно. Что еще… и тогда… я не сразу ведь и понял. Не разобрал и… до конца. Но и что вот сейчас, как и ранее же и сегодняшней ночью… сравнивая и накладывая одно на другое… Без акцента же и на втором, как и чуть более чужом… Что я как раз таки и сделал сразу же, но и что было и на тот же момент времени куда важней и необходимей, требуемей, нежели и это же самое что-то, как и по мне опять же, во всяком случае… Да и что же ведь сейчас, что и тогда в принципе – я бы все сделал точно так же и ничего бы не менял… Это все же были не духи… как и я же тогда и сразу же так же подумал… Духи же были поверх… а эта… примесь… она же была именно в крови Софии… Внутри нее… Тогда – когда она к нам заходила забытую ранее свою кофту забрать… из твоей же все мастерской, Ксан… – и, глянув так же спокойно и уверенно, как и говорил до этого, на самого же мужчину, склонил только голову к своему левому плечу, задавая же ему скорее уже и риторический вопрос под его же еще и параллельный кивок, – …помнишь?

– Это ведь еще и тогда, когда ты…

– …отомстил! Да… – и, заметив боковым зрением начавшего уже подпружинивать на ровном месте Влада, готового вот-вот и прорваться всеми возможными и не эмоциями, вкупе и со своей же все излюбленно-любознательной лавандой во влажной же еще и разрыхленной земле, как и вопросами относительно же всего и сразу, Егор закатил глаза и коротко покачал головой, мол, хорошо, скажу и расскажу, пусть и не все, зато честно, давай только не сейчас. И только же хотел уже продолжить, как получил тот же ответ, только с другим подтекстом: «Нет, вот именно и сейчас». И уже именно обреченно поджал губы, возведя ненадолго глаза к черному как ночь потолку. Не находя же там лишь только и к сожалению: ни ответа, ни привета. Как и того хотел. А только лишь себя, вынужденного повторять и разгребать все это. И ладно бы еще и только так, но ведь еще же и конкретно же: сейчас. Затем вновь глянул на него, но уже с позволительно немым: «Расскажу по дороге». И вот только уже и на это получил кивок с хитрым прищуром янтарных глаз, знаменующих же только одно – покой ему уже не только не снится, он не снился, не снится и сниться уже никогда не будет. Не с ним. И тут же ведь, как будто и по мановению все той же самой волшебной палочки, приобрел перед собой уже более спокойную фигуру среднего брата, что и так же при этом: никому никого да и ничего никогда не забывает. Дав же еще и таким образом полное представление о хуже, в сравнении все с тем же ведь и лишь иногда взрывным младшеньким, как и до. – И что еще же раз подтверждает слова Влада пусть и о возможном пока – на натуре ведь еще не видели и сами же не проверяли, но и добавлении этого еще и в ее еду и… или питье. Собственно, и не как и в сон… Ведь и еще же тогда – это с ней и в ней было. К сожалению… Да! Но разбор проблем по мере их поступления, как и самих же наших полетов и красота же в общем, так же вынужденно, но уже и не пока, а в принципе и непосредственно – требует жертв… Что же до иных нежертв и самой же игрушки – распарывать ее мы никак пока опять же не стали. И не только же и потому, что основное же скопище все же и именно находится в одной лишь подушке. Нужно же и хоть что-то уже сохранить от находок, как и их целостность же до конца – до подтверждения же нашей теории чей-то и личной практикой! Да и до хотя бы ведь и самой Софи… – и хоть больше он уже и не смотрел прямо и на Влада, но и прекрасно же зато и чувствовал, прямо-таки и ощущал его хитрый по-лисьи взгляд со стороны, что лишь и на какой-то миг посуровел от очередной же шпильки в сторону его и фигурки, но зато и потом прямо-таки и просветлел, тут же и потеплев-возгоревшись от его же все и незаминки на имени, за которую пусть он и сам уже себя наказал, не раз же и закопав в той же самой и ранее же вырытой яме для, собственно, и самого же Влада, но и этого же явно было мало, и в этом же они вновь и определенно же сошлись, к счастью все еще того же и сожалению же уже этого, – …ее же слов-предложений и на наш же все этот спрос. Если она и в курсе, конечно… Или если нет, то тогда уже и у Жени! На ощупь же и остаточный, осадочный запах – похоже на лепестки. Правда, уже и сухие… Хоть и тут же будто какие-то еще и специально… высушенные… что ли. Но вот только лишь и какие… именно? Не те ли и о которых, как и в случае же с рисунками, не хочется, но и стоит думать и чуть ли ведь и не в первую же очередь – раньше даже и их, раз и счет уже пошел?

– Понял! Ладно… – кивнул Александр, скрепляя кисти рук в замок перед собой. – Значит пока так… никаких резких движений не делаем… ждем! Время пока так же еще терпит и позволяет не расхитительствовать зря… Все проверяем, узнаем… подтверждаем… и только уже тогда… и потом… да. А испортить же все – и всегда успеем! Как и выпотрошить этого самого ловца снов… Сейчас же – езжайте!

– Чур я за рулем! – Тут же подпрыгнул и вылетел из гостиной Влад, будто только этого сигнала и ждал. Забирая еще при этом и в полете свой же телефон. И оставляя же лишь и за себя саму же игрушку в кресле.

– Разбежался!.. – Крикнул ему же, но уже и вслед Егор.

– И полетел! Догоняйте… – вернулось и почти тут же ему, правда уже и чуть глуше, ведь и донеслось же из подъезда, а перед этим, как и начавшись, еще и из лифта.

– Ксан… – обратил внимание мужчины на себя блондин, только заметив его нервный взгляд в сторону кресла, где до этого сидел Влад, а затем и выхода и уже же не столько сгорбленную, сколько и подергивающуюся позу, – …не переживай. Все мы сделаем и… в лучшем виде! Вон… и Никитос же подтвердит, да? – И тут же бросил свой такой короткий, но и в то же время такой суровый и назидательный взгляд в сторону парня с нажимом же на глаголе, что у того просто и не осталось никакого иного выбора, как и такого же ответа затем. И хоть он же еще и был при осадочке от так и не выраженного своего же немого вопроса, отразившегося же разве что только в его же раскрытых во всю высоту и ширь желтых глазах, ответом же на который так ничего и не последовало, кроме же и все того же и такого же гробового молчания, как и почти что при любой такой и не ситуации, но и уже после него же довольно энергично и резко, быстро закивал – как и ни с кем же еще таким и от порока же скорее, чем и греха да и самого же сердца подальше. – Вот… Да ты же и сам уже все видел… А где не видел – слышал. И сам же еще говорил, как и участвовал… Эмоционировал, ощущал и чувствовал… И пусть же мы еще и не обо всем, как и обо всех же поговорили… Но! И пока же? Пока же ведь и… да. Идем же еще к этому. Утрясаем и устаканиваем… Понимаем и принимаем… Более-менее… Но и шаг за шагом… Постепенно! Все же еще будет… да как и сейчас же, собственно, нормально.

– Это ты мне сейчас… и это же все… говоришь? – Смерил его хмуро-скептическим взглядом русоволосый и так же хмыкнул, почти что и цыкнув. – Дело же даже… и уже… не в самой Софии. Оно же еще и… в вас же с ним самих! Видел же я… да, конечно… и слышал… о, да… а там же еще и подавно… сколько раз за все это время вместе вы же с ним сцепились и чуть не поубивали друг друга. И это же еще все и в квартире же пока! А что же будет в машине? В еще более ограниченном пространстве, в движении, так еще же и где вы же с ним вдвоем! Никит, прости, но они ведь и, правда, кроме друг друга в эти самые моменты никого не замечают… даже себя… а и тем более других. Можно уже и ставки делать на то: «кто кого и на ходу выбросит»? С бонусом же еще: «живым или мертвым»!

– Я прослежу за ними и предотвращу! Если, конечно, и будет на то надобность… – вступился Никита под конец же только лишь и чуть сдав, так и не отойдя же еще до конца и от того же еще взгляда Егора на него, под его же еще и хриплый смех.

– О да, ты-то… ты все сможешь, конечно! Вместе же с Женей, Кариной и… Полиной. София же… А вот она-то как раз таки и сама… одна… и за вас же всех все сможет сделать… так еще же и постоять за остальных в нагрузку… ну и лишь как и тот же все бонус и в конце – еще и за себя… – как-то даже и с гордостью о ней покивал блондин, мысленно все не отпуская тот самый момент, что не раз уже был им за сегодня засвечен. И, как видно же и еще, не раз же осветится этим самым ее же ангельским светом и в его же уже, но и не темной душе. – Ангел же все-таки, как-никак! Себя же и вперед кого-то никогда не ставит и не поставит. Только лишь и исключительно для защиты и спасения… Подтверждая же тем самым еще и само же правило о себе. – И, подмигнув мельком, как и еще приободряюще Никите, бросил тут же взгляд в сторону медведя. На что и сам уже шатен, тут же и смекнув что к чему, перенес плюшевую находку в его руки, сразу же сменяя и цвет глаз. – Представь же только, если она вдруг еще и Влада засветит и осветит своим почти что уже и самым же что ни на есть, так еще же и не существующим же для него же самого, как и плюс же уже и ей, а затем и мне же в карму за идею, божьим светом! – И, подбросив же уже в последний раз, как и делал же это до, мохнатого друга под потолок, положил его уже и на грудь самому Александру и ткнулся его же мордой ему же в лицо так, будто и тот же говорит заместо него и сам. – Представил? Так и еще же ко всему и после же того всего – обратит же его и во что-то… уже более-менее удобоваримое! Станет он… и примерным мальчиком наконец… Перестанет и баб водить… Тем более! Да еще и в том же количестве, в котором водил… во всяком же случае. И как минимум! А там и как максимум – еще же и в качестве…

– Что ж… это действительно было бы презабавно… – тяжко, но и все-таки же уже и выдохнул русоволосый и, не сдержав улыбки, принял игрушку к себе, прижимая ее своей же левой рукой, правой же в то же самое время трепя по макушке. Проговаривая теперь, как и все же остальное тоже спокойным и мерным голосом. На что сами же ребята не сговариваясь, лишь и меж собой переглянувшись и кивнув же друг другу, начали не спеша отдаляться от бури, что определенно же и последует после такой «сладкой тишины» с каким-то прям и чересчур переслащенным попкорном, как и нежным же, воздушным жаром. – Было бы… Если бы не только ты и… вы… а и все же… и я же в том числе… вдруг так же и забыли бы обо всем так или иначе, но еще же и творящемся вокруг… и внутри. Как и о тех ведь и самых тварях, что и это же самое еще все творят, вытворяют… да и будут же еще только и дальше творить. А еще же и о возрасте… одного… и второго… тебя же, да, без лишней же еще и нескромности… в сравнении же все еще и с той же самой все Софией… которую же ты и сам… и только же что… своими же, понимаешь ли, руками… предложил буквально и швырнуть на амбразуру… к вам же двоим в клетку и на потеху! Стоит ли мне вообще еще и самому же напоминать эти заоблачные, а и точнее же подземные цифры разницы… не только и в том же их количестве и прожитых лет… но и в качестве же просуществовавших веков… или ты уже и сам оценишь идиотизм только что сказанных тобой же фраз, Егор?! – Бросок с правой руки над головой при левой же за ней и через всю же почти что и левую часть гостиной не глядя – и медведь прилетает точно и ровно в грудь расхохотавшемуся уже и в голос блондину, отступавшему же все это время к лестнице спиной и лицом же к мужчине за его же до этого спиной, как и спинкой дивана и пойманному же с поличным так и не достигнув даже ее же и подножия. Никите же, в свою очередь, повезло чуть больше – он успел-таки подойти к нему довольно открыто, нормально при этом еще и идя и вовсе же не прячась, как и его же все и по правую же сторону теперь визави-оппонент, подтвердив же и еще раз тем самым правило: «чтобы спрятать – положи на видное место» или как и в его же сейчас конкретном случае «при удалении с поля одного уже и пропесоченного, неважно сам или нет – всегда оставайся в тени еще и второго». Что и, собственно, до сих пор же делал, чего и придерживался, смотря же теперь оттуда и на них обоих, скрестив руки на груди. – Что это вообще за самоуправство при мне, так и еще же с утра пораньше?

– Вот и наше лихо наконец пробудилось… Забей, Ксан, это все пусть и только лишь конкретно же сейчас, конечно же, шутки! – Закатил глаза блондин, вновь обратившись к Никите, но уже и не только лишь глазами и мысленным зовом-посылом-просьбой, так и еще же как в «горячей картошке» да еще и параллельно будучи на забеге, передавая эстафету-палочку, бросил ему медведя. – Сами со всем и всеми же справимся: и проследим, и предотвратим… и без с… торон других, да. Без лишних глаз и ушей еще… Пусть, правда, уже и с последним же конкретно – по возможности: все-таки и на открытом же уже пространстве будем… Но и… да! А уж если еще мы сами и с себя же начнем изначально – так и вообще же без всего же и всех обойдемся… и сразу же закончим. В правильном уже, как и во всем же до, понимании и ключе!

– Сами… мы… хм… – повторил за ним и тут же сконфузился младший с поджатыми губками бантиком и взглянул же затем на отца, при этом еще и из-под бровок домиком, как и с прижатым же уже ко всему и тому к груди медведем. Что и картина прям: «фоткай и рисуй». Или без лирики и сразу: «Ма-льчик и медведь». – А как звучит-то ведь, да? Нет, я, конечно, как и ты… как и все же мы, наверное… когда-то это и представлял… произнесенным и… хоть кем. Как и то – как же это все еще только и будет звучать… Но уже… и так… действительно! Не совпало же – все-таки и до конца не ожидал. Честно… Да и сейчас! И чего уж там таить – еще и от тебя… первого! И да, конечно, надеясь же еще, что и не последнего, но… Удивлен. Приятно удивлен… Как и благодарен, что все же и не попал под горячую руку и перекрестный огонь как… гонец!

– Если я был против кого-то, а потом стал пусть еще и не до конца, но и за – это не значит, что и то же самое вдруг хоть и уже, наоборот, произойдет с другими и не такими. Это… просто… факт, кит! Конкретно… Индивидуально… Точечно. И как ведь еще подошло, однако… Но… да! Так… Или лучше будет и уже: тиК? Хотя… Разве что только как: «тактик». И не через тире… а и тем более дефис. Пусть конфеты и бомбические… Но и все же равно без ударения на «о»! – Поймал тут же и с той же почти эмоцией на лице игрушку Егор и, перекинув ее из своей левой руки в правую, а затем и обратно как мяч, перекинул ее так же пару раз за спиной, словно точно уже и в бейсболе, и бросил ее обратно младшему. – Ну и все! А вот факт переобувки в прыжке или нет – это мы уже узнаем чуть позже. Пока же и еще – так. Ну и, да, чтоб лучше понимать, принимать, а там и знать другую опять же тактику – нужно сделать ее своей… полностью, а и не только лишь посмотреть на нее и со стороны. Нужно примерить ее. Поносить ее. И походить в ней… Что-то же еще и от близкого нахождения к телу врагов и чуть больше же, чем к душе и друзей! От этого ведь они не прекращают быть собой – лишь не под особым надзором. И конечно, не мне же и тебе еще говорить о мире, который если и не прогибается под тебя, а именно же прогибает и давит, выступает против тебя, так и к нему же еще присоединяются почти что и все же твои близкие – ты не должен быть в ответ и взаимно против. Как и не должен быть и не так же за. Ты просто… должен… быть… И собой! Не со зла и добра. Черного и белого. Тьмы и света… А вопреки и несмотря ни на что, как и кого – тогда и увидишь же чуть больше, перестав одномоментно быть не только и им самим, но и войной. На третьей стороне – классно! И не из-за самих же баланса и равновесия. Ты же куда больше один и среди всех, чем один и со всеми… Класснее же еще, чем и на Марсе: будучи и за него, и за Землю, и за… Венеру. Если ты понимаешь, о чем я… Или сам и уже выбери из этого, что тебе действительно рано – быть половозрелым или с миро-воззрением: не за и не против своих, других и… чужих. Просто! Понимая и принимая, зная… всех. Со своими чертями и демонами… С другими ангелами и архангелами… И с чужим богом же как шутом и дьяволом как…

– Ну вот и отлично! – Разрушил вдруг недобаталию-переигру двоих Александр, перебив ее пусть и на самом же интересном, но и не особо-то и жалко, ведь и при этом же еще понятном и знаемом всеми и при очередном же пасе уже Никиты отобрал этот самый пылесборник-снаряд и сразу же у обоих под взаимный гундеж, бубнеж и мычание, в изумлении усмехаясь же и про себя не только и тому, как быстро он начал называть слова не своими именами, стоило лишь и тому же самому не своему скрыться с глаз, но еще и тому, что: да, они только начали, ну а он сам уже и закончил. Не подавая же таким образом еще и ко всему никому и никакой пример. И, просто же подняв игрушку на уровень своих глаз, чтобы и ее глаза были с ним глаза в глаза, сам подбросил ее под потолок. Никоим таким же вот разом-образом опять же не отбирая конфетку у ребенка и себе, как и не беря же поиграть ему же и тот самый же подарок чуть раньше и вновь же себе: «Только чтобы проверить». Так еще и удивляясь же реакции на это не хуже и все той, что в больничной очереди на очередное же: «Только лишь спросить». – Что? Вам можно, а мне нет? Пусть я, может, и все еще такой же старший, но ведь и не старый. Это разные вещи! Как и те, что круг… в который меня все еще можно и нужно брать, вроде и этой же самой игры… и котел… – и вновь резкий пас от него, только теперь уже и Никите, хоть и с явной же еще и многоходовочкой при этом, ведь и тот же еще, не успев до конца оценить степень ехидства и сарказма в его словах, а там же еще и голосе, в этот же уже раз отдав пальму первенства за прятки и во не вдыхании своих же только зеленых волн-паров вины из стебля розы Егору, не смог так же верно среагировать, во всяком же случае – для двоих же из трех, и своей же способностью переправил игрушку ровно в лицо блондину да и с такой же еще силой приложения, что тот даже покачнулся, – …гол!.. который я вам сам лично и каждому организую… и раньше времени… если и еще хоть раз узнаю о вашем самоуправстве… в обход меня… при посвящении меня же… и лишь по итогу-факту! И да, это все еще так же не синонимы, как и если бы было и что-то созвучное, на манер: «круг… и… ада». Передадите это и Владу… уже сами! И можете считать… что я вас таким же образом, как и вы же меня огорошили чуть ранее, благословил и в путь-дорогу снарядил… как и то, что лишь пока свободны… с некими же еще при этом и ограничениями – он сядет с тобой, Егор.

– Ну все-е-е… – проныл, протянув последнюю гласную, Никита. – Значит, весь путь будет под эгидой этих двоих… и их же музыки! Может, я на метро?

– И так легко и просто… сам… оставишь ее… и на этих же самых двоих? – Оскалился Егор, неосознанно, а даже скорее уже и на автомате перенимая тактику самого же Влада – играть на нервах: всегда, везде и со всеми. Просто так, пока же его самого рядом нет и некому кроме него же указать на это, от «делать нечего». И прижал медведя к груди так сильно, что у того, если бы была такая возможность, глаза бы выкатились и укатились подобру-поздорову. – Правда? Пробки пробками, а по платке и на всей же еще недопустимой скорости мы домчим куда быстрее тебя…

– Вот оно как… Поэтому и так легко было сказать «мы», да? И ведь уже и не потому, что еще и ты там… А потому, что ты сам, один и уже сейчас и есть – это самое: там! – Взорвался шатен, вмиг погребая все и всех под своим огромным бутоном чайной розы. Что и Маленький принц бы был им доволен. Определенно! Вот только и из всех троих здесь за него бы мог сойти разве что и сам Егор. А он, не сказать, что и был прям доволен, скорее даже и впервые напуган таким, именно таким порывом и напором мальца. Собственно, как и Александр. Но ведь и не могло же быть такого, чтобы только двое друг друга зеркалили. Да и тем более в их-то еще семье. А уж еще и после того самого взгляда блондина на него, от которого же, как видно, он так еще до конца и не отошел, раз и последняя капля ударила в сторону его. – Ты же и есть мы… он. Чисто же!

– Малой, спокойно… Я свой! – Теперь пришла и очередь блондина выставлять руки перед собой. Но уже и в куда более защитном жесте. И с медведем же, сомкнутым меж них. Что-то вроде и не бей меня, возьми его. – И я не он! Это ведь опять и… снова… шутка все была. Как и то, что бы я ни делал в отношении тебя и как бы ни смотрел… на тебя ведь все, Ник… не Влада же, как и на. Там еще могут быть исключения… Ты чего?

– Просто… – глубоко вздохнув и выдохнув, Никита прижал ладони к лицу и попытался выровнять дыхание. Говоря же все еще сбивчиво, но уже и куда более адекватно через них – будто бы и смотря сейчас свой персональный ужастик и только так чувствуя себя пусть пока и в относительной, но и все же ведь в безопасности. Что в какой-то мере-степени так и было. Как и то же самое все: пока, – …я не хочу, чтобы последним негативным воспоминанием Софии… был ты! Да и вообще же: последним. Ведь если и Роза – то еще ведь и как-то… Более-менее ведь еще… и обоснованно. Хотя… и тоже ведь… с кучей вопросов и мнений… с разных сторон. И с точно таким же количеством ответов… Но и… все же и… ты! Тут не может быть второго или третьего… Только: первое! – И вдруг, почувствовав прикосновение к своему правому плечу со спины, он отнял ладони от лица и воззрился на того, кто его прижал к себе, таким образом и обняв. – Ксан…

– Никита прав, Егор… – похлопал по плечу парня Александр и чуть растормошил его высветленные пряди левой рукой. – И да, я, конечно, как и прежде не берусь говорить о том, что: «время лечит». И прочее же в таком… и не… духе. Да и прошло же ведь еще… всего ничего. Полгода! Первые. Вторые только лишь пошли… Полгода… с небольшим! И да, это, как мы уже все так или иначе говорили, мало… крайне мало… да еще и не в сравнении… после всего же и… того… чтобы что-то уже и решить, переосмыслив… не переобувшись и переодевшись опять же… посмотреть на все и по-другому. Но и вполне же себе срок, чтобы… и хотя бы начать смотреть… и чуть иначе. Задавшись просто этим! Все-таки же… Да? Ты же можешь и… что самое главное… сам хочешь. Ведь и делаешь же сам к этому шаги… пусть пока и лилипутики… может, еще и потому что все при нас… но… да. И да, конечно же, ты не Влад! Но и София ведь не…

– Я в курсе… Ксан! – Кивнул Егор, лишь вначале и пренебрежительно стиснув-сцепив зубы, и тут же опустил голову, как и произнес его имя куда уважительней, будучи уже пристыженным не только им самим, как определенно и именно же старшим, но и собой же еще и за это в первый и тут же уже который раз. Но ведь и за дело. И тут же прям еще задело. Опять-таки, в который раз. Так и еще же за то, что и иначе ведь пока никак. А и тем более – когда он сам и внутренний же его голос уже не справляются. Тогда-то как раз на помощь и приходило мнение со стороны. Горькая довольно-таки, соленая правда. Но и куда ведь лучше, чем сладкая и приторная ложь. Да и сам ведь, как и знал, себе больно не сделает – правду не скажет и скорее соврет. Вот и приходилось по большей же части, как и всем же в принципе, собирать вокруг себя лишь злословцев, если и не нашлось же пока сил не ютить и в себе же самом льстеца. И, прижав вновь к себе медведя покрепче, он уткнулся в него лицом и грузно выдохнул, перед тем как оторваться от него, как и от своих же все не радостных мыслей, и вновь заговорить. – Как и все же понимаю! И стараюсь ведь еще… правда… очень стараюсь. Но… Как и пытаясь забыть – вечно помнить, так и я. Пытаясь делать иначе… говорить и смотреть так же… я же вновь и вновь нарываюсь… налетаю же буквально и… все на нее… но и не ей же одной… и меня тут же перемыкает! Сбоит так, что и… конкретно. А и тем более же когда она, София, и так же в открытую… сама… будто и все специально же… как я же уже сам и говорил ранее… провоцирует… словно и зная же все и уже… так еще и боясь же при этом меня! Это все… это все и разом… будит во мне зверя. Да еще и такого… какого и я сам не видел раньше. Каким я сам и не был же раньше… Или был, но… не знал этого. Не забыл, а… скорее не видел же себя… им… и в себе… со стороны. На тот же все еще момент. Да и моменты… А вот сейчас же… и с ней… теперь… вдруг и познакомился!

– Ну, прекращай!.. – Фыркнул желтоглазый, оправляя вновь свою челку правой рукой назад, вместе с левой и со всей же растрепленной шевелюрой с легкой же и до этого руки русоволосого. – Тебя ведь и правда невозможно не бояться в таком состоянии не стояния, в каком ты предстаешь в принципе… а так еще же и перед ней. Перед Софией! Не перед… ней. Но и хоть в чем-то ты в этом прав – таким ты не был… таким ты стал! Что и, знаешь же, еще хуже – ведь уже и вновь же не для той! И знаешь, я уже и сам не рад, что сказал тебе о ее страхе перед тобой же… Черт! Вот до чего доводит редактура дневника – до его же чтения. Логично же? Ага!.. При ней же только не говори об этом, ладно? Я ведь не говорил ей, что хоть с кем-то это обсуждаю… – и, закончив наконец приводить себя в порядок, он мельком взглянул на мужчину, сыскав у него подтверждения всех своих оправлений, а затем и на блондина перед собой, что вроде бы и не изменился в лице, как и мимике, не страшно же во всяком случае, чтоб прям сразу и заметить, но и тут же ведь скорее и именно страшно красиво и что-то же из разряда все «Заводного апельсина». – Ну… Го-о-ор! Это ж как бы и по секрету-то было…

– …всему свету. А ты и рад был – тут же растрепал! – Смерил его серьезным взглядом с все той же и хитрой ухмылкой блондин. – Треп-ло! Какой ж ты друг после этого, а? Правильно: ни-ка-кой. Как и брат, одногруппник и… Да не скажу я. Не смотри на меня так, как и… он! – И вновь бросил в парня игрушкой. Кою тот тут же словил на лету и прижал к себе. – Ты первым велосипед в этом не собрал и Америку же мне тем же и им же самим не открыл! Я это узнал, как и знал же еще до тебя… Как и причину, по которой она же и следовательно это делает – избегает. Да… Да она ж разве что еще пока и не дрожит, как осиный лист на ветру, в моем же все присутствии. А в глазах же… в глазах… так и плещется… так и плещется. Питался бы страхом… и, бродя в поисках новой его дозы, встретил ее бы… умер бы от передоза… честное слово!

– В общем… Не пытайся, Егор… и не кажись… будь! – Покачал головой Александр, тут же не преминув еще порекомендовать и кое-что от себя. – Мы же смогли – и ты сможешь! Да и Влад же… вон… тоже смог. И я знаю, конечно, и помню, что поражение в вашем же с ним конкретном случае было неравным… пусть и по большей же еще части придуманным и выдуманным… но и не значит же что и просто и мимо проходящим. Как внешне же, так и внутренне. Просто… не делай на этом и лишний же раз акцент – и оно само все выветрится… вот увидишь! Не держи так же образ в голове, как и сердце… Не держи и теорию – держи практику. Помнишь же еще и тот момент с кофтой… Не просто же так. Все не просто так!

– И не только его… – слегка улыбнулся Егор, закусив нижнюю губу. И тут же стряхнул с себя наваждение, стараясь тем самым убрать не только его, как и сам же текст, но и любой его подтекст, как и все же междустрочие. Еще помня, как легко и просто прокололся с Владом. Но ведь еще и что и у кого болит. – Но и от них я и иду! – И сам же себе, как и всем кивнул. С трудом, но и все же признавая слабость в этом. Хотя и на самом деле – силу. Силу и не только понять и принять это, но и ее же саму, отыскав в слабости. – Выхожу уже постепенно на свою тропу и такой же верный путь…

– Вот и выходи… выходи до конца и иди! – Хлопнул в ладоши мужчина, отрываясь от Никиты и тем же самым одновременно будто и ставя точку уже в их разговоре. Полностью растворяя соль и высушивая же весь сахар в воздухе. Как и наполняя каждый угол темного пусть не внешне и не для всех помещения своим же светом и теплом. – Только и так же ведь – до конца иди… Ну а по дороге еще, не в службу, а в дружбу, где и скорее уже не кругом, а по-братски и семейному именно квадратом, захвати и сбрось уже эту картину куда-нибудь! Утопи… Или закопай. Не знаю… Вон, как и тот же самый все топор войны. Черт бы его, кхм, ее побрал! Или сожги и пепел зарой… Или развей и тоже где-то и над чем-то! Нормальные ж были ребята… Но надо ж было такому случиться и… такой же все встретиться… такой же вот и приключиться! А она же еще и висеть здесь продолжает как апофеоз… Только вас же еще между собой и лишний же раз сталкивает!

И вдруг в голове у каждого, будто и впрямь же на вспомнишь и далеко же не солнышко, как подумалось же Егору, но и не только же от и за себя, а и в разрезе же все еще слов самого мужчины и до о не просто так, так и еще же им же начатой, но и как, оказывается, уже и незаконченной после, а и скорее же и как раз таки продолженной и именно конченной сортирной темы про круг и квадрат, раздался злой голос Влада:

– Еще немного жду – потом уезжаю один!

Но и после же этого, одновременно закатив глаза, ребята как стояли на своих местах, так и продолжили стоять, смотря друг на друга с улыбками и беззвучно кивая. Соглашаясь таким же образом друг с другом и с тем – какой же у них все-таки прекрасный средний брат. И как же им с ним таким повезло. Как же он им еще при этом и дорог. Одновременно еще и благодаря так же за обоюдное и в этот самый момент молчание.

– Подожди-ка… Кого-то не хватает! Ксан? – Нахмурился Никита и, обойдя-обведя же взглядом все, что видел на первом этаже, глянув еще немного и на второй, он уже было хотел подняться все-таки по лестнице, где еще оставался след солнечного жара и духоты со сладким попкорном, но тут же услышал глухой скрип деревянных ножек мольберта по полу в мастерской и выдохнул спокойно, вдохнув уже морскую свежесть, хвойный лес на скале и как в сказке еще и молочную реку с сахарными облаками и полем из роз. И ведь словно же и не как уже, а и именно попал в нее тем самым и в момент. Как и в мир и покой же. Без Влада. Без Александра. Пусть и на мгновение же. И все же. Тишина.

– Вы еще здесь? Я что, один его слышал?! – Крикнул со второго этажа мужчина, и парни тут же ринулись к выходу. Толкаясь меж собой и то и дело прорываясь, вырываясь вперед, только бы одеться, обуться и покинуть помещение быстрее другого. – Более не задерживаю. Да вы и без меня прекрасно справляетесь… Вон, даже не заметили как я ушел! Справитесь так же и без прощания. Увидимся ж еще… Вперед и с песней, сороки!

Глава 12

****

– Ты меня не слушаешь! – Уже и прикрикнула на правое ухо Софии Карина, вновь попытавшись привлечь к себе ее внимание и не без садистского удовольствия отмечая как не сработала ее попытка прикрыть без палева хотя бы уже и свое левое ухо, получая тут же и по все той же ведь многоходовочке вошедший, да так же и не вышедший, застрявший меж них ультразвук. И вновь же нервно оправила на своих плечах кожаные лямки своего тканевого бежевого рюкзака, подпрыгнув на месте. Вызвав почти тут же и повторную же волну ультразвука вместе с перезвоном его металлических замков и со взрывом же параллельно своей глазури в воздух, как и всплеском же фейерверка кондитерской посыпки в форме звезд.

– Слушаю! Просто… Мне это неинтересно! – Фыркнула брюнетка и остановилась около бетонной белой колонны у входа в университет. Чтобы не только сложить свой сиреневый ежедневник с синей шариковой же ручкой внутри в так уже полюбившийся свой цветной тканевый рюкзак, но еще и не врезаться в кого-нибудь во входяще-выходящей толпе со своей единственной же все на момент и точно способностью всегда и везде, во всем и со всеми – влипать во что-то, если уж и не в кого-то, не видя просто-напросто никого и ничего за и со своими же все и мыслями. А уж и тем более – за написанием, что и сном, в любое время, в любом месте, в любом моменте и состоянии. Про себя же еще при этом усмехнулась – насколько же само здание было непримечательным изначально, чтобы выделяться, что и теперь вдруг стало настолько пафосным, чтобы прям и воротило. Хотя бы и на фоне все тех же обычных и среднестатистических жилых и нежилых зданий чуть в отдалении. – Никита мне брат, но истина дороже! Тем более, когда находится меж твоей и моей правдой в вопросе монополии на его личную жизнь. Пусть еще при этом и… с тобой же! Захочет – расскажет. А для начала: захочешь – сама у него спросишь. Прежде чем и строить догадки.

**

…Да уж… Ву-ни-вер-наг. Надо же. Ясельные флешбэки подъехали. Так еще и под «Пеля мая тавет таны!». Вьетнамский ужас! У-ни-вер-си-тет! Жаль вот только и без растяжки-плаката на нем: «Если ваши дороги, ведшие в Рим, привели вас сюда – администрация нашего университета за это ответственности никакой не несет. Мы же просто вдохновлялись и вдохновились. А вы и ваши же ожидания далеко и глубоко параллельны нам. Ведь и только все ваши же проблемы!». И без знака соответственно авторских прав. Как и подписи Сократа или Омара Хайяма. Или лучше вообще – какого футболиста. Да и именно же: хоть какого и кого. Не так ведь и важно… Ведь и ее же, коль уж она и появится вдруг, кроме той же все самой администрации, никто более-то не прочтет. Одни просто же не захотят лишний раз надеяться и поднимать головы от земли, чтобы вдруг и увидеть небо. Которое опять же если и есть, то явно издевается, выделывая такие вот вензеля и изготавливая подобные же пирожки с котятами – в виде должности высшего образования. Вторые же, в свою очередь, тупо не успеют – уж если и вата со скотчем с окон слетают и улетают, разлетаются на раз-два как и все те же пирожки, с ней-то уж точно проблем не будет и подавно! Да чем и не лучшее в мире привидение с мотором? Дикое, но симпатичное! А тога? Рим же! И пусть скорее же бинты и мумия… Да и Египет! Ничего. Им-про-ви-за-ция! Кубические колонные не захотели – теперь вот крутятся как могут. «Мисс университет» в предупреждающе-ограничивающей красно-белой растяжке и с короной из фастфуда была? Была. Борцы за «зеленый мир» в тканевых масках в любой сезон и любую же погоду на смену голодовкам и обезвоживанию и во вред же себе были? Были. Теперь вот и косплей римлян так же подъехал! Главное же теперь, чтобы дворовые и заборные «Львы Толстые» не заглянули на огонек помериться словцом красным. И не только им. Сколько же внимания тогда к сей живописиписи будет! Больше же, правда, и ко второй ее части…

****

Что же до самого университета – представлял он собой шестиэтажное бело-серое здание, в пропорции цветов восемьдесят на двадцать и с белыми окнами – где-то пластиковыми, где-то и все еще деревянными, уходящее в серый асфальт такими же бетонными ступеньками и с такими же металлическими поручнями-перилами по краям, отделяющими и разграничивающими будто светлый учебно-административный блок и темное подвальное помещение с серыми же деревянными окнами. И если в пасмурную погоду он еще и хоть как-то пытался слиться с общим серым фоном пусть вокруг него и все еще были какие-никакие, но и зеленые посадки: древесные и кустарные, травянистые насаждения, то в ясную уже и не пытался. Да и до банальности и изначально – просто не мог.

**

…Не имея же, да, и при этом каких-то еще шпилей, витражей, особенностей крыши или витиеватых и с теми же все вензелями ступенек, зато ведь и имея и будучи прямо-таки с предъявой если и не на Колизей, то и на сам Храм Зевса, не меньше. При всей же и остальной его скупости, квадратности и явной угловатости. «Строго, сухо и холодно»: по фактам. Но, однако, и все же со вкусом – одного основного входа. Ведь и было бы их несколько – было бы уже не так. Не то… Не было бы и того же самого Колизея (Храма Зевса), как он есть и сейчас с одной лишь его стороны, словно бы и сыр срезали так же и на одну же сторону того же самого все футбольного поля приставили. А с других трех и отчего-то забыли. Точнее: не захотели. Да и чего ради вообще? Взяли бы вон просто фотообои с распечаткой же подобного на ткани да и так же ведь повесили. Не хуже ведь и все той же растяжки-плаката. Вместо нее. Чтобы сразу же было видно: «Недорого и добре… в путь… в тот же самый все фастфуд или на базар… от С… се́дова». Затрат меньше, а итог тот же. Но и куда там… Куда нам и мне же до такого пафосного богатства и кичинья? «Не жили – и не надо», как говорится. Нечего и пытаться… Стараться! Пожили… прожили так… без этого… и хватит…

****

Пусть не яркий. Но и не детский же сад! Да и не школа же с колледжем. Где еще ведь и можно было позволить какие-то брызги красок, если уж и не на рисовании и взрывы же на макаронной фабрике, если уж и не на химии.

**

…Одно ведь и сплошное разочарование от этого внутри. Как и с астрономией, где уроки-пары были днем, телескопа не было, а если вдруг и был, то и один на десять-пятнадцать гавриков, желающих и сразу посмотреть на звезды на практике прямо здесь и сейчас, а не по очереди да и не вот это вот все еще писать и зарисовывать в виде теории. А уж и внешне-то – тем более! Не психушка ведь «Ромашка». Нет. Психиатрическая больница «Род многолетних цветковых растений семейства Астровые или Сложноцветные». Разве же и одно и то же? Нет. Он – един и на все ответ! С припиской же еще мелким шрифтом под текстом все той же растяжки-плаката, сразу же после: «Янки-хуянки, пиздуйте с говном». Ведь и надо же все же отдать должное и «Пушкину» в этом – он всегда и во всем, всех был одним-первым, что уж говорить и за мат: «И пусть даст же бог-дьявол забыть вашим телам и душам все, что вы знали раньше, чтобы не помнить этого и всего же позже или кабинет психолога «Любит-не-любит» в ритме «Hassliebe» откроет гостеприимно перед вами свои двери и он уже сам и вам скажет, расскажет и даже покажет все, что вы не хотели знать о пестиках и тычинках»…

****

Но вот что и следовало же особо отметить, так это его обновление – частую его покраску. В результате же чего отсутствовала практически и полностью ее же уже облупленность, сколы и трещины.

**

…Ну, а насколько же частой она была – периодами. С первыми же признаками ее выцветания и выгорания… Пожелтения! И как только же это происходило, так и тут же ведь прям производилась смена белого на… белый и серого же на… серый. Умница какая! И все-то ты знаешь о нашей… с тобой… неповторяемости. Так же, наверняка, и сможешь ответить на свой же такой же вопрос о сроках – просто смотри раньше или вверх. И хоть я тебе здесь не совру. Не здесь. И не в этот раз. Если уж и не в этой жизни…

****

Отставив рюкзак чуть в сторону на более-менее чистый пол и оперев его о такую же сторону колонны, София решила заодно и перешнуровать свои высокие черные кожаные сапоги до колен поверх черных обтягивающих штанов на небольшом квадратном каблуке, затянув посильнее того же цвета шнурки от самого их носа до голени обеих ног. Затем, вернувшись в вертикальное положение тела, застегнула последнюю небольшую черную пуговицу такой же плотной рубашки на горле, почти что и у самого подбородка и оттянула ее рукава чуть больше положенного от запястий к кистям и до пальцев, застегивая уже и на две пуговицы обе манжеты. После чего еще изъяла из правого маленького переднего кармана рюкзака бесцветную гигиеническую помаду со вкусом черной смородины и быстро прошлась ею по губам, сверяя правильность нанесения по отражению на экране телефона. И, ограничившись таким оправлением всего, как и, собственно, самим же таким же макияжем на сегодня, тут же убрала помаду и телефон обратно в рюкзак. Возвращая теперь еще и его на свое левое плечо, предусмотрительно перед этим же его и отряхнув, тут же и уравновесив свою же фигуру правой рукой, параллельно же все левой, опущенной в передний карман штанов.

– Но он ведь любит учиться… – продолжила давить на свое, как и наседать на уши и промывать мозг подруги шатенка, в упор не замечая повышающуюся с каждым ее словом, а там и буквой со знаком влажность и свежесть будто бы предгрозового и громового же фронта, только готовящейся к покосу травы и озона же перед дождем, – …больше, чем отдыхать. Больше, чем я и… чем ты! А теперь только прогуливает так же… Почему, Соф? Скажи! Может, это из-за меня? Во мне проблема? Может, я слишком настырной стала? Слишком наседаю?

– Не-е-ет… – сделала тут же страшно удивленные, но скорее даже и больше наигранные такие же глаза София и нервно дернулась всем телом, вместе же еще и с левым глазом для большей достоверности. – Вообще нет! Ни-ра-зу… И проблема же не в тебе. Не смей даже думать об этом! Но… если я вдруг окажусь сидящей на этом самом бетоне – это меня рюкзак перевесил своей тяжестью, а не ты меня и своей словесной же бравадой проняла до глубины души, отправив же на и туда же… ага? – И тихо рассмеявшись, так и не сдержавшись же сама, как и от своей же все недосценки, она быстро разделила и распределила свои темные пряди по двум плечам, так и норовящие же вдруг и от поднявшегося, налетевшего откуда ни возьмись ветра попасть в глаза и рот. И только когда и до конца поняла эту самую же причину вдруг, что как раз таки удобно и удачно стояла прям рядом, взглянула наконец на Карину. На хмурую и сощуренную, сосредоточенную как и ни с кем же еще из своих и так же именно сейчас Карину. И тут же исправилась, подняв руки перед собой и ней в защитном жесте. – Не из-за тебя! Ведь и было бы из-за тебя – он бы и раньше прогуливать начал… И вообще бы – сбежал от тебя! Но ничего ж – общается как-то… до сих пор. И кольцо же… вон… не снял: ни с себя, ни с тебя. А это… что-то да значит! Наверное…

– Вот спасибо, хорошо… – всплеснула руками Карина и пихнула в бок подругу, вставшую теперь рядом и слева от нее.

– Не за что! – Рассмеялась еще громче брюнетка и повторила ее трюк наоборот, не отрывая взгляда от двора, только-только буквально начавшего заполняться выходящими студентами и преподавателями, а и не только же редеть из-за в свою же очередь заходящих. И обежав им мельком, буквально только по верхушкам и маковкам как сливкам, остановилась на трех парнях, сидевших в такой уже и довольно знакомой черной глянцевой тонированной машине, последней модели Mercedes-Benz S-класса, не на парковке, как все, а у самого въезда-выезда. Но и в то же время – в хорошо просматриваемой зоне: чтобы видеть их всех и видеть же им самим всех. Но и не сейчас – ведь и что-то же бурно до сих пор обсуждали между собой. Лишь время от времени следя за входом в университет и въездом в его двор. А, заприметив-узнав наконец и бликнувшую в лобовом стекле светлую макушку водителя, рыжую пассажира справа и высветленную пассажира сзади, почти уже и сидящего меж ними, расширила еще больше свои карие глаза, полыхнувшие затем еще и веселым огоньком. – А вон и твой проблемный… То есть: парень мечты!

– Да ну тебя! – Надулась шатенка, выпятив свою нижнюю губу и вновь попыталась толкнуть Софию в бок, на что и тут же уже была вытолкнута вперед и в спину сама, обращаясь уже и своим серо-зеленым взглядом ровно к той же самой машине. – Ой… И правда! – И, залившись краской от смущения, покрыв себя и всех же вокруг при этом своим топлено-жженым сахаром, начала в скоростном режиме оправлять все, что было на ней, как и ранее же сделала сама София: от макияжа до одежды. Только же на деле и незачем. Ведь и даже если бы она пробежала стометровку в той же самой своей бежевой блузке в белый средний горошек и такой же юбке до колена с бежевым тонким кожаным ремешком, на тех же самых и в цвет блузки туфлях на танкетке и заодно же еще под дождем да еще и с препятствиями, заплетя еще где-то между делом и две мелкие косы по обе стороны от пробора и из передних же прядей с рюкзаком наперевес, она бы выглядела так же, так же прекрасно, как и сейчас, стоя под солнцем и не сделав же ничего из вышеперечисленного. Кроме косичек – сделав их заранее и посадив в них, закрепив на макушке белые солнцезащитные очки. Но ведь она и все равно сомневалась. И даже в своем легком, впервые, макияже в виде: светло-пунцовых румян, темно-бежевых теней с белой подводкой и такой же под тени матовой помады, как и миндалевидных белых ногтей. И если последнее ей еще как-то и можно было простить – как и первый опыт, то вот остальное нет. Ведь как и прочее, и по мнению все той же Софии, она была достойна этого как во всем, так и всего. Да и всех. В том числе и себя самой. И не только же сейчас. – А кто там еще с ним? – Спросила вновь и между делом она. Но и не столько для того чтобы спросить, а уж и тем более получить ответ, а чтобы и хоть что-то уже сказать и разрядить вдруг ставшую напряженной и сгустившейся атмосферу. Но и только же лишь для нее. И как ей же самой казалось, в образовавшейся лишь на миг тишине. Софии же все нравилось. Да еще и так, что та же никак не таясь и не скрываясь, демонстрировала это своей же открытой и свободной позой, оперевшись левым боком о ту же все колонну.

– С ним? А может, это он и с кем-то…

– Софи! Не издевайся! – И, теперь уже точно увернувшись от одного, второго, а затем и от третьего штилевого потока, проследив их полет друг за другом и от и до и, убедившись, что возврата бумеранга не последует, брюнетка обежала колонну сзади и встала по другую сторону от нее почти и в ту же самую позу, только и с правого бока и спокойно уже и глубоко вдохнула молочно-кислородного коктейля с терпкостью своей же сиреневой сирени. – Там же еще и Егор, верно?

– Мхм… И Влад.

– Ты с ним знакома? – Нахмурилась Карина и чуть напряглась, взглянув вновь и уже как нового для нее, до этого же еще старого и только на словах, как и теории же, нечеловека. Пока еще толком и не зная, что от него стоит и не ждать на практике, как и лично же ей. Собственно, как и сама же София, смотревшая все еще на все же это и на всех же них ничуть не мягче да и никак не дружественней. Не с хлебом и солью, как и зрелищем собираясь их гостеприимно встречать. Так еще же и без ответа для нее. А скорее же даже и сама же еще и со своим вопросом, интересом и азартом. И хоть для нее они были, в отличие же и от самой Карины, не только друзьями, но и братьями какими-никакими, но ведь и могли же предупредить по старой-то и доброй братско-сестринской дружбе о своем визите к ней и по ее же душу, как видно, приехав все же и лично, разом.

– С некоторых пор… – выдохнула София, невзначай поправляя рюкзак с его же еще зонтом внутри. Который она так и носит же уже который день с собой, как уже и самый настоящий талисман-оберег, не меньше. И пусть же не в действительности да и от никакой непогоды. Но и отдать же все никак не может. И можно же было, конечно, уже подумать, что и как раз таки от него. Но ведь и его же вещь – не может быть против него. А вот события и обстоятельства – могут. Да еще и как. Ведь уже и не столько же она сама отдать его не могла, лично, сколько и Никита же ей под руку никак не подворачивался, до сегодня же по крайней мере, чтобы передать уже и из его же рук в руки Влада. – Правда, и не знаю пока: «к худу или добру?». Могу познакомить, кстати! Хотя, думаю, Никита и сам с этим прекрасно справится, дополнив, так сказать, и сегодняшним днем твою теорию ранее практикой… Но если хочешь… и со мной… давай! Заодно и сама же с ним уже… дознакомлюсь. До конца! В прошлый же раз все как-то и дюже шабутно вышло…

– Почему нет? – Загорелась идеей, как и своими же уже и ярко-зелеными глазами шатенка. – Идем!

****

– Я ни на что, конечно же, не намекаю… – начал Никита, закусив свою нижнюю губу, и продолжая между делом при этом еще и тарабанить пальцами обеих рук по двум же черным спинкам кожаных сидений перед собой, раздражая этим уже и себя, а не и только еще и сидящих же в них Егора и Влада, между которыми он и просунулся, втиснувшись, но и не в силах же унять этот нервный тик, почти что и панический тремор, мечась параллельно от кислоты молока до сладости ваты и обратно, – …но не лучше ли нам выйти сейчас и тормознуть его до того, как он выйдет сам и тормознет ее?

– И перенять огонь на себя, выиграв время ей?.. – Оглянулся на него с прищуром Влад, после чего перевел свой задумчивый янтарный взгляд на окно со стороны водителя и соответственно Егора, через которое хорошо просматривался въезд-выезд. И уже за которым хоть и чуть в отдалении, но и так же все хорошо просматриваясь была видна правая фара, как и крыло только-только подъехавшей белой глянцевой тонированной машины Жени, марки Range Rover последней модели, из которой же так никто до сих пор и не показался. И, пожав плечами, наконец кивнул. – Неплохая идея! Нехорошо же только, что тишина такая… Перед бурей прямо! С натяжечкой мы отсюда живыми-то уйдем, братва… Или лучше будет сказать: бригада?

– При условии, что не живы и давно? – Усмехнулся Егор, перекатывая левой рукой, правую же еще пока держа на руле в черном кожаном чехле, по своей же черной толстой и короткой цепочке свою же такую же подвеску-ключ. То и дело задевая ею: то подбородок, то и губы чуть опущенной вниз головы. И насвистывая в вырезанную шахматную фигуру короля на головке же ключа какой-то свой незатейливый мотив под уже и свой легкий бит пальцев правой руки. – Тогда уж: «У». И операция: «Ы»! Но и как-то же… что так, что этак… вообще же не легче. Ни разу!

– Да и быть не должно, по сути-то… – поджал губы рыжий, слегка передернувшись не только и всем своим телом, но и душой от этого их и всеобщего пусть и где-то еще пока молчаливого, но оттого и не менее же пугающего принятия. – А напомни-ка мне еще раз, что именно ты ему сказал по телефону? Точнее: «успел… и из имеющегося и собранного до, как и прибывшего… обретенного после?».

– Тоф! – Вдруг разнеслось по всему двору грубым мужским басом, что обернулись не только студенты с преподавателями какой-то частью все еще и до сих пор остававшиеся в нем, но и сами же ребята в машине. Поймавшие же себя в секунду на том, что и лишь на мгновение отвернулись от левого бокового переднего окна, как и лобового, взглянув на Влада и тут же случилось это. И ведь дело уже даже было далеко не в нем как в принципе, да так и в общем – ведь ко входу университета уже двигался-надвигался Женя.

– Черт, проглядели! – Ругнулся Влад, скривившись, будто и тут же проглатывая, не рассасывая, как и любую такую и не гадкую пилюлю-таблетку от кашля с лавандой и шалфеем. Что сделали же вслед и остальные в машине. Теперь уже вместе и с неприязнью следя за фигурой друга, пересекшего уже и въезд-выезд. Не заботясь о своей скорости, как и о силе, проявленных сейчас чуть особо и на людях, лишь о том и той, к кому он так летел и кого же еще параллельно сверлил своим темно-зеленым взглядом у верхних ступеней лестницы. – Двум смертям не бывать, а… и какая разница, если ни перед какой не надышишься, да, Ник? Егор? Погнали-погнали!

И вся троица тут же высыпала на улицу, появляясь же ровно перед Женей и почти что стеной, преграждая ему тем самым пусть и временно, но и путь к сестре. Что и как все тот же самый суслик замерла и встала же по стойке: смирно. Уже готовясь к нападению очередного хищника таким образом – падать навзничь, притворяясь мертвой. Впервые с братом и скорее кажась, нежели и будучи, хотя и немного лишь: с как.

****

Услышав почти забытое, а скорее даже и затертое временем свое-его же детское прозвище, София молниеносно оторвала взгляд от машины, взглянув на приближающегося к ним с Кариной парня, и тут же изменилась в лице. Скосив сначала шокированный и ошарашенный, а затем и злющий, почти что и яростный взгляд с прищуром и чуть дергающимся от нервов уже и правым глазом с него на подругу и обратно. Не без истерической улыбки для себя отмечая, понимая и принимая же всю иронию происходящего, а именно – прибытие и приближение же к ней сейчас таким вот не смешным образом ее же смерти. И не столько ведь уже и важно – моральной или физической. Главное что и буквально же – черного смертельно-смертоносного пятна! Жаль только – без балахона с капюшоном и косы. Но это же лишь лирика и какой-никакой романтизм, на деле же – никому ненужный антураж и атрибутика. Ему же и опять-таки для нее было достаточно и своей же короткой стрижки-шевелюры в цвет же ей кожаной куртки, футболки под ней, потертых джинс на кожаном ремне с грубыми и толстыми цепями и лакированных ботинок, утянутых донельзя шнуровкой. Пока же и единственное, что было светлым в нем – его лицо. Но и света же особо, как и особого это обстоятельство и уточнение не добавляло как в принципе и с дополнением же в виде: черно-белого тонкого керамического кольца в сплетении двух обручей, как символ вечности, с белыми же фианитами на белом и гравировкой сзади: Полина и черными соответственно на черном, как и гравировкой: Женя на правом же безымянном, белого керамического крестика-подвески с крестиком поменьше и из черных фианитов на нем на тонкой короткой бело-черной и длинной белой цепочках в сплетении на груди с гравировкой сзади: С в квадрате и браслета из черных, черно-белых и черно-серых бусин под стать ребятам и самому же Александру с двумя керамическими черными крыльями с гравировкой сзади: Е и с тонкой белой стальной нитью по контуру перьев с гравировкой: В и черно-серое керамическое крыло с гравировкой: Н, так и в общем будучи лишь пятнышком, брешью и дыркой, даже и не звездой на ночном небосклоне. Не говоря уже и о его темных сейчас как и ни с кем же еще из своих болотистых с примесью холодного зеленого и такого же коричневого цвета глазах.

– Это не я! – Тут же открестилась Карина, еще и замахав руками ко всему перед собой и так, чтобы видно было еще и Софии. – Клянусь! Кто-то за меня… и до… успел.

Брюнетка же будто не слышала ее. Или и не будто, но и пока что точно – не хотела слышать. Пребывая в каком-то своем мире и вакууме же из мыслей. Не подпуская и не допуская же к себе и на пушечный же выстрел елейные сахарные нотки оправданий и воздушные перекати-поле спокойствия извне. Смотря же теперь и так же ведь в то же время и не на того, кто же еще мог знать ее прозвище, помимо все тех же Карины и Полины, но и так нагло же еще и пользоваться им, называя ее так и при всех же – на своего брата Женю. Конечно же, это был он! И только – он. Кто и без всяческих же обиняков, нисколько не стесняясь и нистолько же не думая о чужой зоне комфорта, как и личном пространстве, принципиально вытаскивал всех и вся, все из нее же. Будто и из скорлупы и раковины. Шкафа! Почти что и насильно. Ведь и без какого-либо встречного желания, хотения, разрешения и чего уж там – просьб. Наперекор им. И только же в такие моменты она, на самом деле, понимала – каково Александру от ее «крестной феи» и «рук божьих». А она же ведь еще называла его так – не при всех. И вот, казалось бы, ну и что тут такого? Ну, Тоф. Да. Тофифи. Тофи. Фи. Но и надо ж было так умеючи поизгаляться, поиздеваться-то над именем и его же носителем, чтоб не только от эмоций, с которыми эти прозвища произносились трясло, но и от них же самих. Как и от себя. И от произнесшего и произносящего их – по большей же части и более в мужском же роде.

– Кто же мог подумать, что он так быстро отреагирует и приедет, да? – Закусила нижнюю губу шатенка. Стараясь сейчас и именно же сейчас не смотреть на Софию даже искоса, чтобы только лишний раз не попасть под горячий взгляд и руку. И даже отошла чуть назад, скрываясь за и в тени же колонны. Благодаря еще ее про себя и за то, что та, в свою же очередь, уже находилась от нее и с другой стороны. Пусть и пока, но и знатно же дав ей этим форы – для успокоения, приведения себя и мыслей же в порядок и какой-то хоть безопасности. Пусть и на время. Пусть и с приблизившимся уже непосредственно дождевым фронтом, зависшим над их головами сплошной темной тучей и вот-вот готовым же пролиться. А ведь для остальных все еще было солнце и ясная погода.

– Да-а-а… – потянула гласную София. С одной стороны, будто бы и продолжая находиться на грани своего внутреннего и другого внешнего мира. А с другой – будто и специально еще больше нагнетая обстановку, приглушая ее на шестом или седьмом повторении. – Вот только… кто и… мог? Нет, не так… Этот кто-то вообще думал? И чем – тут же, не отходя же и от кассы, хочется спросить?! – Рявкнула рьяно она, тут же постаравшись понизить голос до хрипа, а там и до шипения с рыком. Неожиданно же и вновь для себя вспомнив ужастик «Тихое место». И так же неожиданно сглотнув от мысли – насколько же все сейчас с ним схоже и так же ведь одновременно отлично. Главное же пока и просто – не делать резких движений. Как и не создавать лишних звуков. А лучше же – вообще молчать, пока не попросят и не спросят. Себе же дороже. Как и безопаснее!

****

Женя же в это самое время почти что уже и подошел и готов был проследовать к порожкам, прямиком же и поднявшись по ним, но вовремя для всех, нежели и для себя, был остановлен и прямо же пойман тремя ребятами, вышед-вылетевшими почти сразу из знакомой же уже и ему машины и перегородившими в секунду ему путь, как и почти что весь вид на то, что происходило и не за их же спинами. И он повелся. Так почти легко и просто. Ведь и правда же еще и ненадолго – просек же всю фишку со своим временным задержанием ими сразу. Но и все-таки решил для и про себя дать им в этом и этот же шанс. Как и себе же – немного успокоиться. Да и форы же той, кого не терял ни вовсе, ни никак из виду до сих пор, получив по итогу и куда же лучше вид наверх, будто и с тремя же шорами: слева, справа и снизу. Хоть она уже и сама не хотела да и не могла же никуда уйти, впервые же увидев и видя же ястреба, хищника на жертву еще и в нем. Как и в сыне же своей матери. И просто приросла к колонне и полу так, что и на первый взгляд стараясь обрушить здание вовсе и погрести же под ним все и вся, а на второй и куда более же в ее стиле слиться с ним и потеряться из виду. Если уж и не провалиться под землю. Куда уж дальше-то и глубже? Ад – пуст. Ведь и все уже здесь. С ней.

Поприветствовав двух из трех в общем и каждого же из них в частности с кивка и рукопожатия, Женя так и не взглянул на них прямо, как и когда обратился с тем же к Егору, лишь мельком пробежался по ним и обвел же их так же своим пустым и темным взглядом, продолжая куда же и особо цедить им так же и все одну из двух подруг.

– Жендо-о-ос! – Растянул губы, как и имя же парня, в широкой улыбке Егор, стараясь тем не менее все же и придать ей более-менее естественный вид. Но и только же еще больше натягивая и вытягивая ее искусственно. Не трогая, как ни пытался же и высветлить, зажечь свои же все темно-синие глаза. Уже не столько и чуя, сколько и видя, к чему все идет. А и точнее же – к кому. Ведь и как хорошо же еще при этом пахнуло жареным. Не тлеющим же как и прежде деревом со слегка лишь слышимыми травами. А уже именно и горящей, полыхающей травой и древесиной. И, обняв друга покрепче, отвернув-развернув его тем самым еще и его левым, своим же правым боком ко входу и лестнице же, кинул быстрый предупреждающий и какой-то одновременно сожалеющий взгляд на девчонок. Не будучи, конечно, уверенным, что он будет воспринят и правильно, хотя бы и одной, уж если и не той самой же из них, и они, как и все же, как-то все же смогут избежать при-не-людной казни. Но хоть и попытался же тем самым немного предупредить и досбить его прицел своим же пылом. Переведя его вместе и с огнем же последнего еще и в нем же самом на себя и своих же братьев рядом. После чего перевел его, но уже и куда более серьезный и холодный, на оставшихся в его поле зрения. Приведя еще и всего себя тем самым в боевую готовность, не меньше. С возможность же быстрого и бескомпромиссного отражения-отпора. – Сколько лет, сколько зим!

– Сколько лет, столько и зим! – Шикнул грубо Женя, отстраняясь и чересчур нервно, даже резко одернул застегнутый правый рукав своей куртки до локтя. А когда взялся затем за левый и поймал взглядом два светло-карих омута маленького, еще детского личика Софии на той же самой кисти стиснул зубы, выпуская воздух через них. С пару секунд подумал, более-менее размеренно подышав со сжатой правыми пальцами же переносицей, собираясь вновь с мыслями и собой и наконец взял себя в руки уже и в переносном смысле. – Прости… Егич… не до тебя и твоих шуток сейчас. Вообще же – не до чего!

– Но и… до кого все же, верно? До сестры! – Смерил его спокойным и ни разу не обиженным, понимающим взглядом блондин. Теперь уже и сам, как и он, чуть больше и дольше кося и задерживаясь боковым зрением на упомянутой, не зная: «подзывать ее или оставить и все же как есть, пока же еще есть такая возможность – в покое? Или уж пойти до конца и отвлечь его на себя, чтобы только другие успели ее перепрятать?», продолжая держать маску. Но уже даже и сам готовый и внешне качаться от своих же внутренних волн. И выть не хуже срывающегося ветра, подгоняющего их разбиться и оросить всю скалисто-лесную округу фейерверком капель с ошметками пены.

– Сука! – Гневно рявкнул брюнет от точного попадания таких простых и понятных, но и вместе же с тем таких важных и значимых в первую и пока же что, видимо, еще и последнюю очередь для него же самого слов, как назло и как всегда же, его друга и уже в свою же цель – душу и сердце. И встряхнул обеими руками свою темную шевелюру, глядя на и одновременно сквозь Егора, как и сама же София, только и именно же с ним, в какую-то только ему известную же пустоту. Не точку. Но и с темнотой. – Почему ты позвонил только сейчас? И почему не позвонила раньше и… она? Сама!

– Ты ведь знаешь нашу сестру гораздо лучше нас же самих… и сам… Жень… – качнул головой Егор и склонил ее к своему правому плечу, искоса взглянув на Никиту. Который, будучи пойманным с поличным не только за подслушиванием, но и подглядыванием, явно желая при этом и буквально же рвясь попасть под горячую руку, с испугом опустил свой светло-желтый взгляд в землю. Отбросив мельком еще и свою вечно мешающую высветленную челку назад. И начал переминаться с носка на пятку и обратно, показывая и доказывая тем самым всем и сразу свою же нервозность. Как, впрочем, и следующая его вновь нежертва и не по значимости, а порядку взгляда – София. Что не могла же до сих пор и от колонны-то отойти. Что уж там – и с лестницы спуститься. И скрыться с глаз их уже куда-нибудь, убежать! Покусывая и прокусывая свою нижнюю губу уже до крови. И раздирая же кожу ладоней своими же уже и не чистыми квадратными ногтями, ведь уже проковыряв ими почти что и до мяса. Что и чувствовалось же еще и прямо оттуда, так еще и уже же досюда, где они все же еще все и стояли – почти и ровно же между входом и въездом. И что, был же он уже уверен, чувствовали и остальные рядом и не с ним. Но и, как и он же сам, пока молчали об этом. То ли надеясь на другого и в этом самом вопросе, как и разрезе. А то ли и что ветер все сделает сам и за них, все это развеяв и станет же лучше и легче. Но и на деле же – лишь сложнее и хуже. Ведь металл, жженые травы и соль явно уже и превалировали над сахарностью, свежестью и какой-то даже еще выцветше-выцеженной кислотой. – Не хотела спрашивать и просить, как и беспокоить, отрывать тебя… А требовать и заставлять приезжать – тем более… Привязывая же еще тем самым вновь… Так еще и сама же навязываясь! И это же еще не говоря о раннем твоем срыве, нарушении договора-соглашения и подставлении же еще тебя тем самым… а затем же еще и уже себя же саму… под удар! Ведь и если бы она об этом только после всего же узнала… сколько бы было в ней еще и вины! Пусть и в компанию к искусственно же до этого созданной и навязанной… И все же! Она бы просто не простила это себе… Как и себя! Как и правильно же сказал чуть ранее и самому же мне Влад! Теперь ты же это послушай, выслушай и услышь… и если уж не прими и сразу… то пойми! И постарайся, попытайся простить ей это… Как и то, что она просто хотела как лучше… как лучше же считая про и за себя… но и при этом про и за тебя… И пусть обманула… и сама же обманулась… на какой-то момент времени не посчитав это худшим… зато просчитала это и как единственно верный же вариант – чтобы выжить и остаться собой! И то же самое все – с нами всеми, отстранив. Не зная еще всего сознанием – она же понимает это подсознательно и, двигаясь на рефлексах, тянется к этому. Осознает и… принимает. И как бы это ни было сложно сейчас – встань на ее место и выведи уже сейчас всю ситуацию в ноль. Ведь в конце всего этого и когда всем же нам придется не только это, но и все же рассказать, уже она встанет на твое место и будет решать нашу судьбу: казнить или помиловать. И будучи в такой ситуации впервые – она будет все равно опираться на нас и наш же с ней пример.

Ничего не ответив ему на это словами, но и все-таки же кивнув, как и себе же и своим каким-то параллельным мыслям, согласным пусть и не со всем и лишь частично, но и все же, Женя вновь посмотрел на Софию и застыл. С минуту-две так смотрел на нее, не отрывая глаз и даже почти что не моргая и, ощутив наконец до конца и сам ее мокрый и приторный сиреневый страх, окропленный уже и сухой, соленой и кроваво-алой жижей, сплюнул всем этим куда-то под свои же ноги и подпрыгнул, отряхивая невидимую, а скорее даже так и не появившуюся за все это время и на улице пыль со своих джинс и тут же вернул свой пусть уже и не такой темный, но и все же еще строгий взгляд на Софию, спокойно и мерно по слогам проговаривая:

– Подойди ко мне.

И кивнул вновь, но уже и на себя, как и в жесте к себе же, смахивая еще и левой ладонью ее фигуру с лестницы в нужном ему сейчас направлении и в нужное же ему сейчас место – на свое, указывая на него уже и правой, когда Влад и Никита еще и какое-то время помявшись, все-таки отошли за спину Егора, сделавшего перед этим такой же пас и чуть назад. А брюнет же и сам встал на его место, развернувшись к ним уже спиной и лицом же к ней. Прося еще при этом про себя же – сделать это все по его просьбе, но и уже своей воле. Ведь и сам за себя он уже почти что и не отвечал в ожидании. Как и за свои же глаза с душой, что и вновь же мало-помалу начали приобретать уже и черный оттенок с тенью же в и под собой. Вместе и с еле же пока различимым внутри, но и все же уже имеющимся черным дымом от костра на запах и вкус снаружи. Разгорающегося уже не на шутку и не для прыжков над ним. Скорее уже и в него. И именно же – ее. После чего добавился еще и цвет – самой темной ночи и почти такой же, но уже и именно черной бездны из всех же возможных и не. Не намекая, а и давая уже тем самым понять как он был зол – очень зол. В гневе, почти что и ярости, но и пока же еще не в бешенстве. Пока. Пока она сама не встанет перед ним и не сознается же в своей излишней дурости и лишней добродетели. А еще и в замалчивании в уверенности, что все сможет и решит сама. Пусть и ради и без них, как и него же самого все это время, но ведь и не будучи же совсем одной. Пока же он же сам в это самое время будет складывать все кусочки пазла воедино, скрепляя их между собой уже и на момент имеющимися ранами и синяками: побоями в общем и темной же, плотной, закрытой и длинной одеждой в частности. Под параллельный же еще и набат в голове в виде фраз же Егора, но и еще из их же недавнего диалога по телефону, вырванных из контекста и бившихся же сначала целиком и полностью текстом внутри и между его ушей, как и изнутри же о его черепную коробку, а теперь будто и снаружи и словами же вразнобой, вколачиваясь гвоздями и вонзаясь же шипами, иглами и жалами в эту кость и серое же вещество, если уж и не говорить о другой и чужой гроб: «Роза начала счет… Розовый стебель с семью шипами… Мешает Софии с заданиями ангела, помогая же с демоном… Спустила с лестницы… Карина что-то об этом знала и знает… как и о возможных рисунках… но нам не говорит… Как и сама София».

– Второе знакомство… а все интереснее и интереснее… нет… чудесатнее и чудесатнее! – Хмыкнул себе под нос Влад и, отойдя уж и до конца обратно к машине, оперся на ее крышу, почти и распластавшись на ней, так еще и водрузив на кисти рук свою же голову, слегка не улыбнувшись уголками губ вниз. Не желая ни в какую оставлять эту тишину перед бурей незаполненной. Но и будто бы при этом еще и назло не сбивая и расслабляя эту самую атмосферу, как и то следовало бы делать, а разжигая ее еще больше, подкидывая же только в огонь вместо масла – своей едкой и ядреной мяты. Что ведь было и еще хуже. Ведь и такой прямо сейчас ядовитой и кислой, что и почти же кислотой, выжигающей и выедающей кончики языков всех с закипающей почти кровью внутри них и слюной снаружи.

– Влад! – Одернул его тихо Егор и бросил один короткий и строгий, предупреждающий взгляд в его сторону. – Лучше… не лезь! Не сейчас, по крайней мере… Ты же слышал Ксана!

В то же самое время, все-таки и отойдя от колонны и сойдя с первой же верхней ступеньки лестницы, после достаточно непродолжительной, но и все-таки же паузы с переглядкой-перестрелкой в ней взглядами между ней же и братом, София кивнула мельком напрягшейся от всего и сразу Карине – не прощаясь таким образом до конца, но и не излишне обнадеживая тем самым как себя, так и ее же саму и направилась в сторону ребят. Ловя на себе весь спектр пугающих ее эмоций от а до я. Причем сразу же и от двух.

**

…«Добро пожаловать в мир животных! Мы, удав и ястреб, категорически приветствуем вас на подступах к перевариванию по частям. И пусть непосредственно сопровождать, как и сопроводить вас от начала до конца этого самого презанимательного процесса внутри нас мы, конечно же, не обещаем. Да и вовсе же – не сможем. Но вот проследить за проходимостью и общим состоянием, прежде всего нас самих и с вами же внутри, определенно… постараемся». Да уж… И ведь если раньше подобное отношение Егора ко мне даже и не колыхало меня… Нет, колыхало же, конечно. Но и не прибивало к земле… хотя бы и… во всяком-то же случае! Распознаваясь на началах же скорее как и некая же… ревность к отцу. К Александру! А на концах же и вовсе – к моему же… такому же… и статусу… если он и есть еще, конечно… и со стороны же уже другого отца. То вот сейчас… сейчас это все было под стать же… самому Жене! Ведь и с ними двоими я не виделась почти… одинаково. Как и с Александром же, собственно, и… вроде бы. Да и если же виделась, то и только лишь мельком… не делая и акцента ни на чем. Тем более, как и сейчас вот на своей одежде! Скрытности и… ее же скрываемости… всего и сразу… Да и на чем-либо кроме… в принципе. Как и ком-то же другом… С Владом же… вообще не виделась… в целом! Один лишь только раз… и то ведь… частично. Чуть-чуть и… От силы! И, видимо, второй раз эта участь уже и полного знакомства… со всеми же моими чертями и демонами, дьяволами… меня не обойдет! Как и его же самого, собственно. Больше же всего и всех… чаще же как-то… и почти что и глубже… душевно… виделась из всех же них только лишь с Ником. Равно… что ж… как и с Кариной! И тем же, опять-таки видимо, зря и сделала всем хуже, учитывая как его уже спрессовало и скукожило сейчас. Он ведь даже головы не поднял, когда я ближе подошла… Малость, но… он же чувствовал… покоробило! Дело было точно плохо, значит… Да и совсем уж, чего уж юлить! Да и чего я ждала-то, собственно: красной дорожки, фанфар, фейерверков и хлопушек? Закрытая ведь сплошь и рядом… полностью же… одежда. Под палящим еще, как назло и как никогда же ранней весной, солнцем! Наравне… и в сравнении же… с остальными вокруг меня. И с самими же ребятами! Заметная же вещь, однако! А и особенно… когда они стоят в футболках, майках и рубашках… Пусть и с накинутыми поверх кожанками… пальто… И все же! Я-то и такого… как и не… хоть и немного же светлого, легкого и открытого, короткого… позволить себе никак не могла. Не на людях и не же, конечно! Да даже хоть и слегка потертого… потертостей в вещах и самих же таких же вещей. А и тем более… дыр. Больших или нет… Просто и… рваных мест в них… Да и порванных же самих вещей… «А порванную и драную душу?». Могла! Определенно… Еще же и как могла! Эти тряпки просто нервно же курили в сторонке от количества и качества… наличия потертостей, дыр и… отсутствия же ткани в и на ней! Но… хотя бы и не хромала… уже! Да… А ведь позвони ему этот… кто-то… чуть раньше – и был бы разбор полетов и разговор же во всей красе. Во всей красе… рисунков на теле: снаружи и… внутри! А так… может, и обойдется. Может, он и не все знает… пока. Нет. Узнает же, конечно, и… бесспорно. Раз приехал-то и сам! Лично. Но… хотя бы и не сейчас. Не при всех! Пожалуйста…

****

– Жень… – начала было София скулежным шепотом, еще толком и не подойдя к нему, но и будучи же уже полностью уверенной в том, что и от входа он бы ее расслышал, куда уж тут и почти что будучи перед ним. И вновь же одернула, вытягивая рукава черной рубашки донельзя – на самые уже и почти что концы пальцев. Казалось бы: «куда и больше, дальше?». Только ж рвать ткань на плечах и в подмышках по всем же и их швам. Но она тянула! Тянула время и все, что с ним было так или иначе сейчас связано, стараясь не столько и прикрыться ими, сколько удержаться за них. Будто и за последнюю ветку, нет, уже и веточку перед тем, как и окончательно же и бесповоротно увязнуть и пропасть. И тут же ведь еще и за якорь, что придержит ее, удержит и притянет к земле, чтобы не взлететь и не улететь. И опять же ведь, с концами. Пусть и притопив вначале легонько. Да еще и на самом-то деле: ко дну. Не в прыжке же и падении, не таща. Пока.

– И когда же мне в следующий раз должен будет позвонить Егор?! – Резко и грубо, находясь лишь, но и еще на тонкой же грани между жесткостью и жестокостью, перебил ее громко и звонко брат. В отличие от нее же самой сейчас – никак не регулируя громкость своего голоса. И не реагируя же на все возможные и не раздражители, имеющиеся так или иначе со всех же сторон от них, вроде и того же все ветра и ропота-шепота пересудов-перебранок людей и нелюдей, оставшихся и остающихся с ними во дворе, способных заставить его сделать это.

Девушка же тут же остановилась, будто и сбившись с мерного до этого шага, спотыкнувшись буквально на ровном месте и замерла как и ранее же по стойке: смирно. Метнув только удивленный и немного расфокусированный, потерянный от нервов и немного уже и подступивших слез свой мутный карий взгляд: сначала на самого же Женю, а после и на названного им. И встретила же к своему же непосредственному удивлению и вблизи, так еще и в обоих случаях – повторное и полное теплокровие к ней.

**

…теп-ло-кро-ви-е! Не хлад-но-… Нет! Да. Да и не могла же я перепутать! Или могла? И ты же тут же ведь спросишь: «Казалось бы, да? А почему бы вот и нет-то… наконец? Могло же ведь!». Могло. Как и я же тоже: могла! Определенно… Но и будешь же при этом еще и… прав. Да. Так просто. Собственно… как и я же сама! Хотя…

****

– Что?! – Вопрос вышел чуть дерзче и резче из ее сухих уст, чем ей и хотелось бы, именно и разрезая, а не редея и на глазах. Но было уже поздно исправляться. Ультразвук некогда Карины, а теперь же и ее самой – плохой пример заразителен, прошелся по всем же уже барабанным перепонках и, как уже и не назло же, ведь и вполне же логично вновь вернулся бумерангом и к ней. Собрав со всех вокруг энергетически – буквально как и с миру по нитке. Но и сакцентировав ее внимание куда сильнее лишь на морской соли и дымящихся углях. Углях и именно же костра, не кальяна. С еще же и убежавшим, прямо-таки и сбежавшим молоком и с какой-то ко всему же еще горькой пряностью. Полностью забившими ее исправные до этого озоновые каналы. Но и с радостью же встретившие легкость уже ее скошенной травы и свежесть сирени – тут же подпалив их, утопив в гари и отправив же куда и ее, но и пока же еще не вместе же с ней на дно.

**

…змеи же не теплокровные… Твари? Да! Там и с ними же и иже с ними все верно и так же ведь все остается. Но! И твари-то уже другие – хлад-но-кров-ны-е! Тогда… почему? Могла ли я и правда перепутать, спутать и… именно же его… взгляд? Могло ли мне, на самом деле, показаться и… обратное? Или… нет? Да? Да! Могло же ведь все равно, да? Могло… Вот! То-то и оно, что… могло. И именно же: показалось. Без и: может быть…

****

Стойко выдержав ее нахмуренный, хоть и слегка бегающий при этом, колеблющийся взгляд в одном стоическом положении своих эмоциональных качелей – в положении «линейки» после «солнышка», так еще и со спокойно засунутыми руками в передних карманах своих черных джинс, Егор просто мельком кивнул ей, просто ответив тем самым, но и спрятав на миг же и в тени слегка опущенной своей головы свою же злую печаль от всего же и сразу, в том числе и от ее таки пусть и правильной интерпретации его взглядов к ней, но и неправильного восприятия, как и ранее же все и с Никитой с наложением же их так же на все и сразу от него же к ней, так еще же «плюс» и на сегодняшний день и момент с будто бы и его же предательством, но и тут же ведь не на нее, как и понимая и принимая это все за нее и сам уже, и хоть ведь и не надеялся же особо на обратное, но осадочек все же, как говорится, остался, смешавшись еще и с остатком этого же самого изначально не задавшегося плохого дня, перед этим еще ночи и парой-тройкой таких же, да а там же еще и вечности с невозможностью же практически перебить ее никем, что и четырьмя годами ранее и ничем, что и с этими же самыми полгода с небольшим сейчас, а еще и оттого, что при всем же герое и геройстве внутри, ему вновь придется навесить на себя и снаружи приставку анти- и сделать ей больно, как и себе, и пусть уже и не столько специально, как и во все же прошлые их разы и все же, ведь сейчас не время и не место да и они не одни, чтобы и хоть как-то да и что-то обсуждать так или иначе связанное же с ними самими, как и обнадеживать уже сейчас и излишне же друг друга, по крайней мере он и себя же самого, и тут же практически вернул же себе свое полное безразличие. Как и такое же ничем же не прикрыто-покрытое хладнокровие. Ко всему же и всем. И в особенности – к, но и тут же ведь для нее, него и еще возможных пока них.

**

…Как и то, что он просто сбрасывал кожу, как и свои же собственные маски. Да и… А вот: «были ли они и так ли сбрасывал, как и еще же именно он?». Хм… Кхм… Да! Не знаю я… вновь… к чему это да было и… Но пока же так же – так! Все. И… Что ж… и без особого на то пресмыкания мы тоже умеем подстраиваться под события и обстоятельства, реалии… добро пожаловать… добро пожаловать домой! А… да… в доме тоже бывает в мире животных, знаешь ли. Да и довольно же… часто. Куда чаще, чем по тому же телику или интернету! «А можно ли его тогда… при всех же имеющихся на момент как в принципе, да так и в общем же условиях… назвать домом»? А что вообще можно назвать… и называть же… домом? Так чтобы еще и… гордо! С честью и… достоинством. Ничего? Никого? Или все же: что-то и кого-то? А есть… так… к слову: такое и такой? Не в смысле и такое, как и такой… же… а… Ты… ты понимаешь, о чем я? Тут вообще кто-нибудь понимает, о чем я?! А я? Я и… сама: понимаю, могу называть да и… или вдруг еще… быть? Пусть даже и не всем. Как и не кем-то же… да и… тем более… конкретным. Но ведь… и не ничем! Вопрос все еще со звездочкой…

****

– Что: «что?!»? Когда? Когда тебя нужно будет в богадельню отправлять?! – А Женя все продолжал и продолжал свою громогласную тираду во всеуслышание и такое же -увидение, будто бы и не замечая всех этих их переглядок, как и всяческих же к тому пересудов. Просто же и не замечая никого и ничего, кроме нее. – К отцу! Напрямик!

А София же все в это самое время, сжавшись еще больше от очередного же крика уже и прямо-таки ей и в лицо пусть и все еще находясь на небольшом расстоянии от него, стояла, дрожа: ни жива ни мертва. Точнее: ни мертва ни мертва. «Мертвее мертвого». С анамнезом же еще и не под таким же, а и довольно-таки неоднозначным заголовком: «Пациент скорее мертв». Принимая поражение и понимая же такую же ошибку – свою. Но и правда же еще не до конца пока так же принимая и понимая, что именно он о них и в разрезе же все еще ее самой знает. Как и как ей еще можно было бы из этого еще раз и сейчас же конкретно выкрутиться, где дать по тормозам и бросить на осадок или же и, наоборот, по газам и во все тяжкие, забив мозг совсем другим. Хотя бы и пусть же на время. Но и чтобы пока же что не выносить сор из избы, так еще и при как и на же всех. Соврав лишь во благо: сначала еще себе, как и ранее же все, а где-то между уже и ему. Что он и поймет – только спустя какое-то же время. И все же это опять повторится. Но может хоть и тогда же уже они будут тет-а-тет.

– Пожалуйста… давай не сейчас! Не здесь и… – тихо попросила она и слегка тряхнула головой. Будто бы и так можно было усилить влияние на него ее кисло-сладкой энергии в смеси зеленого и сиреневого цветов с легкой уже и наледью-пыльцой серости. На деле же скорее пусть и не выстраивая заранее, но и сбрасывая же уже некую стену между ними, их лицами и глазами из своих же темных волос. Но была вновь перебита.

– А когда?! – Рявкнул вновь парень и, преодолев разделявшее их еще на момент расстояние из ее пяти с небольшим шагов в свои два, подошел к ней уже и сам, приблизившись вплотную. Теперь еще и дыша с костровым жаром самого его низа и пекла в макушку опущенной ее головы. – Ведь это ты же мне все и сама не даешь знать, когда все полетит в ебеня, да? Да! А ведь обещала… Но… Не дала! А полетело же? Полетело! Еще и как… И да, это сейчас и еще же пока – к чертям. А дальше – только и… туда. И уже же ведь – не оттуда! В любовь же до гроба… Только и без самого же гроба! Знаю же, что ты хотела и желала кремацию… да как и все мы, в общем-то… знали и… сами хотели и желали, чего уж там и нет-то, а, чем и гнить-то… мечтала, воображала и фантазировала о ней… думала и гадала все: «Когда? Когда?!». Но вот за все… за все же и вот это… ни-ког-да… я тебе сам да и не только… уверен – ребята меня тоже в этом вполне поддержат… такого счастья… не-поз-во-лю. Не доставлю, слышишь?! А кому доставлю и без нее? Себе! Себе же любимому… И тут же уже – только. Забивая же тебя сам гвоздями и закапывая подальше, подольше и… поглубже! Да… И ведь хотелось бы этого… очень. Да вот только еще… и знаешь же… что? – И начал не спеша накручивать пряди ее волос на правую свою кисть, левую же еще пока держа как и Егор, только и еще односторонне, в переднем же кармане своих штанов, чтобы затем крепко, но и не сильно сжать их в кулаке и поднять за них ее лицо наконец своему же навстречу. – Глубже – уже некуда! Ты пробила уже второе… по счету… дно! По порядку же: количественно и качественно… А по значимости, м? Куда дальше и дольше, Софи, а? Куда глубже?!

– Не знаю! – Крикнула ему в ответ с тем же остервенением и срывом в голосе девушка и тут же заплакала. Так же громко. И с надрывом. Хоть и пряча теперь свое лицо в ладонях. Но и не пряча же тем самым, никак не подавляя сам звук. Заставив не только близстоящих вздрогнуть и в шоке распахнуть глаза от двойного удара горечи голоса и кислоты травы, только-только скошенной, еще и под дождем, но и Карину. Что и почти же что уже и дернулась к ним. Но была сразу же остановлена его волчьим, ничуть не меньше, скорее даже и больше, чем и он же сам сейчас, взглядом. Из-под темных бровей и сквозь темный же пучок ресниц. С ее же почти что и зеленцой. Но правда и сейчас же с куда более темным градиентом. Следом за чем Софию же пробила и уже крупная, чем прежде, дрожь. За которой уже последовала и самая же что ни на есть тряска: души и тела. Да еще же и такая, что того и гляди ноги же собственные вертикально ее не удержат и она упадет перед ним на колени. Если и вовсе же не в обморок, потеряв еще и сознание вместе с общей координацией.

– Жень… – решил все-таки уже вмешаться Егор и сделал шаг вперед, но тут же был пресечен и оставлен, как и сама же Карина перед ним, правда еще и в его же конкретном случае только левой рукой парня и раскрытой же ладонью к нему, заведенной за спину. Уже и изначально же таким образом останавливая его вот-вот и готовую бы начаться внешнюю борьбу со всеми, оставляя во внутренней и с собой же, как и тенью, разобраться сначала самим и с самим. Что хоть и хотел же узнать все и именно же от нее, прояснив и подтвердив то же или уже те или иные факты из, какие-то еще и опровергнув при этом, хоть это уже и маловероятно, но и вдруг, да и тут же еще будучи уверенным, что действовал бы так же, учитывая еще, что на эмоции, а там и правду без возможности придумать на лету и не выдав ложь излишними паузами и резкой сменой же их она прошибаема только разве что в страхе, что он понял и на собственном опыте с ней же ранее, но и тут же ведь стоя же сейчас, здесь и смотря же на это все со стороны, участвуя же в этом еще и сам так или иначе, ему вдруг стало уже и жалко ее, пусть же и не впервые и не потому, что она сама по себе такая и слабая, а чисто же и по-человечески же, как и так же вновь захотелось спрятать ее от ее же все брата и своего же друга, защитить от него, так еще же и всех, от нее же самой, ну а перед этим еще и от себя, но и так же и здесь же он еще и понимал, что и как бы от этого ей сейчас ни было плохо, больно, не нужно им с ней излишне тянуть и растягивать, доводить постепенно и до крайней же точки, что он уже и один почерпнул на собственной же шкуре, продиктованное изначально и чуть ли и не всеми, связанное же с его же уже и прошлым, что лучше рвать, а там и драть, отдирая наживую и насильно, сразу и в моменте, надавив же еще при этом всеми и со всех же сторон, дабы и выдавить уже весь гной и не возвращаться к нему более, не разносить тем самым еще больше и повсюду же эту старую рану-заразу уже и по другим же местам сеткой и паутиной, так еще же при этом и занося к ней же новую, просто уже помучиться раз, отмучиться и успокоиться, что она ведь и сама тоже знала, пусть так же все подсознательно и скорее неосязаемо, на инстинктах и рефлексах же принимая же до сих пор участие в его избавлении и выздоровлении, путаясь под его ногами и то и дело же еще попадая под руку, когда надо и нет, но больше же и когда не надо и горячую, только силой же его воли и характера уже остывающую, и пусть же еще так же сама и противилась этому, не зная опять-таки так же и всего сознательно, боясь же вновь от противного уже наперед и на несколько же шагов, но и он же пока не мог конкретно с этим же ничего сделать, как и остальные, но мог же разве что отдать ей таким образом должное в другом, не оставаясь в должниках и с последним же словом, чего она так и не любит, помочь ей этим же ее и не одновременно же лекарством – экстерном.

– Я все помню, Егор! – Прошипел затем Женя и почти убрал спокойно руку вновь в карман, как и опустил же ее уже в него резко и жестко, только и поймав же ее пусть и слегка еще, но и все же ведь дрогнувшей, уже чисто и на автомате потянувшись ей вперед и к Софии, за нее, чтобы при- и обнять. И тут же дернул шеей из стороны в сторону, как и головой, будто бы и разминая их, и со всей силы вернулся в вертикальное и ровное, прямое положение всего тела, сжавшись изнутри и держась так, чтобы внешне уже и не сдать. Ведь если сделает это сейчас и все же обнимет – мало же того, что и спротиворечит себе и своей же еще правой сжатой с ее же все волосами внутри руке, так еще же и саморучно вывесит себе белый флаг, ознаменовывая же тем самым свой же финиш и капут, проигрыш и ее же победу, просто простив же ее вновь. Простив же ей все и опять. Снова! Как и в прошлый раз. И пусть уже скорее и позапрошлый. И все же – этого же и так же просто уже никак нельзя было допустить. Не работает же уже так. Не получается и не исправляется. Да и что уж говорить о сейчас, когда и он же сам так близок к ее правде. И когда ее же крик о помощи – разве что и самим криком о ней не сопровождается. Не говоря уж и за эту же конкретную истерику. Да и ее же изначально еще черные одеяния. Только же еще и без костей. Как и не пиратский же флаг. Но и ведь не до конца. А пока же еще и уже – флаг смерти на костях. Что хуже, а что лучше? Прям ведь и пир во время чумы. Обтянувший своей черной же тканью осунувшееся и похудевшее, побледневшее же еще будто и несколько же раз, как и на несколько же тонов из-за этого и всего, тело. И это же еще только внешние признаки: чумы, смерти, войны и голода на половину же, второй же из которых он явно и в мозги же Розы отливает до сих пор. А что же внутренне? Страшно же было узнавать, а ведь и не знать – еще страшнее. При всей же еще и уже не шаткости ее морального и психического, душевного на момент положения. Как и его же, в свою очередь, зубов, что почти что уже и крошились, а ведь должны же и не у него, так еще и не от силы же сжатия, как и удара, а от только лишь осознания того, что еще могло крыться за этим всем. Не от понимания же еще. Как и тем более же не от принятия уже. С припиской же при этом: возможно. И тут же в скобочках: не. И пока же что – крылось. «И вот только бы все кости были целы»: крутилось лишь пока в его голове, дабы уже и за что-то же зацепиться, подержаться и удержаться, сдержаться. Не хуже, чем и сама же София за свои же все рукава. А и точнее же: не лучше. Наравне же все же – никаком. Так еще же и параллельно в его же уже вновь случае с мыслями о том, что если она и лечится, если уж и недостаточно пока регенерирует, то и так же ведь не полностью. Да и ведь не успевает еще, наверняка. Не всегда же еще интересно ломать и тут же чинить игрушку, пусть она и делает это сама за себя, как и в случае же до этого и с Владом, чтобы снова и будто бы уже новехонькую ломать. Иногда еще интересно именно доламывать до конца, ища и находя ее предел. И так – предел за пределом. Преодолевая же их друг за другом: от начала же и непосредственно к концу. Ведь и вопрос же был уже не столько и самих трат на нее во всех же смыслах и в купле-продаже, сколько процесса и количества времени, как и его же качества: «сколько его потребуется, чтобы стереть эту самую игрушку под ноль? И сколько еще из него и совсем не потребуется Розе, но потребуется как раз таки и ему, чтобы этого избежать, если уж и уже не ее саму и в отношении же все тoy?».

– Я… я не знаю! Я ни-чего не… не знаю…

– А спросить?!.. – Перебил он ее вновь, но уже и в виде сбивчивого, начавшего уже и повторяться-заикаться потока букв-слов, отрываясь от нее и отпуская из небольшого своего же плена рук, но и не отходя же все еще от нее далеко. Продолжая цедить ее и так и там своим холодным взглядом темно-зеленых глаз сверху вниз. И бороться же уже с новой своей навязчивой идеей – оторвать хотя бы и ее руки, но и все-таки же не до конца и всего лишь от ее же собственного лица. Да и не от плохого звучания и такой же слышимости. Напротив. А от желания рассмотреть – не плачет ли она уже и этой самой своей чертовой сиреневой сиренью. Полностью игнорируя уже и сам по себе, как и дополнительный ингредиент к ней, дождь. Забиваемый и забитый уже подчистую ее же собственной солью из слез. Которой и он, так сказать, и мало же помалу уже начал прямо-таки и давиться. И не только же внутреннее. Переходя так же постепенно и на самый настоящий кашель, задыхаясь, внешне. – И пусть подобного же рода вопросы исключительно для Влада… и в разрезе же все же и именно его же жизни… так как и в его же все же они… и поболее же всех остальных… юрисдикции… приоритетности и компетентности… принципиальности… выбери что-то нужное для тебя одно сама и подчеркни или просто выбери его, а остальное вычеркни… но… бля!.. на кой черт тебе дан рот, вот скажи?! Чтобы вот что им действительно делать, м? Чтобы говорить и разговаривать все же им, да! И не наверное, как и вестимо! – И, различив все же и в общем же хаосе дрожащих и оттого же еще и лишних телодвижений ее же перед ним кивок и тут же качание головой, Женя грузно выдохнул и процедил сквозь, казалось, уже и приросшие, вросшие друг в друга челюсти. – Только не говори мне сейчас, что: «говорить тебя научили, а разговаривать – нет»! Ты говоришь и разговариваешь обо всех и всем, кроме тех и того, кто и что тебя реально волнует и коробит… Да еще и не с теми же, с кем это все надо делать! Прости, Карин… – и махнул тут же свободно и уже такой же правой рукой в сторону все входа, где так и стояла же до сих пор девушка, но так и не посмотрел же туда, как и на нее же саму, в обратную же уже теперь сторону и, поступив так и с ней, как с Егором же ранее, уверенный вполне, что она услышала и увидела это. Как и что слышала же и видела пусть и не досконально же и не все, но и все же ведь до, – …и, Ник. Да. Ник!..

И, будто бы, как и вдруг же не опомнившись, в мгновение развернулся и повернулся же к названному вторым собой и с таким же еще конкретным акцентом, соблюдая все же при этом преемственность нагоняев друг за другом от не же друга к не подруге – скорее же и по возрасту, нежели и полу, так еще же неожиданно-приятно и так же удобно-удачно, чтобы и с него, как и с первого же с конца уже и начать спрашивать. Но София тут же пресекла это, к счастью и тут же ведь сожалению его, как и она же сама со своим же ранее кивком-качанием головы вновь оправдав тем самым его ожидания, обратив на себя все его внимание, начав говорить и чуть раньше же обоих. Попытавшись же все еще и во всяком же случая. И даже убрала ладони от лица, опустив их по швам и начав же заламывать их пальцы. Чтобы только лучше сконцентрироваться и не отвлекаться – про себя. На деле же – так же, как и с начав, все так же и через раз-слово хлюпая носом и повсеместно же давясь дрожью с не попадающими зуб на зуб челюстями и ресничка на ресничку слезами:

– Ж-жень, о-он тоже ни… ничего в общем не… не знал! З-знала только К-карина…

И, глянув мельком над своим же левым плечом в сторону подруги, София еле различимо выдохнула и улыбнулась ей уголками губ. Не надеясь, конечно, что та это увидит. Зрение все же, как и слух вместе же с теплообменом, как и его же регуляцией у необращенных были не на такой высоте, как например у обращенных и единожды, а уж и что говорить о дважды. Но и хотя бы, что почувствует это по теплоте того же все ее дождя и лепестков цветов сирени, вместе со слегка пригретой и готовой уже подсыхать травой. Как и она же сама чувствовала и от нее же потоки штилевого ветра в свою сторону, с успокоительным кислородным коктейлем для дыхания и почти таким же, но и только лишь уже молочным с засахаренным же петушком вместо трубочки для воззвания к ее же разуму через непосредственную и продолжающуюся даже сейчас работу мозга. На что София уже и сама благодарно кивнула ей за поддержку и вновь перевела все свое внимание на Женю, боковым лишь зрением касаясь Никиты с желанием уже не столько еще и попытаться, сколько и именно уже не допустить буквально же и огня в его сторону. Все-таки и она же скрывала и врала, а не он. Она же все знала и молчала, а не вновь и он.

– …н-ну и еще…

– …и еще… дай угадаю… мать! – И, вновь получив лишь кивок с ее стороны, а не продолжение и с ее же точки зрения, как и ее же все голосом ответа, парень придирчиво и чуть горестно хмыкнул. – Да уж… Круг сузился. Замкнулся. Растворился и… пропал. А я? Со мной вот тебе говорить… и разговаривать… не хотелось? Не хочется и… до сих пор? И пусть не совсем же уже и как раньше, но… и хоть как-то же… и сейчас. Мне же… и самой рассказать, что, на самом деле, происходит с тобой! И пусть так же и не все, как и Никите, той же Карине… ведь и тоже знает же не все… почему-то да еще же и с Розой в контексте и в разрезе же тебя – я в этом прям уже и уверен… но… хотя бы и в курс дела же ввести и… в нем же держать. Чтобы и я тоже знал хоть что-то! Как и остальные… – и развел руками в стороны, охватывая не столько и все тех же зевак вокруг, что еще же и не ушли, наслаждаясь хоть и каким-то уже хлебом и зрелищем в пределах своего же университета, сколько и парней за собой. – И пусть я же это все-не-все уже и знаю… От них же самих! Да и ты уже сама, я думаю, если уже и не в курсе, то и догадываешься об этом… Не со слов и их – так и с действий. Но и не издеваюсь! Как и они… Просто хочу уже услышать это все еще раз и от тебя… мне же в глаза… и без всякого блага. С глазу же на глаз и как сестра же брату! Да и не мне же тебе Америку изобретать и велосипед открывать – чтобы отдать вдруг и предпочтение же каким-никаким, а льстецам, вместо и одного же определенного злословца. Ведь и при всей же участливости как минимум и двух же из них по прыжкам на амбразуру и взрыв, закрывая и друг дружку же собой, они, как и все же остальные, оказались в этот самый раз вне самой же воронки, а мне же просто вновь интересно посмотреть ее и изнутри – ее же, так сказать, и все же внутренности. Если уж я их и потрогать… пока… не могу. Чтобы вырвать только и разбросать же по… тьме!

– Ты погляди на него – какое хамло! – Клюнул почти тут же и на его удочку Влад, пока и сам же Егор вновь не опомнился, решив еще параллельно и восполнить же в воздухе содержание своей земли: разрыхленной и сырой. Внеся таким образом и еще свою же посильную лепту в причаливание и буквально же заземление всех. Богатыри не богатыри, а и всем же земля-мать помогает. И всех же держит. Всех же так же носит и сносит: кого еще и на себе, кому уже и пухом. А и чтоб не случилось же сразу же и второе, а и тем более с ним и одним, решил еще и разогнать ее своей же мятой. – Вот и делай же после этого добро нелюдям! Без блага, ага… Уж было! И в наших же все намерениях – рассказать, если уж и не показать… Тьфу на тебя… и тьму же… и в! Засранец какой, а… Крыса ля… Так еще и шестерка! И это ведь еще Егор молчит, но я-то… я-то тебе твои хвосты-космы пообрываю! А ну-ка, давай-ка, плясать выходи… и сам! Разногласия-то… все… видимо… подошли к своему логическому разрешению и такому же естественному завершению, раз и ты уже… и сам… так и все же еще… здесь? Или просто еще не ходил по свои же все и… две воронки… аки и маточные трубы… как я? Так сходи – еще и полетаешь!

– Да, я соврал! – Дернул на себя и вновь же резко одеяло-удочку Женя, показав тут же Владу за спиной правый кулак и левый средний палец, мол: «Достаточно, пусть и нехорошего, но и тоже ведь понемногу, говнюк», подавляя изо всех сил улыбку, но и сразу же услышал его же тихое ответное: «Соедини и получишь волшебство – себя же и так же ведь с видом сзади» и тут уже не смог – покачал головой, стараясь из тех же все сил теперь сбить ее с лица и выбить посланные же им картинки из головы пусть пока же еще и не в прогиб, и все же. С ним же – лучше все и раньше, чем позже. Заслышав на это же лишь и следом его же еще весьма удовлетворенный всем и сразу смешок. Потонувший во всеобщей тишине сразу же, как только и взошли плоды их общего творения – когда София и с опустившимся на момент еще речи же Жени взглядом, как и головой и будучи еще погруженной так же полностью же в себя и свои же мысли до сих пор, остановила мельтешение и ломку своих же пальцев, будто же враз и в один миг подвиснув в пространстве, уловив только такое знакомое ей и такое же важное им. Что и только так же пока могло быть отправлено и доставлено же по адресу, без угрозы для обеих сторон. Просочившись же буквально и сквозь пальцы – для всех и них. И между строк же – для нее. Умеющей и знающей же – что это такое и что с этим едят. Как и как это само по себе же едят. Так еще же теперь и поднявшейся же постепенно и так же направившейся под их четким же уже и руководством к одной и единственно верной, правильной из двух правд. Параллельно же как еще и с доведением, донесением же всего этого до Совета. За которой в дальнейшем подтянутся и остальные. И пусть пока и с той же все скоростью, с которой только и начали раскручиваться ее колесики, приводя в движение мыслительный и параллели-красные-нити-сводящий-механизм, но ведь и только же лишь начали. Главное же что теперь – не спешить и продолжать в том же духе наводить и не молчать. Не ведя же при этом еще и напрямик. Лишь только обходными путями – будто бы и она же сама к этому пришла. Как показал и сделал же это Влад, а до этого и начал еще Женя, поселив очередное же семя раздора на вполне себе благодатную и уже начавшую не иначе, что и видно же уже по самой ее реакции, прорастать и восходить почву. И кем бы был ее брат, если бы и на фоне всего же этого и не наградил ее, в своем-их опять же стиле, наклонившись чуть вперед над ней и тут же сдвинувшись чуть вправо, еле слышно усмехнувшись и проговорив-прошептав следующее в ее же левое ухо. – Просто, не правда ли? Взял так и признался! Да, не во всем. И не во всех… У меня же, как и у всех… как и у тебя же самой… есть на это свои причины! Но и при этом же – ровно же так же, как и ты же сама могла, но так и не сказала мне хоть чуть-чуть… если уж и не половину… правды! Промолчала вновь – не лучше, чем и соврала же мне еще тогда, когда уверяла и уверила же… спойлер: нет… что все нормализовалось… стало не так плохо… не так и ужасно… не так больно! А сама же сейчас стоишь передо мной в этом… вся в черном… да, в более-менее свободном… но и не открытом… не коротком… плотном… дрожишь… плачешь! Хочешь вновь промолчать – что и только же еще вчера все это произошло? Или уже и сегодня? Так и… в один миг! Прям и сюрпризом к моему же все возвращению-приезду. Маменька, да, умеет… могет! Ну… ври и дальше. Дальше… Хм! Как и дольше и глубже же вновь… что? Приверженка паранджи и вусмерть фанатка хиджабов? Или… нет… белых саванов и таких же тапочек!

А между тем ее только-только почти уже и стихший плачь вновь медленно, но верно начал набирать свои обороты, перерастая постепенно и в сплошное же рыдание. Чему, конечно же и опять-таки, никак не помешали: ни опущенное к земле лицо, ни вернувшиеся к нему ладони, а только еще больше помогали своим этаким вакуумом и замкнутым пространством, повышая же и так с каждым разом же становящийся все выше и выше по себе и сам звук. Начинающий уже прямо-таки и глушить и как минимум же пока самого Женю, что стоял сейчас рядом с ней и над ней же, сцепив губы в полоску до белоты и почти синевы кожных покровов. Сжав уже даже и веки с кулаками до почти что и треска все той же кожи, как и хруста же костей. Продолжая и уже чуть ли еще и не по-мокрому кашляя, в прямом же смысле уже и сплевывая переизбыток соли как внутри, да так и снаружи себя. И пусть же не всех и не от всех, но уже и с явной же горкой и перебором. Но ведь и заслуженно, да, бесспорно. Как и взаимно. Оттого-то и излишне же не причитал по этому поводу, только винил себя и ее – без возможности уже сделать что-то и иначе. Ведь и делал ей больно, очень больно и в ответ. Хоть и обещал же, да как, собственно, и она же не врать ему – никак, никогда. Соврал! Но и она же соврала ему первой и раньше. Как и сделала и делает же до сих пор куда больнее не столько и себе, сколько и ему – вместо же того, чтобы просто признать за собой же все и рассказать сама же ему это, приняв и признав ответственность же так же и свою, вновь плача. Разрывая ко всему же и всем еще и его же собственное сердце: еще больше и на обратно меньшее же число частей. И так с каждым разом: все меньше и меньше, мельче и мельче. Стирая их еще параллельно друг о друга в порошок и тут же развевая. Оба как стояли и стоили, так и стоят же и стоят сейчас друг и за друга: во всех же смыслах, гласных и ударениях. Но и кому же теперь какое дело да и какая уже разница, если уже и все же так? Вот и он же так подумал и держался, стоял же на своем и из последних сил. Чтобы только и она же уже, в свою очередь, ощутила то, что ощутил он, увидев ее же наконец и такой – почти прозрачной и призрачной, исчезающей. А еще и то, как ему самому и до чертиков же больно от осознания же того, что еще немного и он бы просто не успел и уже действительно потерял ее: раз и навсегда. И что он бы уже с этим и так же – уже тоже просто не смог. И что сначала бы лишь остался, понять и принять, отпустить, потеребив так основательно свою и ее же душу до конца уже и своих ночей. И только бы уже потом, когда бы и окончательно свихнулся и бросил свое же будущее – ушел бы следом как и пусть уже второй же, но и тот же все еще самый настоящий эгоист, лицемер и самолюб. Который бы уже и со своей гордостью разрушил все, но и дорушив же еще при этом и за нее и ней: «брат и сестра – одна каббала». Пусть и тут же она и не гордая же совсем. И в ней же самой этого нет. Но и зато – в ней есть добродетель. Чертова добродетель и забота обо всех них, но и не о себе! С одним же лишь желанием – не быть никому из них в тягость. Что же и еще хуже и явно же не меньшее из зол. Ведь и как раз таки лучше бы, если бы она гордилась и жила, а не стоически же сносила это все, существуя. Как и сейчас же. Вновь топя же их в слезах, как и самая же что ни на есть настоящая безумная, вместо и того чтобы топить их в их же крови за вранье, как и это же с ней ими допущенное. Куда же ведь правильней, пусть и с легким преувеличением в отношении же ее и в разрезе же все еще их, но и чем это же все болото, что она же тут даже еще и не за час, а будто бы тут же и за всю уже свою нежизнь развела. И ведь как же надо было держать это все в себе, не прогнувшись и не пролив ни разу, так еще и на глазах же других, чтоб и не лопнуть-то в конце концов, оросив и их уже самих своей же собственной кровью? А ведь там и до их – уж и рукой-рекой было бы подать.

– Я только одного не могу понять… – сглотнув очередной пуд соли с першением же в горле от ее гранул, засевших еще при этом и уже где-то не примерно в печенках, Женя вновь нагнулся, почти что и сев уже на корточки перед ней, чтобы и пусть же как-то, но и видеть в этот момент ее и так же смотреть в нее. Будто бы и находясь же сейчас в задымлении замкнутого же пространства и только так пытаясь найти и вдохнуть чистого воздуха, что был же в таких ситуациях всегда внизу, когда же как дым и вверху. Но и только же еще больше закашлялся. Ведь и, как назло же вновь, от себя же ни здесь, как и нигде, никуда же не убежать, – …и вот хоть убей же меня… уже и до конца… до сих пор не понимаю… ты… что… подружилась-полюбилась с ней?! Стокгольмский синдром в студию? Или уже не надо и эдипов комплекс под эзоповым же языком в здании?! Нет, ты ответь. Просто… и если же да… то и нет уже никакого смысла мне тут с тобой разглагольствовать, зря сотрясая же этим самым лишь воздух… я сейчас же хватаю тебя в охапку и увожу отсюда, потому что у тебя, сестренка, едет крыша! Или уже съехала и уехала, м? Поедем за ней? Я только сидя, а ты лежа! Ведь и я же еще сам так тебя свяжу-перевяжу… как детей не перевязывают, а лишь взрослых и в психлечебницах связывают, но и ты ведь уже не они… чтобы ты никому не принесла еще большего вреда. По большей же части – себе! Так еще и для полноты же уже всей этой картины… маслом!

– Жень, прекрати… – не выдержал этого довольно-таки уже и продолжительного прессинга и сам Никита, отняв свои же опечаленно-подуставшие желтые глаза на них, до этого будучи ими почти что и на полном коннекте с Кариной, пока же что лишь оставаясь на месте. Стараясь же при этом еще и уже от себя немного поубавить соли, дыма и земли в воздухе, пуская их в дело как подкорм своей же чайной розе, пробившейся же все же средь сиреневого сорняка на скалисто-лесной пустоши и у морской же глубины. – Это уже явный перебор! Ты же и сам видишь – она уже страдает… Мучается! Хватит…

– Му-ча-е-тся… – повторил за ним брюнет, перебив. И, будто распробовав это самое слово на вкус, быстро облизнул свои же уже и высушенные солью губы, все-таки и найдя в нем что-то для себя. Как и каждый же из них сейчас, выцепив из него что-то еще и свое: от тлеющей и свернувшейся уже заинтересованности самого же шатена до почти что уже и испарившихся на углях камина вынужденно-повинных коктейлей Карины. – Слышишь, заяц? Он как и она считают это таковым. И знаешь… что? Они ведь, сукины дети, правы! Угадали это слово без единой открытой буквы-подсказки… и вышли в финал! Просрав при этом и все предыдущие же ранее и не мои раунды… Что ж, видимо, все же уже стоит сказать спасибо Егору, да? – И пусть же его вопрос был скорее риторическим, но и попытавшись же что-то сказать ему на него в ответ, София лишь прикусила язык стучащими друг о друга зубами и хрипло простонала от боли, вновь качая головой. – Не тебе, да, моей сестре! Но… Ладно! Не ты… Позвонила, сказала… Черт с этим и… всем! Почему он-то? Почему не тот же самый и Никита, к примеру, м? – И взгляд его темно-зеленых, почти что и черных глаз тут же метнулся над правым же плечом к парню позади. Не трогая в этот раз и все же тело, как и голову для не как и полного разворота. – Тебя что прикрывай, что не прикрывай… а все равно же одним из первых… пусть и с конца… выходишь к плахе и под секиру. И лишь после уже и Карина!

– Она х-хотела тебе н-набрать… – прошептала София. Боясь уже не столько и вовсе потерять голос от своей уже и старо-новой истерики, сколько и явить же уже всем и вся свою же так до конца и не излеченную проблему. Что и проблемой-то как таковой тогда еще не считалось и не звалось: «Как было же и появилось, так все и пройдет». Но и кто же тогда знал, что потом, после и на эмоциональном же пике, почти что и срыве эта самая непроблема способна появиться вновь. Уходя ненадолго и лишь с полным успокоением и приходом же в себя. Как и сейчас. Она знала. Как и то же и сейчас же, что вот и, как назло же, чего-чего, а как и в целом же самого покоя ей явно и как минимум же в ближайшее время не видать. И придется вновь терпеть и ждать, проходя все это заново и сникая в моменты полного раздрая до сиплоты и шипения. А там и вовсе же – до тишины и молчания: молчания в ответ и навзрыд.

– Да-ты-что! – Нараспев проговорил Женя и вновь взглянул на нее. Но и вновь же промахнулся, попав двумя уже и зияющими своими черными дырами в ее же уже и левый пробор – она опустилась, как и опустила же свою голову с лицом еще ниже, а ему же только все выше и больше стало не хватать кислорода. – То есть… его мы защищаем… и ее же оправдываем… а себя? Даже и не пытаемся, да? Не стараемся как-то хоть еще и выгородить… Если уж и не спасти-то, на крайняк! Свой кружок без меня нарисовала, но и сама же с другими и чужими в него прыгать не стала… Так получается? Да уж… И все же это вместо опять же все еще того чтобы поинтересоваться пусть и не всей, но и хоть какой-то же частью степени сложности жизни мученика… Зачем? Мы лучше будем просто терпеть и вымучивать как надо и… все же это… то же самое и не должное… что нам все же опять-таки ни предложат! А оно-то твое? Тебе принадлежит, м? Тобою, блять, заслужено?!

– И ч-что бы ты сделал, если б-бы узнал это все от с-самой же меня и р-раньше? – Фыркнула София, решив пока что и не отвечать на его вопросы, как и ранее же, собственно, только теперь же еще и вернувшись же в их разговоре чуть назад и правильно защитившись-ощетинившись, так и не подняв головы. Как и лица же и взгляда. Но и ей это было не нужно, чтоб понять – насколько же у всех в этот момент все отпало-упало. И настолько же сосен с елями стало меньше в лесу же за раз, поглощенном участками сначала Жениным костром, а затем и по ним же самой же его морской пучиной так же дерзко и резко, как и она же сама поперла на него и на них же всех в какой-то же еще мере сейчас, вмиг разбиваясь о скалы. Тем самым тут же и дав же ей самой понять – ее такой и тут не ждали. И не столько же и из-за пола, вторгшегося в исключительно же и мужской клуб. Вообще же не из-за этого. Просто же – и сами не звали. Но и не «не жаловали», как и выгонять же пока попыток никаких не предпринимали, не столько же еще и любя, сколько лишь припугивая, не угрожая. – П-приехал бы? Так п-прям и… сразу… д-да?

– Софи… – начал предостерегающе Егор и сделал очередной же шаг вперед и к ним. Ни на что уже особо не надеясь, если и надеялся же еще хоть и на что-то, кого-то перед этим и вообще. Но хотя бы и тем самым получил возможность быть еще ближе и в случае же чего: привести его в чувства, а ее если и не защитить, то хотя бы и оттолкнуть, прикрыв-накрыв собой. Но и вновь же был остановлен рукой парня, только теперь уже и правой. Левой же он все-таки и сам позволил подняться за подбородок голове Софии. И на последней же секунде, перед тем как и поднять ее к себе вовсе и оставить так напротив, обратив и все же ее внимание вновь на себя, оплел ее кистью ее шею, в один же рывок прижав ее к своему же левому плечу.

– Ска-а-алишься… – прошептал над ее левым же ухом брюнет, усмехаясь в голос. – А знала бы только, какой я сейчас поток и бурю, буквально же и шторм держу лишь только своей же спиной, держа руку точно на пульсе твоем и том как и чертова же дамба! Но тебе и не страшно ни то, ни другое же, верно? Ты не боишься… Но и не оттого же, что и дюже смелой вдруг… не стала. Не лаешь ведь еще. Не кусаешь… Даже и не прикусываешь. Так еще же на и кого? На и меня. А на и меня ли стоит, Тофи? Не проще ли обратиться сразу и по адресу? Не через вторые-третьи руки… К первоисточнику и по первой же ссылке-инстанции! К той… и тем… кто этого действительно заслуживает…

– Т-ты этого заслуживаешь! – Пихнула его в грудь ладонями брюнетка и вновь прижала их к лицу. – Ведь и т-ты же мог бы мне хотя бы с-сказать, что это не м-моя вина… Я же и не… не жила с этим… с-существовала! И пусть и не поэтому в… в основном же м-молчала, но… Я бы х-хотя бы не… не кор-м-ила себя тем, чего нет: что ты не… не приезжаешь н-не из-за этого… н-не из-за меня… и н-не из-за нее, а… – и, тут же вдруг встрепенувшись, действительно же уже и вспомнив, попыталась оторваться от него и взглянуть в его же глаза своими. Но и в этот раз уже он ей этого сам не позволил – не желая быть настолько и пока что открытой книгой и настолько же еще близко же к ней, чтобы даже и она могла и смогла прочесть его за минуту, щелкая же междустрочия при этом посекундно как семечки или орешки. – Из-за чего, Ж-жень? Или из-за к-кого?

– Вот поэтому-то в основном тогда и не сказал… Поэтому-то в общем же ничего и до сих пор тебе не говорил. Как и не приезжал! Чтобы ты и сама не искала виновного и виноватого… виновных и виноватых… причин и следствий… связей между ними! Не рыла же просто-напросто в их же все направлениях, роясь же еще параллельно и… в этом самом… одна. Ведь и все же должно было случиться так, как и все же вокруг – правильно и в свое время: ни рано ни поздно. Как и тогда же – когда ты меня сама выгнала… – и вновь же последовала попытка его ударить от нее. Только и теперь уже правда и куда-то под дых. Но и сразу же предотвращенная им. С оставлением же ее рук в его. И пусть же не в сильном, но и в достаточно крепком для временного удержания захвате-зажиме между их же все телами. Выжигая тем самым еще и до червоточины-черноты ее весь только-только скошенный свежий травянистый полог. – Должна же была! Как и наша же ссора перед этим должна была произойти, будучи – единственно верным вариантом… Легким же, как по мне. И ложным, как по тебе же уже! Во всех же смыслах… Но и ты тоже должна же была в нее поверить, как и во все же и… все же… чтобы… чтобы только соответствовать тому, о чем мы почти что и поклялись! Для твоего же все блага… Для твоего же и спасения! И спокойной жизни с ней… Для безопасности, в конце-то концов! Имея же в виду как раз таки и с нашей же все стороны: закон и порядок. Чтобы она ничего не учудила в ответ вдруг… при ином же раскладе… и не вернулась же к…

– И к-как?.. – Всхлипнула брюнетка, подавляя очередной уже приступ кашля, точно заразителен, со вдруг же еще откуда ни возьмись своим истерическим смешком. – П-получилось? В-видимо, нет, раз ты и все-таки приехал!

– Я бы приехал уже в любом случае! Срок…

– …вышел вместе со с-сроком и с-самим же Владом… – вырвалась не без помощи его же оторопи и из его же все рук София и, отойдя на несколько шагов назад, возвела свои уже и красно-карие глаза к небу, стараясь выровнять дыхание и определить же еще для себя правильное произношение в своем-то еще и сейчас состоянии не стояния – на выдохе: так меньше повторяющихся звуков, идущих параллельно же эху из истерики. – С его же приездом! Но и не с… с твоим. Хотя и полгода же при этом – одни на двоих. Я п-права? – А в ответ – рваная с дыханием тишина. С бегающими же еще параллельно из стороны в сторону и их диагоналям по ее же все еще такому же красному, как и глаза лицу, вмиг ставшими болотными глазами. На что она же лишь и небрежно хмыкнув, вновь, только теперь же еще и открыто всем и для всех, покачала головой. – Права… М-молчание же – в знак согласия! Так и… зачем же ты сейчас уже приехал? Не и-иначе же, чем и один из четырех всадников апокалипсиса… тот, что и н-несущий смерть… он же и есть сама смерть… п-принес мне же… смерть! Да… Ведь и коль ко мне бы и за мной правда – приехал бы раньше! Вон… с тем же все и В-владом! Но нет… Пусть я и не виновата там, з-зато виновата здесь, да? Егор его, видите ли, предупредил… наконец-то… а не я и сама. А я же сама и только – под конец… Д-да! Не хуже же все и того же снитча, а! З-золотого… Как и молчание! А большое, как и большее, к-конечно, видится же на расстоянии… Как и охраняется! И спасается… «Бог простит и сбережет»: с-слышал о таком? Слышал… Ведь и в нашем же уже случае тоже он – только и как уже сам Совет! – И, возведя же еще и руки к небу, вновь глубоко вздохнула. С выдохом же опуская их, как и опустилась же сама с носков на пятки. Держа теперь их раскрытыми и в сторону же брата. Посылая еще же и тем самым туда же и тому же свой легкий озоновый поток. Правда и легкий же – лишь на словах. Как и намеки до этого и для нее же – в его же. – Ну… с возвращением, что ли! С п-приездом… Можешь смело уже и как все сам же и хотел еще чуть до, только и пока-тогда на словах же – заказывать мне черный гром с сиреневой внутренностью… Б-без рюш, бантиков и б-блестяшек! Ну, знаешь, как сирень и… в черной коробке. А и т-точнее же: в ящике! Только еще и в том, который уже никто не прослушает… Н-не послушает! И не услышит… С юлой же вместе и д-для… игры!

И только же хотела, уже и собралась сказать и продолжить-дополнить, как услышала, а там же и увидела сардонические аплодисменты Жени. С увеличивающейся же постепенно и с каждым новым хлопком размахом-амплитудой и паузой меж ладонями.

– Укус… но и все же еще молочных зубов… засчитан… – хмыкнул спокойно он и с таким же лицом, почти что даже и мертвой маской опустил руки в передние карманы уже и своей кожанки. – Но во-первых, опять не того! А во-вторых… Только ведь еще узнала обо всем-не-всем, а уже выпускаешь всю имеющуюся при себе тяжелую артиллерию вместе с появившимися же и только магазинами на меня? Не рановато ли судить по обложке и аннотации с синопсисом о том, в чем ты даже еще не побывала толком? Ни в одной же из частей и до конца. Что уж говорить и за все и целое! Во что же и не окунулась даже… А и тем более: не ныряла! Только же что лишь ручки с ножками помочила… а уже выбегаешь на берег с обвинительными речами, что: «Вода холодная». Так ты уж дотерпи и рискни проверить дно – не нравится четверка игроков, потянет, не может, и тройка… да, ангел’ок… с третьим же еще и тем же самым дном… в подарок? Попомнишь ведь еще мои слова, когда поймешь, что белый жжется и… хуже!

– Прости уж, плавать все так же не умею… Н-не научили! Зато и… я же сама… научилась действовать на опережение. Ну, знаешь, в-вдруг чего или кого еще не успею… – так же мерно и даже меланхолично произнесла девушка, скрещивая руки под грудью, тут же пряча и их ладони меж них же – не желая более ими тянуть и рвать ткань на себе. Таким образом еще и отдав пусть пока и почти же, как и лишь внутреннее, но и внимание ногам. По которым ведь и уже заструился и прямо-таки побежал черный дым от его же все костра. И куда более ощутимый, чем и сам же жар последнего. Но и как раздельно-отдельно же друг от друга их не бывает и быть не может, так и она же уже готовилась к чему-то покрепче и круче, чем и было до, возможно, что даже и к огненному смерчу. Пока лишь только и нагнетаемому в ней же самой таким вот его образом, вместе и с вновь же темнеющими и будто бы уже и полыхающими, обжигающими изумрудами напротив. – Могу, конечно, еще написать и описать оставшееся… н-непроизнесенное… но и кому какое дело до этого, да? Кому какая и разница… до меня! Моего же внешнего и внутреннего мира… Н-нет и нет! Чего бубнить-то?

– Хочешь сказать, что я и уже не успел? Что и я опоздал?! – Сорвался почти что и на рев Женя, хрустя кулаками и костяшками пальцев в них.

– Хочешь сказать, что берег на расстоянии?! – В тон же почти что ему и одновременно же еще и напролом, лишь и чуть больше и выше крикнула София. – Ты… просто… на нем… был. И все! Н-нет безопасности, как и убережения кого и чего-либо на расстоянии… Нет и такой же любви! Собственно, как и с первого же взгляда… Будь то она или… в-влюбленность. Это… все… сказки! Как и сказала бы все та же, на кого ты меня так благополучно и бережливо же оставил, что и чуть ли не сама же тебя и в поход снарядила… Вместе же и с Владом! Хм… Совпадение? – И, склонив голову к своему правому плечу, скосила взгляд уже на всех и по очереди. Особо задержавшись им чуть поодаль и на названном же ей самой да и не единожды уже. И что же пусть, как и его же все братья сейчас был и пока что лишь молчалив. Но и явно же внутренне горд за ее соображалку. Что и было же ей видно и на расстоянии, пусть и не по тем же все его блестящим янтарным глазам и приподнятым слегка уголкам губ, но и по всполохам же лаванды – цвет в цвет ее же сирени. – Нет. Да… Чтобы же только и вы же вдвоем особо молчали… Как и я! И не… не мешали своим же двоим, другим и… чужим. И тоже же… двоим! З-забавно… Но и больше же всего как раз и то, что для б-безопасности же всех… уж и пока не знаю, как там Совет и на ч-что вы с ними договорились… как и что же такого сделала ранее Роза, ч-что все вышло вот так, а не иначе… всему же свое время… но… в-вот… мы же… почти же что и все… и здесь… как и такой же итог! И неплохо же, по-моему… Учитывая еще и то, что только так… и уже… и мы же не все… все вместе и встречаемся… с-собираемся… на похоронах! С трауром… Или уже на п-помин? Да и неважно же! Вот же… и мы… с-снова не вместе и с-снова не рядом… встретились и собрались! – Прокатившись с пятки на носок и обратно, она закусила свою нижнюю губу и ненадолго замолчала, прикидывая в голове продолжение банкета-пира во время чумы. Не забывая же при этом еще и про свое глубокое дыхание сейчас. Подмечая же уже, как становится все легче и легче. В равной же пропорции – как сложнее и сложнее же говорить и с братом. Ирония. Но и, собственно же, сам и что ни на есть же баланс. Равновесие. Где-то просто убыло. А где-то и так же прибыло. – Стоит сказать спасибо не Егору, а Розе! Что думаешь и… н-на это? Ну… или хотя бы чуть-чуть раньше, чем и ему же самому. Ком-про-мисс! А за что? Уж и не за расшифровку термина «мучение», как и «мученик» же так точно. За то, что и не все же мы здесь сегодня встретились-собрались… Да, ведь и не по тому поводу, по которому бы так и всем же уже хотелось. Но! И когда же хоть что-то происходило т-так, как хотелось? Мечталось и желалось… Мнилось и задумывалось… Воображалось и фантазировалось! Как и по мановению все той же волшебной палочки, а-а! «Сказка – ложь, а мир – намек: каждому здесь свой урок»: это тоже, кстати, от нее. У м-меня уже почти что и сборник ее крылато-золотых цитат… так… к слову. Как и не к такому же с-сборнику и не такому же, еще и бывшему же ко всему п-преподу по языку и литературе с «васильком». Такие разные и такие же… разные: «Роза и василек-махалыч». Подумать только… С фразочками же вроде: «Не путайте б-божий дар с яичницей», «Я прочитаю это стихотворение без мата, а вы… по рифме… додумаете сами», «Тире между датами жизни и смерти – длиною все-таки и в ж-жизнь, так что сначала называем одну и говорим все о и от нее же, потом доходим до другой, н-называем уже ее и идем с таким же и после описанием до конца» или «Ручку могу дать только левую, правая – занята моей женой». Знал бы он еще тогда, что от перемены мест слагаемых… не дожил бы до с-сегодняшнего дня: от счастья же все за Никиту и Карину и горя за… себя и от все той же Розы». Но и все же ведь это – б-благодаря же тебе! И всем же вам… Да, начну, п-пожалуй, я, ладно. Спасибо! Теперь вот, думаю, поверх зафигачить его-ее, когда это все закончится… На память! Может, даже и из ее же з-загашника во мне что-то и возьму – пусть не все да и все же останется. Тьма всегда же хуже в-выходит, если и выходит вообще, пятная же как правило все, что не так, а не так же – это и есть все, по ее же все мнению лежит. П-пусть первое время и не всегда видно, как и сразу же все заметно… Можем же, кстати, и вместе сходить к ней, если вдруг и не хочешь один и как предложил Влад. П-пройдемся только, так сказать, по местам твоей былой и моей же еще ныне молодости… Славы! Вместе… Как брат и сестра! Скажем оба и сразу же ей: спасибо. Но и в том же самом все п-порядке следования… – и, бросив вновь взгляд красно-речивых-карих глаз за спину Жени, она чуть усмехнулась и кивнула своим же мыслям. Как и блондину же за его еще раннее и к ней же все, как и в нее – в ответ. В кого точно, и как пуля, прилетел весь ее поток молчаливого, но понимающего и почти осознанного ехидства. Понятого же как ни странно и им же самим. Но так и не одобренного – с качанием же головой. – А м-можем и не по порядку! В конце концов… и не от тех же все слагаемых… где тело… а где и душа. Спасибо, Егор. Твоя очередь, Жень!

И, вновь отвернувшись же от всех, девушка обратилась своим сухим и уставшим взглядом к светло-голубому куполу неба. Вдыхая теперь глубоко через нос и выдыхая через рот. Продолжая ощущать негодование брата на и в себе через все те же его огненные потоки и редкие же языки пламени. Но будто уже и не в полную же силу – лишь от горячих камней, кирпичей камина. Словно и банок же от простуды. И как если бы он, как в той же все сказке и будучи той же избушкой на курьих ножках, повернулся к ней задом, а к другим же – передом. Отворачивая таким же образом весь свой огнедышащий пыл-потенциал от нее и перенаправляя тут же его уже в другое русло – в другого. И чуть скосив же вновь глаза в сторону его и них, не опуская так же и вниз головы, она только лишь убедилась в этом. Как и в том – к кому именно теперь был обращен Женя. Но и как ни странно не почувствовала никакого вброса, а и тем более выброса же к себе и в себя в отношении же всего этого, как и его же самого, собственно: ни брызг соленой воды с ошметками пены, ни кусков камней, ни даже обрывков хвои. Будто и от взорвавшейся банки с гвоздями или мутировавшего только лишь на обстрел дикобраза. Нет! К своему удивлению, но хоть уже и не сожалению, как, видимо же, все и Влада с его же какой-то вдруг и дрогнувшей, но и теплой же при этом мятой, словно и от смеха, в то же время еще и не злого, смеха одобрения как и знания же еще до при этом, отчего ее щеки лишь на миг окрасились в малиновый, а потом и вовсе же в красный – как уже и она ощутила все то же самое тягучее согретое дважды хвойное масло на и в себе. Не новое. Разве что только – как и хорошо же так же не забытое старое. Что-то между же хвойной смолой и жженым, почти плавленым сахаром на и в коже. А в совокупности же еще и с все теми же камнями-банками – выручила же, почти что и вырвала какую-то нереальную дозу релакса и массажа для себя: снаружи и внутри. Пусть и длиной же всего в несколько минут. Но и тоже же и с этим же еще параллельно с трудом осознавая: «за что такое соблаговоление к ее же персоне после того, как и она же сама почти и с потрохами-словами, собственными же руками-губами выдала все-таки его и раньше его же самого брату же?». Не за красивые же глаза. Тем более – и не за показной, показанный только что характер! Скорее же ведь – за негласное-согласное ее понимание и принятие их общего косяка. И что они же уже все как стоили и стояли, так сто́ят же и стоя́т друг друга и друг за друга же до сих пор. Как и за то, что выговориться ей тоже было надо. И уже все они и каждый это понимали и принимали за и для нее. Да и ведь так же еще до сих пор никто не говорил и не сказал, что хоть что-то и где-то, с кем-то будет легко. Тем более – что вдруг и ей же первой и с братом-не-братом. И с остальными же и не такими же, по сути. И, наоборот, как ему и им же с ней – сестрой-не-сестрой. Да еще и с нехилой разницей в возрасте – по всем же фронтам. Так еще же – и кто она, а кто они. Но и что вот поделать теперь? Так. Либо мириться, либо расходиться. И если с первым же еще куда ни шло, ведь уже и почти обычно-обыденное дело для них. То вот со вторым – кого же из них подобным и еще же раз обманывать? Тем более – где и разгрызание глоток друг другу, своим же стоит чуть ли и не на одном уровне да и вовсе же наравне с разгрызанием глоток другим и чужим. Друг за и на друга же! Как один за всех и все же за и на одного. Никуда не денешься.

– …Все сделано, как это уже сделано, Егор! – Вырвал Софию из потока ее же пока еще гудящих и жужжащих, словно и осиное гнездо, но уже и не так сильно и громко мыслей брюнет своим таким же уже не гневным и даже не яростным, но и все так же не терпящим чьих и каких-либо возражения голосом. Как и в совокупности же уже и со своими дотлевающими углями кальяна – еще и дыхнул, будто и огнедышащий дракон на него. Правда и только лишь уже их дымом. И скорее даже согрев, нежели и ошпарив. Чего он, собственно, как раз таки и добивался, судя же и по всему, опустив и отпустив если и не всю, то и большей же частью их уже и с его же сестрой ситуацию – за прошедшим временем и истечением же срока исковой давности. А там уже и тем более – за наименьшим количеством, как и качеством же принесенного ей им вреда. Ведь и пусть же она у него умела и могла читать между строк, то он в свою же очередь и так же правильно и верно расставлял приоритеты и дергал такие же нужные и важные, главные слова со смыслом из фраз: не только ее, но и всех. Не теряя при этом, как и не руша же общего контекста. – Ничего уже с этим, как и это же все само не попишешь и не изменишь. Ни у каких и ни у кого отношений гарантий – нет! Ты это тоже прекрасно и прекраснее же, лучше меня знаешь. Как и то, что и обратно же все это ты так же не вернешь. Имеем, что имеем! А именно… – резкий поворот его головы и уже он расставляет руки в стороны, будто и по обе же стороны от Софии, чтобы и обнять наконец, но и лишь обрисовывая таким образом весь ее темный, обреченный и слегка же пока только сутуленный силуэт, под таким же еще и хоть и в противовес же ей самой, но и довольно-таки внимательным взглядом его болотистых глаз, – …мучения! Вот кто-что ты для него… и это же самое слово такое… на самом деле. Как и твое же все чертово предназначение! По итогу лишь только которого, и так же ведь возможно, тебя забьют камнями… Или вообще: распнут! Если и верить, конечно и до сих пор, цикличности всего… А и в нашем же уже конкретном случае – истории… Но и только же за другие и чужие же мучения, перенесенные тобой… И сублимированные же так же… Отзеркаленные… Нашедшие же вдруг и отражение в тебе… Только такие и… они! А и не вот это… вот… все… – и всплеснул потерянно же следом ими, не найдя не то что слов, чтобы и все же это и как-то же иначе охарактеризовать, а и сил, возможностей даже и в действиях так же все описать. – Далеко же не это… Это же… просто… обыкновенное насилие! Ни с чем не связанное и ничем же не подкрепленное… Ничем и никем же не обоснованное, в конце-то концов! Ни Советом. Ни законом… Разве же только, как я уже и сказал, ее же все отбитостью! И заметь, да, это говорю и повторяю все сейчас все еще я! Я. Ее сын! И пусть же и имея на это право… куда же и больше всех остальных. Но ведь и как ты… Как и ты, если прям и вглубь же вопроса взглянуть… Да и любого же, собственно: с ней же связанного или нет. И не только же еще и потому, что так или иначе – она везде и со всеми, во всех… Но и почему-то же вместо того чтобы противостоять, побороться… ты ее и это терпишь! Да и ладно же уже терпишь… Ты об этом не говоришь! Не делишься же этим… ни-с-кем. Не просишь и помощи… А просить надо! И говорить надо. Это же только нужно, важно и… должно. Разговаривать, София! Об-щать-ся… – и сделал же вновь пару шагов к ней на пробу, проследив же за этим, как и за ней же самой – за ее реакцией внешне и внутренне на этот его жест пусть даже и без встречного и взаимного того же пока и от нее: «Не отступит ли она? Не шарахнется ли от него и не убежит ли куда подальше?» и, не увидев же ничего из этого, как и не ощутив же тремора в ее уже и не сиреневой, а травянистой и озоновой энергии, явно демонстрирующей собой сейчас ее полное умиротворение и спокойствие, подошел еще ближе и оказался же вновь к ней вплотную, пусть и пока же еще так же не касаясь никак. – Я бы знал, Софи! Если бы узнал раньше… Я бы хотя бы просто знал. И пусть бы и не приехал… Не сразу, как и сейчас, во всяком же случае… Но! Раньше же и того, что есть же и уже сейчас имеется на… руках. И да же! Кстати… И вновь же не о каюсь. Задержался-то я по весьма важной и значимой, главной, ведь уже и официально причине, как минимум для моей, а как максимум же и для нашей общей семьи, третьей же уже и кряду… И если бы ты опять же имела хоть и каплю уже того же самого терпения… И спросила бы так же все раньше, вместо и того же чтобы сразу тыкать этим в меня же, толком в этом же самом и не разобравшись… Сигая тут же со скалы в пучину и на те же все острые скалы, не умея и плавать… Знала бы точно – за что-кого и стоило ли, на самом деле, так разбиваться… И пусть вновь же этот спойлер: стоило! Не говоря уж и за эти же самые пучину и скалы с… лесом. Но и точно же что… и в обоих уже случаях… не так! Как и не за мою же вдруг и ни с того ни с сего иссякшую, просто и исчезнувшую полностью братскую любовь к тебе. Нет. Как в принципе, так и… скорее же поделившуюся и разделившуюся же, лишь и слегка потеснив тебя на твоем же все до этого посту… По значимости, не по порядку! И на этот же вновь лишь раз… Для меня! Да и всего лишь – на один пункт уйдя ниже и вниз… Не то же, что и с твоими же все доньями! А там же еще, может, и на два… – и, оборвав себя так же резко, как и подмигнув со слегка прикушенной нижней губой и каким-то своим ребячеством и хохмой, он наконец-то рискнул всем и обнял будто бы и застывшую в секунду сестру, крепко прижав ее к себе и вжав же еще тем самым в себя. С каким-то теперь только лишь внутренним трепетом ожидая ее же реакции на свою же вновь, но уже и именно же такую прямую и живую провокацию, как опять же и по нему же. Но и тут же ведь, и видимо, не для нее и не по ней. Что и как стояла неподвижно и будто став одним целым с землей полностью как внешне да так и внутренне, так и стояла – никак и ничем же не реагируя. Прекратив будто подавать же уже и первичные признаки жизни, распрощавшись же и чуть ранее со всеми же своими и вторичными. И так ведь затем проходили еще и секунды. За ними уже и минуты. А реакции и хоть уже какой-то от нее – все ноль и ноль. И, полностью же почти уже уверовав с этим в то, что если она не потеряла сознание, все так же ровно сама стоя и более-менее лишь дыша, то точно замерзла, хоть и пока еще и совсем уж не дрожала, он пустил по своим рукам, а там и через ее же спину и по всему же ее телу свой легкий ток огненного тепла. Затемняя при этом еще и слегка лишь и так же уже темно-зеленую радужку своих глаза. Стараясь тем самым привести ее и в хоть какое-то же более-менее нормальное чувство, как и теплое же русло, уняв пусть даже и внутри, незримо и долго, далеко и глубоко, ее же уже прямо-таки и холодную дрожь, разливаясь внутри почти что и самой магмой. Сжигая же все и вся ей в ней же к чертям, что было до как в геенне огненной и на контрасте же, параллельно с общим отогре-согреванием ее: уничтожая сначала весь озноб и только после него же уже всю боль от него, как и саму же боль: что была до, после и во время. Без него же самого ранее и с ним же сейчас. И когда уже почти подумал, что вот-вот переборщит и испепелит ее вовсе изнутри наружу и пора бы уже обернуться к остальным, чтобы попросить подмоги – почувствовал, как сначала слегка, а затем все сильнее и сильнее начало дрожать пусть и небольшое, но и уже довольно-таки не маленькое при этом же тельце в его руках. Как тут же почти и обняло же его в ответ, прижавшись и вжавшись в него. Пряча руки под его же кожаной курткой, сжимая кисти их в кулаки, уцепившись же пальцами перед этим за его футболку. Почти и карябая ее ими с квадратными ногтями тем самым, готовясь уже и рвать же ее прям на нем со спины. Вместе с тем же, как и намачивая ее же ткань уже и на его груди своими мелкими каплями слез. Не разъедающими ее, но и вновь принявшимися же уже и доедать остававшийся еще до этого свежий воздух вокруг них своей солью. – Те-тя… Хм! Уже готова ей стать?

Хлюпнув лишь и чуть тише же в ответ. Затем снова и снова. Все громче и громче. Надрывая же вновь тем самым свою же уже и так надорванную и еще не зажившую, даже и не начавшую грудную клетку такими же вновь возникшими рыданиями и кашлем, София покачала головой. После чего и вовсе же замотала ей, хрипло смеясь. Под такое же бурчание-мурчание и даже какое-то своеобразное порыкивание от Жени. Что сначала и таким образом только и невольно бился своим же круглым подбородком о ее темную макушку. Почти и прищемляя, закусывая же челюстями свой же язык. А после же и, просто уткнувшись им без отрыва в ее же лоб, губами же и носом зарывшись в ее шевелюру, мерно задышал с уже и прикрытыми сразу просветлевшими своими глазами ее же сладковатыми цветами сирени. С небольшой лишь кислинкой-горечью их листвы со стеблями и сухостью сучьев.

– Давно ты так не плакала, да? Да и вообще же: плакала. Еще и… перед всеми… – и, выдохнув вновь через нос, перед этим же так же глубоко вдохнув, он горестно поджал губы и немного помолчал. Только вслушиваясь в ее быстро-быстро бьющееся сердце, будто уже и не в ее, как должно, а и в его же собственной груди. Где и сейчас как раз таки было так тихо и пусто – без него-ее же, как оказалось, а и не без своего-его. – В кого ты превратилась, а? – И очередной же братский поцелуй тонет в копне ее волос. – В кого она тебя превратила, м? Роза.

– П-прости…

– В себя же и превратила… – и, вздрогнув от повторного, но и чуть громче же обычного ее всхлипа-покашливания, все-таки и прорвавшегося, вырвавшегося из ее груди, как бы она их еще вместе или по раздельности ни подавляла время от времени, наученная уже и недавним как раз таки своим тяжким опытом-разом – как трудно их будет так же после и вообще же остановить, если полностью открыть и раскрыть же им проход из легких, этакой и ее собственной же шкатулки Пандоры, не глуша же их и пусть хоть как-то же, но и все же ведь в себе, он погладил ее по затылку своей правой рукой. Левой же в это самое время не спеша поглаживая ее по спине. И вновь оставил легкий поцелуй в ее волосах и на вновь же так же покрасневшей коже головы. – А ты же все-таки – папина дочка, кнопа! Не мамина опять же и… сын. И да, я помню-знаю, конечно же… только твой выбор… как и какая же все же половина… и из… Но! А как же человечность?.. – Легкое ее подвывание-стенание в этот самый момент на миг сбило его с мысли, как и выбило же из своей колеи, заставив посильнее укутать ее в себя и собой, но и тут же без особых колебаний вновь вернуло к насущному – финишная прямая с ее последними шагами всегда самая сложная, но и только она же точно скажет: стоила ли игра свеч или была лишь отыгрышем забавы ради, отступивши-спасовавшим сразу же лишь в свете лампадки еще только забрезжил подступ. – Научилась же все же делать больно… Очень больно! До и в самое же сердце… Которого у меня-то и не было тогда… и сразу же, знаешь? Зна-ешь! Ты же его сама и нашла… Первоначально же – еще и создав. По своему же все образу и подобию… Воссоздав, да? Да и неважно… Важно же, что… и сама же его сейчас и до конца уничтожила… Тарас Бульба в юбке и… без юбки! Не передав же просто и после себя же, как уже и совершенно ненужное, что так же по ходу уже и было, ведь и ложно еще же на момент, другой… Чтобы только лишь еще… и за ней… и дальше… с их же уже и помощью… Нет. Зачем предавать-то, да? Тем более, что и я-то сам на одной как-то сразу же и после остановился… Но ведь и не в этом была главная причина-причуда… Все же – сама! Еще же ведь и Гоголь… Да и как обычно же: «не мое – значит ничье». А как насчет тогда уж и если: «чье-то – значит не мое»? Если уж решила и решилась поиграть в бога по-своему – доигрывай и доиграй до конца себя же в этом и в первую очередь: «оставь тобою же созданное новому же хозяину его на поруки и отойди, не мешай». Без предшествующих же тому: «принеси, подай… кто сам ко мне подойдет – тот подойдет, а кто не подойдет, тот и… прочего». Я и так уже за сегодня достаточно матерился!

Тут-то дамбу по-настоящему и с одной же из двух сторон прямо-таки и прорвало, что буквально и треснула же по швам, но хоть же и опять же одна, а и не все с той же еще пока натянутой ей же его футболкой, пока ее же саму уже и реально рвало изнутри и она же сама рвалась в реальность наружу с тяжелым дыханием, продолжая же все напитывать и заполнять в ней только-только появившуюся брешь своими же все старыми-новыми всхлипами и слезами, взрыва-подрывая после же еще ее так же и ударами же воздуха от кашля, вызывая тем самым уже и новые трещинки и трещины, начашие уже и постепенно расходиться от нее, как и от самой же девушки так же по нему и устремляясь же еще и в.

– И подумать же только, да… вот он и еще пока лишь смотрит на тебя оттуда… всегда и… ведь видит же… все! Но и вот только… какое это для него… его же и… все… как ты… и будучи же уже здесь… думаешь?

– П-противное от… от всей же этой м-моей никому ненужной жертвенности и… д-добродетели! А не т-твоей и твоего… И п-противно просто и… и еще от м-меня!

– Знаю. А еще же я знаю, что если у него и есть что-то действительно противное, как и кто-то, от кого же так же противно, то и точно же не твое и не ты! А мое же и я… – сокрушенно покачал головой Женя, начав слегка уже и покачиваться сам из стороны в сторону в попытке уж и клин-клином с чуть большей же еще и амплитудой от себя, как и до этого и с собственными же еще хлопками ей, успокоить бьющееся уже и в судорогах худое тельце сестры. – Из-за твоего и тебя же – ему не просто больно! Равно же… и тут… как и из-за моей же все беспомощности-безалаберности в отношении же тебя, как и всего же этого. И да, пусть я и не знал… всего… как, собственно же, и до сих пор же сейчас не знаю… Но! Не освобождает же это меня от ответственности… той же полной или… частичной… чтобы знать же все это и хоть пусть же и по частям. Как это и быть-то, по сути-то, должно… Да? И все же! Да и я же так же ведь еще брат, в конце-то концов! И неважно же уже: какой. Пусть даже и никакой… Должен же был почувствовать! Предположить и… предупредить. Если и не вовсе же приехать раньше-раньше и… остаться. Чуть больше и сам же общаться… Проявлять и сам же так же интерес! Наседать и продавливать… Почти что и… насильно. Назло же все ей и… вопреки же тебе! И пусть же и действовать вам на нервы тем самым просто и… куда больше. А даже и тем более когда была бы и в ответ тишина… Но и не допустить же всего… этого. Не в таком же и масштабе, количестве и качестве… хотя б. Черт! – И вновь, не сдержавшись как в принципе, так и не сдержав же своих собственных слов ранее о конечной для ругани, гневно раздул темные прядки волос девушки своим носом, продолжая дышать в ее макушку. – Я же еще даже и не видел всего… этого. Всего! А мне уже… уже, понимаешь, плохо! Ведь и только же лишь еще услышав об этом в общих чертах от них, как и слыша же еще это и от тебя же так же меж фраз-строк до сих пор, опять же – не обо всем, но и уже ведь хоть что-то, я уже же представил все же это и… довообразил-дофантазировал еще во всех же красках сейчас! И уж что-то и где-где, а вот тут… прям от души, Никитос! – Оторвался же он тут же и так же резко, как и перевел ненадолго тему от головы и самой же сестры, мельком глянув только на названного же собой парня, и тут же вернулся пусть пока лишь и телом с головой обратно. – И хоть и прибить тебя, конечно, как и всех же вас да и меня же самого, чего уж тут уже скрывать мало за молчание и тишину ранее, как и за неосведомленность-незнание, пребывая все в догадках и смотря же так же все еще и с изгнанием же далее… Но! И вот за то, что не знал и не узнал же сам и раньше конец игры с мультиком и кино в деталях… брат, не брат… а еще же и друг и одногруппник… спасибо! Спасибо, что сохранил ее телесную чистоту, не оскверняя собой и… до меня. Как и всех же нас. Мне же это важно! И да, пусть это и пустое, лирика и эстетика… в сравнении же и… с не всем же еще и имеющимся… как и будущим же и… уже всем. Но и конкретно же в этом моменте, сейчас и здесь, с ней – я готов пожертвовать некоторыми фактами.

– За кого ты меня принимал… и принимаешь же до сих пор вообще! – Хмыкнул придирчиво-возмущенно названный, дергая лишь легонько уголками своих губ. Зная же прекрасно, что это не в укор. Как и что никто же его ни в чем сейчас да и вообще же не обвиняет. Но и отчего бы еще при этом и вновь себя же не отстоять? Тем более и под издевательский же все шепот Влада, которому и больше же в этом можно и, как видно же, надо, чем и ему: «Показушная нежная душа, не гунди, а лучше и правда возьми на подольше мои же все тапки и походи в них столько же, сколько и я сам, камешки же только еще и со спины не вытряхивая». Не намекая тут же еще и на все еще не сошедшую к ним Карину, перед которой же он и так же, видите ли, лишь пантуется. И получая же уже на это и тут же удушливой чайной розой в лицо, а и конкретно же в нос – всеми же и ее бутона лепестками. – Да и София сама никогда до этого не давала прямого повода в ней усомниться… Как и в ее же уже отговорках! Ну а я же и не переспрашивал, не лез в ее личное пространство, как и зону же комфорта будучи и сам же не лучше в этом, как и таким же временами неуклюжим и рассеянным. Может, еще, кстати, и поэтому вовремя не распознал сигнал SOS. В остальное же время до – слепо доверяя. Чего не скажешь же, к примеру, о Владе. С его же новым и трезвым взглядом на это вот все… Как и спасибо!

– Главное слово в той твоей фразе, как и правде: слепо. Колет, да? Ко-о-олет… Хреновый ты не писатель! И не только же и потому, что еще и лживый, как и она же не, но и писатель… а что уже из этого хуже, что лучше – как и все же мы… вы там тоже будете, заодно и спросите… а еще и потому, что ни хрена не сконцентрированный на красоте… тела же… чуть больше, чем и души! – Фыркнул-отбил тут же и сам Влад, не заставив же просто ждать долго свою ядреную мяту и пряный шалфей. Вызвав же тем самым еще и общий, но и тихий, исподтишка смех. Не нарушая какую-никакую, а все-таки и семейную идиллию. Буквально же и только-только, на их же собственных глазах вновь восстановленную из пепла и склеенную же клеем ПВА под сотней слоев скотча и тысячью изоленты под девизом: «Что-то неизменно до измен, а что-то вечно до хотя бы уж и вечера». – Не-за-что! Что бы вы делали, если бы я не приехал… и Жека! Да? Мы-то с ним уж суету-порядок здесь наведем…

– Умереть за всех… – продолжил спокойно говорить вновь Женя. Будто как и не заметив, так до сих и не замечая же вмешательства в их мир: «тет-а-тет». Как и София же, что и не пыталась избавиться от своих очередных слез. Лишь продолжая же все больше погружаться, не находясь же еще как в общем, да так и в принципе – куда-то глубже и вновь же от всех. Да и от себя же самой. Только теперь уже и не от него. И только лишь с ним – со своим и таким же еще, как и уже старо-новым. Появившимся же снова, но и будто бы еще впервые обретенным. У его же все костра. В уюте последнего и заботе первого, хоть и одного и того же по факту. Поддерживая его, как и он же сейчас ее, только уже и куда больше же внутренне, отпустив уже окончательно и себя же саму в этом своей сухой травой и ветками сирени, – …но и не от ее руки! Как и не раньше своего-твоего срока… Не раньше и твоего же все конца как ангела! А там и демона… Да и не умереть же вовсе! Ведь и там же – не смерть! Перерождение… И отец! Который обязательно тебя подхватит и…

Не успел он закончить фразу, как в тишине, образовавшейся еще и в момент начала его речи за его же спиной, которую он, конечно же и опять же, еще и поначалу же не заметил и только же сейчас на концах и наконец-то же уже оценил, вдруг раздался гулкий шепот – так ребята громко перешептывались, почти уже и переругиваясь между собой. И можно было бы вполне и ему же уже самому подумать по тому же, что он хоть и немного из пропущенного собой же, но и все-таки же понял, что все дело и в прошлой же еще перестрелке между Никитой и Владом. И что они же еще не разобрались до конца в этом и таким же вот образом еще и продолжают, взяв рассудителем меж собой уже и Егора. Но дело было далеко не в этом – не в них. Как и не в самой же уже их перебранке. А и как раз таки в том, кто уже и сам почти дал о себе и полностью же знать, появившись же пока и вне поля же зрения только двоих и так же подойдя же к ним, вмешавшись таким образом и прервав собой же Женю. И кого же только же потом уже до, и как София же затем, понял, а скорее даже и почуял, последний, зацепив сначала носом, а затем и сразу же заурчавшим желудком запах его жареного попкорна:

– Конечно! Но и только же, когда я же ее сам и к нему же подкину. С вашего же позволения, Евгений…

И тут же поверх головы девушки, как и парня же перед ней, спустившись по его же уже только спине и ровно же между лопаток, легли теплые руки Александра. Прижавшего таким нехилым образом сразу и двоих же зайцев к себе, просто окольцевав их своими же сильными, но и скорее именно крепкими объятиями.

– …Никакого сексуального подтекста! – Добавил тут же он и лишь слегка затем расслабил руки, поняв, что никто вырываться уже не собирается, как и стараясь же еще не раздавить их обоих и не разомкнуться же раньше времени, просто-напросто порвав же еще и себя же самого в них. – Просто не хочу причинить очередную же боль и без того натерпевшемуся всего и сразу еще молодому и не пожившему достаточно организму…

– Там не так все плохо, как кажется на первый взгляд да и не только же снаружи, п-пап… – всхлипнула София, но и не без улыбки на лице, ведь хоть и ощущая как сомкнулись вокруг нее уже и два кольца рук, дышать же при этом стало ни капли не тяжелей, наоборот, будто и в столько же раз легче.

– Ну, при условии, что я до этого самого момента представлял не тебя, а и как раз таки и оболочку, натянутую на кости… И Женя же, вестимо, тоже нечто подобное… Судя и по его же сейчас распахнутым и уставленным на меня глазам… – и, поймав же в свою смурную серость расширенные зеленые зеницы, оторвавшиеся на секунду от макушки девушки, а теперь уже полностью обращенные к нему вместе же и с приподнятой головой, кивнул как себе, так и ему. – Мы солидарны! И, возможно, действительно не все так плохо, раз и ты еще не кричишь от боли… Или я просто так слабенько сжимаю? – И тут же исправился, но и надавив же на Женю, а тот уже и, в свою очередь, как раз на нее, услышав наконец и лишь сейчас сдавленное мычание почти и расплющенной между ними девушки, с почти что и полностью же отсутствующим кислородом в легких. – За подобное не поведение что ранее, что и сейчас, явно же и недостойное такой юной леди, как ты, негоже между прочим и потерпеть хоть раз… правильно и нормально! Пока и я же тут немного еще и от себя признаюсь, раз и Егора уж вскрыли, как и каждого же из вас здесь собравшихся по чуть-чуть, что видел то, о чем вы так или иначе здесь говорили без меня и до. Но и после же все Влада, только и заслышавшего это на первых своих да как и в принципе же порах и не только же когда нагрянул чуть ранее же меня и к вам же уже все в гости… Когда поднимал же тебя по лестнице… после твоего же грандиозного падения с нее. Не по своей воле! Естественно… Что же еще пока по итогам? По большей же части, как и все уже наверняка это поняли и приняли – поэтому Женя сейчас здесь, с нами и… останется пока! Сорвался же еще буквально… Молодец! Как и ты, малышка Софи, что и даже уже и не удивляешься, как и не брыкаешься, отстаивая вновь свою же правду-ложь и нашу же ложь-правду, и наоборот-обратно, удивляя же как раз таки и этим самых только нас же самих… – и, ослабив еще нажатие и сжатие же рук, расплылся в широкой улыбке, продемонстрировав всем остальным излюбленные Софией ямочки. Что она могла сейчас только лишь вспомнить и вообразить, не видя. И заняв место Жени на ее макушке, пока и тот ненадолго отстранился аки же и дятел Вуди пару раз приложился своим широким подбородком к ее же маковке. – Колись уже сейчас и здесь, при всех – не иначе же, что и что-то же придумываешь опять в себе и на наши же все головы внешне. Метаться уже поздно, София! Прошлое настоящее мы уже с тобой же доказали. Осталось настоящее будущее и будущее прошлое… чекнуть. Выбирай: ты с нами уже сама или еще заставить?

– К-конечно сама и с в-вами!.. – Кивнула брюнетка, прикусывая тут же щеки и язык изнутри, чуть было не выдав следом: «А на сколько уже доказали и… дальше еще собираетесь?». И пока совсем уж тут не раскраснелась от стыда и смущения, что и чуть вновь же не обманулась на счет Розы, вовремя передумав и одумавши, так еще же и оттого, что и все же они теперь ждут практических фактов-подтверждений и никак иначе от нее решилась еще немного хоть побыть в своей старой и доброй детской стороне неведения, так сказать и окончательно же попрощаться-распрощаться и перед тем же уж как и полностью же войти и уйти в этот их взрослый, новый и злой мир «брод-сброд». И, дождавшись момента, когда Александр наконец отнимет свою голову от ее и чуть отодвинется, как сделал это сам Женя чуть ранее, подняв тем самым еще и свои руки на его плечи, привстала на носочки и взглянула своими слегка мутными и вновь покрасневшими карими глазами из-за спины последнего и над его правым плечом как из своего пока пусть и временного, но и укрытия в сторону других трех парней за ним и уже вместе стоящих у машины Егора. И, пробежавшись затем ими по всем ним, остановилась на Владе и весьма же не случайно. Ведь и он не как будто бы и сам же ждал от нее этого шага так же невзначай и словно бы вообще не замечая ее настырности, как и резвости-резкости ее сирени в своем собственном же носу, поставил на крышу машины именно свою левую руку с закатанным до локтя рукавом накинутой лишь поверх своей же рубашки, достаточно круто ее же при этом к ней еще и развернув. Продемонстрировав тем самым и открыто часть своего же рукава ей из толстого сука дерева с тонкими ответвлениями. Одна из веток которого будто бы несла, но в то же время и сама же обращалась в черную змею. Продолжая же еще при этом и как никогда же почти неприхотливо-непринужденно разговор с Егором же. Почти, не считая и его же собственной улыбка сейчас – все-таки и приобретшей, пусть и почти совсем незаметно очертания хитрой ухмылки. Можно же еще сказать, что и зачинающегося оскала. Поднявшегося же еще и тут же на кулак, которым он так же будто бы случайно, захотев этого именно сейчас, здесь и при ней подпер свою же нахальную морду, демонстрируя тем самым уже и кисть со змеей же ей и полностью, во всей ее красе. Придержав же только еще немного ее своей же правой кистью за запястье, скрыв его же тем самым от нее. Но и ей же сейчас это было совершенно неважно, как и то, что и вновь для нее это было сделано сейчас и лучшей же видимости или нет. Важно же было то, что и при первой же их с ним встрече она видела лишь переднюю ее часть и так же только лишь частью из-под рукава толстовки – именно же случайно и просто выцепив, не как и сейчас же. И, тут же окончательно стушевавшись под этим же уже явным не намеком, она вновь сжала рукава своей рубашки в кулаки, натянув их как и прежде до кончиков пальцев и опустилась на полную стопу – попрощалась, называется. А ведь еще и выбрала: без заставления и их. Без выбора же опять, видать! Только же лишь пока и на подкорке еще понимая, что так с ней и надо, ведь и долгие проводы – лишние слезы. Так еще и такие же никому уже на самом-то деле и ненужные попытки еще немного соврать себе и им. Зачем?

– На сегодня хватит! – Кивнул головой Женя и чуть сильнее сжал в своих руках Софию, восприняв ее этакое и кручение в его руках как желание быть только и еще ближе. А не дальше и вообще же от всех, как и разумной же части себя, еще ненадолго спрятавшись. Но и несмотря же на это и не воспротивилась же. Наоборот, поняла и приняла уже это как и правильное же сейчас. Хоть и все еще отказываясь видеть в этом свои первые шаги к взрослению. – Все же всего хорошего… как и плохого… понемногу!

– И слава богу-дьяволу! – Воспел верху и низу одновременно Влад, скатывая тут же рукава своей рубашки обратно и фиксируя же их у кистей небольшими такими же светло-коричневыми пуговицами. Затем потянулся так же, как и брюнетка же сама чуть ранее и тут же опустился обратно. И хоть вроде бы уже и чисто же для того, чтобы только и размять затекшие в долгом стоячем положении мышцы. Но и тут же вновь почти – по крайне мере и очередное же его легкое подмигивание ей ее же стороной не обошло.

– Можно к вам? – Все-таки сошла и подошла к этой куче-мале и сборной же солянке-винегрету Карина, когда и вроде бы все и все уже поутихли. И даже зеваки со стороны начали расходиться, поняв, что мяса-то как раз и не будет. Как и, собственно же, крови. Но и никто ж не обещал, поэтому. Да и в конце-то концов и в некоторых случаях, как и сейчас же, к примеру, хлеб и зрелище обозначают именно и себя же самих. Без добавления ГМО. А там и не и человечины. Только: соль, травы, костер, парное молоко с жареной кукурузой и сирень с сахаром. Что и вполне мог уже начать соперничать с собратом же по несчастью и одному же названию: «белая смерть». – Не помешаю?

– О, какие нелюди! Наконец-то ты к нам снизошла, стесняшка… Знакомься теперь с нами и ты же с ним лично! – Притянул к себе не особо-то и сопротивляющуюся, а даже и вполне с охотой обнимающую его в ответ девушку Александр. Окончательно отпустив Женю и отступив же от Софии, хоть и не так далеко же при этом, продолжая держать всех и вся как и всегда у себя и подле. И повернул же ее еще так, чтобы в поле ее и его же зрения попали все. В том числе и сам же Влад, ради которого в его же пока только голове все это представление-знакомство и зачиналось, ведь еще и с таким недобрым акцентом на последнем-то слове. – Это Влад! Мой второй и средний сын. Их же всех еще и брат. Как и друг, так или иначе… – и тут же переключился на названного, уже метаясь от него к Карине. – Влад, а это Карина – девушка Никиты. И подруга уже для всех. Я так думаю и… считаю! Да и теперь-то уже точно всех… И все же наконец-то познакомились друг с другом… не на словах-теории! Молодец какой и я тоже, да? Так держать, Александр!

– Молодец-то молодец… Да. Но и сейчас! Ксан… Ведь и ладно они еще и… все… но ты-то… ты как недоглядел? – Усмехнулся Женя чуть печально и, как Влад же еще сам до этого уголками вниз, вернувшись еще немного, ненадолго и только лишь с ним сейчас к отброшенной собой же ранее теме. Чтоб уже и с ним его же все итоги подвести на момент. Но и вновь же был перебит все тем же Владом, которого, как видно уже и дьявола, никак нельзя было тоже теперь упоминать: ни на словах, ни в мыслях, ни в сравнении, ведь и он же появится, пусть и как ни посмотри в положительном ключе-отличие все от того же бога, но и не без отсебятины же и в виде Битлджуса из табакерки, не меньше, так еще и вместе же с остальными, вступившими тут же и за его же все спиной в новую перепалку, хоть уже и сообща и если это, конечно, таковым и можно было еще назвать при условии общности и за Влада же и Егора против же, неожиданно, Никиты, скорее же как раз таки и обозвать: «Слезь с капота! Не издевайся хоть над этой красотой и произведением-творением авто-икусства, не ценитель прекрасного… тела, а только лишь души. Так хочешь провалиться и прямо заценить изнутри, как и Жека… по внутренностям пройтись?». «Это твой фетиш – машины, а не его! Да, Егор?». «Подзатыльник». «Ай!». «Я же сказал: слезь. Не послушал – получил». «А, то есть я виноват, что ты меня ударил?». «Нет, ты виноват в том, что не послушался и остался сидеть. А я же, да, что ударил. Но и каждый же из нас при этом остался при своем, сбалансировав же и уравновесив, стабилизировав атмосферу вокруг… своей же болью: я – моральной, ты – физической. И… не за что, Егор». «Так и выглядит романтизация…». «Нет, так выглядит: реализм и фатум. Да и если он об этом не говорит – это не значит, что этого нет, как и что его же это самого никак не интересует и не волнует… Ты его вообще слышал до этого хоть раз или все слушал? Нет-да? Ну тогда начни же и здесь уже смотреть и видеть, как он продолжает следить за твоими передвижениями по его же машине, чтобы ты только не поцарапал ее, если уж и не загрязнил». «Спелись, блин! И давно?». «Да недавно…». «Ага. В прошлом или позапрошлом веке…». «А может, и поза-поза-прошлом… Да и какая разница, если все это время – душа в душу?». «Пока кто-то и кого-то не задушит». «Большая разница! Ведь и даже в этом: похожи в разнице и в разницах – одно». И, качнув головой, поняв, что мужчина сейчас явно не настроен говорить, а только лишь следить и за все теми же, следом глянул на шатенку, что все еще пребывала в его руках. – Ну а ты, Карин? Захотела позвонить – позвонила. Нечего же вообще у нее разрешения спрашивать, еще чего! Ведь и всегда ответом будет один отказ вида: сами с усами. А у тебя же и так же должна быть лишь своя голова на плечах и…

– …такая же камера в сумке! – Покивала в такт ему головой Карина и вымученно-небрежно прикусила свою нижнюю губу. – Помню. Да. Я… Прости, но…

– Когда я только же еще собирался брать к себе трех парней… – взял тут же слово Александр, решив помочь и дать время подобрать свои стушевавшейся и сжавшейся, вжавшейся чуть больше и тем самым же в него самого девушке, выйдя на подмогу и параллельно еще вернув же свой огонь себе и на себя же с нее. Успокаивая так же и тем же самым ее пока еще и внутренний штиль, но и вот-вот же готовый прорваться наружу и стать почти что смерчем, сносящим все и все на своем пути: не только собой как и самим же потоком воздуха-ветра, но и фейерверком глазури, кондитерской посыпки и сахарных леденцов в нем. – Мальчишек же еще, да… И на тот момент! Трех детей… Я, конечно же, мог и ожидал всего… да и был же готов… пусть и не ко всему же, но и к чему-то же из того… Но и точно же не того и не к тому, что промах окажется с четвертой и… девчонкой! И в самой же этой девчонке… Но и что уж теперь там и греха-то таить – не уследил, да! Не приноровился… Не успел и переключиться! Что уж говорить и за то так же теперь, что она и сама не так часто последнее время к нам заходила, чтобы…

И, оборвав сам же себя и свою же фразу в секунду, повис над девушкой, не находясь же опять же и достаточно для этого рядом при этом, не хуже и той же самой паузы параллельно – хорошим таким жаром и солнечным же зноем в зените. Так же и тут же подвешивая и уже их общее состояние не стояния на момент же в еще большем напряжении, на манер же пока и некого же еще предупреждения: «Еще чуть-чуть – и будет взрыв. Еще же одно лишнее слово, а там и такая же лишь мысль – и полыхнет все».

– Я даже голову поднимать не буду! – Прогундела куда-то в грудную клетку Жени София, вжав голову вместе с шеей в свои же плечи и жмурясь же еще при этом наравне до цветных кругов перед глазами. Будто и так можно было сейчас уже точно проснуться и избавиться от этого всего кошмара, нависшего же пусть и вновь, но и уже так же ведь буквально и в одном, главном по значимости и порядку одновременно лице, так еще и здесь, над ней и при всех. Но нет, это была же вновь реальность. Которой и совершенно ведь неважно, что в ней она так и не проснулась же еще до конца, не отойдя же еще так же от прошлого и не разлепив все те же глаза. – Но и все-таки еще поимею немного наглости и попрошу: «без лишней дырки в голове, пожалуйста». Тут… в ней и мне… и с имеющимся количеством их нормально! Пусть и при нечетном же качестве… И все же!

– Действительно, наглость! – Хмыкнул незамедлительно-назидательно русоволосый и, подтолкнув себя вновь, как и Карину же к Софии, водрузил на ее шею свою свободную сейчас от ее же подруги правую руку. Не сжимая. И не пока. Просто придерживая. Одновременно же еще, и чуть отведя же ее к себе влево, не выводя и уже пока из рук брата, удерживая на месте перед ними же уже всеми. Чтоб даже и не думала еще и уходить в себя, убегая вновь же и от них, еще и повадившись же ранее делать это и с самим же Женей на его же буквально пусть и внутренних еще тогда собственных глазах. Но и здесь и сейчас же уже внешне – по всем же фронтам. Вот поэтому-то, собственно, немного и отвел ее, как и третировал его самого своим же серьезным серым боковым взглядом по правую от себя же сторону, не имея же возможности уже и вновь же пока так же и его же еще обхватить, только и с ним же теперь и сжав для своего же и уже порядку. – Но… так и быть, придумаем что-то другое! С фантазией и воображением подойдем… Потянем, так сказать, и свое же удовольствие, наслаждаясь этим!

– Садюги! – Надулась брюнетка. Но и улыбки все же не сдержала. Как и все же вокруг нее.

– От садюги слышим! – Донеслось тут же и со всех от нее же сторон. И накаленная до этого обстановка вмиг разорвалась общими всполохами энергий с громогласным смехом. После чего слово снова взял мужчина. – Ладно, поехали! Нам всем, а уж и тем более остальным, так еще и не разошедшимся окончательно уже и так хватило… и того… что мы тут с вами же рассказали и показали. А с оставшимся… и непосредственно же лично… мы дома додумаем и доразберемся! Иначе ведь… и с перебором уже будет.

– Прости… – еще раз, но и чуть более твердо, чем и сконфуженно-повинно и в прошлый же раз обратилась вновь к Жене Карина. Вернув право голоса себе же и уже после самого Александра, как и взгляд же уже свой и от него же, переведя тут же его и на парня. Который сделал то же самое и почти тут же – от мужчины же и к ней. Следя теперь за тем, как она перебирает пальцами между собой, пуская параллельно по воздуху свои же уже и легкие, почти что и совершенно же невидимые даже ему нити штиля. Освежая и бодря тем самым не только себя, как и настраивая на нужный лад, но и выравнивая общий фон. Даруя каждому и со своего же не барского плеча будто бы и по отдельному баллону с кислородом. – Вы же просто мне до сих пор оба дороги! Настолько, что… и изменить ей… а там предать тебя да и нашу с тобой какую-никакую за все же это довольно и непродолжительное время, но и все-таки же дружбу… это значило бы изменить и предать себя! А я же не хотела этого. Как и не хотела, чтобы она еще и от меня закрылась… И от меня же ушла! В себя или… в принципе. И поэтому-то мне и было проще до сегодняшнего момента оставаться одной… но и тут же ведь той, к кому она еще могла прийти и кому так же могла что-то и рассказать, где-то и показать… Молчание же для всех и всем же при этом об этом – было сравнительно небольшой ценой и платой за это. Пусть и чтобы только не быть еще одной отверженной и… в вашей же касте. Зато и все-таки же имея возможность узнать пусть даже и самое просто-тупое из разряда: как и что, есть ли еще она, но и от нее же самой. Из первоисточника!

– Бли-и-ин! – Протянул Влад и вдруг как-то по-новому, широко и открыто взглянул на шатенку перед собой, взрываясь тут же и у всех на кончиках языков своей мятной бомбочкой. – Так ты и есть та самая Карина, что ночами нашей-то Софье написывает, да? Да-а-а… То есть, ай-яй-яй! Ночью спать надо, малышка, а не играть в игру: «Сам не сплю – бужу другого». Умереть можно и более гуманным способом, поверь мне… Да и тем более – тебе же еще рано: как думать, так и действовать же в этом самом направлении!

– Да-а-а, Владик… – усмехнулся Никита, все-таки спустившись с капота. Не имея возможности и дальше молчать – лишь и из желания тихо и мирно, спокойно сидеть на нем так же и в дальнейшем. На что прямо-таки и указал, если и не сказал же еще и так же глазами сам им названный, бросив на него свой ярко-янтарный взгляд, сузившийся тут же и после того, как и сам же шатен, опершись на машину же спиной, проиграв в этот раз, может, и в битве, но и не в следующей жа за ней войне, глянул спокойно на него над своим же правым плечом, так и читая же меж черных ресниц его одну на двоих приписку: «Быстрой смерти ищешь – не на того смотришь буквально, неангелы ведь тоже бывают теми еще аморальными». – С добрым утром! А точнее уже днем… и не. Ты как всегда вовремя… и весьма же внимателен. Но и не боись, никакая твоя игра другой и чужой не станет! Как говорится же: «мазохист в семье должен быть только один».

– А разве там было сказано не про идиота? – Изогнул свою правую бровь Егор, поджав-прищурим тут же и левую вместе с глазом и хитро усмехнулся.

– И про него – тоже! Но и что же в конце концов мешает совместить в очередной же раз и в себе же приятное с полезным, будучи и так постоянно два в одном, так еще же теперь и с кондиционером?

– И не поспоришь… – угукнул невпопад рыжий, продолжая все сверлить, а даже уже можно сказать, что и наконец высверлив, начал проявлять Карину своими слегка уже и потемневшими сразу янтарными глазами насквозь. И только же с их общим смехом, врезавшимся прямо-таки и в его мозг, ворвавшись с двух концов через уши же наконец очнулся и встрепенулся. Врываясь уже и сам в обонятельные каналы и их же самих своей ударной волной шалфея. – Эй! Не, ну а мало ли Карин вокруг… Откуда ж я сразу и знал, что Земля насто-о-олько круглая и мы вот так вот со всеми же вместе действительно здесь… и в этот же час… увидимся! Сплетясь тут же в паутину, а после – и в клубок…

– Скорее – квадратная и за углом встретимся! – Вступил все же к ним в дебаты Женя и вытянул ненадолго свою правую руку, левую же оставив еще при Софии, вперед и к Никите с Егором под заливистый же вновь их смех, тут же получая от них почти что и одновременно десять.

– Не поняла… – вдруг опомнилась Карина и, нахмурившись, отвернулась от них к Софии, цедя теперь взглядом своих серо-зеленых глаз ее спокойный левый карий. И только хотела уже применительно и не примирительно наступить буквально уже на нее, чтобы уже и ее с собой вместе вразумить и вывести из транса, так и не достучавшись же и не дотянувшись до нее еще параллельно и внутренне своим же жженым, почти уже и подгоревшим сахаром, как та и сама же очнулась и отошла на шаг вперед от нее и Жени, как и Александра, не теряя же при этом и до сих пор на себе рук последних, но и продолжив же говорить за ней и нее, только и теперь уже обращаясь вся именно и к двум же парням из трех перед собой – непосредственно и преимущественно Владу и Егору, хоть и все же еще по очереди и не только же и потому, что практически невозможно было смотреть сразу и на двоих, да как и на одного-то, собственно же, и в глаза – в оба же глаза, что она все-таки же и старалась несмотря ни на что, учась же еще и от начала же самого просто, как и выдерживать больше и дольше, чем обычно, делать, но еще и потому, что они вновь рассредоточились и стояли сейчас почти так же, как и сидели же до этого в машине, а там и только же лишь еще сюда ехали и где Никита все-таки протиснулся меж передних сидений, пусть и явно же под конец переборщив: не став сначала елочкой, а сразу же фигуркой. – А откуда т… вы… точно… вы же еще… и ко всему же тому… сегодня ночью оба были у меня в комнате! Прочли и сообщение… Да и медведя… медведя ведь тоже вы забрали! Что еще? Да и зачем?..

– Фигурку дельфина с бассейном моей крови с камина. Поиграть-понюхать и разбить. Соответственно! – Отрапортовал Влад и пожал плечами, небрежно еще и фыркнув на собранные собой же и на себе все взгляды разом: от ошеломленного до ошалелого. И это ведь только вилка и как раз таки сейчас для мяса – Софии и Карины. И лишь немного еще и в виде ручки чуть подальше и тут же меж них – Жени. Где хоть и остальные это уже знали, так еще же и большинством из них видели, но и так же при этом были не в меньшем ступоре-шоке от его же правды-матки длиной в миг сейчас и здесь. – А что? У всех свои недостатки: со своими же сходствами и различиями. Например, я тоже люблю игрушки, как Роза. Но и не тоже – люблю их любить. Во всех же и ее смыслах!

– Красава, брат! – Подскочил так же во всех же, но уже и своих смыслах Никита и вернул ему подзатыльник со своей уже и правой руки, когда же Влад сам и ранее всучил его ему же с левой, теперь уже и точно, так еще и от себя же и на практике, не в теории и мыслях вновь от Влада же – для симметрии. – В гостиной не успел, но и ждал же еще, видишь, не зря – еще и вдвойне теперь приятно стало! Ну а ты же сегодня еще и сам же словишь огонь так же себе и собой же, принимая свою же гранату обратно, фашист уже и ты проклятый! Ночью… В своей уже комнате… И от нее же… Так еще же и со спины! А мы и все уже на это посмотрим… Теперь и от меня: «не за что, Егор»!

– Отомстил, да? – Потер голову своей же уже и правой рукой рыжий, левой же параллельно еще и растрепав короткие пряди всей пятерней. В конце же еще чуть оттянув их у корней, чтобы вновь распределив, уравновесить боль. – А как же и вновь твой Егор, м? А Ксан? Последний из которых и последним же изначально все это нам и разрешил!

– Вновь… и первее всех же нас… нас же сдал, сын мой? Никого не забыл? – Сузил свои серые глаза мужчина, глядя на вновь легко пожимающего плечами парня. Но и стараясь же сейчас и таким вот образом только и как раз таки не смотреть в прожигающие теперь его самого карие глаза, повернувшиеся вмиг к нему же и над левым плечом Софии же. На какую-то секунду даже вдруг и ставшие почти что бордовыми, будто и от крови. А в луче солнца и при собственной же еще и темноте, так еще и вполоборота – бликнув и тем же ее сиреневым. Вместо и обычного зеленого как у кошек да и той же ночью все. Сгустившей как-то резко теперь уже и над ним самим в ответ свой же озоновый слой, не иначе как и под самое что ни на есть штормовое предупреждение. – Молодец! Возьми с полки пирожок… полки кладовой, в которой я тебя по приходе домой запру и не открою! Как минимум же – до твоего следующего и как никогда же теперь близкого отъезда… А и как максимум – вообще! Я разрешил… наб-лю-дать. Следить… А не воровать!

– Но ведь и на пользу же… Во благо! – Хмыкнул Влад. И, тут же поймав взгляд Софии вновь на себе, ответил ей с тем же ее напором, но и своих уже потемневших, почти и покоричневевших глаз. – Или что, скажешь, что сама бы все дала и отдала, как и ранее же, и так же нам сказала и рассказала? Без этого бы всего! Серьезно?

– Нет, но… ты… вы бы могли хотя бы перед этим и меня же саму спросить, попросить об этом и… всем… – тихо уже ответила ему на этот же его к ней прямо-таки и выпад она, стушевавшись сразу же под последовавшей же за ним от него уже и остывающей внимательностью к ее изначальной и если еще и неличной, то и неконфликтности же вовсе и скрестив руки под грудью, опустила тут же и взгляд в землю.

– А откуда мы бы это узнали и знали же затем, что и действительно стоит? – Встрял в их недоперепалку-перебранку Егор, ударив по обоим и без разбора своим солено-пенным морским потоком, все-таки и вняв одному из неправил-примеров и до этого самого Александра. Но и так же ведь все не прибивая-отбирая, а скорее и выбивая весь недружественный пыл тем самым. Угоманивая и приглушая эмоции, коих было и так ведь и без них предостаточно и раззадоривая и зажигая разум наоборот.

– Егор заслужил теории – за свою моральность и химию… А ты же – практики! За свою же все физику и… всю. Равновесие же, брат… Баланс! – Показал руками в воздухе чаши весов Никита и не спеша двинулся к Карине, чтоб увести ее от уже и так и без нее, как и без него же намеченной точки взрыва меж уже и четырех огней-парней и мужчины.

– Ой, как удобно! – Скривился рыжий и сплюнул своей же лавандовой горечью куда-то и себе же все под ноги.

– Ага! Неожиданно и приятно… – пропел ему же в тон младший. И, вновь облокотившись на капот, прижал к себе и перед собой же шатенку. Накинув и тут же буквально укутав ее в свое же легкое серое пальто. И уложил затем ей свои же скрещенные кисти рук на живот. Перед этим – переняв в них еще и ее рюкзак.

– Вернулись к началу, да? – Подошел вновь к своей сестре Женя. Но и лишь теперь не обнимая. А все так же и придерживая левой рукой за талию. Правой же ненадолго и легко приподнимая опущенную ее голову за подбородок на уровень своих же просветлевших болотных глаз. – С чего начали – к тому и пришли? А и точнее – вновь же и ушли. От всех… – и глянул быстро на мужчину, после чего и на парней, говоря же еще и так тем самым, что и их это тоже сейчас касается – и не в разрезе же уже и именно его.

– Как начали – так и закончили… – покачал головой Александр и провел бездумно своей правой рукой по своим же русым волосам, левой же, наоборот, задумчиво и в это же самое время потирая свой широкий подбородок, тут же еще и являя же собой борьбу головы с сердцем, как и молчания с тишиной, где вроде бы все и одно и то же и то и другое, но и все же – в тишине ведь все еще можно говорить, пусть и шепотом. – Хотели же и сами, как ты уже и знаешь, найти то, чем Роза себя в Софии подтирает… – и тут же глянул мельком на последнюю им названную, про себя же еще и уже отмечая, как та тоже скосила на него свой уже и куда спокойный, в сравнении же и с прошлым, взгляд, смотря же вновь и поверх своего же левого плеча, так еще и навострила уши. Слегка же лишь и поначалу только напрягшись и вздрогнув, но и сразу же почти что отпустив это, как и себя, расслабившись, и пусть же пока и не во всем, как и не совсем и всеми же, но и установив таки контакт и восстановив же так же почти что кредит доверия и к нему тоже. Раскрыв следом же и только лишь недавно подозревающую все и всех сирень, что так и корпела в ее душе до этого самого момента, будто и что-то, а точнее уже и кого-то еще выжидая, и наконец дала о себе знать. Дав ему же тем самым еще и свой сиреневый свет. – Нашли медведя! А в нем… что-то, что только лишь пока и, возможно же еще, категорически приветствует нас из прошлого. И что есть еще где-то же и в их-твоем бывшем доме… Потому что… и по крайней мере… присутствовало внутри самой же Софии… некоторое время назад. Уже и не как сам наполнитель этой самой же игрушки! Что подтвердил как минимум же и Егор… Ну а перед этим еще и натолкнул на это же самое Влад, со слов же все самой Розы. На нечто подсыпанное еще же во что-то: в ее еду и/или питье. После чего еще находящееся в ее крови вместе с темной энергией Розы же… какое-то время. С ночи же и на утро, вместе или нет с медведем же – ее обнуляя. А вот полностью или частично – еще стоит узнать. Как и все же еще раз проверить – благо и уже без крови самого Влада. Но и что точно и так же уже – обнуляя ее вместе со снами!

– Частично… – сипло выдохнула София. Уже и не обращая особого внимания на повествование о ней и при ней же в третьем лице. Как и не спрашивая же без риторики. Да и вообще же стараясь уже не задавать каких-либо – лишних вопросов. Ведь и без того, и так уже и сама отвечая параллельно тем самым на них. А и только же лишь благодаря и таким же еще образом их за то, что не отстраняют и не поступают, как она же с ними и ранее, решая все за них и себя. А ведь стоило бы. Ведь и так же все заслужила! Но и кто же из них соберется и будет отвечать злом на зло? Уж точно же не те, кто и ее же сами учили и учат же до сих пор обратному – в отношении же и себя. Ну и раз еще, как обычно же, все нет, а на него и такой же ответ – суда, а и тем более ее тоже нет. Решила уже хотя бы наконец и сама им немного помочь продвинуться во всем-не-всем же этом. Начав же так же все с себя и вскрываться же постепенно сама. Чтобы уже так же и другие за ней подтянулись, дособрав этот пазл уже до конца. И, глянув мельком на Карину как и на свой же собственный второй оплот после зеркала и не имея же последний в доступности пока, не без улыбки, конечно, на нее, него и эту же их мини-идиллию прямо у нее и них под носом, перевела уже куда более собранный, но и в то же время еще и заразно-извиняющийся взгляд на Женю. Держась из последних сил, чтобы по наитию и не провести своей правой рукой по своей же левой, а там и по боку и самой ноге. А он же ей на это и в ответ, поджав губы, сдержанно, но и в то же время подбадривающе кивнул. Ведь, да, действительно трудно. И ему. Так же и неприятно. Больно и обидно. Все: да. Но и это уже есть. И никуда уже от этого не деться, не убежать. Чего уж там – понимать и принимать как должное. Надо бороться! Брать себя в руки и побеждать. И начав, как обычно и она же сама сейчас с ним, но только уже и на свой же лад с малого – хотя бы и ее сейчас выслушать. Услышать. Оценив же тем самым чуть ли и не первый ее собственный такой порыв и в его же все сторону. Какой и каким бы он по итогу ни был. – И кошмары! Не сны. Собственно… – и, горько усмехнувшись, как и так же резко потерев свои глаза руками в попытке согнать с век сухой песок, но и будто бы тут же горячие частички пепла, она подтерла еще и уголки их от таких же уже и застывших слез. И вновь взглянула нормально, но уже и перед собой – на все тех же и парней, – …по ним я вас двоих пусть не сразу и не точно, но определила! Энергии же ваши вас же самих вначале и опередили… Как перед этим еще… и до моего же все спуска… тебя самого еще и одного, Влад. Было трудно, но… она почти что и смогла же тебя выветрить! Правда, теперь уже и не знаю: тебя самого, энергию или все же металл, так и не попавший в мой организм-провокатор. В любом же случае – во благо! А потом уже – и самого Александра…

– Прости… – сцепил-стиснул зубы Влад и сдавленно прошипел сквозь них, поджав ими перед этим еще и свой же язык, будто и ударившись им обо что-то до. «О совесть же свою и так же еще и неожиданно, как пример»: подсказала же ему и сама совесть. После чего же и он тут же попытался собраться, мобилизоваться, как и подняться хоть немного в ее же собственных сейчас и как ни с кем же в разговоре еще ранее удрученных глазах, пусть и с небольшого же все, но и своего уже фундамента лжи. Но и опять же ведь: во благо. Чтоб и еще хуже не сделать. Так еще же и она сама так же периодически и до сих пор же делает, будто и ему же самому и одному назло: в отместку. – Если бы я только знал…

– …поступил бы точно так же. И еще раз затем! – Склонила голову к своему левому плечу София и поджала губы, сдерживая изо всех сил таким образом свою же широкую улыбку. Не столько и зная еще, сколько и буквально же уже и чувствуя, что уж и кто-кто, а он-то точно извиняется сейчас и перед ней, не собираясь изменяться и менять. А даже если б и мог, по-настоящему и не для того чтобы только и приложить ее же саму к себе же, как и ее же саму к ней же самой так лицом к лицу, не стал бы. К чему-кому?

– Определенно… – и, чуть расширив свои янтарные глаза в смеси удивления с изумлением, он пару раз словил воздух таким же распахнутым ртом и в голос рассмеялся. – Ты странная, знаешь?

– Знаю… – улыбнулась широко и просто ему же в ответ брюнетка и слегка размяла шею, как и спину, слегка похрустев позвонками. – Как и то, что это, ты, не причина. И не следствие и не связь… Не единственный, во всяком же случае! Да и вряд ли же еще был и в первых трех, а там и пяти пунктах ее списка: «Неудовольствия проживания со мной». Но и точно же и уже уверенно шел сразу же после: меня, Жени, отца, работы и… задания.

– Которое, конечно же, осталось за… тобой! – Гордо произнес рыжий, лишь мельком еще глянув на свое же левое запястье, правильно перепроверяя, как и Александр же чуть ранее и в их же все гостиной, и тут же еще и кивнул себе, будто и между делом. Пока сама же София вспоминала и искренне недоумевала: «что же он там такое видел, так еще и перед этим же, получается, и все же от нее же самой скрывал и прятал?». Будучи без возможности самой и сейчас это разглядеть, а и тем более даже просто увидеть на том же все расстоянии, на котором от него была. – Мой ж ты… ангелок. Выходи за меня!

– А знаешь, что в игрушке? – Спросил, вмешавшись к ним, Егор, тут же перехватывая и пока еще на горячем ее же уже и совсем не интересующийся, а сбитый вмиг и с толку взгляд, впервые благодаря Влада за его же прямо-таки и генетический идиотизм, вращающий его же собственные слова и фразы время от времени не хуже Дамблдора с его: «Конечно, это все происходит у тебя в голове, но почему это не может быть правдой» и Люцифера, способного так же легко ввернуть «обезьянью жопку» в любое место и время своего же предложения в качестве кодового-красного слова для его же детектива в одном поистине небесно-адском флаконе – нем же самом, а потом и из него же, продолжая так же вращать и выворачивать, но уже и остальных как и тут же самими бензопилами. Хотя и изначально же все же планировал прибить: не за словесные, так и за прямые к ней подкаты. Но и так как они вытекли вновь один из другого и не из самого же Влада, хотя и стоило бы, но и не тем же самым и из того, чем он как раз таки и подкатывал, ведь он их и сам уже чуть ли и прямо до конца не спалил, до этого же так и не переигрывая, и он же все сам еще тут же и поправил, все же смилостивился. О чем, конечно же, не сказали его собственные вещи и аксессуары, которые стоило ему только облокотиться на левое же и со своей все стороны крыло своей же машины и скрестить руки же на груди тут же сбили весь прицел ее взгляда на себя: на звякнувший металлический замок его черной кожаной куртки и браслет все с теми же его-их бусинами и крыльями, что и в моменте же сцепившись между собой, разошлись же тут же и под его же все синим взглядом по углам, продолжая мерно, а главное что и мирно покачиваться из стороны в сторону и веселить же и дальше самого уже и Влада одним же и вновь же на двоих, но уже и куда более приятным его сердцу символизмом. – Хотя бы… примерно.

– Розы…

И будто пушечный выстрел на весь двор и, продолжая удаляться дальше за счет такого же эхо, разнесся общий мужской тяжелый выдох пятерки рядом с ней. Почти что и полурык-полустон. Сопровождаемый сбитыми и гулкими ударами сердца каждого из. Но и тут же общими же усилиями приведенные – в один ритм и такт.

– …так, во всяком случае, он…а сказал…а… Да! – Все-таки про и договорила пусть и с небольшими запинками в процессе София, еще не отойдя до конца от выверта Влада. На который и так легко и просто поддалась, как и Женя же на него и еще же двоих чуть ранее. Но и так же ничего ему из него и до не забыла, лишь отложила на время. Чтобы после и лишь с собой об этом и это еще немного подумать и обдумать. Да вот и только слишком рано начала, вдруг и зря же подумав, что ее и так же все отпустят. Как и все же наконец отпустит. Прошлое же и уже ее. Не отпустило. Как и Егора. И даже незаметно одернуть себя, закусив щеки с языком изнутри не помогло. А только и еще больше раскалило уничижительный, если пока и не уничтожающий темно-синий взгляд его напротив. С бушующим и вот-вот готовым пролиться наружу морем изнутри. И, сглотнув, почти и не закашлявшись, чуть ли и не цельные его кристаллы соли она еще раз кивнула – для порядка, не для веры. Зная уже и прекрасно, что он ей ни тогда и со словами, ни сейчас и с действиями не поверил. И так же заметил две определенные да еще и подряд, об одном и том же оговорки. Но и будто бы тут же, как и она же сама с Владом, спустил ей это. Оставил пока. Чуть еще и сдобрив всю же эту нелицеприятную ему и ей поверхность тонкой коркой льда. Накрыв им просто и тем самым же лишь остаток-осадок. Не как и газеткой или посыпав хлоркой. А до лучших-личных и в сравнении же времен. По крайней мере, она так уже и надеялась. Да и чуть ли еще не глазами сама просила его сейчас об этом. Получая в ответ лишь его обычное уже и для нее молчание. Не согласия, но и не отрицания. Что-то между и на поверхности и тут же достаточно глубокое и гробовое. И такую же замогильную же тишину. Естественно – перед бурей. Но уже и между ними. Что хоть чуть-чуть, но радовало. Мертвое ведь к мертвому, как публичное к публичному. Да и живое к живому, как личное же к личному. – А почему, кстати, именно: кролик?

– Ч-что? – Округлил глаза сначала в легком непонимании, а после и неимоверном шоке блондин. И тут же даже и закашлялся, подавившись буквально сейчас: всем и сразу, снаружи и внутри. А и в первую очередь – ее таким и именно же таким подвыподвертом в смене темы, вырвав тем самым и в этом же первенство сразу и у него и у Влада в один заход и присест. – Ну, а… А почему бы и нет, собственно?

– Он же… не лесной житель… – нахмурилась брюнетка. И почти же что вновь смогла, хоть и уже с чуть большим скрипом – сдержала улыбку от своей же все небольшой победы над ним и Владом в этой же их только-только придуманной игре-борьбе: «Удиви меня, если сможешь» перед самой же и жизнью-войной, что ждала их еще только впереди.

– А при чем тут… и это? – Подался уже чуть вперед и к ней заинтересованно Егор, слегка сощурившись и тут же расплылся в хитрой усмешке – от еще легкого, но и все же уже имеющегося дрожания ее же сиреневой энергии. Недолго же музыка на ее улице играла, недолго и праздник всех танцевал. А ведь и подумать только – удав и в кусте же сирени. Здесь и сейчас. Уму же непостижимо. А есть. Как и тот же все романтизм какой-никакой, но и доставшийся же еще от пианино и вновь же Влада. С его же все и именно скорее карнавальными замашками-подачками. – Или ты все еще и про мою энергию?

– Они – о сне… – проинформировал всех наконец развеселый, будучи уже и прямо-таки же поглощенным всем этим и сразу Влад. И оперся о крышу уже двумя своими локтями. Водружая тут же и вновь на раскрытые же ладони свою голову тяжелым округлым подбородком. – Точнее – кошмаре! Ну, если кто еще не понял…

– А! Точно… И как мы об этом забыли! Еще что-то ей вдвоем и внушили… – закатил глаза Никита. И хотел было уже и вновь обернуться, чтобы продолжить лично и в лицо. Но тут же почувствовал, как смачно припек затылок от плавящегося сейчас буквально янтаря под воздействием же и самых что ни на есть адских температур, подъевших уже между делом и веточку своей лаванды внутри вместо мухи, и передумал. Как и занимать же ее место. Что и после же мяты, шалфея и обугленно-рассыпавшейся земли. Что и в принципе. Сдвинувшись же, наоборот, теперь и вместе с Кариной к Егору.

– Правильно-правильно! Ползи-ползи… – фыркнул рыжий, не пропустив мимо и этот финт младшего пусть уже и не ушами, но и хвостом же от себя. И тут же иронично скривился оттого – к кому. – Тоже мне, ужик! Та тварь, к которой ты сейчас так прям и жмешься, прям и с языка же моего недавнее мое же желание сняв – тебя в один же присест умнет и даже не подавится. И пусть и переваривать будет чуть дольше… Но и кто же за это еще и уже говорил, да? Как и за мои же все методы наоборот – весьма долгого разрыва и такого же медленного потрошения, смакуя… Не они, а он! Это во-первых. А во-вторых… Может, оно и к лучшему – не будете мне глаза мозолить тут своими розовыми слюнями-соплями! Там же… вон… покруче движ-то разворачивается… «Санта-Барбара» же прям! Продолжайте, ребят. Мы ж пока… фоном побудем! Ну, до поры до времени…

– Нет! – Тут же почти отекла-отрезала София. Но и чуть резче же все равно, чем того требовала ситуация. А когда уже и сама поняла это спустя мгновение, было уже поздно: не только и Егор понял, что она соврала, но и другие додумались, что и вовсе же не недоговорила. – Хотя… Да! И про нее тоже. Как и про бело-серую шерсть с отливом в синий и зеленый… И про красные глаза-розы! Что и потом вдруг становятся… черными.

– А! Ну, так это ж – его фишка… – вновь ворвался и прервал их Влад. И картинно хлопнул себя по губам, поймав и собрав же на себе вновь все взгляды. Правда, уже и без Егора. Как и Софии. Поэтому принял здравое про и для себя же самого решение: все-таки продолжить и договорить, пока окончательно же уже не попал в немилость к обоим – еще и за умолченное-неупомянутое всуе. – И мало же того, что игральная и как никнейм: «Багз Банни» со знаком же доллара на парных согласных… Так еще и как аватар! Только и не с тем уже самим, а и с другим кроликом – на свой же опять-таки поистине ужасный вкус и цвет, как и такой же триллер-фетиш! Вроде и того… – и цокнул пару раз затем языком, пощелкав в такт еще и челюстями все в попытке вспомнить, – …«Пасхального кролика-убийцы»! Из какого-то и такого же просто лютейшего трешака… «Отбросы» вроде. Ну, знаешь… такой… в классическом костюмчике… при рубашке и галстуке… ч/б двойка… в туфлях и… с клюшкой! Или топором…

– Оу-у… – потянула последнюю гласную в удивлении брюнетка и чуть откашлялась, устремляя и тут же потупляя же свой взгляд куда-то меж них в задумчивости. – А я было подумала…

– …о себе? – И тут же вновь изловчился и поймал ее почти что и стеклянный уже светло-карий взгляд Егор, наполняя его и ее же саму сразу же и собой. Подняв буквально и воспряв ее и в ней же самой своей морской свежестью. Вместе с россыпью капель соленой воды с частичками пены, разбившихся о скалы где-то далеко внизу, но и донесенные же к ней и до нее же чуть ли и не на его же собственных руках секунда в секунду. – Я бы мог, конечно, придумать… зайца. Но это было бы уже не так… эффектно, согласись! Да и тем более – не все же и всем крутиться вокруг тебя.

– Точ-ч-чно! – Процедила сквозь зубы София. А приметив затем еще и развеселые искорки в его глазах вслед же и за нотками в голосе, выцепленными и только сейчас – еще и сдавленно простонала-прорычала. Как-то же уже и позабыв, что он как и самый же что ни на есть отрицательный энергетический вампир, настроенный только на нее же – ее же всяческим отрицанием, отрицательностью и негативом и питается. И пусть лишь за редким исключением: ей же во вред и себе же на пользу. Но и она же пока сама не была готова это признать: ни в том, ни в ином виде. Никак! А уж и тем более – глядя ему же в глаза. Куда уж там – и в свои. Слишком много подумала и передумала и не так же мало написала, чтобы к чему-то уже и адекватному прийти. И время ж еще, как назло, играло не за нее. Крича же уже буквально и через него же самого вместе с ее же худым чердаком и съезжающей помаленьку крышей: «Ты как хочешь, а мы сваливаем. Не счастливо оставаться!». – И как я тоже могла об этом забыть… Спасибо!

– Не за что… – подмигнул ей светло-синеглазый, легко, как и тот же все Влад ранее, дернув плечами. Будто ему это и ничего не стоило. И не будто – ведь так оно и было. Равно как и значимости же особой не имело. Ничего же нового он ей не сказал. Как и она же в ответ и от него же все не услышала. Не ему в конце концов собирать ей велосипед и открывать же Америку так же заново. Как и тот же все мир и других мужчин. В особенности и пока же что еще – себя. Вранье враньем, а правда все же и тоже должна быть, как и по расписанию. – Кролики – помягче и посимпатичнее! Да и… реакцию той же Полины на это и к ней же прозвище я знаю… А вот твою. И с тобой… Кто ж знал, что и здесь все будет до наоборот – и тебя именно это зацепит в первую очередь, что я вдруг наконец и не сфамильярничал!

– Но это же… не фамильярность…

– Буду знать! – Кивнул блондин и будто бы и тут же, сразу же расслабился. Как-то прямо еще и распрямился. И открылся в своем же до этого рук жесте, облокачиваясь теперь ими сзади себя на капот и по обе же стороны от своего тела соответственно. Слегка при этом еще и разминая шею внешне и голову же с мыслями внутренне.

– Действительно, кто ж знал…

– …что?.. – Вновь перебил ее Егор и блеснул вновь своими темно-синими глазами. Отражая ими уже и не столько солнце, как и свою же буйную душу, сколько и начавшую уже буйствовать вслед и ее. Предвосхищая тем самым и ее же уже буквально бурю, как и пока лишь нагнетаемым мало-помалу ее же собственным озоновым слоем: как внутри нее, так и снаружи. Да и не только же еще и ее молчанием внутри сейчас. Но и общей же тишиной снаружи до сих пор. Без излишне расширенных глаз и таких же распахнутых ртов их. Зато и с в весьма же внимательно-напряженными, готовыми в любой момент и время прийти на подмогу позами. – Кроликов тоже можно бояться? А и тем более – зайцев! Да. Ну, собственно, как и… – и, не дождавшись ее продолжения на свое же затем тихое шипение, громко рассмеялся. Поймав в момент ее негодование на самом пике и пикой же устремленное в себя и столкнул-сбросил его вниз со своих же все скал, утирая несуществующие слезы обеими руками. – Я не удав, мелочь. И нет, это не Ник мне сказал! А ты… и своим же все прекрасным лицом, на котором же и так же все и без этого… и без него… написано и читаемо!

– Ну да… – хмыкнула брюнетка и, опустив наконец свои руки в передние карманы штанов, качнулась с пятки на носок и обратно, – …если удав где-то… и как что-то, а и не кто-то же конкретный… здесь и сейчас есть – так только и в виде «тату» на руке Влада же. И то же: скорее всего! По мне – так и именно же черная змея. Но с чем-кем опять же и сравнивать, верно?

– Это змей-искуситель! – Скривился блондин лишь на секунду, но и почти тут же исправился и поджал губы с готовностью уже принимая эту ее очередную же неудачную попытку перетянуть его полное внимание, как и эмоции на другого с себя, в отместку же за ранее им же самим ей сказанное. Справедливо! Как и его же спокойствие и безэмоциональность в ответ на это. К чему лишние жертвы, когда она же сама вскоре все же перебесится и остынет, как это и было же уже и всегда, а он будет беситься и еще очень долго. Неравноценно. – По его же души истории и мифологии тела…

– Ох, простите меня не знающую и неосведомленную, пожалуйста… Не все же еще успела и рассмотрела! – Наконец и его поймала на слове, как и прерванном же еще и собой же ко всему София. И вставила уже в это и свои пять копеек таким образом. Правда, будто уже и не в копилку, как прежде. И не копейки же вовсе. А изнутри и гранаты выставляя толчками чеку. Что и вот-вот же, опустившись на самое дно, рванет так, что поменяет местами материки, а там и планеты, миры, затем обратно и так несколько раз. О чем пока же только шептал раскачивающийся лес. Но и вполне же себе кричала морская глубина. Вибрируя уже плитами под собой. И постепенно загоняя же свои волны под самый козырек и на него же самого скал. – Но и все же еще впереди…

– …будучи еще пока и в самом зачине. – Продолжил и закончил свое и о своем же спокойно Егор. Вполне же и стойко выдержав минимальное недопосягательство и такую же неумелую же перепровокацию. Разве что и слегка же еще добавив от себя холода и стали на букве «з». Отчего почти у всех же пошли мурашки по телу как внутри, так и снаружи: от ногтей по стеклу, скрипа резиновых перчаток, наждака по металлу и сверла бормашины в моменте одновременно. – Не дорос, как и не доросли же еще… оба!

– Да и кто б тут шипел-то об этом, а! – Ворвался к ним вновь на всех парах, как товарняк и «Сапсан» в одном же флаконе Влад. Сметая и всю же их уединенную на двоих идиллию враз на своем пути. Как и весь же положительный настрой в его сторону, если он, конечно, еще таковым и был. Как и в принципе же был. Но как-то уже и не боясь обратного: что от одного, что и от второй. Отстоял же себя уже? Отстоял! И не раз. Так еще и лепты своей свежей внес, пронесясь скоростно, но и как по лугу же с цветами меж них. С корзинами же еще своей мяты и лаванды отдельно наперевес. Поймав между делом еще и пять по воздуху от самой девушки и от сердца к сердцу: с ее левой для его левой.

– Костюм-то есть и… все остальное к нему? – Вернулась уже спокойным взглядом к блондину София и чуть стушевалась под пронзительно-пронизывающим взглядом темных, почти что уже и черных синих глаз.

– Найдется! Ты лучше досмотри, чтобы я маску не нашел… А там и всю же ту и к ней же уже самой атрибутику, что перечислил Влад… – и широко улыбнулся, почти что и сыто, будто уже и придумав, а даже уже и перепробовав все то, что надумал. – И тоже ведь: не всю. Я-то же еще и с фантазией, воображением ко всему этому… и тебе же самой… подойду. Как и завещал же еще недавно нам всем… и тебе же в том числе… один великий из великих, если уж и не такой же высший, старший и могучий!

– С извращенными же, конечно… – не как вопрос, а вполне же себе и утверждение проговорила брюнетка. И вдруг поймала же саму себя, как и на своей же собственной мысли о том, что и находится же уже прямо здесь и сейчас и не будто бы на сковородке. А еще же точнее: на Марсе. И под самым же что ни на есть еще приблизившимся к нему донельзя и враз Солнцем. Готовым вроде бы и изначально еще поддержать и согреть, а на деле, в процессе же и уже под конец расплавить и убить. Ведь и несмотря же на все те легкость и свободу, влажность, исходящие от парня напротив она ощущала еще и невероятный жар. И ведь даже на него в этом случае никак не могла подумать. Хоть еще и не до конца, не целиком будучи уверенной в его способности и не наличии же ее сейчас и принципиально же в ней самой. Но и сознание же она пока не теряла. Не было мутности и туманности в голове. Разум был чист. Как и взор. Да и бессознательное не мучило. Она не спала. Но и что-то же еще при этом было. Что-то и вне ее понимания. Но и не извне. Внутри и изнутри нее – прорезающее сейчас же буквально и прорывающееся наружу? При этом же еще и настроившись же, подстроившись под него самого. Сдавая ее же саму и без ее же ведома, как и без своего же к ней прошения об этом, с потрохами – своим враз же участившимся битом-ритмом. Но и как говорится: «если кто-то сам не может найти ответ на свой вопрос или выбрать кого-то одного между разумом и сердцем вселенная всегда придет на помощь и поможет, подставит если и не плечо с протянутой же рукой, то и ствол же все к тому же виску, ну или боку – тут уже как она сама решит». Потом же эта сказка еще была переписана на более удобоваримый язык: с горой и Магометом. Но и старая версия при новой тоже осталась. Ведь и был бы тогда смысл в ненастоящей реальности без настоящей же несказки, коль и сложилось бы все иначе?

– Конечно! Не без этого… – ухмыльнулся Егор и подставил свое лицо солнечным лучам наконец полностью. Тут же брызнувшим на него легким и теплым, нежным потоком. Сквозь лишь и небольшой наст налетевших неожиданно серо-белых облаков. Чуть притупив и притушив пыл и жар самого светила. – Скажи еще, что не понравилось!

– Кошмара хватило! – Фыркнула София, вновь чуть резче и так же отрывистей потоптавшись на месте. Будто и в попытке вбить ему же все и добить самой в этой же теме, поставив точку. А заодно – еще и сбить же свой почти проклюнувшийся предательский румянец, только и подумав о том, куда клонит этот ныне ушастый. И при ком – главное еще ее сейчас с потрохами же досдает. Дневник ведь дневником, а с ними же и со всеми, так еще и сразу же и за раз она до сих пор еще это не обсуждала и не обсудила, чтобы так. Да и дело же еще как раз таки было и не только в том, что и плоскость их, того и другого, была едина. – В продолжении же, а и тем более повторении пира во время чумы и банкета же на костях под военный же гвалт и скулящую бедность я не нуждаюсь. Спасибо еще раз и… да, знаешь ли… еще раз обойдусь!

– А так ли это? – А он же, наоборот, и прямо-таки сейчас же наслаждался. Всем же своим объемом легких вдыхая этот ее чарующий и донельзя приторный, почти что и перезрелый аромат сирени. Так и желая же и целыми же кустами его в себя вдохнуть. Запомнив навсегда и именно это, такое ее смятение при всех и смущение при нем. Не свекольное и почти что уже на щеках, а сиреневое и в душе. – И такая ли правда?

Загнанно промолчав, брюнетка только опустила голову и свой как никогда сейчас насыщенный карий взгляд к своим же ногам. По большей же части – и из-за расширенных, она точно это и уже знала, так и здесь же еще и при нем же черных зрачков. Практически что и ставших уже в размер же самих ее горько-кофейных радужек. Припомнив же еще и тут же, как нельзя резко и неожиданно и, чего уже греха таить, назло и злобу же дня, похожий же случай. И тоже ведь с ним. Только уже и от ее же лица – по нему. И как она уже спутала божий дар с яичницей. А и точнее: плевел с зерном. А и еще точнее: злость с возбуждением. И закусила вмиг язык, сжав плотно губы с ногами же.

– Вот и я думаю, что: нет. Далеко и глубоко – нет… И это же я еще и про сегодняшний случай и момент. Как и… сон! – И вновь взглянул на нее. И, сделав особый акцент на одном и последнем же лишь слове, наставительно цокнул, будто и исправляя уже ее. Как и она же недавно и сама исправляла других. Ведь и кто же еще сказал, что верно. Точно не он! Как и не думал же так же и об этом. Имея же при этом еще и свой смысл. Как и такой же подтекст. А и главное же правду – под всем этим. И как нельзя же кстати известную им же обоим. Но и не поскупившись же и еще раз напомнить ей об этом. Еще больше и окончательно выведя же ее тем самым из себя, чего она как раз таки и не смогла же провернуть чуть ранее и с ним же самим. – А ты?

– Пошел… к черту. В настоящий ад! – Уже не выдержала и рявкнула София, решив хоть так от него отбиться. Да и вот только лишь пробудила же разом всех. Но и не его. Так еще и не отбила. Зато и остальные тут же вздрогнули. На какое-то время просто провалившись каждый и в свой вакуум. А вот теперь, вдруг и выбравшись разом, воззрились непонимающе на них обоих. Но и больше – на Софию. Что и не ругнулась-то особо. А тут же и при всей же своей будто и лживой ангельской тихости и скромности вдруг заимела демонской дерзости и резкости. Хотя и не произнесла-то и толику того, что могла и выговаривала же своему дневнику. Да и зеркалу. А ведь в том тихом омуте кто уж только ни водился и ни промышлял. Дьявол, да и только! И не в одном же экземпляре.

– Пошел бы… – гордо за себя и нее хохотнул Егор, подзадориваемый и подпитываемый еще и ко всему же реакцией на это все округи. С их же вмиг зафонтанировавшими одновременно в негодовании и одобрении энергиями. Но больше – и самой девушкой. Что и наконец-то явила всем себя. Без всех же этих не своих рамок морали и граней приличия, – …да ведь я и уже в нем и перед ним самим! Или… нет, лучше так: «Пойду – ведь и там мой дом. Да и отец»! Но нет… Ведь и тот ад – как раз пуст. А этот же – и как никогда полон: все черти, демоны и дьявол здесь! И сейчас…

– …И в тебе же еще самом!

– Зна-а-аешь же… – нараспев протянул блондин. А ее же вдруг передернуло от резкой и откуда ни возьмись взятой галлюцинации – змеи и ее же уже шипения. И, тут же почти сморгнув это наваждение, как и потряся же головой из стороны в сторону для большей верности, она вновь глянула на парня перед собой. И, только заметив его непонимание вкупе с легким удивлением и даже каким-то беспокойством, спокойно выдохнула, про себя же лишь еще криво усмехнувшись, как и своему же старому-новому выбору из двух зол в нем одном, и вновь же мотнула уже положительно головой, дав ему тем самым отмашку, мол: «Продолжай – еще пока не до конца спалилась со своим же психозом». – И знала, правда? Ну хоть и теперь уже точно: правда! Осталось только с остальным разобраться – и все будет в ажуре. А и точнее: с нимбом и в ночи. Или с его же еще обломками… и в форме рогов. Но и не в бликах же уже от последних и в форме того!

– Эм-м… – протянул Влад и, не найдя ответа-продолжения от и в самой Софии, обогнул непонимающим, но и в то же время хитрым взглядом своих янтарных глаз остальных. – Мне одному показалось или они и правда сейчас ментально переспали?

– Влад! – Тут же рявкнули все, а он же залился громким смехом. – Да все-все! Ладно. Что? Я просто проверил связь и все еще наличие вас же всех и самих здесь: как лично, да так и в общем… Чего такого-то? Что естественно, то небезобразно. Да и мы же тут как бы и сами… взрослые и… все – семья! А от семьи секретов нет… в общем. Не лично! Но и с этим мы как-то справимся затем… сообща же! Ну и… все. Проверка связи, как и расчет окончена… Можем развозиться!

– Спасибо и еще раз, Влад! – Буркнул недовольно Александр и слегка приобнял уже полностью и сам, один Софию со спины. Начав тут же, как и ранее делал с ней Женя, чуть покачиваться с ней же из стороны в сторону. В желании хоть пусть и так и чуть, но и облегчить, разделить эту ее сейчас непростую ношу. О которой он же уже и как отец, пусть и какой-никакой и такой же ведь еще и для обоих них, конечно, где-то и догадывался, а где-то даже и знал – сам же еще и подталкивал. Собственно, еще как и любой же уже довольно взрослый мужчина. Еще не разучившийся различать и разбираться же в этом не только на уровне эмоций и чувств, ощущений, но и банально – видя эти разряды, летающие от одного к другому. Над полем. И от ворот же к воротам. Что футбольным мячом. Что и теннисным. Малым или большим. Да даже и баскетбольным. Но и тут же ведь понимал и принимал, что это все не ее. Ведь ей и простым-то трудно делиться. А уж этим и всем и подавно. И пытался же тем самым хоть и как-то же уже помочь ей. Хотя бы и не закрыться, дав же уже понять куда более мудрым и опытным языком, пусть и вовсе же без него в вопросах же личного и всего, но и на манер же все Влада, что все не так уж и плохо. И уж тем более не потеряно. Да и на дураков обижаться, раз уж и вспомнился вновь сам и первым тоже смысла нет. И да, конечно, она это, как и остальное же до, и сама же и без него и так же прекрасно знала. Ну а теперь же и таким вот незатейливым образом еще и от него раз узнает, что он же и не против. Как и в принципе же – ничего. Так и уж тем более того, что касалось и касается его же собственных детей. Пусть и так же все не родных: ни ему, ни и между собой. Но и как обоюдно же при этом, взаимно и тепло. Не говоря уж и за правильно. Не меняя же при этом свою желтую окраску и саму же солнечную жилку совершенно. Ведь и чужих же таких для него как не было, так не будет и нет. – Я всегда буду на твоей стороне. Твоей и… его. Вас же всех! Что бы ни случилось… И что бы ни произошло. Просто помни это и знай, что я… рад. Действительно рад за тебя и… за него. За вас же обоих! Да и просто: за и вас. Двоих. Пусть и чуть больше, чем за остальных… Но и опять-таки – лишь в качестве. Не количестве. Правда ли это уже и сейчас… Или нет и только же еще будет и в дальнейшем. Но я уже рад! Не скрою, конечно, еще и из-за того, что и сам где-то и в ком-то, чем-то… в этом мог быть замешан и сам. Подталкивая и замалчивая… Оставляя. Но! Исключительно и все же опять-таки – из добрых побуждений. Ведь вы оба это заслужили! Пусть пока и не признаете, не признаетесь же в этом: ни себе, ни друг другу. Лишь со временем… Но и, надеюсь, не таким языком без костей по итогу, как и Влад же это недавно сделал да и продолжает делать до сих пор! – И, тихо рассмеявшись под такой же тихий смех Софии, он еще сильнее прижал ее к себе, сжав в своих объятиях. – Хоть в этом и на это… Да и сама же видишь – с этим уже ничего не поделаешь. Ничего не попишешь… Он уже есть и… такой, какой есть! Нам же лишь остается только смириться… Понять и принять его. Ну и… простить! – И, бросив короткий взгляд серых глаз в сторону своего же все рыжего-бесстыжего сына-беса, уже чуть громче рассмеялся. – Да! И лучше же сделать это прямо сейчас и всем нам, чем и это же все сделает сам и один же Егор – навсегда распрощавшись за нас с ним и так же ведь бесславно похоронив.

Глянув же и сама в ту же самую сторону, куда и до сих пор продолжал смотреть сам мужчина и откуда теперь уже и точно не доносилась, а и происходила мужская ругань и какие-то редкие тумаки-удары, София раскрыла глаза во всю их высоту и ширь и подавилась смехом вперемешку с кашлем. Приметив только лишь одну способную на это и сейчас троицу по правую же уже сторону для них и от машины. Но уже и без Никиты. Состоящую теперь же из душащего в захвате своих рук Влада Егора и своего же брата. Что еще и вроде как-то поначалу все еще пытался протиснуться меж них, отбивая первого и отдергивая же одновременно второго. Но потом плюнул на это неблагодарное дело, отошел, облокотившись на бампер и начал лишь уже просто наблюдать и следить за ними со стороны. Чтобы только же и это вот все ничем плачевным по итогу для них же самих, как и для всех же остальных не закончилось. А как только же и сам поймал уже и на себе же внимательный взгляд карих глаз своей сестры вместе с легким касанием же к лицу будто и все той же ее свежесорванной травинки, обернулся к ней и Александру на миг и хитро прищурился:

– Я надеюсь, ты их еще не благословил там без меня?

– Да уж дождемся-то повторно тебя! – Ответил-поддел его один русоволосый.

И сразу же, под недовольное же и хмыканье девушки перед собой закрыл ей обзор на недодраку-перепотасовку своей правой большой ладонью, левую же так же все оставив на ее талии. На что она только лишь вновь поджала губы, в обиде же еще и до этого нижнюю надув, что ей не дали сказать, так еще и сейчас смотреть запрещают и скрестила руки под грудью. Прикрывая уже и с тихим, но и злостным «ну и ладно», будто бы и в отместку же и этим ему мстя свои глаза. А когда уже услышала ветер в ушах от резкого перемещения и открыла их – сидела на капоте машины Егора, спиной уже и вновь к бывшей троице, ставшей с Александром уже и полноценной великолепной четверкой и рядом же с Никитой и Кариной. Кои же, кстати, и то самое же сборище по интересам так и прозвали при и с ней. Только еще и шепотом. И с гордым невопросом: «Видала».

– Можешь ничего мне не говорить и не рассказывать… – тихо проговорила ей Карина, хитро подмигнув и двинувшись навстречу, чуть отстранившись, в свою очередь, от Никиты. Будто и так он мог действительно ничего не услышать, когда слышал и самый мало-мальский шепот за километр. Но и, во всяком же случае, попытался. И даже отвернулся еще – для вида. И ведь сразу же было понятно – из-за и для кого. Да и по чьей именно просьбе, вычитав между строк только одно нужное и важное, главное для нее же опять-таки слово: «Нужно поговорить девочками», – …пока. И здесь и сейчас. Сегодня! А вот дальше – не знаю, не знаю… – и придирчиво осмотрела свой и так ничем и никем не испорченный идеальный, как и она же сама сейчас маникюр. Будто бы и враз утеряв интерес ко всему и всем, кроме него. Но и только лишь – на первый же взгляд. Как и последующий вдох. Что и вмиг же стал вязать и буквально обвязывать глотку самой Софии: внутри и снаружи. Не петлей, конечно, и крепко. Но и самым же что ни на есть захватом и сильно. Пусть и все еще женским. Но и вполне же достаточным так же для этого. При условии еще и вплетения в него жженого, кристаллообразного сахара с молочно-кислородной же прослойкой. Будто и надевая под шумок и туман поверх имеющихся на брюнетке украшений в виде все тех же ее двух крыльев и креста еще и ожерелье из тех же самых кристаллов. Не ограненных. Что и по одному же щелчку вмиг затянулись и продолжили утягиваться, душа. Подзадориваемые еще и своим же механизмом сзади шеи. И так же пока лишь не прорывая кожу и не устремляясь же под нее. Но уже и готовые к этому однозначно. – Посмотрю на твое поведение!

– И это все?! – Округлила в недоумении и, более того, откровенном же и шоке свои и так немаленькие карие глаза София. Что и вроде бы, с одной стороны была довольна, что ее собственная экзекуция переносится на другое место и время. Но и сразу же с другой – нет, ведь и один же уже и перед этим ушел на второй план и в тишину же перед бурей. Второго же такого, как он, а уж и в лице-то еще ее, она точно не выдержит и не вынесет. – А как же… вынос мозга, уничтожение всех моих нервных клеток, вынимание души с вырыванием же сердца и последующее изъятие остальных органов по одному? Без глаз и мозга сначала! Чтоб я все еще была в каком-никаком, но сознании и все же это так же более-менее видела… А вот под конец – уже и их. Твое ж любимое! И из неизменного же чисто ангельского прейскуранта…

– Ха-ха-ха! – Саркастично посмеялась шатенка, совсем не натянуто и вовсе не наигранно держась за живот. И почти тут же глянула на девушку перед собой серьезно и в самую же душу, пробивая и просверливая ее плоть своими серо-зелеными глазами с прищуром. – Это все – позже и на десерт! – Но под страдальческий стон упавшего на ее ноги, а и тем самым же еще и буквально к ним же самим тела, орошая все и вся вместе с тем своей же все сиреневой депресс-меланхолией не выдержала все же и громко рассмеялась, сразу же приобнимая подругу своей правой рукой, левой же зарываясь в ее темные пряди. – Ладно тебе! Знаешь же, что я не злопамятная.

– Конечно! Только злая и с памятью хорошей… – пробубнила куда-то вниз и себе же под нос обиженно София. Но и так же ее тоже было прекрасно слышно. Как и Карине. Как и весьма же при том ощутимо. Что и тут же подцепил сам Никита будто бы и настоящей же пыльцой и пару раз чихнул. Вновь затем разворачиваясь к своим подружкам-говорушкам. – Прости! Как-то… бесконтрольно вышло.

– Все нормально! – Отмахнулся с тихим смехом от нее и ее же извинений парень. – Зато и только сейчас же наконец заметил, как сирень с лавандой хорошо сочетается…

– О! Значит, не галюн… – прохрипел из-за спин ребят Влад, уже даже и не пытаясь вырываться, лишь для вида еще пока сопротивляясь. Но уже и вполне себе понимая и принимая все превратности своей судьбы и кармы в лице же все того же и одного Егора. – А то я ведь уж и правда почти подумал – одному мне это кажется… Но и благо же еще не успел перекреститься, как… Не кажется! Спасибо, Ник… Уважил хоть ты и сейчас своего брата!

– Ты себе сейчас не помогаешь, знаешь! – Осадил его тут же вновь разгоревшийся и веселый пыл утвердительно, без всякого вопроса и желания услышать же чужое, а и тем более другое-его же мнение на все это Егор.

Хоть и зная же, прекрасно зная, что замалчивать, как, впрочем, и вовсе же затыкать и Влада что так же, что этак и что им же самим, Егором, что не им – было одним и тем же, что идти с саблей на танк. В их же конкретном случае – делить море на две части. Да и той же все саблей. Или какой палкой. Плитами! Или и с той же все его-не-его божьей помощью, на крайняк. Как Моисей! Чтоб, и как ракушки, собрать мысли его в один единый процесс, без сбоев и тупых не для него, но и для всех же остальных идей. Хотя и проще же всего было бы скорее провести лоботомию и на нужный им же всем лад – разделив и отделив же обе его части мозга, логическую и эмоциональную, друг от друга. Чтоб не мешали же друг друга, а еще ему и им же. Ну а главное – не смешивались между собой. И попытка бы была, наверное, когда-то и где-то, кому-то засчитана. Да даже и сейчас. Как и сыгранной же ставкой. Если бы за секундным удовлетворением ярости и гнева не приходило тут же и влажное, склизкое ощущение на кончике языка. Словно и ко всему же ядерно-негативному всплеску вдруг примешивалось еще что-то от садиста, маньяка и каннибала – в виде желания лизнуть тот же самый все его мозг. А там и шаг в шаг за Лектором – отрезать и съесть какую-то из его частей. Мимолетное, да. Но и не оставшееся же без внимания. Как назло же и как всегда! В ненужное время и в таком же месте. И давно же ему не снились кошмары наяву, действительно. Почти что и никогда. И тут на тебе! Не было, не было и вот опять. Заразно, походу. Кармически.

И сморщившись же затем, как и сплюнув неожиданно ставшую горькой и кислой, почти что даже и кислотно-ядовитой слюну куда-то себе же под ноги. Вместе и со всеми же мыслями до. Стараясь тут же и не зацепить свои же белые кроссовки. Но и ничего же опять-таки не имея против обратного и обуви Влада же. Что и только лишь шнурками ее под цвет все своей же рубашки от его и отличался. Егор вновь затянул удавку из своих обеих же рук потуже вокруг его шеи, возвращаясь и концентрируясь все же на деле.

– Ладно, Егор… Все. Брейк! Он наверняка уже все понял… – закатил глаза Женя, уже порядком и уставший от всего и всех, так еще и от такого прямого избиения слабого ребенка сильным на глазах у всех. Что уже и не дергался даже, а просто висел. Ожидая, как и все же, скорейшего конца. Пусть уже даже и своего. И глянул на Александра, ища уже и в нем для себя какой-то поддержки. И сыскал. Оторвав в секунду же его задумчивый светло-серый взгляд от созерцания своих же голубых туфель, но и тут же будто и сквозь них и переведя его вновь на эту заварушку. – И даже что не понял – понял!

– Уж и не знаю, как вы все… – усмехнулся русоволосый и, обойдя, подошел наконец к двум своим сыновьям, протискиваясь тут же меж них без особого труда. Будто только этого, перед этим еще все же и выпросив небольшой аудиенции только друг с другом и ждали: что он, что и они. И так же по маслу – отделил их друг от друга, беря сразу же и каждого под отдельное же свое крыло, – …но а я вот будто только что на свадьбе побывал! На которой: и покричали, и подрались… Все же почти сделали и из нее же выжали. Но… и что-то же все равно забыли. Одному мне… горько на душе от этого?

– Го-о-орь-ко! – Крикнула София. И, тут же извернувшись в руках Карины так, чтобы быть лицом к небу и одновременно же к ней и Никите, к ним, развернула еще и ее же лицо к его обеими своими руками и так же, но уже и именно соединила их между собой, не высматривая особо дальше. Ведь уже и неважно – поцеловались они так или нет. Важно и дело же было – в самой же этой ее недошутке. Где и главное же – успеть самой и первой пошутить и так же посмеяться, чтоб уже никто не повторил, а уж и тем более не сделал этого же всего с ней. Что же она и сделала, собственно. И пусть же все и под испепеляющими взглядами обоих. Что и в согласии же серо-зеленого и желтого с красно-коричневым вкраплением и двух же энергий почти что и идентичных по сладости и сахарности смотрелось не столько и страшно, сколько и умилительно. Но зато и все же – оба, вместе и в согласии. Что уж говорить и про их легкое же высветление и затемнение глаз соответственно с пробудившимися же тут же и такими же, почти что и один в один способностями, которое так же ведь не смогло сбить ее же уже веселый настрой. Только распалить же еще больше. Что же, собственно, затем и произошло. – Зажали – теперь выкручивайтесь!

– Ну все!.. – завилась Карина. И только же дернулась в ее сторону, чтобы что-то сделать, как буквально и с неба, будто и ниспослание, ответ же на все ее просьбы-мольбы покарать, но и не очернять никого, по крайне мере и душевно прилета черная кожаная куртка и рухнула же аккурат на Софию с мужским же приказом-требованием в придачу: «Ночь! Спать». Укрыв ее тем самым не только с головой, но и почти с подогнутыми же все это время к телу ногами. Полностью ликвидировав на мгновение не только все ее телодвижения, но и жизнедеятельность: от непонимания же и шока всего только что произошедшего. Ну а когда спустя несколько минут чуть все же оклемавшись и придя в себя, она выглянула уже даже и из-за своего сейчас псевдоукрытия в растерянных чувствах и растрепанных же волосах увидела подле себя тот самый ларчик-собаку, что и так просто открылся, как только был отрыт. Переливаясь же теперь ей уже и оскомину набившими и мозоль на языке натеревшими: серыми, синими и зелеными цветами. Не забывая еще и про пепельно белый, почти что и стальной. Как и про окружение же: из морской свежести, лесной хвои и скалистой равнины. – А тому ли я, кхм, молилась?

– Точно? Точно, Дездемона?! Уверена, что именно это слово должно было там стоять, а и не слова: дала, обещание любить и… душу! – Бросила на нее уже свой испепеляющий взгляд София. – Не тому. Ведь и иначе бы… с нами тут не сидел сейчас этот Отелло-Пеннивайз собственной персоной! Без охраны… И со своим же все серо-синим презеленым… красным шаром! Как и аурой… Вокруг же и нас теперь всех! – И, сняв-скинув же с себя кое-как, будучи и в лежачем же еще положении не свою верхнюю одежду, передала ее с легкой же своей правой руки ее хозяину, левой же в это самое время держась за Карину, чтоб не упасть на землю окончательно. Но тот же к ней даже и не дернулся: ни к своей же еще вещи, ни не к своей же пока еще девушке. Как и рук же навстречу не протянул: ни чтоб взять первую, ни чтоб поднять вторую. Правда, и в одном же все же пошел ей и к ней же на свою уступку – почти воплотил в жизнь ее худший и свой же лучший в своей же ведь еще и интерпретации кошмар: в виде и того же все самого улыбона. С темно-синим же еще при этом, почти что и черным взглядом из-под своих светлых бровей. И меж таких же почти незаметных ресниц. Ну а дальше – она предусмотрительно и в открытую смотреть не стала. Собственно, как и сам же и до этого же всего небезызвестный фильм. Уже и не догадываясь, а зная, к чему же это все могло и в дальнейшем же привести и как она же сама на это все вновь отреагирует. Пусть уже и без рук на лице, как и смотря же не меж пальцев. Тем более же! Да и делая же этим и в первую же очередь уже ему самому и свое же одолжение, ведь и во время закатывания глаз, как и перевода их на нос, играючи, а и в данном же случае еще не и развода их по обеим сторонам: вправо и влево, будто уже и не в шутку с карандашом же при проверке зрения, а и, на самом деле, двумя, друг за другом и с резким же уже их разводом – и как хочешь, так и следи, не моргая, а то ведь еще и стерками можно в зрачки получить, кричать, пугая, никого и никогда нельзя. Поэтому и тут же отвела взгляд влево – смотря теперь только и точно перед собой. – Спасибо! Мне не холодно.

– Что конкретно тебе до сих пор непонятно из моего же к тебе обращения? – Вновь никак не отреагировал на нее, как и на ее же недовыпад-перепровокацию Егор. И хоть и был про себя и внутри достаточно недоволен как и ее обращением не обращением к нему, так и с ним же самим, ко всему же еще и разорванным затем зрительным контактом, но еще и не совсем зол, вернув тут же и часть же из этого уже от себя и ей же в ответ. Как и лишь немного еще при этом опустив уголки своих губ. Но и все так же продолжая цедить женскую фигуру слева от сидящего уже себя и рядом серьезным взглядом.

– Ну… не знаю! Может, вид этого самого обращения – приказ-требование? Или слово же само и отдельно: «спать». После же все и восклицательного… восклицания: «ночь!». – Фыркнула брюнетка и чуть скривилась, почувствовав пока только ноющую боль в еще пока вытянутой к нему и зафиксированной в одном положении пусть и недолгое, но и все же ведь уже время да и без особого движения руке. – Я тебе что, птичка в клетке? Попугайчик? Канарейка?.. Чтоб меня так и подобным же образом затыкать-усыплять!

– Нет! Конечно же, нет… – усмехнулся блондин и все-таки перенял из ее руки свой предмет гардероба. Но и только лишь затем, чтобы тут же вернуть его на его же новое-прежнее место, а именно – на нее. Только и теперь уже не просто накинув, а и буквально же укутав им ее и еще подоткнув, как одеяло же, со всех сторон. Перед этим, конечно же, еще и сняв рюкзак с ее плеч. Не без брыканий все же и какое-то время, ну а дальше и наконец все-таки оценив все неудобство своего же сейчас положения и с соглашения же молча. И отодвинул-таки его подальше от нее – к лобовому стеклу. Поймав и собрав же в процессе на себе все и разом удивленные взгляды. В том числе и уже прямо-таки настороженно-недоверчивый самой же Софии. С легкой же еще и ее-своей травянистой кислотой, почти что и горечью при сглатывании. Но и никак же обратному не посодействовавший. Равно как и не помешавший. Чем же еще больше и распалив, заинтересовав его самого. А что уж говорить и за ее попытки прикрыться, где еще можно и уже нельзя касаться от его рук. Но и он не пытался, даже и не думал лезть дальше ей же ему положенного. В который же раз уже убеждаясь, что пусть это и страх, но и явно же не его, как и отвращение. Всего-то лишь – смущение. И прежде же всего – себя. По всем же фронтам и параметрам: от будучи с собой и с ним и до уже его самого. – Заяц, да? Зай-ка… Попрыгайка! А еще ведь и… зазнайка.

– Если хочешь сбросить, зачем укутываешь? – Смерила его все еще подозрительным взглядом София, никак не отреагировав на его прозвища ей и до этого. А когда и ко всему же еще этому, его действиям и словам, прибавился еще и его же скептически-недоуменный взгляд. Даже и слегка еще просветлевший от отсутствия понимания вопроса, как и от отсутствия же пока на него самого же ответа. А перед этим еще и от утери связи с прошлым же своим уже и монологом, просто ведь и ушедшим с ее не помощью в никуда. Тихо рассмеялась. Подзадориваемая еще и легким морским бризом спевшихся так неожиданно, но и приятно же еще более и от этого же еще безусловно Егора и Никиты. Что и, казалось, даже еще при этом и не заметили этого. Как и того, что и не к тому же это приурочивали, если б знали и прямо метили. Скорее же, наоборот, к успокоению. И всех. Но и все же вышло уже так, как вышло. – Я так легко и просто, спокойно легла и лежу до сих пор на твоей машине… С ногами… Обутая и одетая. И речь же сейчас даже не о раздеться и разуться – не смотри и не думай так на меня! Когда до этого вы же с Владом и дружно согнали сидевшего почти и так же на ней, полусидя-полулежа Никиту. Оба! Ведь и если бы нет – ты бы вновь впрягся за него, защитил и запретил делать это Владу. Теперь же – он и Карина стоят около нее и лишь немного облокотясь. Ты же сидишь… Но оно и понятно – насчет тебя же. Но я-то? Почему я и до сих пор лежу на ней и не будучи же сброшенной с? Что же со мной – не так или, наоборот, так? Чем я же это все заслужила? Так еще и в твоей же вещи… Чтоб моя же собственная рубашка чистой осталась? Ну уж если и валяться, то валяться и изваляться полностью, не считаешь? Чего размениваться-то на чуть-чуть и части? Зачем действительно и сейчас все это? Здесь! Да еще и… так уже. С тобой же! Мне ведь и правда не…

– Зато мне: холодно! – Ворвался в ее сознание рьяный и резкий голос Егора, почти и нависшего над ней теперь уже и не только снаружи. Так еще и облокотившись на обе свои руки по обе же стороны от ее тела. Что ей тут же пришлось и в срочно-спешном же порядке оглядеться, дабы понять, как и что с этим всем делать. А и для начала – кто их такими и в таком же положении тел видит. Поймав сразу же и как ни странно из всего же их сборища только хитрые янтарные глаза Влада, отвлекающего сейчас и как нельзя же так же кстати натянутого по струнке Александра и напряженного Женю на себя с его же подобием «ок» с правой руки. Но и только лишь – на первый взгляд. На второй же – это явно была если и не его самого, то и чья-то же филейная часть. В которую разве что и только пока не направлялся его же левый сейчас поднятый вверх большой палец. Явно же и так же не знача для них же все троих: «класс». Разве что и коррекции да и уже группа, куда если же и не они с Егором, обойдясь все той же малой кровью и навыпуск, то и она все так же ведь направится и к таким же ведь сговорщикам, что пусть и устраивали еще не там и не такое же, где она только и сейчас устроила, но и до сих пор же устраивает и в виде же все такого же эпика да и все на той же непарковке двора университета. Содом же и Гоморра да и на своем еще том веку такого явно же не представляли, что они же тут все разом и как раз таки представляли. Прям же почти что еще и под окнами же у самой администрации. Которая если же еще и не чавкала попкорном, запивая все же это недело колой. То и точно уже курила нервно в сторонке. Да и уже непосредственно в самом же этом дворе. Поближе, так сказать, к сцене. Да еще и в отдельной для этого курилке-партере. Променяв ложу. Но и все еще совмещая же таким образом полезное с приятным. А затем приметила еще и пока легкий румянец Карины, отвлекаемой так же бесподобно, как и бесплодно Никитой на чьих же ногах и рядом же уже с кеми, собственно, все это действо здесь и сейчас происходило. И, поглубже вдохнув ее уже и горящий вместе с кастрюлей же сахар, выдохнула через нос и сцепленные же зубы уже и чистый воздух, тут же попытавшись, как и тот еще ионизатор, и охладить сим пространство не только меж ней и Егором и рядом, но и вокруг, прибрав же еще при этом и лишние разряды тока уже и между ними двоими. В который уже раз да и за этот день путаясь и тут же пугаясь этого полного отсутствия всего и всех – рядом с ним. Когда будто и весь фон враз замирает, размывается или вовсе же чернеет и посередине него остается одно лишь светлое пятно. И в нем же – лишь двое. И больше – ничего и никого. Да и ведь ничто, никто более-то уже и не нужно, не нужен. И не интересует же так же уже ни то, ни другое от слова: совершенно. Вот – что страшно-то! Но и одновременно же так до шума тараканов в голове, пожара чертиков и демонов, дьявола в глазах и полета бабочек в животе у собственных же плантаций сирени при одной же лишь пещере в скале с таким же драконом и как никогда же и ни с кем с божьим промыслом в легких красиво и прекрасно. Совершенно!

– И кто в этом виноват? – Фраза-вопрос и в ответ же ему вышла из нее вновь куда жестче и грубей, чем планировалось. И она уже почти была так же готова продолжить его, дополнить и пояснить. Может, даже уже и попросить прощения. Ведь и явно же уже и будучи здесь и сейчас, с ним, можно же и сказать, что и как раз таки наконец наедине не хотела да и не думала же даже изначально перекладывать всю ответственность за нее, него и них на него же одного. Вроде и того, что: «может быть, именно в этом и проблема?» в ответ же все и на его же желание защитить ее, продиктованное затем еще ко всему же и первым же его признанием ей. Обвинив же тем самым еще не только же само чувство его к ней, но еще и его же самого: за то и другое. И надо ж было так опростоволоситься на не старости-то еще лет, пойдя на поводу у так ненавистного же ей самой единственного человеческого дневника среди же не таких остальных и с одной же лишь единственной, единой цитатой подо все, всех и ко всему: «я не знаю, что я чувствую». С продолжением же уже от себя: «а вот раз ты и знаешь – ты и виноват». Что за нее-себя, что и за того парня. А ведь и всегда, как и та же все баба-яга была против, стояла и продолжала же стоять, отстаивая то, что отношения, какими бы они ни были – были обоюдным договором и таким же согласием-соглашением лишь и только двоих. Без односторонне-третьего вмешательства и изменения! Но ведь он и так и без этого же все это и по ней же прекрасно понял. Как и помнил же, зная ранее. Где-то еще и дополнив при этом сейчас, утвердившись же еще и за счет же и начавшего тут же, как и только слова же слетели, подрагивать в своей же свободе и свежести, так еще же и морозности озона. Как и мечущихся по его все лицу карих глаз, особо задерживаясь на его же уже глазах как вместе, так и порознь. Переходя от одного к другому. И обратно. Ища же лишь один его намек на ее же последующее отступление. Который он ей не дал, а скорее даже, наоборот, еще и помог, как и она же ему сама еще сегодня не помогала – но хотя бы и правильно умела распознавать знаки, как и читать же меж строк. Уже неплохо. – Лучше спроси: «что с этим делать?».

– И что же?

Усмехнувшись от таких ее очередных же в него самого стрел, но уже и не от перевода темы, а от вопроса же на вопрос, находясь все еще в одной Егор лишь мельком отвел от нее глаза. Почти и незаметно – так быстро. Но оттого и почти, что и слишком резко. Особенно же и для той, что только так же все почти и делала в отношении же все него, так еще и сейчас же так же почти что и лежала под ним. И единственное же, что и пока же могла рассмотреть и за чем могла следить в принципе, как и особо тщательно, так это за его же все и раз от разу меняющейся мимикой. И поймала же его здесь и с ней, в этом же конкретном моменте за тем, к своему же и прямо-таки безмерному удивлению, за чем и не рассчитывала вообще – за подглядыванием. Буквально! И пусть же и совсем недолгим. Но! С такой явной же еще и завистью, почти и ревностью к тому, не принципиально же и лично, а скорее же даже в общем и именно к тому, что видел. Что сначала же и не сдержала такого же удивленного вдоха, а затем и предательского легко, но и не менее же громкого смешка на выдохе! И дернул же ее опять кто-то из рогатых блеснуть умом, которого, видимо, все-таки и нет, как и глазами же, которых скоро точно так же и вслед же не будет, судя же и опять-таки по тому же все потемневшему синему взгляду напротив, обращенному теперь ровно и прямо в них, подумав вдруг о вуайеризме. Но и что ни делатся же – все к лучшему. Вот и пришел же таким образом, собственно, и сам же момент ей просить прощения. Да и как же еще говорится: «лучше поздно, чем никогда». Хоть и не бывает же рано, как и поздно и бывает же только в свое время. Но и если же еще и там, чуть ранее и при первом же еще ее ответе-вопросе ему еще было рано. То уже здесь и сейчас могло быть и в принципе уже поздно. Судя же и опять-таки еще и по тому, как ее, почти что и сбивая же с ног, обдало его морским же все прибоем с пеной. А это ведь еще она не стояла на берегу. Напротив проходящего же мимо нее теплохода с музыкой и без ведра с хоть чем-то уже и из того же все их бара. Не махала же им и им. Зато – и одна, да. Да и на той же самой все, почти и в девять же этажей скале у леса. Боясь лишь единожды и, прямо-таки и спотыкнувшись, все же шагнуть вперед и сразу же утонуть. Так еще и, так же оступившись, отступить назад – напороться. А больше ведь и некуда. Шаг влево же, шаг вправо – расстрел уже лично и им самим. Севшим же сейчас уже и перед ней самой ровно и так же устремившим свой сразу же похолодевший твердый взгляд, заблаговременно отведя его от нее же, но и в ее же все до этого сторону. Так и ушел до конца и с ее же все концами теплоход. А пить-то все хотелось. Но и что бы он мог ей сейчас и в таком же еще своем состоянии не стояния еще предложить: как минимум – дегтярную смолу и забродивший березовый сок с таким же кленовым сиропом, а и как максимум – за ними же самой пойти. В ответ же еще таким вот образом на ее же ему прошлое собственное направление и придание скорости. И, так ведь и не выбрав вновь из двух зол, как и не найдя же будучи все еще сейчас и здесь, со всеми и с ним же самим, в своем же еще и положении не положении ничего лучше, как и сделать же то же самое, что и он, она почти что и села же уже подле него. Как и тут же ведь вспомнила про свои же все ноги и саму же на них обувь. И только же вновь хотела было сойти с капота и полностью же встать, чтобы хотя бы и нормально разуться. Но и то ли же так же вновь думала слишком громко. То ли и уже так же негодующе ко всему же кряхтела, пытаясь сначала сесть и не упасть в этой же и что ни на есть кожаной смирительной рубашке, а после еще и что-то придумать с ногами: облокачиваться ими уже на машину или нет и на весу подержать. Но Егор ее вновь же и в этом опять опередил. И просто закинул ее ноги на свои. Вновь будоража же ее тем самым как внешне, так и внутренне. Вместе и со всей же ее прошлой гаммой-базой воспоминаний. Только и с одним же лишь пока еще уточнением – убрав свои руки с нее и них почти тут же и за себя, по обе же стороны от и на капот. Все же обиделся.

– Я знаю, что ты не вуайерист… – начала быстро говорить София и все равно же запнулась, буквально и спотыкнулась о два синих блюдца вновь обращенных к ней как географическая карта с Восточным и Западным полушариями какой-нибудь планеты да и даже самой Земли. Только и без материков – с одной лишь водой. И с темным же глубоким центром-дном в каждом – зрачком. – Я над этим посмеялась… сама пошутила – сама и… а и не над тем, что ты и… хочешь как они!

– Ты просто не перестаешь меня удивлять… Но спасибо, что хоть и в этот раз без вопроса – в ответ! – Хмыкнул Егор и, вновь опустив и потупив свой взгляд в ее сомкнутые, хоть и продолжающие дербанить друг друга пальцы, слегка покачал головой из стороны в сторону. – Пусть и вновь же без особой уверенности в правильности своего же предположения на счет меня… «Правильного» же, как ни крути!

– Почему? – Склонила голову к своему правому плечу брюнетка и тут же с досадой прикусила еще и нижнюю губу.

– Что: «почему»? – Глубоко вздохнул и почти так же, хоть уже и чуть тяжко выдохнул он. И чуть растрепал правой рукой свои же короткие светлые пряди, загоняя их как стадо белых лошадей обратно в загон – в сторону затылка и к макушке, продолжая упираться-опираться левой в капот. – Почему «они»: Карина и Никита? Или почему я, а не «он» – Влад? Или… «кто» там еще!

– Почему не «ты»? И именно же «так», как и хочешь того только ты!

– А ты?

– А «я-то» тут?.. – Начала было опять и о том же все, по и от дурости же своей, конечно, в желании всегда быть и не на все же сто серьезной София, но и тут же, поняв и приняв это, прикусила язык. Выдавая тут же в себе и себя дробью столп пощечин и затрещин. Только и заметив же вновь его напрягшуюся и сжавшуюся, будто уже и готовую к броску и, несомненно, на поражение позу. Что ж, его тоже можно было и уже понять – он тоже уже устал от этих своих бегов от нее, ее встречной же беготни от него и от их в общей же сумме «кошек-мышек» на и от двоих же все как еще и себя. – Кхм… Прости. Не то хотела сказать… Я тоже «тут при чем», конечно, как и ты. Просто… Если ты о том сейчас, о чем и Женя же был чуть ранее, что и мне выбирать… Да, конечно! Но и чтобы выбирать, как и выбрать… надо ведь узнать, понять: как и что. Кто! А я ведь… не знаю. Ни в сравнении, ни… Никак! Что с Владом, что и…

– «Что»?.. – Хмыкнул Егор и пренебрежительно цокнул. – Только не говори мне, «что» это был как раз и именно тот парень, что все свое… да и всего же себя… вложил в розы… А ты же и все так же – именно та, «кто» его отвергла, не приняв сей… до одури же «пошлый» сейчас… презент!

– «Миллион алых роз»? – Улыбнулась, но и как-то грустно же все, ведь и уголками же вниз девушка. И опустила взгляд на свои же теперь ноги, сжимая и ими же уже онемевшие от до этого и без остановки сгибаний-разгибаний пальцы рук. – Красивая история… «Историей» и осталась. Собственно, как и почти что… «сказкой». На грани. Я же так и не увидела, не видела ни одной из них… Равно как из этого самого и сам же букет в принципе… Да и так же ведь не знаю – от него ли он… точно! Ну а то, что в медведе… уже сухие лепестки. Высушенные даже… и будто бы… специально. Да и он же через Розу еще его передал как бы… со словами: «Вроде и спать крепко помогает… Без кошмаров». Ну и пока вот, до сегодняшнего же дня – действительно помогал… – и вроде бы уже чуть приподняла уголки губ, но и тут же ведь опечаленно выдохнула. – Хотя, и судя же опять же по сегодняшним… всем и всех, со всеми же… разговорам, не только и как сами же по себе. Как и не от себя же еще завися… Как и я же уже сама. А я ведь предполагала! Думала, что что-то такое и… есть. Подтверждений же этому только не находила… А тут же, и вот оно как, оказывается, еще же бывает… И к тому же еще, что «в расставании всегда виноваты двое: он и его мать» вдруг неожиданно может приписаться: «…и твоя же, то бишь – и моя немать». Что ж… Но и сам бы он вряд ли такое придумал, я думаю. Да и мы же не общаемся уже… почти. Как окончательно же спустилась сюда, так и… все! Основное же. Иногда же лишь видимся… так… между прочим. И разве что по моей редкой, но и меткой все инициативе… Не на той мы ноте расстались и закончили, чтобы иметь что-то кроме… И как-то же еще это все иначе.

– И ты так спокойно об этом говоришь…

– …как и покрывала, да? – Подняла все же на него и свой же вновь взмокший, как и будто опять же посиреневевший взгляд, подливая только лишь и еще больше тем самым масла и в огонь к тому же все дождю и для такого же куста. – Да и до сих пор же так же все и всех покрываю! Ну… я считала это правильным тогда. Да и сейчас же так же все еще считаю… Просто… да, конечно, было… все было и… с неким же и «не», как и таким же порой же перебором… и так же ведь почти что и с «не» же прошло… Но и пока же все сам Совет и с отцом же не скажут точно и бескомпромиссно «нет» – это все так и будет… так и останется… наполовину того же самого все стакана, в догадках и пересудах… Каплей больше, каплей меньше… Чаши весов смещаются… И хотелось бы, конечно, и сразу узнать всю правду… Настоящую правду! И обо всех… Но и по итогу же – это только избавит меня… в физическом плане. А в моральном? Память-то останется… А выдирать же ее как сорняки искусственно и точечно – оставлять пустые места и серые же пятна в системе. На которые же я все равно так или иначе буду натыкаться… Буду думать… Ни к чему не приходить… Уходить… Снова натыкаться… И снова думать… Замкнутый круг. Цикличность сюжета… Если и убирать – то и все. Полностью. И всех! Ведь так или иначе, а и все равно же так же между собой оно связано и мы же все сами связаны… Внутри и снаружи… А я же так не хочу! Это ведь мой опыт. Мои победы и поражения… Мои ошибки и истины… Это все и даже еще чуть больше, дальше и дольше, глубже – я! И пусть же я не хочу и дальше это все и так же продолжать, но… и как же уже сказал ранее тот же Женя: «что произошло, то произошло». Уже ничего не перепишешь и не изменишь… Ни я, ни ты… Ни они же все…

– Я его знаю? – И, вздрогнув скорее от резкого касания к своим же ногам и их сжатия, чем и от такого же голоса и вопроса, София сморгнула свое некое уже и монологичное наваждение в моменте от своих же все вдруг и ставших монотонными без перерыва и перебоя его до этого же ее слов и вновь воззрилась же перед собой пусть и куда же яснее, но и теперь же уже именно на его же руки на себе. – Соф?

– Нет. Пока нет! Но узнаешь… Как и все, полагаю же уже. И так же ведь, как и все же вокруг, но и все же еще – со временем… – поджала губы она и как-то чересчур громко и обреченно вздохнула. Во всяком же случае – как ей самой это показалось. А потом же еще и оказалось. Ведь и даже он заинтересовался этим. – Но и в разрезе же все еще… и уже… его, надеюсь, не раньше, чем и в «судьбах» же его по итогу же уже зачеркнут, перед этим же еще и «там» прозвонив!

– А я вот «надеюсь», что мне сейчас именно «показалась» – и ты же его так же сама сейчас и при мне же самом не защищаешь. Равно… как и не переживаешь все еще за него! Не заботишься о нем… – и только же заметив, как она закусила щеки с внутренних их сторон одновременно и отвела окончательно от него же свой взгляд, закатил глаза, почти срываясь на рык. – София! Ты вот… как Влад совсем недавно, честное слово. На «своих» ошибках учимся, а на чужих нет? Издеваешься, да? Ни разу ведь этим самым не помогаешь: ни себе, ни мне… Ни «ему»! А уж и молчанием сейчас – и подавно… И что же еще это за «нота» такая, что мне уже сейчас хочется найти его… поднять до самого высокого положения… выдрать-вырвать ее вместе со всем же его мироустройством, что внешним, что внутренним разом… и навсегда же забыть тем самым о нем и обо всем же, что с ним так или иначе связано, а и тем более – связанное и связывающее до сих пор его и с тобой как страшный сон! Что? Неужто и правда «синдром», м? Только уже – и к нему! И ведь если с Розой это еще было как-то понятно… и прокатывало же как «принуждение»… То с ним… Опять на те же все грабли романтизм-романтизации?

– Ну, сглупила я, да! И в очередной же раз… Да! А с кем не бывает? Знать бы мне все и всех – и не жить бы вовсе, да? Как и «все». С граблями, да… А что еще делать? Ведь и только так учусь на ошибках. Пусть пока и собственных… Но ведь и «пока». Да и все-таки же и так же… «моих» и «своих»! – Сорвалась София и даже ударила себя по ногам, наконец выходя из сумрака и постепенно же восстанавливая фон и внимание к себе всех. – Но бывают ведь и исключения… – и, глянув внимательно на него в моменте, тут же пожалела об этом, вспомнив сразу же, как так же ранее делал и сделал он же с ней сам. И закрутила затем головой из стороны в сторону. Но и было уже поздно. Ведь и по блеску же уже в его светло-синих глазах напротив она поняла, что и он же все понял. Но и из какой-то же уже врожденной просто гордости и вредности, кои он сам в ней и посадил, не хуже и того же все своего хвойника, решила продолжить говорить, но уже и чуть спокойнее. Чтоб уж если и повышать его и без того высокую самооценку, то и хотя бы сразу же при и удержав ее при этом и на этой же самой все конкретной высоте, как и с этой же все планкой. – И вот за них я как раз и «переживаю»! «Забочусь» о них… И их же «защищаю»! И, может, временами где-то и недоговариваю… Молчу и замалчиваю… Лгу! Но и только лишь чтобы из-за такой… или «не», но и подобной же ей и ему, им грязи… они уже не попали в беду… И сами не встали вдруг на их место – «примера»!

– А где в этом всем, я стесняюсь спросить, они же все, «исключения», м? – Изогнул свою правую бровь Егор, поджав и прищурив вместе с глазом левую и скривил равно губы в усмешке. – Все же ведь опять – «ты»! А «они»? Где все они, когда нужно и нужны же тебе? Почему только так, как им нужно? И почему так же только тот, и именно же «ты», кто им нужен? А и не наоборот: и тебе же – они! Они ведь могут справиться… со своим и твоим… и без тебя. «Могут». И смогут! Если ты… и только же «ты»… «сама» отпустишь их… и так же. Еще и себя же саму отпустив при этом, а и не «опустив» затем… Попробуй же «так»… хоть раз! Ты же и так слишком смелая и сильная… Чересчур просто: «сама»! Попробуй… хоть немного… уменьшить в той же силе, если и не в «смелости»… и притормозить. Перепоручить… Делегировать… Как… вон… и тому же Никите свое же творчество! Отдай что-то… им. Позволь… и самим! Ты же и сама это знаешь, понимаешь, что в этом есть толк, просто и, как обычно же, уже не принимаешь. Не сразу. Но… Всех не спасти! Как и всем же не помочь… Но и тут же ведь это не значит, что «все» – это «ты». Одна за всех и… без всех же за одну!

– Ну, вот и ты… – улыбнулась наконец и точно же, ведь уже и уголками губ вверх София. И не столько же уже и от недоумения, а и затем лишь только от проклюнувшегося все же понимания, к чему они все же пришли, не об этом и начав, сколько и от своего же интереса попробовать это и именно так. Хотелось ведь до этого. Мнилось самой и вначале же самом. Изначально и без него. Так почему бы и нет, в конце-то концов? Так еще же теперь и буквально же ветер попутный был и бил же точно в спину, а и не как обычно и с неправильной же ней – взаимно и в лицо. Так и требуя же уже прямо взять и нестись во весь упор, рассекая-разрезая весь же этот все и самый же что ни на есть морской простор. Под чистым же небом и со свободой же внутри. Оставив твердые скалы и темный лес где-то далеко позади. Вместе с благоухающими кустами сирени и цветастым травянистым полем. Взяв с собой разве что по ветке и пучку соответственно. А там еще и горстке же камней к ним. На память же. И все для истории-сказки же уже их и о том, как все же это было вначале раздельно и индивидуально, а стало и после, еще не в конце, но и так же все не идеально – едино. И с заполненными же до предела озоном легкими как поднятыми во всю же их высоту и так же расправленными во всю же их ширь парусами – двинулось только вперед и к новым же совершениям с лозунгом: «Дальше – больше и лишь вместе». Теплоход все же вернулся и даже забрал. Пусть и запретив при поднятии на и к себе же пить – именно в том самом понимании. Как и пусть же пока и это же самое «вместе» – еще только зачинающееся. Но и как начало же пути и проба пера – проложено и не положено! – Нашли «тебя»! Нашли и… «меня». Где я делю, а ты и не разделяешь… Все в той же пропорции и том же порядке: «Стеб – забота, забота – стеб…».

– Да целуйтесь уже! – Прорвалась вдруг в их мир Карина. Так еще и тем же самым ветром их стороной не обошла. Правда, и теперь уже состоящим лишь из ее же собственного штиля. Без какой и чьей-либо подмоги. С таким же еще чистым молочно-кислородным коктейлем, как и сахарным петушком в глазури. Но и это ведь еще хуже, чем и будь она с яблоком в карамели. Параллельно же еще и повторно при этом подтолкнув-боднув Софию к Егору. За что и почти тут же получила «матрешку-домино» и бумерангом же возврат своего удара обратно. Как и самой же брюнетки на свои же ноги вновь, только уже и со всего же ее размаху. Приложившись уже не только и не столько к ним и ней же головой, сколько и всей же верхней заднею частью-поверхностью своего же тела. – Ма-а-ать… До чего же ты тяжелая-то, а!

– Будешь в следующий раз знать, как лечить меня моими же лекарствами после и того же все как ударила моим же оружием! – И, громко рассмеявшись от поступившей тут же и по адресу в ответ щекотки, закрутилась в руках шатенки как уж на сковородке. Стараясь теперь же еще при этом параллельно и на ее же собственные к ней тычки-толчки – вытолкнуть с машины уже ее. Но так ничего и не добившись, что одна, что другая – получили лишь тихо-веселое мнение от Никиты на это же вот все в своих же почти руках: «Ненормальные». И глухо-твердое со стороны от Егора: «Еще поцарапайте мне ее тут, ага!». – Своим ведь не жалко?

И, как в случае же с «холодом», каждый из них, но уже и всех, вновь понял лишь свое. И пока одни же грезили о кожанке, думая: «Не пуговицами же рубашки Софии царапать, а замком и заклепками Егора же куртки». Другие же – о сестре: «Свои же люди – сочтутся». Третьи посчитали, что и грех же ведь было и спорить, что с первыми, что со вторыми и не спорили, будучи и ближе же всех к эпицентру, да и ведь: «Каждый из них был в том или ином моменте прав». Как и эти же вновь четвертые-эпицентр-двое, что вновь копнули в нечто глубже и обменялись же тут же уже и своими на двоих мнениями на этот счет, пусть и только лишь в головах, но зато и сугубо меж собой:

– «Сво…ей» – моей или твоей? – Прищурился скептично-строго блондин, но и улыбки же так и не сдержал.

– Хороший вопрос! Возможно же уже, что и «нашей»… Но и раз такого «варианта» у тебя не было – я знаю другой, но и такой же все, как и сам же твой вопрос: «свой же хороший ответ». Пусть и который, да, снова может быть и будет не в кассу… – закусила в просьбе и тут же извинении нижнюю губу София, получая сразу же и определенно на это же в ответ его тяжелый вдох, но и более же ничего, к чему уже и так готовилась. И, посчитав же тут же это за разрешение и своеобразную отмашку, гордо вздернула свой суженный подбородок, будто бы и сама же вновь все решила. На деле же – лишь бы он только не увидел, а там и вновь же затем услышал, давя же это все еще в себе и изо всех сил, как она уже и почти что в голос готова рассмеяться от собственной же недосценки. – Но он «будет» здесь! Да… «Если я не против них – это не значит, что я против тебя! Я просто с ними… И с тобой! Как третья сторона вопроса и ответа».

– Это уже можно посчитать за «признание»? – Чуть тише обычного спросил Егор. Не теряя, конечно, при этом и опять-таки своей же все серьезности. Но и в то же время – будто и смог даже в мыслях потерять как раз таки и свой голос. А заодно еще и задержать дыхание. Так и одновременно же с этим – еще и снаружи. Тут же почти и закашлявшись от двойного же спертого состояния и такого же удушливого ощущения.

– «Можно»… если осторожно! «Если» за ним же не последует моя-твоя проблема-ошибка с излишней же уже твоей «вдохновленностью», а последует же, наоборот, просто «наше», такое же «мое» и с «твоим» же – как раз таки для вдохновения и вдохновленности других. Будь то тот же Никита, Карина или… Влад! Да и нужно ли оно нам? И они? Во всех же смыслах! – И, не дождавшись ответа, который и вряд ли бы уже последовал, не столько же и от общей их на двоих ошеломленности, что они и спустя столько времени наконец-то более-менее нормально поговорили и пусть же и не все, как и всех обсудили да и так же решили, но и уже ведь есть прогресс, к такому ведь и уже пришли: от принятия взаимных молчаливых кивков к пониманию отрицания же меж собой, сколько и оттого, кто она и такая, чтобы лишать его того же, чем и он же, как и они же все сами ее и несмотря же ни на что все-таки наградили – времени на адаптацию, брюнетка вновь перевела взгляд на Карину, а затем и на того же все Никиту. – Прям так похожи, что и даже сочетаются? Может, еще и смешиваются?

– Было бы странно, если б: нет. Учитывая еще, что он ее, сирень, чуть ли и не лично выращивает… но и благо же пока и лишь под собственными же окнами! – Хохотнул Никита, зарываясь лицом в волосы Карины и таким образом еще переключаясь, возвращаясь не только с ней и сам, но и переключая и возвращая других к их же все старой теме. Так одновременно любимой им, судя же и по нему самому и злободневно-ненавистной самим Владом. Пустившим тут же щупальцами, а там и сетью-паутиной свой же горчащий шалфей почти что и по венам же каждого из них через их носы же. – Можно же и вполне сказать, что я как раз таки и с одним из кустов ее-его сейчас и сижу здесь и сейчас, рядом и разговариваю… – и, в моменте же получив толчок-тычок от двух девчонок сразу, закашлялся и сразу же исправился. – В твоем же лишь лице, София! А не с тобой и… как с кустом. Да ведь и такое – только с ним же самим рядом! И с тобой… Раньше же такого эффекта, как и ассоциации же в целом не было… И ведь одному только дьяволу известно – на каких корнях и во что, а и точнее кого именно они погружены!

– А ну-ка… цыц! – Шикнул наконец Влад и в его же все сторону. Пусть и чуть ранее же еще предвосхитив сам и свое же появление в их диалоге. Но и не побрезговав же ко всему же добавить еще и словами леща. – Ты так и не доказал это – значит, не было. А чего не было – того и сейчас нет: взятки гладки! Как и с тем, что… Я перекапываю почву не потому, что и кого-то закапываю, а потому… Потому что: «потому»! Так надо… И все! Добавляю чуть больше кислорода корням, вот, чтобы растеньице только дышало!

– Тоже мне… любитель. Флорист-садовник недоделанный… Я же скорее и вновь поверю – в свою практику, нежели и в твою теорию! – Показал ему язык младший, лишь на мгновение повернувшись назад и тут же вернулся взглядом и телом назад – вперед. Пустив в противовес и параллельно же ему самому свою же пахучую чайную розу. Но даже и на часть не смог перебить ей все то и его. – Где… и в детективах же тоже… знаешь кто действительно убийца? А и в данном же случае все – в твоих. Садовник! Куда-то же ты их деваешь, девчонок, что входят в парад и больше… не выходят. Вообще. Никогда!

– Они выходят… в хит-парад! – Процедил рыжий, цедя ко всему же и так же еще и своим же потемневшим янтарным взглядом затылок брата. – В печать и тираж. Издаются!

– Это такой… тонкий намек на «Книги – бумага – дерево»? – Фыркнул на его же заявление Никита, никак не отреагировав на обжигающий зуд, а затем и на прямо-таки и прожигающую уже боль, будто и прорезающую, прорывающуюся внутрь его черепной коробки с каким-то уже и маниакальным желанием узнать: «насколько в ней пусто и сколько потребуется мяты, чтобы заполнить все это свободное пространство – свободой же, как бы тавтологично это по первости и ни звучало?». – Только и… в обратном порядке! И такой же последовательности производства, да? Или все же и как неординарная альтернатива: «Камень – ножницы – бумага»? Но да, все еще в твоем стиле!

– Нет, это тонкий намек на… заткнись уже: «палю всех сегодня я, а не ты»! – Отрезал Влад. И, дабы уж не продолжать демагогию, пустой разгон по сусекам и перекатывание-переливание из пустого в порожнее, цепляя же еще и плюс ко всему между делом, но и сплошь и рядом одни лишь и его пренеприятнейшие триггеры, перевел взгляд на свою уже и излюбленную парочку. И сразу же просветлел и ликом и взглядом, только приметив такие же бестолковые, как и их с Никитой разговоры, попытки Софии опустить ноги и сесть самой. – Не только же за этим мы вернулись, да, кролик? Вышло ведь и совсем не страшно. Вполне же себе и жизненно… Жизнеутверждающе даже, я бы сказал! Или лучше: смертеутверждающе? Неважно! Важно, что особенно, когда глаза почернели. Но уж если чего и бояться, то точно не этого! Да ведь, Егор? Тебе ли не знать.

– Ну да… ему-то, Влад… как раз и не знать! – Ответила за Егора сбивчиво София и вновь брыкнулась, на что же только еще сильнее и крепче затянула свою же собственную удавку в лице его же захвата теперь уже и обеих рук на себе и своих же все ногах под хитрый же прищур серо-синих глаз и такую же улыбку. – Глядишь, так… не он бы… укрепивший меня и изнутри… да и ударами туда же и там же… давно бы уж прибежала к вам же всем сдаваться и плакаться… Жаловаться. Но… увы и ах! Внутренне… и теперь… вполне же можно выдержать бурю и извне. Внешнюю! «Сильная внутри и хилая снаружи»: как… забористый подзаголовок и эпиграф… к моей же все и всей же жизни!

– Как и смерти! – Теперь уже и ее же саму перебил Егор. Не без победного смешка проследив за ее же уже и сдающимся, опускающимся и отпускающим, почти что уже и спокойным положением тела без какого-либо встречного движения. Разве что еще и с дыханием. Со сведенными же и замершими на месте домиком в обиде от проигрыша темными бровями и выпавшими же параллельно с осадком его же еще морской соли на них сухими и слегка поеденными всем и сразу губами от поражения. – Ну… хоть и кто-то же понял, а и главное оценил мой вклад-подтекст в это же вот все, прочитав, так сказать, и всю же истину-смысл мой ранее и сейчас же между строк! Что ж… Поздравляю! Это твоя максимальная планка-предел, София! Неси же ее теперь с честью и достоинством… Гордо! И пусть же фишка была не совсем и в этом… Да и, что уж там, совсем не в этом! Но… Ты же у нас все-таки… писатель! Приукрашивание и преувеличение – это твое собственное понимание-принятие всего… и всех! Как и твое же, собственно, все. Как и ложь! Что и подчас же уже – и не только себе. Зато и все же: твоя.

– Егор! – Осадили его тут же и одновременно Женя с Александром. Взметнувшись еще и своими солнечными всполохами и жаром костра почти под самые же и небеса, заставив всех же и сразу, но и кроме все себя самих мельком облизать губы и не по одному разу, как и не по два же раза затем еще и сглотнуть, заступаясь и вступаясь таким образом за свою же сестру и дочь, равно как и вновь за прекращение всего хорошего и на сегодня. Но и более же ничего не сделали. Продолжив и дальше бросать и обмениваться же с ним внимательными и строгими, короткими своими взглядами. Что и Егору уже даже пришлось для общего же удобства повернуться к ним боком, чуть приподняв же и тут же согнув свою же левую ногу в колене и направлении себя же на капоте, на правой же в это самое время все еще продолжая удерживать ноги же Софии, и переводя теперь свое внимание и время от времени с них на брюнетку и обратно. Ведя будто и параллельный же диалог с ними, с ней и внутри же себя еще самого при этом. И подмечая, как и оба же в один момент напрягшись, так и так же почти сразу же и распряглись. Только увидев и так же наконец правильно распознав кивок уже от Влада к Егору и тут же качание головами обоих к ним же самим, мол: «Кое с чем мы все же так и не решили… Хотелось бы добить. И если уж и не до конца, как и не сначала же уже, то и продолжить добивать в этом моменте-вопросе – сейчас. Где и пусть же, и может быть, все еще и рано, но и чтоб уж точно и более – не было поздно». После чего уже и сам перевел вновь взгляд на нее, а затем и на них. И снова на нее. Не прося уже тем самым, а и практически именно требуя-указывая следовать за ним. Те же, в свою очередь, хоть так толком до конца и не поняли, к чему было все это, как и их же само настырно-насильное им возвращение к ней, они бы и сами с этим вполне справились, но так же все и сделали, как он показал, вдруг, может, именно так и сейчас же действительно надо. И только потом же, как и только сделали все как надо, поняли, вспомнив же еще при этом и сами же все. Как и куда и к чему, на самом деле, тот им и их же самих вел. Когда уже и саму Софию вновь чуть трухнуло от возвращения в ее же так же заинтересованное их переглядками поле зрения – Влада же и его левой кисти. Где он просто же да и как ранее же все открыто прикрыл ей рот, будто бы и зевая. Но и тут же ведь – уже при и на глазах же вместе с тем и с ней же самой у всех. И где ее саму уже чуть ли и не повело от одной лишь только и своей же мысли, хоть и будто же тут же продиктованной еще и ими же всеми: «неужели – опять и сейчас?». Но и где тут же почти снова, так еще и с внутренней же благодарностью от себя оказалась прижата не только еще сильнее и крепче, но уже и так же еще ближе. Будучи теперь уже буквально и вколоченной ко всему и пусть же и не приколоченной и к кресту, хоть и мученик, но и к своему же все месту, как и всеми же взглядами и со всех же их к своим же таким же сторон разом. Ну и все. Вертаться – поздно да и уже никак. Отступать – так же некуда: за спиной еще и дрожаще-дражайшая при этом всем Карина, что и вот-вот же вновь попадет, как и Никита же, под перекрестный огонь зазря. Нужно досдаваться. И она решилась! Как и на хату после сарая, так и одной же в чистом поле перед новым же кострищем в труселях с зайкой не стоять. И пусть же это вновь будет похоже на: «перед смертью и еще же немного подышать». Как и на: «заодно же еще раз, последний-препоследний, честно, перевести стрелки на летнее время». Но ведь и только так работает: «дашь на дашь». Если уж и не говорить еще и за баланс с равновесием. Да и коль уж они сами буквально и напросились, пойдя пусть и только лишь пока по верхушкам и сливкам ее, но и она же тоже должна поиметь свое, капнув так же и к их уже варенью. – Вы же вряд ли увидите то, что не вижу даже я. И как это же, все мы еще и уже знаем – из-за кого! Не знаем лишь да и так ли уже все: «из-за кого… и уже она сама… таит это все от меня… и всех же… вас?». Прикрываясь же лишь тем: «чтобы ты не носила… и не несла же… в себе то, что тебе же самой… тогда не принадлежало… сейчас не принадлежит… и в дальнейшем же тоже и так же принадлежать никогда не будет»!

И как только же это произнесла – сразу же навострила уши, как и глаза, в попытке выцепить хоть что-то похожее, знакомое для них, как и в дальнейшем же уже для себя. Привлекая сюда параллельно и все же свои еще эмоции, чувства и ощущения. Какой-то частью лишь себя и до сих пор же все еще надеясь, что ничего нетакого не найдет и не увидит. Но и на деле же, как это обычно и часто же, всегда как минимум и с ней же самой бывает – приобрела все и только лишь обратное в виде: горького цветочного сожаления, горячей донельзя вины, солнечно-светлого сострадания и что ни на есть самой же настоящей морской ярости из самых же его и глубин, да и почти что и таких же все титанов. И как удачно же, что и все без последнего же, хотя и жаль, так бы хоть и какое-то нормальное стечение-разнообразие было – опять на и для нее же.

– Об этом ты говорил, Влад, да? Об этом: кое о чем? А и точнее же и уже: кое о ком! – Чуть повысила под конец голос София, начав соответственно и все же с него. Но и не решившись же тут же и больше задерживаться на нем, а то и, чего ради, еще чего же и похуже найдет и увидит ко всему же. Хотя и куда уже? И так же все: хуже некуда. Все-таки отлипла от него и несколько же раз повторно пробежалась уже по всем взглядам перед собой: справа налево и обратно. Но так и не увидела же, что так, что этак ни капли сомнения. Ни в одном. Все же будто и враз же поняли и без переглядок, как и диалога же да и любого уж меж собой: о чем-ком она была и есть. Как и разглядела же еще ко всему и такому же ведь безрадостному предыдущему спектру еще и еле узнаваемую, почти что и непроглядываемую, но и все же имеющуюся кисломолочную боль с легкой присыпкой жалостливого сахара. И так ведь не вовремя. Да и вновь же – гораздо хуже, только уже и не яблока, а соли и на раны. Которой было и так ведь много в ее жизни. И без этого. А тут еще и добавка, о которой она даже и не просила! И так ведь хорошо еще запомнила – как именно и в ее же глазах она выглядит. Чтобы даже и не видя, сидя все еще и спиной же к Карине с точностью до диаметра зрачка и мимической морщины на лбу вычленить ее из всего же ее спектра эмоций, как правило, искусственных и натянутых уже на и до. – А ведь еще и подумала… зря же по итогу… что вдруг и сойдемся на дашь на дашь… – скривилась она и обреченно поджала губы, покачав головой из стороны в сторону, – …и так же прокатит вам эта… и моя… такая блажь! Сойдет уж как-то и за правду… Не всю же опять-таки и от меня самой же, да, но и хоть что-то же уже, а? В обмен же все… и на вашу же… такую же правду все-таки. А она… ваша же… вдруг и не такой же – собой и полноценно же оказалась! Иронично… Как и ваше же сейчас и после нее же – молчание! – И, бросив короткий-колкий взгляд в сторону Егора, вновь обратилась ко всем остальным, цепляя своей сиреневой свежестью с росой и утренним дождем еще и сидящего за спиной Никиту. – Что, и это тоже нельзя говорить? А что тогда можно? К чему вообще тогда был весь этот разговор? Чтобы разговорить уже меня, а самим промолчать? В отместку?!

И будто только с пониманием, с мгновенным же и секундным осознанием-принятием, с удара же буквально и реальности по ее же все еще розовым очкам, что были только примерены и не закреплены, не запрещены, как и примерка же их, так и они сами, но и не говорившие же при этом вместе и о том, что можно уйти от них все так же тихо и спокойно, без ущерба и последствий, что и от врача и средь очереди, после и того, как и пробежался по ней со своим же «Только спросить», она ощутила насколько сразу же похолодели и отвердели руки на ней, настолько же, насколько же и сильнее ее сжали. Будто бы уже и прямо-таки боясь, что, ненадолго выпав из ситуации, и с возвращением же таким же быстрым в нее – она все же убежит. А она ведь и хотела. В тот же самый момент и миг. Да даже и улететь. Влетев перед этим же уже и в нее же уже родимую с такой скоростью, что, казалось, и искры из глаз полетят от взрывающихся и сгорающих на подкорке салютов. Но все же и осталась. И лишь из-за того, как и оттого же, что единственный, кто не покрывал всю же эту дружную пятерку, а и точнее четверку, если все же и вычленить по возможности, важности и значимости, а то и вовсе же главности и такую же двойку, состоящую все из Влада и Егора был на самом-то деле и была, как и единственной – Кариной же, грудную клетку ее медленно, но верно начинал раздирать истерический смех. Что и должен же был вроде идти и как раз таки после слез. Но и не на глазах же у общего траура, похорон и самой процессии! Вот только сам пик и апогей, как и апофеоз с ее собственным катарсисом, были достигнуты враз и за шаг же до точки же полного невозврата, того самого пика и склона же эмоционального срыва, где организм просто не знал, как поступить иначе и сбросить все это с нее же самой, как и с себя же без жертв. В данном же еще и как никогда же конкретном случае: нервных клеток. И решился таки пожертвовать чужими. Как и своими-ее же эндорфинами. При высохших же давно и неправда слезах на своих-ее же глазах, так сказать и в протест: ни траура, ни похорон. Так еще и за Карину же, которой все же это было еще более невдомек. И пусть обе же и равно не так много общались с парнями. Где и София – лишь и с некоторого время только лишь и начала это делать нормально. И из-за своего же все молчания. Что и можно лишь сказать: по причине. Воспаление хитрости, разве что и не иначе. Но и все же! Карина же еще и в обществе же еще самой Софии – не так много и была с кем. Была лишь с Никитой. Но и тот же все, имея в расчете же ту же Софию, круг не замыкал: ничего же не говорил ни одной, ни другой. Вот и получалось же, что ей было еще хуже и сложнее, чтобы понять все и в общем, так еще и частности – насколько различно и двоично распознавание Софией же каждого из них. Как и каждым же из них – ее самой. Взаимно! Насколько же и двояко. Как и настолько же противно. Противно и больно, обидно от осознания лишь и схожести с кем-то там. Не имея при этом же и никакой пока возможности узнать – с кем именно. Так еще и зная же то, что это знают и имеют они и сами же это ей никак не дают! И пусть же она еще при этом и понимала, что не имеет совершенно никакого права что-либо предъявлять им, ведь врет и сама, зная то, что и в свою же очередь уже не знают они. Но! И что-то ей еще параллельно подсказывало, что ее ложь никак не будет котироваться с их ложью, поделенной-разделенной равно на них всех. Когда же и ее – только с Кариной. И то же ведь – частью. Да и меньшей же еще при том, чем и с тем же отражением или дневником. Был ли это тот самый момент, когда свое и ближе к телу? Или так и есть и было же еще изначально, на самом деле? Ей это только лишь предстояло узнать. Но и почему-то же именно в этот момент, сейчас и здесь, с ними же – вдруг и вовсе же перехотелось. Ведь и вполне же могло и с ними же со всеми быть еще и так, как и с ней же самой, что они держат и лишь таким образом в себе и при себе эту свою же и уже боль. Чуть еще при этом и меньше же, чем и сам Егор, который уже и вовсе не держит, если и вообще когда-то и при ком-то же, где-то держал. И никак не сдерживается. Что и само собой уже и не намекало, как и не намекает же до сих пор, говоря чуть и не прямым текстом, а буквально и прямо-таки уже крича, какое недюжинное ее количество, как и качество, есть в нем. Где и стоит же ей лишь начать, подкопать и надавить в этом, как и им же самим в ней, и все выльется разом наружу. Сметая гноем все и вся же на своем пути как цунами! Ей не хотелось этого. Не хотелось повторять, коли уж она и так похожа. Им ведь, может, уже и физически-практически плохо от этого. А она же тут сама и еще возьмется теоретически и морально дополнять – и добьет. Изобьет и убьет. Вовсе и буквально! И всех же. Как и каждого же при и до этого по отдельности: изнутри наружу. Стоит ли это того, чтобы ворошить, поднимать и топить же по итогу? Нет! Хотя бы и потому что они не сделали с ней этого раньше – за ту же все похожесть. Пусть и тот же все Егор и пытался поначалу. Но и главное же слово здесь, сейчас и с ним: пытался. Пытался да не смог. Отступил. И пусть еще и не до конца отпустил. Но и срывался же, по сути и факту, не на ней. Не на нее. Через нее! И хоть и тоже, конечно, мало приятного. Но и чуть понятней и принятней стало. А если же еще и вспомнить – так она и сама же лезла на рожон и под самую же что ни на есть горячую руку. Не виновата в этом, конечно, нет. Но и он не виноват. Ведь так ничего и не сделал, что вышло и было бы за рамками или гранью. В принципе: не сделал. Да и не делал. Не собирался даже. А она ведь еще и всего-то не знает. Как и как его это только могло ломать. И ломало! И как он же себя этим ломал, чтобы только не ломать и не сломать ее. Ее же саму и в себе – несобой же. И пусть же еще так же все, но уже и ей самой поначалу и очень хотелось отказаться от этих мыслей да и любых же все о нем и ответить уже ему и самой же болью на боль. Как и злом же на зло. Но и это уже и до сделал он же с собой и сам. И, как видно же и после, стало все-таки хоть и чуть-чуть, но легче: как и ему же самому, так и ей. Но и вот что ей до сих пор не было понятно: «почему ей?». Вот именно и это же вот все – ей. Самой. И одной! А и не вдруг и той, на кого она так похожа. Неужто ее уже и нет с ними? Ни рядом, ни вообще. Нигде и никак. Неужели она так и не узнает, кем она им по итогу-то и приходилась? Им же и всем! Да и ей же самой, если они и опять же так похожи. Как и не узнает же и то, могла ли она быть и тем самым двойником из семи? Или кем-то, кто мог быть и гораздо ближе? Мог ли и тогда, в таком же вот случае врать ей ее же собственный отец, утаивая уже и таким образом не только свою и ее же мать? И хотелось ведь знать все, и кололось же это. Останавливая и успокаивая, одновременно еще и бодря, держа в тонусе лишь и все одним: всему свое время. Не рано же, не поздно – она все равно же и все узнает. Придет же только и одно оно. Уже и без «но». И узнает же обязательно, ведь и еще же, кто верно и долго ждет, получает свое. А там уж и: все. Тайное же всегда и во всем, при всех же становится, так и станет же явным вновь, так или иначе и в любом же случае. Да и было бы, конечно, уже прямо-таки и странно, как и сказал же ранее Никита: если бы они и не учились друг у друга, не научившись же и по итогу брать тактики поведения друг друга, но уже и за свою же личную основу и фундамент. Привнося же только потом и уже в это и что-то свое, от себя. Чтобы только и затем кто-то тоже мог взять это у них и сделать же то же самое для себя и других. Семья ж таки! Один за всех и все за одного. И так ли уже важно, что было там? Гораздо же важнее же, что здесь и сейчас. И именно же – с ними. А и под этим углом: свое было, есть и будет ближе к телу. Свое – от каждого и каждому же. Без исключений! Как и где она только не хотела раскрываться до конца и под конец, как минимум не одна и как максимум же со всеми, так и они были такого же мнения: она – за них, они же – за нее.

– «Правда правде рознь»: сама же это знаешь, София! А и тем более, когда она же еще и не вся… – смерил ее своим внимательным и строгим темным взглядом серо-синих глаз Егор, склонив голову к левому плечу и облокотившись этой же рукой на капот машины, продолжая, но уже и лишь придерживать ее ноги правой. – А говорить – надо! Особенно – когда ничего не делается. А и тем более – когда и не говорится, и не делается. Как и в твоем же случае, к примеру! Должно же быть – хоть что-то. И вот – оно есть! Как и есть же на равных с сим – еще кое-что. И кое-кто. Кроме! О чем-ком же и в силу пока еще имеющихся над нами всеми некоторых обстоятельств, как и без твоего же отца лично – мы не можем пока рассказать. Никак! Как и без кого-то еще из Совета. Это же и есть… их договор в основном! Как и Розы… и Ксандера. Взрослых! Мы же, как дети и оставшиеся-остальные – просто шли и идем же до сих пор прицепом. И не нам же, как и ты, я думаю, уже поняла, все тебе рассказывать! Да уже и не сегодня, как сказал Женя ранее… и был прав: откровений хватит. А вот дальше… Как только – так сразу! И раз уж тебе так импонирует принцип quid pro quo – не откажу ни себе, ни тебе, ни тем более Сергею в удовольствии… уступить даме, дочери и… девушке… предоставив же и тем самым ей первое же слово. То есть… Тебе! Как только мы получим всю твою информацию… вместе и со всеми же шкафами со скелетами и тумбочками с секретами и тайнами… так сразу и ты получишь нашу! Ведь и только тогда – паутина сплетется правильно… Верно! По спирали. Как змеиный клубок и кольцо… От середины и сердцевины… Не от краев! От них же, как и веток, сучьев и стволов, стеблей и листьев, бутонов и травинок, камней – разве что… только и сам же ее скелет. Как и некая же недоснежинка, где и нити еще же крест-накрест. Вроде еще и того же, как разматывать, распутывать клубок ниток изнутри… Все же – взаимосвязано! Прицепится, зацепится… И все же как было до, так и станет же после! Что же до Влада… – и, отпустив девушку на время из почти что и своего же гипноза, как и плена-омута же совсем уже и почерневших своих глаз, он глянул над левым же своим плечом на названного же собой парня и криво улыбнулся. Еще пока не скалясь, но уже и не усмехаясь. По касательной же еще и оросив-окропив всех своей же морской соленой водой недовольства. – Что бы он тебе ни сказал до и как бы ни намекнул после – узнаваемость как была, так и присутствует же по сей день… во всех же нас! В той или иной степени… тяжести. Хоть и кроме опять же Карины! И тебя же самой… – и, скосив же вновь взгляд за спину брюнетки на миг, сморгнул наконец темную поволоку и взглянул перед собой и на нее же саму уже и куда более чистым и как никогда же своим синим взглядом. – Но и как я уже сам сказал – не нам лезть вперед всего и вся! Нельзя никак начать со всего, чтобы дойти до одного… Иначе же – порезать все и избавиться. Нитки-то нитками, а что будет с… наушниками и гирляндой? Лампочки же больше не зажгутся. И звук же так же не пойдет… Итог не будет достигнут! Он будет, так и не будучи же построенным, разрушен… Уничтожен без развязок и сплетения!

И только лишь кивнув, но так ничего и не ответив, София согласилась на этот обмен нежностями и неправдами. Пока же и ее, как и их же самих и всех это устраивало и устроило. Говорить все – так уж и всем, а и не ей же одной. Пусть и с нее же опять же начиная. Ведь и сколько же до этого были они. Это честно! А там уж и будь что будет. Хуже же уже вряд ли что может и могло же еще и в дальнейшем с этим всем быть. Да и пусть же и с ним же самим, Егором, она уже однажды так же почти и ошиблась. Но и не забыла. Готовясь уже хоть и пусть же пока про себя, если что и, ступив же вновь на свои, а там и другие, чужие грабли, тут же отскочить. Помня же еще при этом, что и по большей же части именно он ее с них затем и снял, перед этим же еще и на них сам загнав. Так что, да, готовиться надо было все равно и ко всему же, как и ко всем. Быть начеку. Как и ей с ними, да так и им же с ней. И пусть уже и не в единственном, но и в этом же конкретном подходе – они сходились, сошлись и были взаимны. Во взаимном же контроле друг над другом в частности. И вроде как еще и в контроле же над ситуацией в целом. Во всяком же случае, пока и так же им самим казалось. Потому что уже и в ситуации – были не только они одни. И контролировать же себя, других и чужих сразу – не получится. Не выйдет. Как и помочь же всем. Так и спасти. И то, что сейчас они построили хрупкое, но и какое-никакое уже доверие на общей же и правде-лжи еще не значило, что их на этой же самой паутине-клубке не унесет, где-нибудь по итогу еще и прижучив. Разом же и всех!

– А ты так и не сказал… – опомнилась вдруг она, чуть отстраняясь от Карины и привставая, чтобы лучше увидеть Женю как того, к кому она, собственно, сейчас так и не обращалась. Но и все же еще оставаясь в руках Егора, – …ты один приехал?

– Коне-е-ечно! – Саркастично рассмеялся на весь двор женский голос со стороны же все въезда-выезда и ворот университета, сразу же и после хлопка передней пассажирской двери Жениного же автомобиля. Тут же узнанный с первой же ноты и поддержанный же в смехе не только Софией, но и Кариной. Что и в секунду же, не сговариваясь и будто и не было тех пут, как и сдерживающе-удерживающих их обстоятельств до, сорвались со своих же все насиженных-высиженных мест и рванули в его сторону со всей же своей скорости и силы, оставив же тут же все свое и не свое на машине и к только лишь что вступившей же на территорию светлой девушке с одновременным же и единым криком: «По-о-оля!». В секунду же оказываясь в ее раскрытых и тут же за ними же сомкнувшихся прохладно-освежающих крепких объятиях, будто и на цветочном поле с огненными же лилиями, фиалками «Голубой туман» и «Огненные мотыльки», сдобренных еще и поверх тем же самым Жениным «Горящим айсбергом». Не говоря же уже и о самом «Кубке огня», что и тут же почти образовался вокруг них затем и от холодного же все ее голубо-синего огня как и очередное же, но уже и куда более защитное поле. И уже от всех. – Привет, мои малышки! Так… и вот только не прятать глаза! Вы хоть и те еще куклы, но и не можете же… а должны плакать. Так же, как и он же не может ездить один! Точнее: может. Но… Кто же его так и отпустит, да? Без группы-то еще и поддержки… простыни что и потолка, чтобы только крикнуть, разбудив его посреди ночи: «Жень, бежим – потолок падает!» и сбросить ее на него, а самой же и после… при очередном же и уже его нервном срыве… дальше спать… такие же они эти… беременные… все же для и им же обиженных!

И, вдоволь же напитавшись спокойствия и уюта ее и Жени по отдельности, как и в общем же их семьи и дома, девчонки все-таки, но и спустя же при этом какое-то время чуть отстранились от нее, осматривая теперь ее с головы до ног и обратно, вспоминая и вновь же запоминая всю ее таким образом: как внешне, так и внутренне. От одного же с Женей и Егором роста. И одного же возраста, но уже и со вторым. Блондинистых средней длины до лопаток волос, подстриженных под «Итальянку» с волнистыми концами и уложенных же на правый пробор под тканевой резинкой-ободком с бантиком голубого цвета. Через «свадебный» же, как она любит, макияж светлого слегка припудренного в тон кожи прямоугольного лица со слегка неидентичными длиной и шириной, но и не как и у Александра, в свою очередь, с «квадратом», а вытянутого за счет того, что и ширина существенно меньше высоты. Со слегка темным контурингом угловатого и резко очерченного подбородка для смягчения, как и достаточно высокого и широко лба, что и почти что совпадали между собой по второму фактору. Без особого акцента на и так не особо выделенных скулах, лишь только с легким светло-розовым румянцем на них. С подчеркнутыми же по форме узкими светлыми бровями и подкрашенными, как и чуть подкрученными у концов иссиня-черной тушью, длинными светлыми ресницами. И припорошенными перламутровыми светло-розовыми тенями веками голубых глаз с вкраплениями холодного светло-серого и теплого темно-синего – голубо-серо-синего цвета. С легким блеском у внутренних их углов и по краю же верхних век. И со слегка лишь припудренным, как и скулы, вздернутым носом. Как и со спрятанными же под матовую помаду в цвет век и румян узкими губами, которые уже, в свою очередь, никак не прятали два средне выдающихся передних верхних ее зуба, то и дело растягиваясь в улыбке. Которых она не стеснялась, как и та же София. Но и не так же, как и та уже звалась же «кроликом» или «кролей». Что, как и все же уже знали, так же пошло от Жени с его же все и десятью копейками: по пять на курносый и вздернутый нос. Что уже и после же как раз переняли и все. И до весьма же женственной фигуры, облаченной сейчас по узким плечам, широким бедрам, хорошо выраженной тонкой и узкой талии, средней упругой груди и таким же ягодицам в голубое платье мелкой вязки чуть выше колена. С вышитыми на нем темно-голубыми васильками – ее фишкой и чуть ли не главным приоритетом и принципом при выборе одежды: чтобы были сами цветы, либо их цвет, либо и все вместе. Как и в случае же Карины с: горошком, звездочками и цветами. Длинные же рукава самого платья почти скрывали такие же стройные руки с тонкими же модельными пальцами под средними же и овальными ногтями с так же извечным же уже и именно ее французским маникюром. И как уже говорила, смеясь, сама же об этом всем их хозяйка: «Эти пальчики – только под и для автографов». Украшенные же еще ко всему не только самими же белыми полосками понизу бесцветных ногтей, но и бело-черным тонким керамическим кольцом на правом же безымянном пальце, как у Жени. В сплетении же двух все обручей, как вечность. И с белыми же фианитами на белом. Как и черными на черном. С гравировкой же сзади черного: Женя. И белого: Полина. Находящимся иногда почти что и напротив браслета дружбы – нитяной же фенечки из переплетений двух нитей, как уже и у двух ее подруг. На одной из которых и белой из стальных кубиков с белыми же буквами было собрано имя: Карина. А на другой бело-черной и черно-белой в сплетении из таких же кубиков, но и с бело-черными и черно-белыми буквами через одну соответственно: София. Что же касалось и достаточно длинных стройных ног при всем же том – те были обуты в черные замшевые сапоги до колена на низком ходу. Но и это же им было мало и параллельно же еще со всем тем же, проходясь затем по ней еще и повторно – они еще же и старались выловить взглядами новые дополнения к бывшей же уже конфигурации. На что же уже и, все-таки же заметив, сама рассматриваемая-осматриваемая лишь еще шире улыбнулась, тут же правда еще и покачав головой:

– Еще рано. Пока особо не видно. Но… да! Процесс как был тогда запущен, так и до сих пор же неостановим… Необратим!

И сразу же затем оттянула подол своего платья руками вниз. Что и так особо-то не собиралось и само же по себе собираться и складками же. Но и ей же, видимо, казалось, что: да. Как и что они же уже были не только под животом и над, но и на нем же самом. Прямо же и противореча самой себе сейчас: от внешней к внутренней и обратно. Как и Карина же, но уже и себе же самой чуть ранее. И тут же не желая же при этом делать и на этом же самом какой-то и особый акцент. Как и на своих же уже выступивших слезах радости. Что она так же, как и София с Кариной же до нее самой, быстро утерла у внутренних уголков своих глаз. Подтирая мельком еще при этом и ощущаемые только же ей одной, как, собственно, и существующие же так же под нижними веками и на щеках катышки от туши. Следом за осыпавшейся пылью с блестками от теней. И распределяя параллельно губами остатки уже своей помады от периодического вместе с тем нервно-дерганного их сминания меж собой, как и такого же кусания-съедания же дело не по делу.

– Оформление официальной ипотеки только после неофициального заселения в квартиру… Это, да, прям и в духе же все нашего Женька! – Заржал как конь Влад, да еще и так, что и чуть вовсе же не упал буквально около машины. – Молодец! Взял-таки свое… полностью. Теперь-то она уж точно от тебя никуда не денется и ни к кому не уйдет!

– Было бы куда… – закатила глаза Полина. Но и при этом же все еще продолжая улыбаться: скучала же все-таки. Да и по всем. И даже по Владу. С его же и под нее же саму на момент прохладной мятой и от себя же уже теплой лавандой, вдыхаемые ей же сейчас полной грудью, – …и к кому. Все. Хватит уже радовать… оставшихся зевак! Пусть я и проспала всю дорогу, как и почти все же вами тут устроенное шоу, но и достаточно же услышала вскользь, как и прочла же между строк, чтобы уже и самой здесь и сейчас, вам же всем сказать… поедем уже домой! Посидим уже нормально там, поболтаем… и уже вместе же и до конца все и всех обсудим. Заодно же еще… и поедим! И да, Женя… – глянула она тут же строго и лишь на миг обращенного взглядом к небу парня с тихой мольбой на губах, ведь и больше же именно в вопросе же: «За что?», чем и в благодарность за такую прекрасную жену и скромную мать его же будущих детей – нее, – …не опять, а снова! Я же еще и страсть как скучала по Тофи и ее блинчикам! И даже не знаю – по кому, чему больше? Одновременно все-таки… И вдвойне! Да даже и втройне…

– Эй, кролик, это вообще-то мое для нее прозвище! – Надулся в обиде Женя и, раздув даже свои ноздри еще шире, выдохнул в момент ими так мощно и масштабно, что будто и впрямь стоял около своего же костра: не только ведь и затушил его огонь сам, который и, наоборот, нужно было только и чуть больше же разжечь – для Полины же, но и раздул же весь еще и его пепел, накрыв тут же волной его серых, где теплых, а где еще и горячих ошметков все и вся же вокруг. Заставив почти что и сразу же всех же закашляться. И только часть же из них – еще и несколько раз чихнуть, растерев параллельно и свои же все конечности будто и от мелких ожогов.

– В моем исполнении, милый, оно звучит куда лучше! – Утвердила блондинка, лишь мельком вновь оглядев близ стоящих девчонок, а затем и переместилась уже и полностью взглядом чуть дальше и на стоявших же там же парней с мужчиной. И только когда получила больше кивков, не хуже, чем и от болванчиков и пьющих же птиц-игрушек, будучи полностью удовлетворенной собой и чужой же реакцией, будь то на нее же саму и в качестве солидарности девушке или женщине как еще и беременной, так и нет, не углубляясь же и не уходя в это особо, захлопала в ладоши, попрыгав еще и слегка на месте и взяла уже подруг за руки. – Все, поехали… И без разговоров! Берем всех и…

Не на шутку же и заразившись ее позитивной энергией вместе со всеми, что била буквально же и ключом из каждой ее части, что внутренней, что и внешней, как и поры, а там и вовсе же задохнувшись, утонув в ее полевых цветах, София лишь мельком глянула на близ стоящую Карину, попадая так же и на миг в плен ее такого же состояния как души и тела, так и серо-зеленых же глаз и тут же как-то виновато-обреченно поджала губы. Прося прощения тем самым и не только за все то, что и было буквально же ранее, но и за прошлое, как и будущее: где они снова не побудут одни, вдвоем и так же опять не перебросятся нормально хотя бы и парой фраз, чтобы полноценно, а там и адекватно уже разобраться во всем этом, со всеми же и к чему-то так же прийти. Склонила даже после и голову к своему правому плечу, попытавшись и пока что без слов хотя бы и так ее же положением и еще красными карими глазами показать – как она сожалеет об этом и обо всем. И что, конечно же, постарается найти время и место на всех. Но и, как обычно же, ничего не обещает. Не знает! Ведь не загадывает наперед. Как и более не обнадеживает. На что Карина же лишь махнула головой, как бы и отмахиваясь от всего и от нее же. При этом и подслащивая тут же и так же, как и она же сама ей, пилюлю почти и незаметно разряжая вместе с тем их уже атмосферу – своим же легким штилем при и как всегда же помутневших сразу своих глазах. И только же после кивнула, понимая и принимая. Правда, уже и не все. О чем и просигналила же еще затем и по всем же фронтам своим же вновь чистым, но и сощуренным внимательным взглядом с такой же и пока лишь что еще легкой полуулыбкой-полуоскалом: что они обязательно еще поговорят. Обо всем же и всех. Вдвоем ли, втроем – неважно. Как и не важны же время и место. Важно же лишь – что и во всех же подробностях!

– Я же, собственно, как и Влад, рад нашему такому уже и почти что полному воссоединению семей… – улыбнулся Александр, неожиданно, как и бесшумно вновь выплыв из-за спин, но уже и подруг. Перехватывая еще при этом, но и только же лишь руки Софии из рук же Полины. Набросив между делом на ее плечи еще и свой же светло-голубой плащ. Как и создав же под конец теперь уже и в коллабе-симбиозе с самой же и одной Кариной один же на двоих вкус энергии – жареный сладкий попкорн. – Но и все-таки же позволю себе украсть эту малышку у нас же всех совсем ненадолго, дабы уж и точно никого не обделить в этом до полноценного нашего же с вами празднества! А заодно же еще и замолвить словечко за Женю и Аполлинарию. За всех них… и пока лишь… троих! – И, скосив мельком взгляд своих светло-серых блестящих от радости и счастья за ребят глаз на них же самих и по очереди, глянул затем и на своих же парней, остановившись, как и обратившись сначала к Егору. – За старшего, как и за кухню, сегодня отвечаешь ты, пока меня не будет. Так что… рапортуй! Собирай и вези, кого-то и направляя, но и к нам. А мы же с Софией и как все закончим, тут же присоединимся к вам.

Глава 13

**

…Сколько себя помню, а за Советом… всегда были честь и достоинство! Слава и сила… Власть и закон… Право и… Правда! Легитимность и… Почет! Толерантность и… порядок! Никто и ничем, никак не выражал свое несогласие с ними… Никогда! Ведь и лишь за счет разделения и властвования… не без основы из основ – равновесия и баланса… они держали все в своих руках! В тринадцати пар рук, если быть точнее. Помнишь же: демоны среди ангелов и ангелы среди демонов? Как «свой среди чужих» и «чужой среди своих»… Ну и, да, волки в овцах и овцы в волках… Да. Смех и грех! Смешно и страшно и плакать хочется! Но и что, наоборот, здесь как раз таки и было интересно… Если подчинявшиеся главе же их самих члены Совета были и еще чуть более открыты, более его самого, во всяком же случае, не считая и почти что полной закрытости их личной информации, но и их же хотя бы еще можно было распознать по тому же их полу или возрасту, фигуре, а перед этим же еще и услышать по голосу… мантии же их покрывали и скрывали только во время совещаний и принятий решений там, когда же они опускались сами и к нам, нисходили, то приоткрывали завесу тайны и снимали капюшоны, минимально еще при этом и представляясь… то вот он сам, чья личность пусть и так всегда и во всем… и поболее же всех его и не остальных, конечно… была скрыта за семью дверьми, замками и печатями… был(а) до сих пор не раскрыт(а). Никто не знал его (ее)… никак. Совершенно! Со всеми же и во всем… Никаких данных о нем (ней) не было… Ни-че-го! Он (она) как был(а) закрыт(а) – так и оставался(алась) же по сей день! Всегда и во всем… Со всеми и… Без каких-либо исключений! Только рост и телосложение, как и в случае с его (ее) подчиненными, были известны… Но и опять же все – на глаз! И как единственное же, что было видно и различимо… в принципе. В виде же: «чуть выше среднего, плотное, но и не полное». Вот… Удобоваримые критерии, не правда ли? Вполне! Да и как еще в противовес же все еще ему же подчиняющимся что для одного, что и для другого пола – им (ей) мог быть как мужчина, так и женщина. Голос так же ничего не говорил, что буквально, что и ни за, ни против. Ведь и когда он (она) возвышался(алась) над своей трибуной, чтобы вынести то или иное решение по делу-телу – он менялся и деформировался… во что-то среднее, но и так же все удобоваримое, будто бы специально и для каждой же из сторон соответственно. Ну… а чертова дюжина ко всему же тому, и как назло же, говорила еще и хоть уже и сама, но и сама же за себя, не вызывая уж и совсем ни счастья, ни доверия в разрезе же все тех же самых и снизу же левых толков о том, что: «Какого-то вида могло быть все равно больше! Пусть и на одного (одну)… но и уже ведь не равновесие. Уже ведь не баланс… Балласт! И как раз таки другие, чужие. Не сами и… они». Да и о том же еще, что, возможно, именно это и скрывали от всех, скрывая же и самого главу. Правда, как ни подтверждения, так и ни опровержения ни по нему самому в частности, ни по ситуации с ним же и в целом так и не поступило: что туда с припиской же «слухи-домыслы», что и оттуда, но уже и с самым же что ни на есть его личным интересом. И да… Толки все как были, так и по сей же день оставались же лишь толками! Да как и, собственно, мой же собственный отец – как был там и тем, так и оставался же среди них. Несмотря ни на что и ни на кого! И… знаешь… вызывал этим самым… ну и не только же, конечно… невероятный трепет и гордость… У меня… И за него… А еще за себя и… За всех же нас… При них и при этом же вот все! Он ведь знал и понимал все… Был подготовлен заранее и способен… Мог! Как смог да так и мог. Все! И я же сама как была, так и оставалась, остаюсь ведь уверенной в нем… А насколько сильно? Настолько, что и больше же в нем, чем себе. Вот, да. Как в самой же себе не была никогда уверена! Так, наверное, даже и правильней… Да! И с каждым же днем это только росло и… растет. С каждой неделей и месяцем… Годом! А там уж: и секундой, минутой и… часом. Только увеличивалось и увеличивается. Подбивая же при этом и всю же мою неуверенность, недолюбленность куда-то назад… На задворки! В бессознательное-подсознательное… И я же сама все так и осталась собой – так никогда и не хвасталась, не хвастаюсь этим и им же самим. До сих пор! Вот как не выводила же его как истину… Мою… И всех… Да и тем более как смысл… Что жизни, что и… смерти… Не беря же в расчет здесь и его родительско-отцовское… Наше семейное… Только его статус и полномочия… То, чем стоило бы кичиться… И на чем стоило бы выезжать… И чем другие же, чужие, определенно бы, как раз таки и занимались, будучи, конечно и опять же, на моем-то месте… Так и не вывожу! Всегда стесняюсь же и съеживаюсь. Как-то и сжимаюсь даже… Что внешне, да, что и внутренне… И пусть кто-то скажет, что причина этого всего в другом и в куда более понятном действии на противодействие… И что от большого внимания лишь желание невнимания… Нет! Если же это чем-то иным и было, то только лишь нежеланием выделяться и выходить в свет… Становиться же еще таким образом выше чего-то или кого-то… Мне же ведь и всегда, со всем и всеми же, во всем было все же проще – быть ниже! И, казалось бы, да, и рост же собственный еще позволял… Куда уж больше-то? Но… да. Хотелось еще больше и большего – в этом. А именно – еще дальше и дольше, ниже и глубже… в себя. Просто так и враз слиться со стеной… Или провалиться сквозь пол… Проломить потолок, вылететь и… Никого не трогать! Да и чтоб, меня же еще, главное, никто не трогал… Взаимно! Чтоб никто не провозглашал и не превозносил… Никак не касался! Не называл и по имени… сразу же после оглашения всех почестей и регалий, заслуг… его. Как… короля! Вот и все… Я так много и многого не просила и не хотела? Всего лишь же – этого! Чего бы мне только, как и прочего и в дальнейшем – только бы и пришлось сторониться. Помимо еще же и… вида. Да! Представляешь? Вот только же и эти два статуса, ангел и принцесса, не давали мне покоя! Не давали мне просто нормально жить и спать. Да и, что уж там, до сих пор ведь… не дают. И ведь, как назло, любой контакт с ним… Будь то звонок, письмо или свидание раз в пятилетку раз в месяц… Не раньше и не позже… Заставляли только еще больше ворошить это… Поднимать из закромов… И вытаскивать из сундуков… Из чуланов и подвалов… Чердаков… Бередя только лишь и тем самым еще больше и уже бывшие старыми новые раны… Вскрывая и без того еще такие же нарывные шрамы… Со скрипом и писком. Визгом и… Жутким нежеланием! А и с желанием же – скорее отречься. Я же сама и… не выбирала это! И пусть тобой же, да, вновь будет понято и обругано правильно, что: «И мало же кто и действительно выбирал». Бесспорно! Но и я же сама и в кои-то веки хочу взять всю ответственность пусть и только лишь, но и пока же еще за это на себя, начав с себя же, а и не перекинуть ее, усложнив, на остальных и всех же, кто хуже. При этом же еще – и не отбирая тем самым ее-их у них же… Пожалуйста! Пусть берут, не благодарят и пользуются. Но ведь и… нет. Ну а что до меня и моей же все головы – это всегда там сидело. Перекрикивая при этом же еще и сердце с его извечным: «Неблагодарная и безответственная дочь! Сколько же он на тебя положил и возложил, чтоб и по итогу же получить в ответ и все же это – ничто». Надежда же лишь и так же все пока была еще и лишь на то, что когда время придет его и сменять же мне – я задолго и до уже перейду на другую сторону и думать не буду об этом! Профнепригодность? Скорее: нет. Профдеформация и дезертирство-перевербовка? Скорее: да. Да-да. То есть… Вполне. Сказала внучка вполне себе военных. Ужас! Да. Но и как на подмогу же, и не мне же уже и самой, возникали уже и иные вопросы к этому уже и всему, хоть и на ту же все самую тему: «Становиться демоном и начинать все с нуля? Опять и… Снова?! А стоит ли? А так ли и… надо ли?!». Я же ведь… сама и… вусмерть ненавидела перемены! Да и как ненавижу же их все и… до сих пор. Но и ровно же и так же при этом, как и быть теми все – выше. Не разобравшись еще и так же до конца – с ниже. Забавно! Забавная все-таки эта вещь – двойственность натуры. Видовости! Двойственность и… натуры. Но и как, наверное, еще же и ненавидел меня сам Егор. За мои же все и подобные же речи, капризы и сценки… Концерты и шоу одного актера… Пока что лишь – внутри себя и… И я бы, безусловно, заслужила… и без малого же еще и больший же… его скепсис и отторжение… пренебрежение… продолжи я и мусолить эту же тему и дальше, так же, но уже и вслух, так еще и при нем же непосредственно… в виде: «Зажралась и отбилась от рук… Избаловалась!». Но и ведь баловать-то… и особо… некому было. Некому и сейчас! Как и некому же меня саму подменить… в случае чего. Я же ведь: следующая! И это наш мой крест… Только с правильным положением которого, как и своего же тела… по закону и порядку… с подлетом и тут же перелетом… я сразу же попаду туда! Последняя фраза… была странной. Да. И вновь же соглашусь! Но и точно же… не лишней. Да и каждый ведь и из нас… и все равно, что так же, что этак, что с этим, что без… понял только и лишь… свое, правда? Как и, в принципе же, всегда… И во всем. Мы же все… так или иначе… слушаем и смотрим лишь то и от тех… других и чужих же уже… что хотим слышать и видеть! Хотя… и наперекор же тут же этому… как будто… говорим то, что и не хотим как раз говорить… но и что они же, в свою же очередь, хотят и от нас же у и слышать! Зачем? Чтобы замкнуть цепочку и кольцо? Круг… Где же уже и они будут слушать и смотреть то и от тех же… уже и нас же самих… что хотят слышать и видеть. Круговая порука лжи, а? Как игра: «Найди в ком-то ином ложь во благо и лови камни сам». Но не в свой же да и в принципе огород…

**

– Никита, резче! – Крикнул русоволосый мужчина лет сорока в динамик своего серого телефона в прозрачном чехле и сразу же завершил вызов. Так и не удосужившись услышать ответ, но и продолжая же все при этом держать его и уже заблокированным в своей правой руке. Выходя параллельно же из передней пассажирской двери черной глянцевой машины последней модели Mercedes-Benz S-класса с черной тонировкой почти по всем стеклам и такого же цвета отделкой кожаного салона изнутри. И тут же хлопая ей со свободной сейчас левой. Подперев затем ее с другой стороны и уже всем своим телом.

– А это еще… кто? – Изогнула свою правую темную бровь Карина, тут же опустив и сузив вместе с глазом левую, нагнав только Софию на выходе из университета. Чуть еще и запыхавшись при этом, будучи в серых замшевых лодочках на длинной и узкой шпильке. С сумкой же в цвет наперевес, повисшей балластом-якорем на ее же правом предплечье. И распространяя же еще между делом и не только вокруг себя свой же уже и чуть подкисший от негодования молочно-кислородный коктейль с чрезмерно сладкой, приторной посыпкой от излишней торопливости подруги.

– Цирк за твоим клоуном! – Едко предположила-подметила София. Не спрашивая даже, а именно зная и утверждая. Ведь и, к счастью, а может, уже даже и сожалению, Никит в их университете было куда меньше, чем и тех же все Миш, Сергеев и Владов, что и на одной руке же можно было сосчитать. И плюс же ко всему, как и сейчас – список поиска-выбора сразу же и сужался от второстепенных признаков, вроде и того же семейного уклада. Где лишь у одного на ее же веку, по крайней мере, семья состояла из еще двух парней, его братьев, и мужчины, отца. Не родных, естественно. Но и какая разница? Чужих же не бывает. Оттого и не так важно. Важно, что пусть братьев пока и не было видно, но вот крайне похожий мужчина на того же все отца как раз таки и стоял сейчас в отдалении от них – на стоянке. И явно ждал одного и того же Никиту. Вместе же с Кариной. Что разве что и в жизни еще с ним не летала, а в мыслях – каждую секунду.

Но, и тут же почти прикусив свою нижнюю губу и язык от чересчур живых и цветных же картинок возможных их полетов перед своими же глазами, она лишь еще и слегка откашлялась. Подавляя уже и тем самым вот-вот и готовую распуститься и буквально же разомлеть внутри нее же самой свою сирень. Сдавшую ее сразу же с подобными и не мыслями бы со всеми же и потрохами. И переключила все свое внимание на свой же бежевый длинный и широкий шарф, что до сих пор просто удерживала в руках. Повязывая его теперь свернутым в жгут вокруг своей же шеи. И так, чтобы он доходил обоими своими концами, проходя же по всей длине кофты на тон темнее его: от горла до самой талии. Не цепляясь за бордовый кожаный ремень под ней и темно-синих узких джинс. И лишь слегка касаясь наброшенной на плечи бордовой кожаной куртки. После чего еще и оправила на своем же правом плече свой излюбленный тканевый цветной рюкзак, размяв между делом еще и свои ноги в черных кедах. Затем уже перебросила свои темные волосы с плеч, закинув их за спину, чтобы не липли к ее же и в цвет шарфа почти уже и съеденному глянцевому блеску на губах. И чтобы из-за них же еще не пришлось тереть ко всему же и свои карие глаза, растирая же при этом и светло-коричневые тени. И вновь обратилась чуть лучше и внимательнее своим взглядом к стоявшему все еще и в отдалении от них, опустив свои ладони с темно-бежевым же глянцевым маникюром в передние же карманы своих джинс. Уже даже и не столько на взгляд, сколько на слух и нюх уловив от него какой-то знакомый парниковый эффект сухого воздуха. При солнечной же, но и достаточно свежей сейчас погоде. Со сладковато-жареными отсылками к уже и не молодой кукурузе. А скорее даже и попкорну. И только тогда поняла, пусть и запоздало: кого именно и на самом же деле видит здесь и почти перед собой. Что еще и тут же ведь сам перевел взгляд на нее, спустив свои черные солнцезащитные очки на нос и широко улыбнулся. А после и вовсе снял их, подвесив на v-образный вырез своей темно-серой кофты с три четверти рукавом. Поверх которой так же, как и у нее был, но и лишь наброшен черный джинсовый пиджак. И скрестил руки на груди – левой поверх правой. Чтобы затем уже и правой опустить телефон в передний же левый нагрудный карман ее. Следом как и левой же ногой так же прикрывая правую. И упершись же таким образом носком своего черного зашнурованного ботинка с примыкающей к нему штаниной черных джинс в серый асфальт. Ожидая продолжения и встречно-ответных действий уже и на это его действие. Не могла же она, пусть и лишь пока только в его понимании, все забыть. Не могла, что и подтвердила же сама – судорожно-нервно сглотнув. Погружая тут же и этим самым всех и вся в своей озоновое облако с легкой кислинкой свежескошенной травы. И не забыла. Да и как еще могла да и забыть? Не смогла бы ведь. Ни в жизнь! Хоть и при этом же и все еще с обидой – за все же и его исчезновения. Так ведь порой и именно же не вовремя. Как и тихо. Молча! И когда особенно был нужен. Да и не особенно – в принципе. И просто. Когда просто и был нужен. А это же еще и практически – всегда. Да и так же еще ничего ей и не сказав, не рассказав об этом и после. И хотя бы. Если уж и не предупредил раньше, заранее и до.

– Сейчас рожа треснет! – Скривилась Карина, вырывая тем самым и Софию из собственного же ее вакуума мыслей и ощущений резким выбросом в воздух своих же сахарных кристаллов. И, оправив затем руками свое черное пальто, надетое поверх пиджака и укороченных штанов серого брючного костюма с белым топом и в такой же белый мелкий горошек, изъяла из бокового правого переднего кармана его миниатюрное розовое зеркальце и осмотрела с помощью него свои глаза: на предмет осыпавшихся серых перламутровых и черных на внешних уголках с растушевкой теней, как и потекшей черной туши. И, не заметив оного, перешла сразу же и к светло-розовым румянам, как и в тон же век, матовым губам. И, убедившись окончательно и тут, что ничего из не было утеряно от спешки и небольшого бега по этажам до выхода, она наконец убрала его обратно в карман. Вернув следом и свою сумку полноценно и на правое же плечо. Мельком же еще и при этом оглядев свои светло-серые миндалевидные матовые ногти. И тут же почти спрятала их вместе же с пальцами и ладонями в оба же уже и передних кармана пальто.

– Ладно… Я пошла! – Смахнула повторно, но уже и окончательно и сама, качнув несколько раз еще и своей головой наваждение ее подруга. Под опечаленным, но уже и мужским серым взглядом с самым же и что ни на есть настоящим осадком: от так и не произошедшей радостной встречи. И без улыбки, что и тут же почти сошла вслед и за ушедшей же настоящей, в свою очередь, и с его губ. Словно и вместе же с солнцем, что и наяву же как раз зашло за мимо проходящее серо-белое облако, только еще и внутри него самого. Повисая теперь точно и в зените засушливого, прямо-таки уже и удушливого дня. И по всем же фронтам. – Не хочу стать свидетелем такого эпика!

Но и только лишь подошла к серым бетонным ступенькам, как в нее влетел тот же самый все клоун. На бегу же застегивая и свое уже черное пальто, надетое поверх белой рубашки. И повязывая на шее параллельно черный длинный и узкий шарф, неравномерно же еще и распределившийся по всей поверхности его тела: оставшись коротким концом за шеей и на спине, а длинным и впереди уйдя чуть ли и не в белые и высокие его кроссовки. В которые и пока лишь только были заправлены его же черные узкие брюки. Где-то между еще дозапихивая свой серый вязаный жилет с эмблемой университета в свой же серый тканевый рюкзак с черными молниями и металлическими замками. И забыв лишь только посмотреть и нелишний же раз по сторонам. Но зато и не забыв почти что уже додушить все и вся еще и своей панической растерянностью в лице крупной чайной розы.

– Клоун… – прокряхтела, поднимаясь с серого же бетонного пола София и отряхивая же еще параллельно свои джинсы руками, – …он и в Африке: клоун!

– П-прости, пожалуйста, я… – запинаясь, начал оправдываться зашуганно и почти испуганно желтоглазый, но не закончил.

– Ник-Ник… Ни-и-ик! – Потянул громко имя парня тот самый же мужчина, перебивая его и будто бы еще и тем самым назидательно цокая. И, в секунду же почти преодолев разделявшее их расстояние и как нельзя кстати пустого двора, протянул тут же и Софии же свой белый платок, но уже и из правого своего нагрудного кармана. – Ну разве так я тебя учил знакомиться, м? Тем более – с девушками!

– А? – Прочитала она, только же и развернув ткань, нашивку на ней золотыми нитями. И, в моменте осознав, что будто бы еще и переспросила, что он перед этим и не ей же самой сказал, смутилась уже и в своем же сиреневом пурпуре, еле-еле удержав и весь же его цвет-расцвет, вместе с почти что и начавшим уже расползаться запахом. И показала уже ее и всем на раскрытой же своей левой ладони, слегка же еще и проведя по ней подушечкой своего правого указательного пальца. Так и не посмев же к ней и к нему же самому сильнее притронуться лишний же раз, как и уж тем более смять или отряхнуться ими – слишком дорого было для нее. Да и во всех же смыслах! И лишь затем уже протянула его обратно владельцу. – Спасибо! Но не стоит… Я в порядке!

– Я понимаю, что ты расстроена… И я же – не меньше твоего. Но… – проговорил тихо, почти что и шепотом русоволосый. Тут же и восполняя и так уже, казалось, переизбыток сахара – еще и своим же засахаренным маслом, – …у меня были на то свои причины! Причины на то… и для того… чтобы оставить… и оставлять же тебя одну… ненадолго… – но, приметив, как и к ее сощуренным же карим глазам добавились еще и изогнутые нахмуренные темные брови, он грузно выдохнул и растрепал свои короткие пряди левой пятерней, правой же затем и почти тут же вновь собрав и уложив их в свой же уже и извечный «нос корабля». – Хорошо… Надолго! Но и… не делай только вновь, пожалуйста, вид, что меня не узнала. А и еще же хуже: узнала и проигнорила. Прошу, Софи… Я сожалею, правда! Да и так, как и ни о чем-ком еще не сожалел… доселе. И пусть же это твое все – мною же заслуженно… Безусловно! И я же сам и сейчас с этим всем согласен: тебе ведь больно – и ты хочешь того же для меня. Но и не отталкивай только меня до конца и… сама! Возьми и… – и, подхватив ее левую небольшую ладонь в сравнении все и со своими же большими и двумя, он сжал ее нежно и аккуратно, оставляя же еще и тем самым свой же подарок при ней, – …позволь хоть так загладить вину! Эту, по крайне мере, и… в целом! И моего же подопечного в частности…

– Так вы знакомы? – Удивился Никита чуть сильнее обычного и явно же чем того требовала сама ситуация, почти что и встав же еще и на дыбы ко всему как конь. Да и так же почти что и пустив уже самые же что ни на есть настоящие чернила не хуже и осьминога. Только в воздух и с розовым же отливом, как и запахом самой же чайной розы. Но и лишь до момента, пока и сам же уже себя не поймал на этом. Сразу же и после мужчины. Да и остальных, кто и скорее всего списали все это на его же какой-то и свой, такой же, как и он же сам неожиданный и эмоциональный всплеск радости и счастья от всего и сразу в моменте. И тут же спешился, как и закупорился. Менее суетливо теперь переводя свой взгляд с одного на другую и обратно. Теряя почти и в процессе же чего Карину. Но и не до конца обделяя же ту собой. Проверяя же и ее еще время от времени, мимоходом и между делом – сверяясь со спокойным и мерным разливом ее сахарных вод. Слегка лишь еще и пока бурлящих, но и только же от непонимания. Как и не смешиваясь, но и обдавая теплом его же собственный пролегающий рядом молочный ручей. Показывая же еще и тем самым, что помнит о нем, но пока же все ее внимание удержано двоими.

– Ты заслуживаешь не того же, а такого же и именно игнора, так еще и с бойкотом! – Вырвала свою ладонь из его рук брюнетка и, сжав все же платок ей же, опустила голову вниз. Вместе и с поникшим, хоть и слегка же еще и пораженным, как и в положительную же сторону, к ее же все и удивлению, взглядом. – И это же еще меньшее, чем я могу ответить… Что я могу тебе дать… И что ты заслуживаешь за свои же все пропажи и… уходы от меня! За свое же и отсутствие все то время… в моей жизни… что я была и одна… без тебя! Так еще и без предупреждения. Но и… знаешь… даже это же – еще ладно. Без последующих же еще и объяснений… после! Хоть каких-то… Каких-нибудь уже! Да и спустя не только какие-то дни и недели… Месяцы… Подумаешь, да, чушь какая… Но и ведь… годы! – Сорвалась она и даже топнула своей правой ногой, еще сильнее и будто бы и в противовес тут же сжав платок левой: одновременно стараясь оттолкнуться и удержаться. Противореча себе же и в действиях, раз уж и пока не в словах. Посылая же еще при этом и в воздух свою же цветущую обманчивую сладость-слабость. Ведь и вместе же с ней самой, вплетая и параллельно, еще и свою сильную травянистую кислоту. – Но и вот что из этого же всего самое ужасное… я не могу. Не могу, не смогу… ведь и не захочу еще изначально… делать этого… и с тобой! Хотя бы и потому что я тебя… и все же еще… уважаю, как и ценю. И даже… еще где-то и люблю! Не так, как раньше, правда… не так сильно и глубоко… но… люблю! Ведь и ты же опять-таки… и все для меня… так достаточно много тогда значил. Достаточно же… да и почти же что чрезмерно… для того… чтобы не «не любить» сейчас! Не «не любить» и… совсем. Не разлюбить и не развидеть… Как и не расслышать! Во всех же смыслах. И чтобы не «не помнить». Да и так же все уходить – оставив и все так же, как… и ты сам оставил! И оставлял…

– Значил? – Закусил нижнюю губу мужчина, чуть одергивая черную ткань своих джинс от коленей вверх и присел на корточки, чтобы хоть так и видеть глаза девушки перед собой.

– Значил… – кивнула ему она, подтверждая. Но и после, тяжело вздохнув, не вынеся такого прямо-таки уже и обстрела глазками: буквально же и с каждого и под каждым же углом, посмотрела в его глаза и на него самого. Потихоньку хоть и пока лишь еще про себя и внутри оттаивая и сплетая его жар со своей же озоновой свежестью. – И значишь же так же, как ни крути. Но и я же все еще обижена! И жду объяснений… Хотя бы, как я же уже и сама сказала, каких-то. Пусть даже и без добавлений и деталей… Мелочей… Просто и в ответ: почему и за что?

– Не за что… – покачал он головой, тут же почти привстав и, оправив вновь штаны, обнял ее, прижимая к себе за талию. Так легко и свободно. Почти и неощутимо. Не удерживая. Но и в то же ведь время не вы и отпуская. – А вот: «почему?».. Я расскажу! Все расскажу… Дай мне только на это еще немного времени, хорошо? Чтобы собраться и… Не все ведь и сразу! Постепенно… Как и ты же сама – мне, да? Помнишь же? Вза-им-но!

– Ты не в том сейчас и здесь положении, чтобы выставлять и мне какие-то и свои ультиматумы-условия! – Фыркнула София, продолжая все же еще держать оборону и сдерживать вокруг себя хоть и какие-то уже, но и еще же остающиеся же грани гордости и предубеждения. Но и тут же осеклась, услышав сначала тихий и хриплый, а затем и почти что уже и громкий и чистый его смех. Только и пока же все про себя и за него самого предположив, что он мог подумать про ее язык и сколько же он пропустил, что он стал таким длинным и прытким. Резким. Так еще и довольно-таки дерзким. И прикусила его в секунду, чуть смутившись под его же все и серой игривостью глаз. Сбавив и сбив тут же и таким образом свою же скорость наступающего и прямо-таки уже и предъявляющего тона на его поворотах. – Но… Ладно! Так и быть… Но и в последний раз!

– Спаси-и-ибо! – Оценил ее сговорчивость и отходчивость своей благодарностью русоволосый. Продолжая еще при этом и дергать же уголками своих губ в приступе смеха и чуть громче же прежнего, но и так до конца и не явленного миру. Сотрясающего уже и слегка его голос, как и лишь чуть сильнее его – грудную клетку. – В последний. Обещаю! – И, лишь на мгновение переведя взгляд на парня, в немом вопросе приподнял свои светлые брови, не намекая тем самым и уже на его все и недавний же «эмоциональный косяк-всплеск». На что и сам же уже Никита только обреченно поджал губы и свел уже свои темные брови домиком над своим же жалостливым желтым взглядом, что и прям Морт и кот из «Шрэка» в одном флаконе. Прося таким образом сразу прощения и обещая же параллельно быть и если в следующий раз – куда осмотрительней. На что и уже ему же в ответ он сам подкатил свои серые глаза и сделал лишь первый и последний предупреждающий выдох-выстрел, понимая-принимая же за них обоих под этим: «Ладно, но и никакого в следующий раз – лишь до поры до времени». И после же вновь вернул себе прежний вид, как и настрой. – И да, Ник, мы знакомы…

– Стоп! – Дернула головой тут же брюнетка и, чуть проморгавшись, отстранилась. Стряхивая же тем самым с себя не только и приятное минутное наваждение момента-воссоединения, но и будто бы тут же просыпаясь, очухиваясь от сна и возвращаясь же в реальность с совершенно другим взглядом глаз. Переводя их теперь с мужчины на парня и обратно – осознанно и в то же время пока и до конца не осознавая, не понимая и не принимая. – Подопечный?

– Да! – Гордо отозвался самый взрослый из них, тут же похлопав и Никиту по его же правому плечу своей левой рукой: по внешнему оберегая и внутренне поддерживая. Как и спирая сразу же и без того уже сухой воздух вокруг них. Разогревая, распаляя и почти же что уже сжигая атмосферу и все своим же интересом ко всему, всем и сразу. – И не только же он… У меня ведь и таких – еще двое. Самих подопечных… Не клонов! Как и еще твоих же друзей, Софи. Нынешних, будущих… Ну и как братьев же, собственно!

– Оу! Эм… Что ж… – замялась София и уставилась на них обоих уже и своими же широко раскрытыми карими глазами, не зная что и как лучше-то дальше говорить в таком случае. И даже начала искать боковым зрением помощи у Карины: снаружи и внутри нее. Но и та же была ничуть не лучше ее, а даже еще и хуже. Ведь и стояла еще с раскрытым в размер же своих уже и собственных глаз ртом ко всему: не дыша, как и почти что не моргая. Так еще и красная, как помидор. Только и сейчас, видимо, осознав, кого она так лестно причесала против шерсти своим же недавним и лишь акцентом на широту его же собственной все улыбки. И брюнетке бы, да, впору бы было уже и улыбнуться, если и не рассмеяться над этим в частности, как и комичностью ситуации в целом. Да и тем же, что она же сама и раньше ее поняла и приняла заглянувшего к ним на огонек. Но ведь и что раньше, что позже: вряд ли бы это что и исправило сейчас. Как и помогло. Ведь и обе были почти что в одном положении на момент. Правда, и вот только теперь что-то делать и как-то помогать нужно было именно ей и подруге, а и не наоборот. Как и терпящему поражение-погружение на дно той же все и самой Марианской впадины с дырявым кислородным баллоном, разбрасывающим весь свой кислород вокруг, но и не вбрасывая его и самому же его хозяину-дайверу. – Это… здорово! Я рада за тебя и… тебя, Ник. За вас обоих и… вас же… всех! Да. За всех уже и остальных, кого еще не знаю…

– Пока! – Подправил чуть ее и тут же кивнул ей самой русоволосый. – Я вас сам познакомлю… всех и… достаточно уже и скоро, между прочим! Правда, уже и при других обстоятельствах – более приятных, уютных… и домашних. Располагающих к этому… всему. Кхм! Собственно, из-за них-то я и пропал… Пропадал, точнее! И… время от времени. Да… Когда и надолго… Но и не навсегда! А теперь… вот… вернулся и… здесь. С тобой! С ними и… вами же… всеми! – И, вновь нервно растрепав волосы, но уже не свои, а высветленные и Никиты, он как-то горько и почти что отчаянно усмехнулся. Хоть и при этом, к немалому же еще и удивлению всей уже его и не святой троицы, отдавая излишней, а там даже и чрезмерной сладостью своего же масла с сахаром и приторностью жареной кукурузы на кончике языка всех же. – Надеюсь, теперь уже прямо и на подольше! Если уж и вновь, но и в куда более уже положительном ключе: не навсегда. И что ты… мы и наконец вместе наверстаем все же и нами самими упущенное, да?

– Д-да… Да, конечно! Наверстаем… – улыбнулась ему в ответ и чуть более уже подбадривающе, ведь и ему это было сейчас надо София. – Обязательно наверстаем!

– Так это… и не совпадение! – Смог наконец-то собраться и влиться в разговор нормально, хоть и так же все неспокойно и после достаточно долгих переглядок-перебежек взглядом от одной к другому и обратно Никита. Быстрым же и так же почти уже и совсем не нервно-дерганным движением затем оправив свои же растрепанные волосы с челкой на правый бок. И будто бы еще и невзначай при этом и слегка толкнул к ним же всем уже и Карину, выведя ее же и тем самым из ее же собственной бездны мыслей и почти что и панического, ведь и на грани еще страха и шока анабиоза. А заодно же с ней еще и себя же самого. – То есть… У меня ведь и самого не так много знакомых с именем София. Точнее – вообще же и больше нет… Кроме одной! – Почесал затылок своей правой рукой он, левую же прибрав в соответствующий ей и передний карман своего же пальто, чуть еще и жмурясь при этом и тут же задорно рассмеялся. Рассеивая параллельно с этим еще и свой же приятный вкус на губах с послевкусием же еще потом и на языке же так же каждого от тающего воздушного сахара ваты. – И это ты, Соф! Он же и про тебя-то нам все и рассказывал… Да, Ксандер? – И вновь пробежался своим ярко-желтым взглядом меж них двоих, уже и окончательно таким образом принимая правила игры и вливаясь же сам в них, как и в нее. – Про нее же!

– Да, Ник! Про нее… – грузно выдохнул мужчина и пару раз уже и натурально, хоть еще и достаточно слегка, в сравнении же еще и с прошлым недоразом цокнул-цыкнул. Призывая таким образом всех, а и главным же образом самого Никиту к вниманию. И не столько же уже и к ним же обоим, еще так или иначе будучи с ним в разрезе прошлой темы, сколько и к своим уже словам сейчас. Делая теперь и особый акцент еще и на его слушании-послушании. Растапливая постепенно свой сахар, что и воск несвечи его же, заставляя тем самым и уже его самого чуть затушить себя, притушив ее. Не со зла, а скорее же наставительно и назидательно. – Только и продолжай соблюдать правила приличия и манеры, пожалуйста: не говори о человеке или не в третьем лице и в его же присутствии!

– Простите…те, вы все и… Александр! – Сник парень и тут же потупил в пол свой взгляд, закусив еще при этом и свою же нижнюю губу. Сдержав-удержав таким образом же еще и свой же порыв улыбнуться при такой при-не-людной и недопорке.

– Да ничего! – Отмахнулась сразу же и за всех от этого, как и от него же самого брюнетка, попытавшись тем самым еще и подбодрить его. Хоть так и будучи же еще пока без какой-то и особой возможности-значимости открыто и полностью проявить себя как внешне, так и внутренне с ним и в отношении него же. Лишь и таким образом пока притираясь к нему. Как и больше, чем подруга. Но и еще же чуть меньше, чем сестра. Приобняв еще и слегка его своей же сиреневой энергетикой, укрывая и защищая. И получая сразу же его благодарный кивок под хитрым отблеском серых глаз с прищуром от Александра же. Перекочевавшим затем и тихой сапой, по такой же еще и грусти к Никите. Да и так же все еще не видно: ни для нее, ни для Карины. – Но и… Надеюсь, хорошее?

– А было когда и иное? – В той же манере уточнил-ответил ей вопросом на вопрос Александр. – Если да, то и точно без меня… И ты обязана будешь мне об этом… как и куда более подробно, чем и обо всем же остальном… рассказать!

– Услуга за услугу! – Подмигнула ему София. И только же хотела продолжить говорить и в том же уже и повеселевшем своем тоне, как глянула и пусть же все мельком, но и вниз на свои же и без нее мельтешащие руки с все еще и платком меж них и резко охнула, подавившись воздухом. Да и не столько же от этого, сколько еще и от своей же все старой доброй привычки родом из детства: при любом своем нервно-неровном состоянии – всегда держать что-то в руках, иначе держать придется кого-то, а и именно себя и от сгрызания ногтей, пальцев под ноль и самих же рук до локтей. И тут же прекратила трепать ими белую ткань, смущенно потупив уже и свой взгляд. И, свернув затем ее вновь трижды и в изначальное же ее состояние небольшого квадрата и нашивкой вверх, попробовала передать-вернуть его еще раз. Но и вновь же была остановлена и хоть уже и одной правой, но и сейчас же именно свободной и рукой Александра. – Жалко же…

– …у пчелки! – Пожурил ее мужчина. – А пчелка на елке… Но а ты же у нас не Майя, поэтому… бери и не жужжи лишнего!

– Бери-бери, у него же таких почти целая пачка-стопка… Да и больше! – Начал подначивать уже и его и сам да и без зазрения же совести Никита. Накрывая теперь еще и от себя ее раскрытую с платком на ней левую ладонь своей правой. После чего еще и подтолкнул ее к самой хозяйке теперь уже и двоих, чтобы та уже и сама согнула ее в локте, направив вниз и прибрав затем: и кисть, и сам же предмет почти что и раздора. Обдавая уже и всех между делом и своим же легким, почти воздушным молочным флером. Но скорее же еще и от смеси с Кариной, кою он и почти параллельно с этим притянул к себе левой рукой за правый же и ее локоть, вновь вернув ее следом в карман.

– Это… мелочь! – Выделил и вновь остудил пыл парня Александр. Подмечая теперь не только и сам румянец на щеках Софии. Что почти уже и спал, но и все еще имел место быть от не только и впервые после и его же молчания, но и от почти же что наконец и равного разговора меж ними, да еще и на таких же пусть и ранее, но ведь и срывающихся же тонах. Но и не обделяя таким же вниманием своих весьма зорких серых глаз пару и слева от себя. Держа их таким образом в поле своего зрения, но и пока же слегка – на периферии, решив вернуться уже основательно и к ним же чуть позже: с окончанием одних проблем и поступлением уже других. Тут же еще и припрятав их на всякий «с» и форс-мажор – вдруг что-то или кто-то пойдет и придет не по плану: будь то почувствовавший себя уже и в своей же тарелке Никита или так и не чувствующая себя ни в чьей, а даже и в своей София. – И меньшее… в сравнении же еще и с тем, что мне как раз таки и стоило бы и вместо сделать… чтобы загладить и его же уже вину перед тобой. Не за и него же самого, а просто и… еще и от себя. Как от семьи! Не привык быть не в равновесии и не в балансе как в другом и частном, так и в своем и чужом в общем!

– Ладно… Хорошо! – Кивнула головой брюнетка и благодарно улыбнулась. Так же еще и сама не теряя из виду двух ребят. Но, и в отличие же все от Александра, не от желания расспросить их еще больше и самих об этом, привязавшись и навязавшись, а и чтобы не игнорировать их. И уже как раз таки и по возможности не ослепнуть от солнечных зайчиков, что то и дело вылетали из светло-серых глаз мужчины напротив. Согревая и тут же уже даже почти что и слегка обжигая своими искорками от контакта их лучезарной шерсти с ее кожей. – Возьму… беру, но и… не насовсем! Портить ведь и такую красоту… Постираю и верну!

– Цирк… пусть и не со всем же согласен из предложенного ему же в ответ и его же все многоуважаемым постоянным зрителем… перед кем почти же и только что исполнило такой номер и его же все весьма клоунское же дарование… не говоря уж и о бесплатности сего представления… но и почти же что доволен! – Покачал поначалу хоть и досадливо головой мужчина, но и тут же ведь изменился в лице, как и теле, теперь указывая и так же уже свободной своей раскрытой левой ладонью на Карину, правую же погрузив, как и те же все и перед ним, но уже и в передний карман своих джинс. – А будет и совсем – если узнает имя второго и нового зрителя… лично, если уж и не сам! – Заставляя тем самым и обеих же девушек и враз покраснеть еще на тон, а там и на два-три, уходя уже и в пунцово-бордовый. Держащих до сих пор и плотно: одна – двери изнутри и шкафа с собственными же скелетами, а другая и сама же еще держащаяся за – свою же и сейчас тень, не столько и прячась уже, сколько и чувствуя себя с ними, костями, демонами и чертями, дьяволом и тьмой, а и главное же внутри, не снаружи в большей безопасности. При этом же еще и знатно вновь себе противореча – ведь и так же все еще находясь в ожидании, что кто-то их найдет и выпустит, не вытащит из их же все и этих же самых ложных зон комфорта и личного пространства соответственно. Забыв и вновь уже, теперь еще и в этом – о себе, как и о своих же способностях-возможностях к тому же и без кого-то там. Как не забыл, например, но и уже о них же, мужской части их двойного недо- и одновременно пересвидания, водитель все той же машины, из которой буквально и недавно вышел сам Александр, дав знать об этом, так и всем же еще вокруг – одним гудком, затем подряд и двумя и крайним – самым протяжным.

– По-моему… вас заждались! – Кивнула в сторону парковки София. И, пока сам Александр обернулся к машине же, пододвинулась-прижалась своим правым бочком к шатенке. Просовывая уже и свою такую же руку, но и в ее левый карман пальто – к ее руке же. Тут же и сжимая ее параллельно в своем ободряюще-подбадривающем жесте. Свою же, и в такую же очередь, левую так же пряча в свой же и такой же передний карман кожаной куртки. Прибирая сразу же и таким образом платок, где-то между еще и шепча. – Не стой – замерзнешь! Считай, с будущим свекром знакомишься… Будь инициативней. Давай! Не бывает же второго первого впечатления…

– Думаю, ему и так… и без этого… хватило… – грустно, но и в тон ей хмыкнула Карина, пододвигаясь к обоим ребятам так, чтобы и немного уйти за них. Изо всех же еще сил при этом стараясь удержать свою сладость и сахарность кондитерского изделия – какого-то и симбиоза из всего и вся сразу: леденца в посыпке из глазури, так еще и в вате. Но и на деле – лишь больше перебарщивая: горча и практически кисля его, убивая разом же и весь вкус. И предоставляя же всему свету по итогу какую-то новую форму гастрономического извращения в ряд же и к яблокам в карамели. – Вон… ведь даже и не смотрит уже на меня… Надо ж было такое сморозить! Да и почти что в глаза… Дура!

– Впечатление на расстоянии и лично – разные вещи. Тем более же… он и тогда еще не был настроен… и до конца же… лишь на тебя! – Пожала плечами брюнетка. И хотела было уже продолжить говорить все в том же духе, но попала под пристальный взгляд серо-зеленых глаз подруги и оборвала себя на этом, сглотнув. – Да расскажу я тебе об этом всем и… все, но и чуть позже, ладно?! Не то время и место… А еще и не те… нелюди! – И, повысив чуть голос, обратилась уже и к рядом стоящему парню. Что и точно же все слышал, но и предусмотрительно же при этом делал вид, что нет и лишь только слушал. – Не в третьем же лице и о них… при них же! Да, Ник?

– Ой! – Фыркнул он, но улыбки уже не сдержал. Как и тихого смеха. – Договоришься ведь! Доиздеваешься… И будем мы ее, как в «Кавказской пленнице», вдвоем держать! Стоя против одного же все и а-автомобиля… Только уже и с Ксаном за рулем. Или… и в виде него же самого! – И рассмеялся уже в голос, поддерживаемый брюнеткой и лишь тихим фырканьем шатенки. Пока к ним не обернулся и не вернулся же сам и своим серым, отчего-то, а и уже точнее кого-то хмурым взглядом мужчина. – Подождет! Узнаю – и поедем.

– Это же ведь и не так важно… – вступила и вступилась, но и не за себя встревожено уже и сама Карина, постепенно и повышая твердость своего голоса, дыша все ровнее и ровнее, – …можно ведь и в другой раз, правда? Как-нибудь… Когда-нибудь… Когда… и у вас… будет свободное время… да и я не буду отвлекать, занимать… а и тем более отнимать и перенимать его на себя от других!

– Глупости какие… Конечно, важно! – скривился русоволосый. И готов был продолжить говорить в том же все своем твердо-грубом тоне, неукоснительном и бескомпромиссном, но и вовремя уловил-поймал еще и пока что нервно бегающий серо-зеленый взгляд шатенки от одного его глаза к другому на своем же лице. Постепенно еще при этом и поднимающий своей легкой уже и туманностью, мутностью такой же штиль вокруг них, замыкая собой же и их в кольцо: дабы уж и кого-то уравновесить, кого-то лишь и попытаться успокоить, а так же немного и преломить вдруг натянувшуюся, напрягшуюся атмосферу. Устаканивая так неожиданно, но и вовремя еще и его же самого. Молящегося всем и просящего всех же и сразу, наверное, впервые и на своем же все веку о том, чтобы и все-таки успеть уйти, так еще и первым. И вместе же с Никитой. Прежде чем и сам же и до сих пор настырный водитель придет к ним: а момент для знакомства с ним был здесь и сейчас прямо-таки и явно же уже не из лучших. Хотя бы и после такого долгого их же с Никитой ожидания. А уже и после потому, о чем он и пока сам так и не был готов говорить-признавать. – Кхм! Никогда не говорил этого и в таком конкретном же ключе, но… учись ценить себя и своих близких… родных… друзей и подруг… просто знакомых! И не цену назначать им, а именно ценить: свою и их значимость, свое и их значение… для тебя-себя и них-их!

– А как это и обычно звучало… в не таком ключе? – Усмехнулась брюнетка и, сама же того еще пока не понимая, перевела стрелки: чуть смещая угол частного обзора, как и понижая же градус общей натянутости. Помогая при этом еще и самой же Карине вместе с новым кислородом добавить в общий котел и чуть свежести своего же озона. С лишь и едва еще, но и уже заметной и такой же уловимой травянистой кислинкой. Будто бы и простая вода с кусочками алоэ. Только и здесь – воздух со свежескошенной травой.

– С приставкой не в виде: «Хватит это делать, милочка! Это уже явный перебор и не та стоимостная оценка себя, которая еще требуется и для именно этого участка дороги».

– Оу… Не хотелось бы так! – Округлила глаза София и зарделась пуще прежнего, становясь уже и именно свеклой. Да и не столько же уже даже поверхностно и скорее же именно ее кожурой, сколько и самой же ее внутренностью и центром.

– У тебя с этим недобор, так что не волнуйся на этот счет! – Посмеялся по-доброму с нее Александр, втягивая тут же и под это же свое самое настроение и остальных: сначала уже и свойственными, присущими же ему его же ямочками, а после и завораживающей хрипотцой. Так еще и скользя параллельно и одновременно слепя своими сухими и теплыми яркими солнечными лучами по воздуху, словно и по волнам, сплетаясь с ним и образуя таким образом свою же альтернативу символа инь-ян и огня-льда – солнце-воздух. Поглощая еще теперь и внутрь этого кокона-скорлупы каждого же из них: для куриц-наседок и дальнейшего же их вылупления. Ведь и так могла ощущаться материнская утроба. И так могла же выглядеть колыбель вселенной и божья любовь. А и в их же случае – отца и друга. Как ощущалась и выглядела же уже сейчас. – Продолжай или вновь начинай – переплюнуть ее… и всех же их не таких вместе взятых… ты все равно не сможешь, уж поверь мне! Я-то ведь знаю, о чем, а и главное ком говорю… И не только же и потому, что и ты столько же не жила. И что вы же все… и не так же вместе взятые… столько же не жили! Не потому! А и как раз таки потому что и именно я столько жил и до сих пор живу! – Наконец, и более-менее отсмеявшись, как и для полноты же все картины да и голоса откашлявшись, он вернул свой внимательный, но и вместе с тем же все еще развеселый серый взгляд на Карину. – Ну и… все-таки… как же зовут сие… не менее прекрасное, чем ее подруга… но и стеснительное и скромное, как уже и не она… светлое создание?

– Карина! – Не выдержал первым такого уже и явного наседания что на него самого, что и на всех же них троих Никита. И тут же глянул-проверил обеих подруг на предмет-желание перебить его и поправить или продолжить говорить то же самое, но и от себя уже это таким образом добавляя-дополняя. А может, и вовсе же проклясть за его же все излишнюю самонадеянность-деятельность, как и за сование же своего маленького, но и довольно-таки при этом юркого носа куда не просят. Но и так ничего же из этого, как и прочего не нашел. А скорее даже и наоборот – еще и получил воздушную

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дневник (прошлое настоящее).

Вернуться

2

Жизнь (настоящее будущее).

Вернуться