Одьга Черенцова
Моя мать – моя дочь

Женские истории

© Черенцова О.Л., 2025

© «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2025

1. Незнакомка

В меня целился из лука мальчишка Амур. Сделан из бронзы, а взгляд – живой. Я усмехнулась: знает, что у меня на уме, и угрожает: «Проваливай, а то выпущу в тебя стрелу!»

Посёлок этот – сплошная показуха: вычурные дома-махины, вылизанные газоны, статуи вроде бронзового мальчишки. Зря я здесь околачиваюсь. Рассчитывать на помощь владельцев особняка, вход в который преграждал Амур в фонтане, явно нет смысла – сочувствия у них не дождёшься. Лучше уйти, а то нарвусь на неприятность. Да и от мамы не удастся скрыть. Она узнает и расклеится. После того как свалилась на нас беда, она на всё болезненно реагирует. Кроме меня, опереться ей не на кого. Нет, не уйду: сломаю свою гордость и попрошу о помощи. Каждый день хожу мимо этого особняка и никак не наберусь духу это сделать.

Пока я колебалась, из соседнего дома вышла женщина в жёлтом шёлковом халате. Нагнулась, подняла с земли невидимый мусор. Делая вид, что убирает (убирать там нечего, всё блестит под солнцем, как и её балахон!), она посматривала с подозрением в мою сторону. Заметила, как я здесь топчусь, и решила, что я собираюсь обчистить её дворец. Сейчас охрану вызовет – вон, уже вытаскивает телефон из кармана.

– Добрый день, – подойдя к ней, поздоровалась я сахарным голосом.

– Добрый, – ответила она и, настороженно глядя на меня, спросила: – Ты кого-то ищешь?

– Да, ищу подружку Алису. Она здесь живёт?

– Говоришь, подружка? – не поверила она. Бдительная.

– Ну да, мы с ней давно не виделись, она переехала, её новый адрес я на днях достала, – соврала я. – Это её дом, я не перепутала?

– Как тебя охрана сюда пропустила? – не ответив, продолжила она допрос.

– Охрана меня знает, я здесь собаку выгуливаю, меня Марья Сергеевна наняла, она в том конце живёт. Вы меня не видели, когда я здесь проходила с её пуделем? Я только что отвела его назад, – отчиталась я.

– Не видела. Давно с собакой здесь гуляешь?

– Две недели.

– Подрабатываешь во время летних каникул? – также прощупывая меня своим взглядом, спросила она.

До чего ж въедливая тётка! Послать бы её куда подальше, но не могу, приходится быть вежливой, иначе не удастся мне всё узнать.

– Да, подрабатываю, и не только летом. У нас с мамой сейчас сложная ситуация. Мама потеряла работу, квартиру у нас отняли обманом. Мы переехали в Питер, там нас приютил один старичок, мама за ним ухаживала, а потом сыновья забрали его к себе, и мы вернулись сюда, сейчас снимаем конуру, на приличное жильё денег нет, – протараторила я.

Чем больше подробностей, тем убедительней звучит. Половину слезливой истории я сочинила. В Питер мы не переезжали, а, наоборот, уехали оттуда два года назад (на тот момент мне было пятнадцать лет) и очутились в посёлке-придатке Москвы – не в элитном, как этот, с неприветливым сторожем Амуром, а типа деревеньки: в обыкновенном и скучном. Ничего там особенного не происходило – монотонная жизнь. Природа – единственный там плюс. А про старика я лишь частично обманула: жил он не в Питере, а в Москве, и сыновья его к себе не забирали – он им не нужен. Остальное про него – правда. После того как пришлось покинуть деревеньку, мама устроилась к нему домработницей. Довольно милый дед, вежливый, аккуратный, следил за собой. К нам он привязался и даже предлагал к нему переехать – дом большой, он там один. Но вмешались его вредные сыновья. Испугавшись, что их папаша влюбится в мою маму, женится и перепишет завещание в её пользу, они выставили нас за дверь. Теперь мы снимаем задрипанную однушку, так что про конуру я только слегка преувеличила.

Пока я заливала тётке в халате, думала о маме. В последнее время все мысли только о ней.

– А в школу ты ходишь? – не отставала тётка.

Неужто я так похожа на бандитку, что она продолжает сверлить меня вопросами!

– Хожу, совмещать с работой тяжело, но выхода нет, – надавила я на жалость, хотя нисколько не обманывала.

Выгулыцицей собак я стала, чтобы проникнуть в этот посёлок. Помогла мне в этом моя подруга, у неё здесь живут знакомые. Ещё я подрабатываю в одной семье – типа няньки, сижу иногда с маленькими детьми, когда их родители идут в театр или ещё куда-то. Получаю мало, на эти копейки не развернёшься. Собираюсь ещё куда-нибудь податься, хотя не представляю, как справлюсь. Школу же бросать нельзя, остался всего год. Мать мечтает, чтобы я окончила с отличием и поступила в вуз. Я тоже хочу, уже выбрала один, но не это главное. Мне надо на хлеб зарабатывать и мать спасать.

– Где же твой папа? – не унималась тётка.

– Понятия не имею, он нас с мамой бросил.

Знала бы она, что мы с ней стоим перед его домом!

– Какая нелёгкая у тебя судьба, – попалась наконец она на мои россказни. – Алиса сейчас в магазине шоколада. Он прямо за углом. Как выйдешь отсюда, поверни направо. Она, как и ты, подрабатывает там летом.

– Я у неё дома подожду. Там же, наверное, кто-то есть, – попробовала я выпытать нужную мне информацию.

– Нет там никого, они в отпуске на Бали, они туда каждый год ездят, а Алиса только к вечеру вернётся.

«По островам катаются, – мысленно забурлила я. – Некуда им деньги девать!»

Упоминание о Бали, где отдыхала сто раз в своих мечтах моя мама, вывело меня из себя. Ну почему одни получают всё, что душа пожелает, и даже с лихвой, а другие – ничего? Одним с рождения достаётся целая усадьба, а не каморка; набитый одеждой шкаф, а не пара застиранных джинсов; дорогой автомобиль, а не допотопный драндулет. Одним – все блага, а другим – ничего, кроме бесконечных долгов. Ненавижу я эту Алису! Избалованная самонадеянная мажорка! И подрабатывает она, чтобы покрасоваться: смотрите, какая я самостоятельная, с родителями на Бали не поехала, тружусь! На кой ей это нужно, если у неё денег куры не клюют и живёт в своё удовольствие! Ей бы наши с мамой проблемы.

Знаю, что придираюсь к ней, но ничего не могу с собой поделать. Ненависть к Алисе я подогревала, даже упивалась ею. Девчонка эта и её мамаша отняли у меня отца. Так я и живу все годы с моей подружкой-ненавистью, постоянно представляя, как разыскиваю эту подлую семейку, но до сих пор не разобралась, чего на самом деле хочу – расквитаться с ними или вернуть отца. Искать отца я долго не решалась. Отважилась недавно. И не для того, чтобы бросить ему в лицо «Предатель!», как собиралась сделать раньше, а чтобы попросить о помощи. Поначалу я себя останавливала – нельзя унижаться перед тем, кто гадко с тобой обошёлся. Но если дело идёт о спасении родной матери, о самолюбии надо забыть. Однако сваливаться на голову отцу и с ходу обращаться с просьбой не годится. Лучше вначале познакомиться с Алисой и поговорить с ней. План мой недостаточно продуман, но некогда мне просчитывать все шаги – нужно помочь маме.

Прежде чем врываться в магазин к Алисе, следует всё взвесить. Пройдусь по посёлку и всё обдумаю. Размышляя, я шла мимо неприступных каменных особняков: одни за плотными заборами – не подступиться! – другие без заборов, с разнообразными фонтанчиками, третьи с заборами, окружавшими только заднюю часть участков. Все стили перемешаны. Я бы всё здесь перекроила и дома спроектировала бы поинтереснее. Стану архитектором и замахнусь на смелые проекты.

Нашу с матерью подержанную машину я оставила подальше от дома отца. Никто эту колымагу не украдёт. Только если эвакуируют по требованию жителей: «Уберите этот металлолом, он портит своим видом наш образцово-показательный посёлок». Купили мы с мамой нашу старушку-машину по дешёвке с рук. Кроме нас, вряд ли кто-нибудь на неё бы позарился. Я её привела в более-менее приличный вид, помыла, почистила. Несмотря на свой почтенный возраст, ездит она нормально, не подводит.

Водить я люблю. Права получила. Пришлось заняться этим пораньше. Мама после операции передвигается с трудом, ослабла, за руль садиться ей пока нельзя. Теперь я водитель. Могу себе представить усмешку Алисы, если я подкачу к её особняку на своей видавшей виды тачке. А Марью Сергеевну моя колымага не смущает, ей всё равно. Мне тоже всё равно. В будущем и у нас с мамой будет новенький красавец-автомобиль – вон как тот лаковый красный перед домом впереди. У моего отца наверняка такой же дорогущий.

Отца я никогда не видела. Он удрал до моего рождения. Мама долго не могла его забыть, потом вроде успокоилась и после череды неудачных попыток наладить личную жизнь начала шарить по сайтам знакомств. «Устала я одна крутиться», – сказала она. Моего мнения не спрашивала, поставила перед фактом. Жениха она искала перспективного и идеального, но, ясное дело, не нашла. Их днём с огнём не сыщешь, а если они где-то и имеются, нет у них надобности захаживать на эти сайты – они нарасхват. В итоге мать выбрала лопуха (таким он показался поначалу) из Подмосковья, куда мы потом переехали. Когда и с ним всё лопнуло, мать вбила себе в голову, что её судьба – это мой отец. Подозреваю, что в Москву она рвалась именно по этой причине – авось он бросит жену и дочку и вернётся к ней. После стольких-то лет! Свой адрес он ей не дал, ограничился кратким «живу в столице». Вполне мог уехать оттуда за это время, но не уехал – я его нашла, а ей найти не удалось. От неё я скрыла, что разыскала его. Незачем её сейчас тревожить. Потом скажу.

С моим отцом мать познакомилась в Питере, откуда она заставила меня уехать. Отец наведывался туда по бизнесу. Вскружил ей голову и наобещал золотые горы: увезу тебя к себе, никогда не расстанемся, дай мне только время развестись, с женой у нас не ладится, она меня не устраивает. Запудрил маме мозги, затем помахал ручкой на прощание и испарился. Мама до сих пор считает, что он собирался жениться на ней, но какие-то не зависящие от него обстоятельства ему помешали. Ага, мэр города запретил ему с ней видеться! Удивляюсь я маме – тридцать семь лет на носу, а такая наивная. Не поняла она, что мой отец – типичный ходок. Получил все удовольствия и слинял.

Покидать Питер я не хотела, там у меня друзья, всё родное и знакомое. Я не из тех, кто любит скакать с места на место в поисках лучшего, и мне по фигу, если меня считают несовременной. «Не поеду!» – заявила я матери. Она рассердилась, обвинила, что я не забочусь о её счастье. Я в ответ пригрозила, что сбегу, останусь в Питере и она меня никогда не найдет. Мать на мои манипуляции не повелась – прекрасно знала, что я поеду за ней на верёвочке. Я с ней грызусь, спорю, обижаюсь, а сама к ней прилипла: куда она, туда и я. Она мне самый дорогой человек на свете. Остро я это почувствовала, когда она заболела. Раньше я воспринимала её заботу обо мне как должное, а теперь, когда свалилось на нас несчастье, я дорожу ею, как никогда, и готова в лепёшку расшибиться, лишь бы её не потерять. У неё тоже, кроме меня, никого нет… ну-у, кроме Ефима (того самого лопуха), но она его не ценит и отталкивает.

В итоге я сдалась и всю дорогу, пока мы ехали в Подмосковье к Ефиму, выражала своим видом протест. Привыкать к новому месту – трудно. На первых порах я чувствовала себя скованно, особенно в школе: думала, что я для всех там чужак и меня не примут. Но, в отличие от матери, которая вскоре во всём разочаровалась и затосковала по Питеру, я перестроилась быстро. С одноклассниками у меня более-менее сложилось. Взахлёб я ни с кем не дружу, ничем не делюсь, но отношения у нас нормальные. Хотелось бы, конечно, сблизиться с кем-то, подругу найти, но не получается. В этом и моя вина – с людьми я схожусь медленно. Со старыми друзьями я общаюсь по видеосвязи. Это не заменит живого общения, а ездить в Питер не могу из-за школы и из-за маминого состояния. Расстояние разъединяет, да ещё мой дурацкий характер: мне бы рассказать друзьям, что стряслось, но жаловаться не люблю и также боюсь натолкнуться на равнодушие. Мою закрытость они неверно истолковывают: считают, что новое окружение мне интереснее и я от них отстранилась.

Приехали мы с мамой к Ефиму-лопуху и очутились в «деревеньке». Так я ехидно называю это местечко: ничем не примечательное, но далеко не захудалое. Жизнь там более приглушённая, без бурления, как в большом городе. Зато солнце почаще заглядывает в эти окрестности, ну и в Москву, соответственно, тоже. К солнцу у меня с детства тяга, в Питере его не хватает. Есть в солнце что-то успокаивающее. Когда накатывает на меня отчаяние, его лучи вливают в меня силы, как в данную минуту – сегодня ясно. Иду по посёлку отца и, несмотря на горькие воспоминания, радуюсь погоде и тишине.

Посёлок отца хоть и вычурный, но есть в нём преимущество – спокойно здесь. В домах наверняка тихо, не сравнить с квартирами с картонными стенами, где слышишь соседей: их кашель, вздохи, охи, ругань и много чего – в курсе всех их семейных перипетий. Я давно себе поклялась: отучусь, буду хорошо зарабатывать и куплю нам с мамой достойное жильё. Она выздоровеет, точно выздоровеет, я ей помогу…

С тех пор как мама заболела, у меня что-то случилось с головой: плывёт хаотичный поток мыслей. Скачут они беспорядочно в башке. Довожу я себя жуткими картинами. Порой совсем тошно становится и кажется, что не справлюсь. Отчаиваться я себе запрещаю – не имею права, должна поддерживать мать. Опереться ей не на кого, только на меня. Если я развалюсь, она следом за мной развалится. Мы с ней одно целое.

Думы эти – как сверло. От них болит нутро, портится настроение и вспыхивает протест против тех, кто живёт без забот и хлопот. Богатеям на этой улице неведомо, как холодеет всё внутри при мысли оказаться с больной матерью в каком-нибудь сарае с кучей долгов. Ходят они по своим владениям, любуются цветочками и кустиками, сажают их с утра до вечера, потому что больше нечем заняться, вон как та дамочка впереди – стоит и с удовольствием осматривает свой участок. Тощая, в светлых брюках и футболке, в серо-коричневой широкополой шляпе, она походила на гигантский гриб, выросший на её зелёном газоне. Когда я поравнялась с ней, она приветливо бросила мне «Привет!» и, мгновенно забыв о моём существовании, опустилась на колени и начала выкапывать лопаткой ямки в земле. Рядом стояли в горшках анютины глазки, готовые через минуту переселиться в эти ямки. Они повернули в мою сторону свои головки и проводили меня весёлыми взглядами. Воображать всякое – моя страсть, в растениях я вижу душу, в каждой живности – отклик. Порой меня заносит: придумываю кошмары и в результате расстраиваюсь, словно они неминуемы. Зато позитивные сочинялки меня бодрят – в них я дарю себе всё то, чего у меня нет, но обязательно будет.

Мне захотелось поговорить с женщиной-грибом. Обыкновенная средних лет дамочка, неприметной внешности. Однако я успела кое-что заметить, и это заставило меня остановиться. Под её шляпой-зонтом мелькнула белая полоска кожи, выдававшая её секрет – она была лысой. Никто, кроме меня, не обратил бы на это внимания, и я бы тоже не обратила всего пару месяцев назад, но в последнее время я стала засекать то, что пропускала раньше. У меня появилось что-то вроде второго зрения.

Заметив, что я за ней наблюдаю, женщина вопросительно вскинула на меня глаза. В них я прочла то, что ежедневно читаю в маминых глазах: боль и особую глубину, которой нет во взглядах здоровых людей.

– Красивые у вас цветы, – похвалила я.

– Спасибо, – заулыбалась она. Но улыбались только её губы, а лицо безрадостное. Впечатление, что она не на меня смотрит, а вглубь самой себя.

– Вам нравится цветоводство? – спросила я, чтобы продлить беседу.

Обычно я избегаю разговаривать с незнакомцами, сторонюсь их. Не люблю, когда лезут мне в душу, и сама ни на кого с излияниями не набрасываюсь. Но эта женщина расположила меня к себе. Чутьё мне подсказывало, что у нас с ней общая беда.

Многое я держу в себе, скрываю от всех наши с мамой проблемы. Носить в себе этот груз неимоверно тяжело, и порой подмывает броситься к первому встречному и вывалить всё на него. С посторонними людьми в чём-то легче. Они как пассажиры в поезде: встретились, разговорились, расстались. А распахивать себя перед знакомыми я не решаюсь, тем более что мама попросила никому не говорить про её болезнь и про наши мытарства. Она доверилась только своей новой подружке Ирине и тоже попросила молчать. «Я – могила!» – поклялась та. Могила? Да уж! Я вообще не понимаю, почему мама с ней откровенничает. Фейковая подруга.

– Цветоводством я давно занимаюсь. Всё это я сама посадила, – ответила женщина, обведя рукой свой участок.

– Кусты тоже? – не очень-то поверила я. Откуда у неё силы? Тонкая, как стебли цветов на её клумбе. И зачем самой возиться, если, судя по её особняку, денег у неё хватает. Наняла бы кого-нибудь.

– Кусты не я сажала, они слишком большие, – угадала она мои мысли, словно на самом деле обладала способностью проникать в чужие головы.

– Ваш муж, наверное, вам помогает? – заметив обручальное кольцо на её пальце, спросила я.

– Он умер год назад.

– Извините, – растерялась я. Стало неловко, что ляпнула про мужа.

В эту минуту налетел ветер и сорвал с головы женщины шляпу. Я угадала: она лысая. Лицо тронуто лёгким загаром, а череп молочного цвета. При этом она не выглядела непривлекательной и держалась с достоинством. Пока я молча стояла истуканом, она смотрела на меня с мягкой улыбкой, точно зная, что у меня творится в душе. Она нисколько не смутилась оттого, что предстала передо мной в таком виде.

Скоро и моя мама потеряет свои волосы, а они у неё шикарные: длинные, густые, золотые. Не преувеличиваю – они от природы такого цвета. Под солнцем её волосы переливаются, мужчины заглядываются на неё… а теперь она будет похожа на эту женщину. Мысль эта окончательно испортила мне настроение.

Я подняла шляпу и протянула незнакомке.

– Спасибо, – поблагодарила она и, внимательно глядя на меня, спросила: – Что-то не в порядке?

– Моя мама серьёзно больна, – вырвалось у меня. – Недавно у неё была операция. Скоро будет вторая. Врачи говорят, что операцию нельзя откладывать.

– Не стоит расстраиваться, – произнесла она с беспечностью.

До неё что, не дошло, какую страшную новость я ей сообщила?

– Как это не расстраиваться, если моя мама больна, – нахмурилась я.

– Твоя мама поправится, диагнозы не всегда бывают правильные, – огорошила она.

– Почему вы так думаете? Я не говорила, какой ей поставили диагноз, – рассердилась я. «Самоуверенная дамочка».

– Поверь мне, я знаю.

И так твёрдо это прозвучало, словно она врач, на самом деле всё знает, а я пришла к ней на консультацию.

– Как вы можете это знать? Откуда? – спросила я.

Она не ответила. Глядя на меня с той же мягкой улыбкой, она предложила зайти, посидеть, попить чаю. Я колебалась. Мне хотелось узнать, почему она убеждена, что мама выздоровеет, но в первую очередь нужно встретиться с Алисой и попросить её о помощи. Да нет, незнакомка эта просто болтает, не волшебница же она. Ни в каких ясновидиц я не верю. Однако её слова въелись в меня, и я спросила:

– Можно через часок? Мне сейчас надо в одно место заскочить, а на обратном пути я к вам зайду. Мне правда очень туда нужно.

– Буду ждать.

Хотя она никак не могла знать, что мама поправится, я разволновалась и воодушевилась. Какая-то она необычная и тёплая. И не замедлила тут же вклиниться гадкая мыслишка: «Ничего она не знает, сказала это, поскольку сама себя так постоянно подбадривает, а ты поверила, за любую надежду готова уцепиться». Подобные негативные мысли-черви вползают в голову, точно кто-то нарочно посылает их мне. Я злюсь на себя, что впускаю их, стараюсь прогнать, но ничего не могу поделать с этим. Мать говорит, что я родилась пессимисткой. Что, когда ей принесли меня, новорождённую, я с укором посмотрела на неё, молчаливо спрашивая: «Зачем ты меня родила?» – и продолжала смотреть с печалью и недоверием все последующие годы. Не сомневаюсь, что она это придумала. Откуда у младенца может быть подобный настрой? Недоверчивой я не родилась, а стала такой, когда выросла. Ирина вечно мне тыкает: ничего ты не знаешь, доживи до моих лет, тогда и рассуждай. Чтобы хлебнуть горя и понять, что к чему, не обязательно ждать десятилетия. Возраст тут ни при чём, наивных людей полно и среди взрослых. Моя мама – тому пример. В людях она совершенно не разбирается. Если бы хоть чуточку разбиралась, не доверяла бы Ирине, не закрутила бы роман с подлецом Марком и не погнала бы верного Ефима.

Но в этот раз мысли-черви не смогли меня разубедить – незнакомке я поверила. Повторив, что обязательно вернусь, я побежала в магазин шоколада. И только позже сообразила, что забыла спросить, как её зовут. Я тоже ей не представилась – Славка, так я себя зову.

Впереди – уже конец улицы. До магазина два шага. Несмотря на то что встречу с Алисой я воображала много раз, сердце трепетало. Одолевали противоречивые чувства: с одной стороны, Алиса – избалованная фифа, мы с ней как с разных планет, а с другой – она – моя сестра. Отец у нас общий. Возможно, не такая уж она и дрянь, как я представляю. Какой бы она ни была, она мне родная, а родного человека мне сейчас не хватает. Но всё подтачивала очередная мысль-червь: не ходи в эту семейку, не унижайся, наплевать им на твою мать, они не только не помогут, а расхохочутся в лицо: «Деньги явилась клянчить!» Да не деньги мне нужны, чёрт с ними, сами справимся. Моя задача – попросить Алису уговорить отца навестить маму, поддержать её. На днях мать секретничала с Ириной, не учитывая, что я сижу за хлипкой стеной.

– Его адрес я так и не нашла, – сказала она ей.

Я не сразу сообразила, что речь идёт о моём отце.

– Неужели до сих пор его любишь? – удивилась Ирина.

– Когда-то очень любила, но дело не в этом, нас с ним связывает наша дочка. Я была бы за неё спокойна, если бы у них наладилось. Мне бы легче стало, силы бы дало. Найти бы его только.

– Ты что, думаешь, он увидит тебя и от счастья умрёт! Была б ты ему нужна, никуда бы он не делся, – впервые высказала Ирина трезвое соображение.

– От счастья он не умрёт, а умру я, и не от счастья, – горько пошутила мать и повторила, что, если он появится, это даст ей силы.

Услышав такое, я расстроилась: мать раздувает в себе любовь к человеку, который её отшил. Однако её жалобное «мне бы легче стало» на меня подействовало. Вдруг встреча с ним вдохновит её на борьбу с болезнью? Именно это побудило меня найти отца. Поразмыслив, я решила, что разумнее вначале поговорить с Алисой, а то вспылю и наговорю ему гадостей, если он откажется встретиться с мамой. Вероятнее всего, он так и поступит.

Меня тревожило, что мама заранее себя приговорила. С таким негативом она не поправится. Сдаваться никогда нельзя – это я поняла уже в раннем возрасте. Много чего я поняла, кроме одного: почему мать внушила себе, что любит отца. Не верю я, что это любовь, скорее зацикленность, мать погружается в воспоминания и себя накачивает. Настоящая любовь – взаимная, а однобокая – это фантазия и самоистязание.

Запуталась я: не могу простить отца за предательство, а при этом хочу с ним увидеться; иду к Алисе и сомневаюсь, правильно ли делаю. У солнца, что ли, спросить? Оно уже плотно уселось в центре неба, заливая собой всю округу, и моя закорючка-тень, вышагивающая вместе со мной, уползла мне под ноги. Солнечные лучи рассыпались пятнами по деревьям. Одно пятно упало мне на нос, и я пониже надвинула на лоб козырёк бейсболки.

Под солнцем всё видится более радужно. Даже этот показушный район уже не казался столь чужеродным. Вот ещё один бронзовый мальчишка, но дружелюбный – не целится в меня из лука, другим делом занят. В воде фонтана, куда он бесстыдно направил свою струю, барахталась какая-то зверюшка. Утонет же! Я подбежала к фонтану, а там – котёнок. Совсем крошечный, пепельного цвета. Как он умудрился туда залезть? Я взяла его на руки и осторожно вытерла носовым платком – всё, что у меня имелось. Пока приводила его в порядок, бронзовый пацан смотрел на меня предупреждающе: «Сейчас тебе достанется!» Не зря предостерегал.

Я погладила котёнка, прижала к себе. Потискаю его чуток и отдам хозяевам. Стоит ли отдавать? Они же халатно следят за ним. В эту минуту из дома выскочила разъярённая мегера в шёлковом халате. Похоже, в этом районе мода не только на бронзовых пацанов, но и на шёлковые балахоны тоже. Мегера подскочила ко мне и, вырвав котёнка из моих рук, отчитала за то, что я расхаживаю по её газону.

– Я же спасла вашего котёнка, он мог утонуть, – ответила я.

– Он не тонул, а купался, – сказала неблагодарная мегера. Повернулась и ушла.

Изобилие денег явно портит характер. И пока я шла к магазину, где работала Алиса, думала о том, какая несладкая судьба у бедного котёнка. Его хозяйка – стерва. Мои размышления прервал красный спортивный автомобиль с откидным верхом. Тот самый лакированный красавец, привлёкший моё внимание минут десять назад. Выскочив из-за поворота, он резко затормозил, поравнявшись со мной.

– Подвезти? – окликнул меня водитель. Накачанный самодовольный парень. Думает, что я, глядя на его бицепсы и дорогущую тачку, брошусь ему на шею! Терпеть не могу таких бычков!

– Сама дойду, – буркнула я.

– Давай садись. Довезу с ветерком!

К отказам он явно не привык – наверняка обвешан девицами, как дерево листьями. Смазливый и держится дерзко. Не ответив, я пошла дальше, а он, подстраивая ход своей машины под мой шаг, поплёлся за мной.

– Чего такая хмурая? Какие-то неприятности? – не отставал он.

– Тебе-то какое дело!

– Хмурая, а ещё и грубая, но я не обидчивый. Садись, подвезу.

– Отвяжись, мне не до тебя.

– Как знаешь. Пока! – Он помахал рукой и стремглав понёсся вперёд.

Отчего-то возникло чувство, что мы с ним опять столкнёмся. В последнее время со мной что-то необъяснимое происходит – не только идёт поток мыслей, но и активно заработала интуиция. До этого она дремала и ожила только, когда стряслась беда. В минуты счастья (они всё-таки тоже бывали) интуиция не желала просыпаться. Выходит, несчастье пробуждает в человеке то, что в нём спит, а счастье притупляет? Опять эти думы проклятые!

Я вытащила из рюкзака телефон и набрала маму. Теперь я ей постоянно звоню, где бы ни находилась, и каждый раз с тревогой слушаю гудки – вдруг ей плохо, и она не подойдёт. До её болезни я делала всё наоборот. «Неужели так трудно предупредить, что задерживаешься? Я же волнуюсь», – упрекала она меня прежде. А я из вредности не звонила: «Нечего ущемлять мою свободу и за мной следить!»

– Как ты, мам? – спросила я.

– Я в порядке.

Она всегда так отвечает, даже если всё далеко не в порядке.

– В супермаркет забежать? Тебе ничего там не нужно?

– Нет, не нужно. Ты когда придёшь?

– Скоро, с пуделем уже погуляла, пройдусь немного – и домой.

Не могла я сказать ей правду.

В магазине шоколада сидело всего четыре человека: квёлого вида мамаша с двумя мелкими пацанами, пожирающими с жадностью конфеты, и блёклая девица за прилавком. Неужели это и есть моя сестра?

– Сегодня у нас свежие трюфеля, только что доставили, – доложила она мне.

Я выбрала пару трюфелей. Подожду, когда женщина и её мелкие уйдут, и выясню у девчонки, Алиса ли она. Но те уходить не спешили. Налопавшись конфет, пацаны стали требовать ещё и закатили истерику, когда услышали «нет». Не детки, а кошмар. Немудрено, что у их мамаши на лице кисляк. Сейчас уступит им – лишь бы заткнулись, но она не попалась на вопли деток и поволокла их к выходу, а дикий рёв разносился на всю округу, пока они не уехали.

Я подошла к прилавку.

– Ещё? – услужливо спросила продавщица.

Внезапно я растерялась – в точности так, когда незнакомка в шляпе сообщила мне, что её муж умер. Стою молча и смотрю на эту девицу, а она – вопросительно на меня. Очень мне не хотелось, чтобы она оказалась моей сестрой. Алису я совсем другой представляла. Какой – затрудняюсь сказать, но не такой невзрачной.

– Дать ещё? – повторила она.

– Да нет, достаточно. Давно здесь работаешь?

– Всего месяц.

– Платят-то хоть нормально?

– Нормально, а что?

– Хочу сюда устроиться, – выдумала я на ходу. – У вас берут сейчас людей?

– А тебе сколько лет?

– Восемнадцать, – прибавила я себе годок.

– Тебе лучше поговорить с моей напарницей, она в курсе. Она скоро придёт, у неё обеденный перерыв.

– Хорошо, подожду. Как тебя зовут?

– Люба, – с неохотой ответила она.

– Славка, – представилась я, обрадовавшись, что девица эта не Алиса.

Она равнодушно кивнула, не желая со мной общаться. Я в подружки к ней тоже не набивалась, моя цель – это не она. Болтать с ней уже не имело смысла, раз она не Алиса, и я вернулась к столику, а она, взгромоздившись на высокую табуретку, уткнулась в свой телефон. Чтобы хоть чем-то себя занять, я вытащила свой. Он у меня дешёвый, подержанный, зато не подводит. Сосредоточиться я не могла, нервничала и засунула его обратно в рюкзак. Не зная, как убить время, стала разглядывать обстановку, но смотреть абсолютно не на что. Если только на прилавок с трюфелями. Затем я перевела взгляд на постер на стене с изображением уминающих конфеты пухлощёких карапузов. «У нас самый вкусный шоколад в мире!» – гласил он. Да уж, во всём мире! Ещё бы приписали «и наши покупатели самые послушные дети во всём мире!», вот как те истеричные пацаны с мамашей. Такими дурацкими мыслями я себя развлекала, чтобы не нервничать.

Тихо. Только из задней комнаты доносилось какое-то жужжание и постукивание.

– У вас там, похоже, что-то барахлит, – произнесла я, чтобы разбить тишину.

– Всё там норм, – не отрывая глаз от телефона, ответила Люба.

– Покупателей у вас что-то не видать. Всегда так пусто? – продолжила я, чтобы как-то скрасить ожидание.

– Когда как.

Отвечала она вяло, с неохотой.

– Когда твоя напарница должна вернуться? – не отставала я.

Ответить она не успела: сзади хлопнула дверь, и кто-то вошёл. Обернувшись, я сразу поняла, что это Алиса и что все черновики нашей встречи, которые я строчила в уме, оказались пустой тратой времени. Набила я себе голову всякими фантазиями, а действительность не имела с ними ничего общего. Всё это пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на неё. Меньше всего я ожидала, что сестра окажется броской внешне и что она мне понравится.

– Привет, Люб! – прозвенела она.

Голос у неё высокий, но не писклявый, а приятный, звонко-бодрый. И сама приятная. «Не расслабляйся, – охладила я себя. – Ещё неизвестно, как она себя поведёт, когда узнает, кто я. На поверхности-то все белые и пушистые».

– Это моя напарница Алиса, с ней и поговори насчёт работы, – сказала мне Люба.

Вот он, долгожданный момент. Она стоит в шаге от меня, не подозревая, что смотрит на свою сестру. А я смотрю на неё: моделью не назовёшь, но, если увидишь где-то, сразу обратишь внимание. Глаза у неё необычного цвета: голубые, с фиолетовым оттенком. Редкое сочетание, как я где-то читала. Глядя на сестру, я подумала, что мы с ней не только из разных миров, но и внешне противоположные. Волосы у неё черные и очень коротко подстрижены. Если она укоротит их ещё на сантиметр, то превратится в лысую, как женщина в шляпе. Мои же волосы – русые, собраны в хвост. Глаза у меня другие и ростом я выше. Сходства между нами я не увидела ни в чём. К тому же она меня старше на два или три года, точно не знаю.

Запястье её правой руки обкручивал широкий кожаный браслет. Из-под него вылезал скорпион – не настоящий, разумеется, а наколка. По левой руке, подбираясь к локтю, полз второй скорпион. Лично я выбрала бы что-то повеселее: цветочек или птичку.

– Ты хотела со мной поговорить? – спросила Алиса.

Чего она так пристально на меня смотрит? Смекнуть, кто я, она никак не могла.

– Я работу ищу. Хочу этим летом подработать, – сказала я.

– Летом вряд ли получится, скорее осенью, но тебе лучше поговорить с заведующей. Приходи завтра, сегодня её не будет.

План устроиться сюда я тут же забраковала – нет у меня времени ждать до осени, в сентябре начнутся занятия. Работа мне нужна сию минуту, но, чтобы продлить разговор, я кивнула:

– Приду. Как здесь платят?

– Заведующая тебе всё скажет, – уклончиво ответила она.

Осторожничает.

– Не покажешь мне здесь всё? – попробовала я её задержать.

– Давай потом, поговори вначале с заведующей, – и, давая понять, что разговор окончен, начала что-то обсуждать с Любой.

Не горела она желанием со мной общаться. Для неё я рядовая покупательница, одна из тех, кто захаживает в их магазин каждый день. Как же привлечь её внимание? Выпалить напрямую, кто я такая? Это подействует, но не хотелось это делать в присутствии Любы. Не так-то просто заявить: «Я – твоя сестра!» В воображении я более смелая. Разрядил эту ситуацию водитель красного автомобиля. Предчувствие меня не подвело – мы с ним снова столкнулись. Он вошёл как раз в тот момент, когда я стояла, как пень, не зная, что предпринять.

– Кого я вижу! – воскликнул он, увидев меня.

– Вы знакомы? – спросила Алиса.

В первую секунду я подумала, что он меня выследил, но напряжённая нотка в голосе Алисы подсказала, что это её парень. Наивная, как и моя мама! Никакой любви она от него не дождётся. С таким же успехом она могла бы втрескаться в фонарный столб. Этот тип не в неё влюблён, а в самого себя.

– Она шла по улице, я предложил подвезти, она отказалась, – отчитался он и, оглядевшись, повторил то, что я говорила Любе: – Пустовато у вас сегодня. Не сбежишь? Всё равно же никого нет.

– Не могу, я на работе, – мотнула головой Алиса.

Её портрет складывался довольно быстро: осторожная, наивная, ответственная. Необходимо узнать другое: отзывчивая она или чёрствая мажорка.

– Твоей начальницы же нет, а Люба тебя прикроет. Прикроешь, Люб?

– Прикрою, – засияла та так, как будто он предложил ей руку и сердце.

Как только он появился, она вся преобразилась, прямо похорошела. До этого сидела на табуретке, ссутулившись, с такой же кислой миной, как и мамаша с пацанами, а тут выпрямилась, засверкала глазами. Надо бы ей посоветовать не ходить с постной физиономией… Впрочем, у меня, наверное, такой же вид. Чего, спрашивается, радоваться!

– Нет, не могу. Какая разница, есть начальница или нет, это моя обязанность, – заупрямилась Алиса.

К её портрету я добавила ещё одну черту – упёртая.

– Ладно, я тогда вечерком заскочу, – и, повернувшись ко мне, представился: – Меня зовут Роман, а это моя девушка Алиса. Тебя-то как зовут?

– Славка.

– Будем знакомы. У нас завтра тусовка намечается. Приходи.

Если бы мой парень приглашал в гости других девчонок, я бы погнала его в шею. Неужели Алиса так им дорожит, что готова терпеть его выходки? Во мне вспыхнула сестринская солидарность. Надо бы открыть ей глаза на этого бычка. Хотя благодаря ему у меня появилась возможность опять увидеться с ней. Самой предложить встретиться я бы не осмелилась. Прямо завтра же признаюсь, кто я и что мне нужно. «А если она тебя пошлёт?» – снова влез в голову червяк.

– Приду. Во сколько и куда? – спросила я и услышала, как за моей спиной фыркнула Люба.

– Начнём в семь, приходи, когда хочешь, это у меня дома, здесь рядом, – произнесла Алиса и назвала известный мне уже адрес.

Выходит, не ревнивая, раз пригласила. Или виду не подаёт. И чего это она так же пристально продолжает на меня смотреть? Догадалась? Вряд ли.

– Замётано! Завтра увидимся, – обрадовался Роман.

Попрощавшись, я выбежала на улицу и быстро свернула за угол на тот случай, если он бросится следом за мной с криком: «Давай подвезу!» К моему облегчению, обошлось.

Я ужасно разволновалась. Неужели наконец увижусь с отцом! Встретиться с ним я хотела не только ради мамы. Ничего предосудительного в этом нет. Это естественное желание. «Завтра ты его не увидишь, он на Бали», – охладила я себя.

Прежде чем ехать домой, надо заскочить к таинственной незнакомке, я же ей обещала. Пусть разъяснит, почему она уверена, что всё образуется. Моя легковерная мама сразу увидела бы в ней ясновидящую. Если и есть где-то настоящие ясновидящие, их единицы. В основном попадаются шарлатаны: нащупают у человека слабое место и давай выкачивать из него деньги. Незнакомка денег у меня пока не выманивала, и неясно, обманщица ли она. Хочется верить, что нет, – её слова, что мама поправится, окрылили, и впервые за последнее время у меня не скребло на сердце. Я готова за любую надежду ухватиться, даже не веря ни в каких ясновидящих. «Мама поправится, обязательно поправится», – повторяла я заклинанием, пока бежала к незнакомке. Посижу у неё минут пятнадцать, затем – домой, а по дороге загляну в пиццерию неподалёку от нашего дома. Видела их объявление, что они набирают разносчиков пиццы. Работа – не подарок, но сейчас любая сгодится. Жалко, что от матери это не удастся скрыть. Она против того, чтобы я надрывалась, винит в этом себя и уверяет, что завтра ей станет лучше, она встанет на ноги и вернётся на работу. Так я ей и позволила! Ей надо себя беречь.

«Почему Алиса так пристально на меня смотрела?» – опять подумала я, подходя к дому незнакомки.

2. Ефим

Два года назад

Впервые я увидела Ефима на фотографии, когда они с матерью женихались в Сети.

– Где ты его откопала? – со смехом спросила я, глядя на дядьку лет этак сорока на экране планшета. Тучный, бритоголовый, с длинной бородёнкой-сосулькой. На кой он эту сосульку отрастил! Без неё выглядел бы лучше. Зато маленькое колечко-серьга в его ухе мне понравилось – дядька не консервативный.

– У него глаза добрые, – ответила мама.

Согласна, добрые, а ещё внимательные и красивые. Видимо, природа, осознав, сколь непривлекательным она его сотворила, решила подправить ему внешность. Если судить о Ефиме по глазам, то человек он благодушный и умный. Таким он и оказался.

А у маминого хахаля Марка, который вскоре вклинится в нашу семью и всё разрушит, глаза пластмассовые, как у кукол. В них его суть: он пустой, холодный, замороченный на себе самом. Внешне, правда, хорош собой – мог бы красоваться на обложке журнала мод. Ирина, увидев его, растаяла: «Миллионер, да ещё секси!» Не знала она на тот момент, как и мы, что он весь в долгах и почти всё его имущество принадлежало практически уже не ему. Транжира, любит шикануть и бизнесмен никудышный – открыл своё дело, ничего про это не зная, и мгновенно прогорел.

Ирина сыграла немаловажную роль в истории с Марком – накачивала маму своими песнями: «Зачем тебе этот тюфяк Ефим? Ни кожи ни рожи, получает мало. Найди себе олигарха». Ага, все олигархи враз выстроятся в очередь перед нашей дверью! У них своих невест навалом. Окрутить можно только какого-нибудь старикана-богача и получить вместе с его миллиардами свору жадных родственников, которые съедят маму с потрохами. Другой вариант: подцепить богача-кутилу с гнильцой и остаться у разбитого корыта. Наслушавшись вредных советов Ирины, мама попалась, и досталось ей корыто.

Марка я мгновенно раскусила и встала на сторону Ефима, при этом мать я оправдываю. Всегда её оправдываю, она же мне родная. Я могу на неё накричать, пристыдить, а другим это делать не позволю. С Марком она связалась не из-за его внешности и денег. Алчностью она никогда не отличалась, за богачами не гонялась и к Ефиму ехала с искренним желанием создать семью, но, как ни старалась, полюбить его не смогла. «Нечего было замуж выходить без любви! Вышла, чтобы своего бывшего любовника найти!» – осудит кто-то. Ну-ну, все такие благородные и выходят замуж исключительно по любви! Отца моего мама не искала за спиной Ефима, хотя и фантазировала, что, раз он где-то неподалёку, судьба их обязательно вновь сведёт. Начала искать после того, как бросила Ефима и затем сбежала от Марка – вернее, я её заставила уйти от Марка, иначе всё трагически бы закончилось. Отца она решила найти от безвыходности, цепляясь за соломинку, – болезнь толкнула её на это.

А сказки Ирины, трындевшей о райской жизни с олигархом, быстренько рассыпались. Расскажу-ка по порядку, а то слишком забежала вперёд.

Когда мы прилетели в Москву, сразу увидели среди встречающих Ефима. Не заметить его трудно – массивного он телосложения, ростом выше всех, в бейсболке. У него целая коллекция бейсболок, он их постоянно носит. Они ему идут, подчёркивают его карие глаза – под козырьком они становятся ещё темнее, глубже. Глаза умные, а при этом сам он производит впечатление простофили. Ему запросто можно лапшу на уши навешать. Так я считала поначалу, принимая его поддакивания и покладистость за доверчивость. Но когда появился урод Марк, я сообразила, что Ефим всё видит, а слепым притворяется, потому что маму любит и не хочет с ней расставаться. Получается, если дорожишь кем-то, делай вид, что всему веришь. Эх, жаль, поздно я поняла, как он всецело предан маме! Я-то думала, что он, не пользуясь успехом у женщин, отправился на поиски невесты на сайт знакомств. Выбрал мою маму, чтобы хвастаться перед всеми: «Глядите, какую красотку я отхватил!»

Встречал он нас с большим букетом цветов. Держал его неуклюже, явно стесняясь и желая побыстрее от него избавиться. С облегчением вручил цветы маме – наконец-то освободился от них! Мама просияла: «Мои любимые!»

Мы вышли на улицу, а там теплынь. Уезжали мы в куртках, а приехав, сразу их сняли. Не на другом конце света Питер находится, но погода там летом часто осенняя, а здесь нет: на небе не холодный блин, а горячий – по крайней мере, сегодня он такой, не каждый день припекает, не в Африку же мы прикатили. Питер я всё равно люблю, срослась с ним и, несмотря на нехватку солнца, незамедлительно вернулась бы назад, если бы не мама. В будущем вернусь, а пока пусть согревает меня здешнее солнце, раз оно не такое упрямое, как в Питере, и чаще появляется. Не зря Ефим в бейсболке ходит. И я свою надела. На радостях, что я разделяю его любовь к бейсболкам, он подарил мне с ходу пару штук.

– Я припарковался поближе, чтобы вам далеко не идти, а то сегодня жарковато, – сказал он.

От волнения и зноя он покраснел и вспотел. Его лицо покрылось каплями пота. Одна скатилась на его бородёнку-сосульку. Какой-то он нелепый, хотя хороший, я это просекла ещё в Питере, когда он впервые прискакал к нам, но всё же считала, что мама могла бы выбрать кого-то поэффектнее, с её-то данными! Уже так не думаю. Не в этом дело.

На сайте знакомств, где мама рыскала, все кандидаты в мужья, как на подбор, киноактерской внешности, спортивные, прямо загляденье. С некоторыми из них мать пообщалась по видеосвязи, и – о сюрприз! – вместо роскошных женихов увидела невзрачных и задрипанных мужичков. Ефим же честно выставил на сайте не фотку парня-модели, а свою, и не двадцатилетней давности, а недавнюю. Любопытно, нормальные женишки попадаются на подобных сайтах?

Автомобиль у Ефима вместительный, не новейший, но в хорошей форме. В машинах я немного разбираюсь – как любитель. Ефим гнал его быстро, но плавно и без конца спрашивал, удобно ли нам. Заботливый и предупредительный. С каждым днём он мне нравился всё больше и больше, и даже его малопривлекательный облик начал таять на глазах. То же самое произошло и с Марком, только наоборот – растаяла его привлекательность.

Пока мы ехали, я без особого интереса глазела на всё, что проносилось за окнами авто. Ефим голосом экскурсовода вещал: «Посмотрите туда, посмотрите сюда, вон там высотки, а вон там одно из старейших зданий, парков у нас тьма, обязательно сходим в один из них в ближайшие выходные». Забыл он, что мы приехали не из глухомани, а из известного крупного города и высоток и парков у нас тоже хватает. Покатал он нас немного по столице, а потом повёз в своё Подмосковье. Напичканная восторженными рассказами матери о том, что он живёт в изумительном месте, я настроилась на совсем иную картину, чем увидела, – очутились мы в скромной «деревеньке». Мать всё лихо приукрасила, пытаясь своими небылицами меня прельстить.

Посёлок этот ничего особенного, ничем не выделяющийся, зато не показушный, спланирован гармонично, и никто здесь явно не соревнуется, у кого газон зеленей. Коттеджи одинаковые, но симпатичные, компактные. Мы подъехали к одному из них. Пока Ефим вытаскивал из машины наши вещи, я всё быстро разглядела. Вдали смутно вырисовывались очертания леса. Покачиваясь при ветерке, деревья казались миражом. Где-то имелось озеро – лучшее в области, как с гордостью доложил Ефим. Воздух чистый, пахнет по-другому, и небо кажется больше, необъятнее, более ясное. «В общем, жить можно», – подбодрила я себя, чтобы заглушить зревший во мне бунт: меня не спросили, вырвали из Питера и приволокли сюда против моей воли.

– Добро пожаловать в наши края! – подскочила к нам комического вида дамочка в расшитом серебром одеянии до пят. На голове – шляпка с павлиньим пером, в ушах – серёжки-висюльки в виде птиц. Когда она двигалась, птицы-серьги качались и поклёвывали её в шею.

– Меня зовут Дана. Я ваша соседка, – представилась она. – Столько о вас наслышалась, не могла дождаться познакомиться!

Интонация голоса у неё странная, как у иностранки. Мы обменялись улыбками, рукопожатиями, мама что-то проворковала. Всё так вежливенько.

– Не буду вас отвлекать, у вас много дел, пойду. Если что, заходите, не стесняйтесь, – указала она рукой на свой дом.

С Ефимом они жили бок о бок. Их участки разделял невысокий забор, через широкие щели которого можно подглядывать друг за другом.

– Чудаковатая женщина, – заметила мама. – У неё вид, будто она в цирке выступает.

– Нет, не в цирке, – рассмеялся Ефим. – Она надевает костюмы к приходу клиентов, чтобы соответствовать своей профессии.

– Какой профессии? – насторожилась мама.

– Гадалка.

– Она этим зарабатывает на жизнь?

– Да, наверное, толком не знаю, – расплывчато ответил он.

– Так с детства и гадает? – с иронией спросила я.

– Нет, только когда на пенсию вышла, а до этого она в банке работала.

– Она пенсионерка? – удивилась мама. – Сколько же ей лет?

– Шестьдесят шесть.

– Надо же! Больше пятидесяти ни за что бы ей не дала.

Я маминого восторга не разделила. Дамочка, да, ничего так, законсервированная, но не юной же девушкой она выглядит, чтобы восхищаться.

– А кто она по национальности? У неё акцент, – поинтересовалась я.

– Русская, а акцент – это её манера, тоже для клиентов. Женщина она, кстати, хорошая. Если что, всегда выручит, – сказал Ефим.

– Тебе она когда-нибудь гадала? – спросила мама.

– Гадала, что я встречу красавицу и женюсь на ней, её предсказание сбылось, – улыбнулся он.

– Попрошу её и мне погадать, хочу узнать своё будущее, – оживилась мать.

«Всё, засосало! Завтра же к ней помчится», – усмехнулась я про себя. Мама верит в эту дребедень. Бегает ко всяким гадалкам. Ничего из их пророчеств не сбывается, а она продолжает бегать.

– Я пошутил, ни разу к ней не обращался, – сказал Ефим и снова пошутил: – Зачем узнавать будущее, оно тебе и так известно, у тебя теперь всё прекрасно.

– Надо узнать на всякий случай, чтобы успеть что-то плохое предотвратить, – опять не поняла мама его юмор.

Мы вошли в дом. После нашей однушки в Питере он казался большим, хотя в действительности он небольшой. Впервые у меня появилось личное пространство – моя комната. Недолго я ею наслаждалась из-за маминого легкомыслия.

– Чисто, уютно! – оглядываясь, похвалила мама.

Зная, что Ефим живёт один, я ожидала увидеть мусор на полу, разбросанную повсюду одежду, немытую посуду в раковине, а у него все расставлено по местам, прибрано. На стенах висели фотографии с какими-то людьми, скептически изучавшими нас с мамой. «Не одобряют выбор его жены!» – со смехом подумала я. Мне бросилось в глаза фото группы молодчиков в военной форме. Один из них – выше остальных, вроде их главаря. Высоченный, как и Ефим. Тут до меня дошло, что это Ефим и есть, только другой – без «сосульки» на подбородке, весьма приятный внешне, видный. Надо ж так измениться! Эка его разнесло с годами!

– Это вы? – спросила я.

– Да, я… служил, – уточнять не стал.

– А на других фотках это ваши родственники и друзья?

– И те и другие.

– Фотки сами делали? Вы говорили, что вы фотограф.

– Да, сам.

– Круто!

Я не льстила – мне на самом деле понравилось. После ужина я отправилась прогуляться. Не терпелось пройтись и посмотреть, с кем мы, помимо Даны, соседствуем – если удастся кого-то увидеть.

– Не опасно ей здесь одной ходить? – спросила мама. В отличие от меня её разморило от усталости и клонило ко сну.

Заверив, что район у них тихий, преступников нет и на улице ещё светло, Ефим всё же для её спокойствия вызвался меня сопровождать. Я в ответ мотнула головой: не пять лет, сама справлюсь. Что за удовольствие ходить под чьим-то надзором! Проверив, что я не забыла взять с собой телефон, он попросил не загуливаться, а то мама разволнуется – начал вступать в роль отчима.

– ОК, – сказала я.

Приду, когда сочту нужным. Что за дела – едва знакомы, а он уже контролирует!

Вышла на улицу, а там уже менее жарко. Воздух – морской, хотя никакого моря здесь нет: влажный, но не душный, и свежий, с каким-то своим запахом. Вдоль улицы выстроился забор из деревьев. На ветке одного покачивался на нитке белый воздушный шарик с нарисованной на нём хитрой рожицей, подмигнувшей мне, когда я проходила мимо. Солнце уже не растёкшаяся по небу бледная лимонная клякса, а чёткий желток. Пока я гуляла, запрыгивая любопытным взглядом на участки домов, оно превратилось в огромный рыжий шар и, упав, придавило лес вдалеке. Если лес не мираж, надо туда сходить. Пока мне в «деревеньке» понравилась только летняя погода, ну и природа ничего так, годится.

Шла я, глазея по сторонам. Народу почти никого. Прогуливалась пожилая парочка. В их строгом взгляде читалось: это что за чужачка шатается по нашей территории? К одному дому подкатила машина, из неё вышла женщина с девочкой, кивнула мне – дружелюбнее той парочки. Никого больше я не встретила, ничего интересного не происходило. Я дошла до конца улицы, где она разветвлялась в двух противоположных направлениях, как в народных сказках: пойдешь направо, пойдёшь налево. Я не выбрала ни то ни другое и повернула назад. Неприветливая парочка и женщина с девочкой испарились. Одна я на улице. Внезапно в двух шагах от дома Ефима раздалось пение, и не просто пение, а что-то потрясающее.

К джазу я равнодушна, распознать его могу, но не разбираюсь. Поэтому сама удивилась, что остановилась послушать. Меня поразил голос певицы – густой, объёмный, а при этом лёгкий. Затрудняюсь правильно описать. Я подошла к дому, из которого он лился. На ярко освещённой террасе стояли горшки с цветами, плетёный столик, кресло с клетчатым пледом. На коврике на полу лежал большой пушистый ком. При моём приближении он испуганно шевельнулся и, обернувшись котом, забрался под кресло.

А голос продолжал литься, заполняя собой всё пространство, но, кроме меня, никто на него не реагировал: из домов не повыскакивали ни ценители пения, ни возмущённые шумом соседи, требуя прекратить безобразие. Всем здесь до фонаря.

Внезапно пение стихло, но оно продолжало звучать внутри меня. Я не уходила, надеясь, что оно снова раздастся. В эту минуту открылась дверь и появилась женщина – смуглая, статная, с миллионом свисающих до талии косичек-спиралек. Никогда не видела такого количества волос! Её облик меня поразил, как и пение, – вылитая королева. Лицо у неё выразительное, как отточенное. На шее женщины висели бусы из голубовато-серебристых камешков, похожих на льдинки. На обеих руках – перстни с такими же льдинками.

– Это вы пели? – спросила я её.

– Да, я.

– Классно вы поёте.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Как тебя зовут?

Голос у неё, как и пение, особенный. Хоть раз услышишь, навсегда запомнишь.

– Славка. Мы с мамой только что приехали, будем жить вон там, у Ефима, – махнула я рукой в сторону его дома. – Они с мамой недавно поженились.

– Да, да, я слышала. Приятно познакомиться. Меня зовут Нола. Надеюсь, вам с мамой здесь понравится. У нас сегодня правда жарко, давно такого пекла не было.

– Для меня чем жарче, тем лучше, – бодро заявила я.

– Не зайдёшь? Угощу чаем с конфетами, – пригласила она.

Слушая её пение, я представляла её жильё другим, а оно напоминало магазин сувениров. Повсюду разнообразные сосуды, шкатулки, бутылки с длиннющими, как шеи жирафов, горлышками, какие-то финтифлюшки. На одной полке – группка матерчатых фигурок зловещего вида: с перьями на головах, с впадинами вместо глаз. В их открытых ртах торчали длинные редкие зубы, смахивающие на расчёски. И посреди всего этого возвышался рояль.

– Садись, располагайся, – сказала Нола. Принесла чай, сладости.

– А что это за страшные безглазые фигурки? – спросила я.

– Куклы-вуду.

– Я что-то про них слышала, не помню. Что это?

– Это куклы, используются в чёрной магии.

– Они вам нужны для колдовства? – удивилась я.

Ничего себе райончик: одна соседка гадает, другая колдует!

– Нет, – рассмеялась она. – Я этим не занимаюсь. Эти куклы просто как сувенир, мне их подарили друзья.

– Зачем дарить таких страшил? Лучше бы выбрали что-нибудь повеселее.

Она опять рассмеялась.

– Подарили, потому что я собираю разные поделки, видишь, сколько их у меня, а ещё подарили, потому что куклы-вуду связаны с родиной джаза – Новым Орлеаном.

– Вы поёте только джаз?

– В основном да, но поп тоже.

– А где вы выступаете?

– В ночных клубах, иногда в ресторанах.

– Как же так, с вашим голосом вам надо на сцену. Когда я вас услышала, решила, что вы известная певица. Зачем в ресторанах, народ там пьёт, жуёт, орёт. Чего там публика понимает в пении! – с пылом заявила я.

– Некоторые знаменитые певцы начинали именно с ресторанов.

– Ну, не знаю, – засомневалась я. – Шансов на это мало, скорее застрянешь в ресторане на всю жизнь. Вам надо на большую сцену.

– Меня умиляет, с какой горячностью ты рассуждаешь, – рассмеялась она опять. – Ты любишь джаз?

Сказать правду – неудобно, а врать я не рискнула: если она спросит, каких исполнителей я люблю, попаду впросак. Пришлось признаться, что к джазу я равнодушна, всегда считала его скучным, но, услышав её пение, впервые подумала, что он далеко не скучный.

– Скачаю в Интернете, – заверила я.

– Если хочешь, я могу дать послушать диски.

– Хочу.

Произнесла я это не только потому, что хотела сделать ей приятное. Самой интересно.

Она подошла к шкафу и, пока вытаскивала из ящика диски, что-то тихо напевая, льдинки в её кольцах и бусах, мерцая, мигали в такт её движениям.

– Необычные у вас украшения, – сказала я. – Камешки, как живые, светятся и перекрашиваются.

– Может, и живые, – улыбнулась она. – Это же лунный камень, а он, как говорят, обладает целебными свойствами.

Нола понравилась мне с первого же мгновения. Открытая, без фальшивостей, без наигранности, яркая. Надо маму с ней познакомить. Маме нужны настоящие друзья, в людях она не разбирается и выбирает в подруги не тех.

– Держи, – протянула Нола мне диски.

– Я послушаю и прямо на днях верну, – пообещала я и на всякий случай добавила: – Обязательно верну.

– Слушай сколько хочешь. Вот ещё кое-что. Пусть это принесёт тебе удачу. – Она сняла с пальца одно кольцо и вложила мне в руку.

Камешек в нём слабо мерцал: то голубел, то становился дымчатым, то поблёскивал, как стекло на солнце. Камешек-хамелеон. Чтобы её не расстраивать, если кольцо мне великовато, примерять я не стала. Только я её поблагодарила, как нас перебил телефон. Она взяла, глянула на экран и отбросила в сторону. Но кто-то настойчиво продолжал трезвонить, а она не брала. Я видела, что она нервничает.

Телефон не унимался. Похоже, что тот, кто настырничал, раздражён оттого, что она не отвечает, и назло без конца набирал её номер. Надо выключить звук – и все дела. В итоге она так и сделала.

– Мне пора, пойду, – произнесла я, чувствуя, что она уже не со мной, не в этой комнате, а где-то далеко, что звонки её напугали, и она кого-то боится. Или мне мерещится, мало ли кто ей звонил и какие у них отношения.

– Заходи ко мне в любое время, не стесняйся, – сказала она, очнувшись. Она вновь улыбалась, как будто ничего не произошло, но, когда мы, прощаясь, обнялись, я услышала, как тревожно колотится её сердце.

– Поздновато, – попрекнул меня Ефим, когда я вернулась. Полностью вошёл в роль отчима.

– Я же послала эсэмэску, что задерживаюсь, познакомилась с вашей соседкой Нолой. Потрясная она певица.

– Да, певица хорошая.

Согласен он или дипломатично поддакивает, я не разобрала.

– Вы с ней дружите?

– Не то чтобы дружим, общаемся по-соседски.

– Она замужем?

– Разведена.

Делиться своим предположением, что Нола чего-то опасается, я не стала. Мне могло показаться.

– Где мама?

– Она очень устала, заснула прямо на диване, я её отнёс в спальню. Ты тоже, наверное, устала, иди отдыхай.

Я отправилась спать. Самой не верилось, что у меня теперь есть собственная комната, да ещё с высоким, до потолка, окном. Оно выходило на задний дворик – аккуратный, как и дом, но пустоватый. Кроме жидкого одинокого дерева и травы, там ничего не росло. У забора стоял небольшой сарай, где Ефим держал косилку и всякие хозяйственные штуки. Сарай он сам построил – любил всё мастерить и чинить. Как я вскоре заметила, если в доме что-то выходило из строя, он немедленно хватался наладить. Радовался, когда что-то ломалось. Он мог бы быть кем угодно: плотником, слесарем, электриком, список можно продолжить – мастер на все руки. В моём понимании таким и должен быть настоящий мужчина, а не неженкой, не умеющим даже гвоздь вбить в стену, как мамины бывшие хмырики.

Ещё на заднем дворике стояли металлические стулья, столик и гриль. «Сейчас сделаем шашлык», – указал на гриль Ефим, показывая нам с мамой свой участок. Шашлык получился отменный, я уплетала за обе щёки.

Ночью дворик освещал яркий фонарь, и я заметила парочку каких-то животных, похожих на кошек. «Это еноты. Наверное, удрали из питомника, он здесь неподалёку, они часто ко мне залезают», – сказал Ефим, когда я его спросила на следующее утро. Он расставлял ловушки-клетки, затем отвозил енотов назад в питомник или далеко на природу, выпускал на волю, но они возвращались – свобода им не нужна, им у него нравилось. Ту парочку тоже повёз в питомник.

Это я набросала для полноты образа его портрет. Добряк он, верный и надёжный, а мама, несмотря на это, ринулась в объятия урода Марка. Но когда я, лёжа в постели, подводила в полудрёме итоги первого дня в «деревеньке», ничто не предвещало беды, всё виделось радужным, а не безнадёжным, как я представляла, покидая Питер. И, засыпая, я думала о том, что после всех страданий и неудач, после череды никчёмных мужиков мама наконец нашла нормального человека, и не важно, что он красотой не блещет, зато заботливый и добродушный, без понтов и заморочек. Как же я заблуждалась, считая, что мама это сознаёт и будет крепко за Ефима держаться!

3. Марк

Подхожу к ванной и слышу, как мама шушукается там с кем-то по телефону. «Люблю», – прошептала она в трубку. Увидев меня, она смутилась и быстро попрощалась с кем-то:

– Извини, должна бежать.

– С кем это ты? – почуяла я неладное.

– С Ирой.

Отвернувшись, она стала суетливо переставлять баночки с кремами на полке.

На враньё у меня нюх, тем более на мамино. Знаю её как облупленную, хотя она уверена, что не знаю.

– С каких это пор ты Ирине в любви признаёшься? – подловила я её.

– Мы же с ней подруги, что в этом такого, – пробормотала она чепуху и, избегая моих вопросов, поспешила на кухню – якобы надо срочно заняться ужином, успеть к приходу своего любимого мужа.

Раньше она Ефима так не называла. Превратился в любимого в эту минуту. И закралось подозрение, что мать ему изменяет. На это указывало многое: участившиеся и долгие походы по магазинам, куда она обычно ходила со мной, а теперь под разными предлогами меня с собой не брала; и с телефоном она уже не расставалась ни на минуту. Раньше кидала его, куда попало, а теперь таскала с собой повсюду, даже в туалет. Я беспокоилась, что Ефим догадается, но он ничего не замечал. Что за простак! Да нет, не простак, как позже выяснилось. Притворялся глухим и слепым – ждал, что наваждение у мамы пройдёт и всё станет как прежде.

Раскололась мама быстро. Рассерженная её враньём и тем, что она поверяет свои тайны не мне, родной дочери, а фальшивке Ирине (ежедневно секретничает с ней по телефону), я спросила её в лоб, не крутит ли она роман на стороне. Она возмутилась, руками всплеснула: «Как ты смеешь говорить такие гадости!» На её щеках выступили красные пятна – признак того, что она нервничает, и смотрела она куда-то в сторону, а не на меня. Поизображав из себя оскорблённую невинность, мать в конце концов призналась.

– Я не хотела, так получилось, – пролепетала она. – Я влюбилась.

– Как это влюбилась? А как же Ефим? Его теперь на помойку?! – возмутилась я.

Для меня не секрет, что мать вышла замуж не по любви, но я надеялась, что они с Ефимом всегда будут вместе и не повлияют на неё ядовитые речи Ирины о том, что нечего дарить себя нищеброду. То есть если мужчина не гребёт деньги лопатой, он пустое место! С чего Ирина вообще записала Ефима в нищеброды? Он прилично зарабатывает. У меня мелькала мысль, что она подталкивает маму к разводу не из благих намерений, а из вредности и зависти. Никогда я не верила в её искреннюю дружбу. Истинный друг не посоветует то, что сломает тебе жизнь.

– Зачем ты так, – попрекнула мать. – Я поговорю с Ефимом, он поймёт. Влюбиться можно, даже если ты замужем. Я не виновата, что так произошло.

Несмотря на это утверждение, выглядела она виноватой и потерянной. Во мне шевельнулась жалость. Однако расслабляться нельзя, а то мать решит, что я не против её интрижки. Я же категорически возражала. Лишиться нынешней жизни я не хотела. Ефим – опора. За ним, как за стеной, во всех смыслах: большой, крепкий, надёжный. У меня впервые появилось чувство, что я обрела отца. А его внешний вид, поначалу меня оттолкнувший, так что я даже его стеснялась, перестал меня волновать. Наоборот, я недоумевала, почему нашла его непривлекательным в первый момент. Очень даже приятной наружности, а то, что толстоват, ну и что, захочет и похудеет, а не похудеет – и не надо. Не в этом же дело. Характер важнее.

Мамин хахаль – это совсем другая история. Что он за фрукт – неизвестно. Поразвлечётся с мамой и бросит её, как сделал мой отец. Крутить шашни с замужней женщиной – одни удовольствия, никаких обязательств, а как только хахаль узнает, что мать собирается уйти от Ефима, сразу слиняет. Удивительно, что я это понимаю, а она нет. Поэтому я довольно резко сказала, что нельзя доводить дело до романа, если принадлежишь другому. Закончила я несколько пафосно – напомнила ей о поговорке «на чужом несчастье счастья не построишь».

– Ты предлагаешь, чтобы я продолжала жить с Ефимом и любить другого? Это же обман, – не менее пафосно произнесла и мать.

– А сейчас что, не обман?

– Но я же сказала, я с Ефимом поговорю.

– Ну да, и он тебя благословит и к алтарю поведёт, – поддела я. – Зачем ты всё рушишь? Ефим тебя любит, а этот твой, как его там зовут, вряд ли на тебе женится.

– Его зовут Марк. Он тебе понравится, он такой обходительный, щедрый, о-о-очень состоятельный и о-о-очень хорош собой, – растянула она с восторгом «очень».

– Выходит, всё дело в деньгах и в том, что он хорош собой? Это Ирина тебя накачала?

Ясное дело, без её липовой подружки здесь не обошлось. Влила она свой яд в мамину голову.

– Вовсе нет, она тут ни при чём. Я не сразу узнала, что он богат. Кстати, он приглашает нас завтра к себе в гости. Приехала его мама, он хочет нас с ней познакомить.

– Ефима он тоже приглашает? Ах да, я забыла, Ефим уехал на два дня, побежим к твоему Марку за его спиной, – уколола я.

– Зря ты так. Я обещаю, что всё сделаю честно. Как только Ефим вернётся, сразу ему расскажу. Ну как, пойдём к Марку?

– Нет, не хочу, – упёрлась я. – Чем вообще занимается твой любовник?

– Почему сразу любовник, мы просто общаемся. – Она отвела глаза в сторону.

– Мам, перестань, я не вчера родилась. Так чем он занимается?

– Сказал, что занимается бизнесом… подробностей я не знаю, – и повторила, что он мне непременно понравится.

– А что ты про него знаешь? Или тебе достаточно, что он богат и хорош собой? – опять кольнула я.

– Как тебе не стыдно! – обиделась мать.

В гости к её хахалю я всё же пошла – победило любопытство. Не терпелось посмотреть, во что мать вляпалась. Я вся кипела от негодования. Ей посчастливилось встретить любящего мужчину, а она не ценит и бежит на сторону. Всё у нас протекало гладко, мирно, без треволнений, пока не влез к нам подлый Марк и всё разрушил. Я так и звала его: «разрушитель». Позже, когда мать заболеет и врачи оглушат нас диагнозом, она скажет с горечью: «Это меня Бог наказал за то, что я так поступила с Ефимом». Полная ерунда! Никто не застрахован от болезни, даже святой человек, если такой найдётся на этом свете. Да и не заслужила мама ужасной участи. Если и грешила она иногда, душа у неё чистая. И грешила она от наивности – искала своё счастье не в том месте. Я её не оправдываю – с Ефимом она несправедливо обошлась, но не казнить же её за это.

Если же допустить, что на маму всё-таки обрушилась кара, то одно непонятно. Немало пакостных людишек землю топчут, всякие гадости творят, и ни одна зараза их не берёт, никакому суровому наказанию они не подвергаются, а моя добрая мама, хоть и легкомысленная, почему-то подверглась. Нелогично получается. Не верю я ни в какие кары свыше, да и нет в них надобности – человек сам себя наказывает. А моя мамочка верит. Она также суеверная: следует приметам, видит повсюду зловещие знаки. Так недолго и до нервного срыва себя довести.

Итак, отправились мы к Марку. Ехать далековато.

– Что же твой миллионер за нами не заехал или машину не прислал? – поддела я мать.

– Он не мог, я же говорила, к нему мама приехала. Машину он предлагал прислать, но я отказалась. Нам несложно самим добраться. Это же не так далеко, – выкрутилась она. Это её хобби – всех никчёмных субъектов оправдывать.

– Ни фига себе недалеко! – фыркнула я.

– У него шикарный дом, ты увидишь, прямо красота! – верещала мать всю дорогу, выдавая себя.

Не по магазинам она часами бродила, а у Марка неизвестно чем занималась. Вернее – известно чем.

Дом у него, правда, ничего так, впечатляет. Огромный. Перед домом – две крутые тачки. «Выставил их на обозрение для нас или гараж забит другими авто?» – съехидничала я про себя. Как рассказывала мать, Марк помешан на спортивных машинах и меняет их, как какая-нибудь фифа – наряды. Выпендрила. И я позлорадствовала, когда пролетевшая стайка птиц посадила на его отполированные авто несколько белых лужиц.

– Рад знакомству. Твоя мама столько мне про тебя рассказывала! Ты вся в неё, такая же очаровательная, – рассыпался Марк в дифирамбах.

– Спасибо, – буркнула я. Терпеть не могу светские любезности.

Меня с ходу всё стало в нём раздражать, особенно его улыбка до ушей. Зубы у него такие же отшлифованные, как и его автомобили. Не удивлюсь, если они искусственные, как и он сам. Но пришлось признать с неохотой, что он, бесспорно, красавец. Но какой-то неестественный, точно позирует перед камерой. Его жесты, улыбки, комплименты казались заученными – видать, накануне репетировал перед зеркалом, чтобы меня поразить. Натуральное в нём я заметила только одно – нервозность. Хотя бы что-то искреннее – человек волнуется. И не знала я ещё на тот момент, что мы имеем дело с психом.

Вошли в дом. В одной его прихожей уместилась бы половина коттеджа Ефима. На кой ему одному этот дворец? Наверное, меняет спальни, как и свои машины: в понедельник спит в одной, во вторник – в другой, в среду – в третьей, в четверг – в четвёртой и так всю неделю. И по туалетам так же гуляет: посидит на одном унитазе, затем – на другом. Надо бы пересчитать, сколько их у него. Интересно, что бы он делал, если бы жил в коммуналке? В истерике бы бился!

– Проходите, присаживайтесь, сейчас будем ужинать, – засиял он опять улыбкой. Знает, что у него идеальные зубы, и демонстрирует их каждую минуту.

– Ужин вы сами готовили? – спросила я.

Мама, уловив в моём голосе вызов, послала мне глазами знак: остынь!

– Нет, еду привезли из ресторана.

«Между прочим, мамин муж сам готовит, и готовит вкусно», – вертелось у меня на языке, но, не желая расстраивать мать, смотревшую на меня с беспокойством, я смолчала.

Он повёл нас в зал, где величественно восседала в кресле дама сушёного вида с пышным начёсом на голове. Взгляд у неё был суровый, как у судьи, от которого зависит наша судьба.

– Это моя мама, – представил её Марк.

Дама оценивающе нас оглядела, прикидывая, достойны ли мы её сына, и протянула руку маме. Причём протянула так, словно её руку обязаны поцеловать. Мне она слегка кивнула. С её точки зрения, я не заслуживала большего.

– Приятно познакомиться, – произнесла она. Голос у неё скрипучий и невнятный. Сама смахивает на восковую фигуру из музея. – Чем вы занимаетесь? – начала мадам допрашивать маму.

Её ярко накрашенные губы едва шевелились, а лицо оставалось неподвижным. Впечатление, что за диваном прятался суфлёр и говорил за неё.

– В Питере я работала санитаркой, но здесь пока не устроилась, в будущем собираюсь стать медсестрой высшей категории, – отчиталась мама.

Я видела, что она нервничает, как будто сдаёт этой мадам экзамен.

– Медсестра – это хорошо, – одобрила та. Сообразила, что, если её бесценный сыночек таки женится на моей маме, то она в глубокой старости будет обеспечена личной сиделкой.

Дамочка эта оттолкнула меня всем: обликом, манерами, надменностью. Ненатуральная, как и Марк. И мне захотелось назад, в наш маленький дом, к добродушному Ефиму. Сядешь с ним рядом на диване, он обнимет своей пухлой, но сильной рукой, и так спокойно на душе становится. Думая об этом, я забурлила внутри: мать не имеет права всё безрассудно ломать. Наша жизнь более-менее наладилась, я привыкла к новому, за маму перестала волноваться, а из-за какого-то красавчика-манекена она готова всё это растоптать. Видимо, мои мрачные мысли отразились на моём лице, поскольку манекен спросил меня, всё ли в порядке.

– В порядке, – ответила я. Порывалась сказануть что-то похлеще, но смолчала.

Торжественно доложив, что ужин готов, он повёл нас в столовую. Пока мы вели светскую беседу в гостиной, беззвучный слуга-невидимка накрыл на стол. Угощенье весьма щедрое. «Хотя бы не жадный», – подумала я. Вскоре выяснилось, что старался он ради своей мамочки, а не ради нас. Далеко не щедрый, как расхвалила моя мама.

Уселись за стол. Мадам и её сынуля – на одной стороне, а мы – напротив. Марк налил всем вина, а мне – газировку. Пока он разливал, мадам пристально за мной наблюдала. Ждала, что я потребую вина и дам ей повод прочесть мне нотацию. Марк всячески её обхаживал: «Тебе положить вот это, а вот это, чего ещё хочешь?» Маменькин сыночек! Она же сидела, как глухая, вперившись в мою маму, и вдруг нравоучительно изрекла:

– Надеюсь, вы понимаете, что женщина должна заботиться о своём мужчине?

Стушевавшись, мама заверила, что да, понимает, именно так и намерена делать. Назидательный вопрос этой старорежимной тётки и робость матери меня взвинтили. Почему мать себя не уважает и считает, что этот нарцисс Марк её последний шанс? Вся ситуация бесила. У меня возникло гадкое чувство, что, находясь здесь, мы с мамой предаём Ефима.

– Как заботиться? – не вытерпела я. – Выполнять все его прихоти?

Мадам в ответ ошпарила меня взглядом – никакой кипяток так не обжёг бы.

– Хамка у вас дочь, плохо вы её воспитали, – отчитала она маму с удовольствием.

Когда мы ехали назад домой, маму отчитывала уже я.

– Почему ты стелилась перед этой сушёной воблой?! Ты что, в невольницы к этому козлу идёшь? Как ты могла так с Ефимом поступить! Твой Марк не стоит его мизинца! – обрушила я на неё ворох упрёков и продолжала пилить два дня, пока не вернулся Ефим. Чувствуя себя виноватой, мать не спорила, и это подогревало мой гнев.

Мамина покладистость меня вечно выводит из себя. Что это, трусость или слабость? Но ведь характер у неё более крепкий, чем кажется. Добиваться своего она умеет и упрямой бывает. Но стоит появиться в её жизни никудышному смазливому хмырю, её сразу заклинивает, и из уверенной независимой женщины она превращается в покорную овечку, а нормального мужчину – Ефима – отшвыривает. Ей бы разобраться, отчего так происходит.

Меня мучила скользкая мысль, что она всё-таки клюнула на деньги Марка. «Нет, на это она не способна», – говорила я себе. Впоследствии подтвердилось, что состояние Марка не её цель. Увлеклась мать им от скуки, хотелось ей страсти, опьянения и влюблённости. Спокойное, размеренное, предсказуемое существование – не её удел, как она призналась однажды. Но я, пораскинув мозгами, пришла к выводу, что всё проще: если бы она любила Ефима, то спокойная надёжная жизнь с ним её бы устраивала. Полюбить его не получилось, и она бросилась в объятия подвернувшегося в тот момент Марка. Клюнуть на богатого красавчика проще, чем на небогатого толстяка, пусть и благородного.

4. Страшный день

От Ефима мама ушла. Сделала это трусливо. Избегая объяснений, оставила записку, когда он был на работе, и сбежала к Марку. Записку состряпала короткую: «Прощай, прости, люблю другого». В ответ на мой упрёк «Могла бы написать что-то помягче» она заявила, что Ефим сам скуп на добрые слова, ласки от него не дождёшься, не такой он прекрасный, как кажется. Во как, приписала не свойственные ему качества! Виновата перед ним, но всё перевернула в своей голове: виноват он, а не она – типа заслужил.

«Может, ещё и мстить ему начнёшь за то, что сама гадко с ним поступила», – съязвила я.

«Тебе не стыдно?» – обиделась она.

Переложив свою вину на мужа, мама помчалась к Марку, а я под предлогом, что ещё не собралась и приду чуть позже, осталась дома дожидаться Ефима. Несмотря на то что мать я всегда защищаю и оправдываю, в ту минуту я на неё разозлилась, хотя, если честно, не только о её благополучии я пеклась – о своём тоже. У меня впервые появилось чувство уверенности, что есть надежный человек-заступник. Раньше я переживала из-за отсутствия мужчины в семье, но свыклась – нет его, ну и хрен с ним, без него даже лучше, сами неплохо справляемся. С появлением Ефима своё мнение я изменила – в семье должен быть мужчина, ну кроме тех случаев, когда он паршивый, тогда он на фиг нужен.

Я также беспокоилась, что Ефим изменит своё отношение к маме: использовала его и сбежала к другому. Надо мне всё исправить и не дать им развестись.

Новость о том, что мама ушла, Ефим воспринял стойко. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Прочёл записку, скомкал, кинул в мусорную корзину и предложил заказать пиццу на обед.

– Мама его совершенно не любит, – желая смягчить удар, сказала я. – У неё временное затмение. Она вернётся.

– Как насчёт пиццы, какую ты хочешь? – спросил он.

– Какая пицца? – опешила я. – Тебе всё равно, что мама ушла?

– Нет, не всё равно, но, как говорится, насильно мил не будешь.

Произнёс он это сурово. Его глаза почернели, стали жёсткими. Впервые видела его таким – обычно он выдержан, ровно себя ведёт, держится дружелюбно и по нему трудно определить, что у него на уме. Его ответ разочаровал: он не кинулся к телефону и не начал умолять мать вернуться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.