Виктор Таки
Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии

УДК 327.8(47+560)(091)

ББК 63.3(2)-68

Т15

Редакционная коллегия серии

HISTORIA ROSSICA

С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии И. Мартынюк

Перевод с английского В. Таки

Виктор Таки

Турецкие войны России: Царская армия и балканские народы в XIX столетии / Виктор Таки. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия Historia Rossica).

В результате завоеваний в ходе русско-турецких войн XIX столетия российские чиновники и военные деятели столкнулись с серьезными проблемами, связанными с управлением полиэтническим населением на востоке Балкан. Этот вызов ставил перед ними трудноразрешимые дилеммы и вопросы: какие этнические группы вооружать, а каким отказывать? Как управлять миграционными потоками для замещения убывшего населения и как поступать с беженцами-мусульманами? Как соблюсти баланс в религиозно-конфессиональной политике, противоречия которой противоборствующие стороны стремились, в зависимости от реалий на поле боя, усилить или ослабить? На основе ранее не опубликованных архивных материалов и широкого круга первоисточников Виктор Таки исследует взаимодействие царских вооруженных сил с населением Балкан после Французской революции и Наполеоновских войн. По мнению автора, конечные решения царских стратегов и полководцев отражали характерные для XIX столетия тенденции в переосмыслении роли «народа» в военных конфликтах, а изучение подходов царской администрации к управлению населением на Балканах позволяет по-новому взглянуть на имперскую политику России в контексте глобального процесса «демократизации» войны. Виктор Таки – специалист по истории России и Юго-Восточной Европы в Новое время, PhD, преподаватель истории в Университете Конкордия в Эдмонтоне, Канада.

В оформлении обложки использована Аллегорическая военная карта 1877 года Фреда У. Роуза. Библиотека Корнеллского университета.

ISBN 978-5-4448-2807-6

© University of Toronto Press 2024. Original edition published by University of Toronto Press, Toronto, Canada

© В. Таки, перевод с английского, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

10 июня 1877 года, в день переправы русской армии через Дунай, Александр II обратился с манифестом к болгарскому населению. В нем царь упомянул войны, которые вели его прародители «за облегчение бедственной участи христиан Балканского полуострова», в результате которых им удалось «последовательно обеспечить участь Сербов и Румын». Теперь же, говорил царь, настало время «оградить навеки вашу народность и утвердить за вами те священные права, без которых немыслимо мирное и правильное развитие Вашей гражданской жизни». Согласно манифесту, задача России заключалась в том, чтобы «согласить и умиротворить все народности и вероисповедания в тех частях Болгарии, где совместно живут люди разного происхождения и разной веры». Александр II заявлял, что отныне «одинаково будут обеспечены жизнь, свобода, честь, имущество каждого христианина, к какой бы церкви он ни принадлежал»¹.

Обращаясь к балканским мусульманам, царь также упомянул о «недавних жестокостях и преступлениях, совершенных многими из [них] над беззащитным христианским населением», однако пообещал воздержаться от мести и подвергнуть «справедливому, правильному и беспристрастному суду лишь тех немногих злодеев, имена которых были известны и османскому правительству, оставившему их без должного наказания». Остальные же мусульмане должны были «подчинит[ься] безусловно законным требованиям тех властей, которые с появлением войска Моего будут установлены» и сделаться «мирными гражданами Общества, готового даровать [им] все блага правильно устроенной гражданской жизни. Ваша вера останется неприкосновенной; ваша жизнь и достояние, жизнь и честь ваших семейств будут свято охраняемы»².

Семь или восемь месяцев, последовавших за оглашением манифеста, стали одним из наиболее катастрофических периодов в истории Балканского полуострова (см. карту 1 на вкладке). Тысячи мусульман бежали из центральной части Дунайской Болгарии и с тех забалканских территорий, которые были заняты в июне и июле основными силами русской армии и ее передовым отрядом под командованием генерал-лейтенанта И. В. Гурко. Затем неудача, постигшая русскую армию под Плевной в середине июля, стала причиной отступления русского авангарда на север, отступления, в котором солдат Гурко сопровождали десятки тысяч забалканских болгар-беженцев. Падение Плевны, последовавшее после четырехмесячной осады, и финальный бросок русской армии через Балканы к Адрианополю и Константинополю в январе 1878 года вызвали еще более масштабный исход забалканских мусульман. Общее число жертв и беженцев среди мусульманского населения территорий, которые после войны вошли в состав Болгарского княжества и автономной области Восточная Румелия, по-видимому, составляло полмиллиона человек³. В результате война 1877–1878 годов, известная в турецкой историографии как Доксанюч харби, стала синонимом катастрофы. Эта война явилась важным этапом в процессе сокращения мусульманского населения в Европе, начавшегося после Греческого восстания 1821 года и завершившегося окончательным падением Османской империи в начале 1920‑х годов⁴.

Количество жертв и беженцев в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов поражает, особенно если принять во внимание, что это был не первый случай перехода Балкан русскими войсками. Русско-турецкая война 1828–1829 годов сопровождалась занятием тех же территорий, однако не спровоцировала бедствий подобного масштаба для мусульманского населения⁵. Несмотря на то что театр военных действий и зона послевоенной оккупации в 1829–1830 годах были меньше, чем в 1877–1879 годах, они включали восточнобалканские территории с наибольшим количеством мусульман⁶. Соответственно, сравнение двух войн и последовавших за ними оккупаций составляет естественный, хотя и до сих пор почему-то не предпринятый прием для всякого, кто стремится понять, что произошло в восточной части Балканского полуострова в конце 1870‑х годов. Очевидно, что беспрецедентное по масштабам вынужденное перемещение восточнобалканских мусульман в 1877–1878 годах объясняется среди прочего решениями русского командования, которые сильно отличались от стратегии их предшественников в 1828–1829 годах.

Рассмотрение этих решений, а также интеллектуального контекста, в котором они были приняты, дополнит наши представления об истории участия России в судьбах населения Балканского полуострова⁷. Существует немало исследований той роли, которую сыграла Российская империя в ходе превращения «Европейской Турции» в совокупность малых национальных государств Юго-Восточной Европы. Однако до сих пор не была предпринята попытка оценить вклад военных – именно как военных – в этот процесс. Советские, российские и западные историки изучили роль царской дипломатии в разработке международных договоров, предусматривавших автономию или независимость Греции, Сербии, Румынии и Болгарии⁸. Хотя временные российские администрации в Дунайских княжествах в 1828–1834 годах и в Болгарии в 1877–1879 годах возглавлялись военными, их деятельность также рассматривалась как аспект внешней политики России⁹. Не отрицая важность Министерства иностранных дел в формировании балканской политики России, настоящее исследование акцентирует не менее значимую роль русской армии. Принимая за основу знаменитое определение войны как продолжения политики другими средствами, данная книга рассматривает русскую армию как одного из главных политических акторов в восточнобалканском регионе. Наряду с описанием военных действий, составлявших главный предмет прошлых исследований русско-турецких войн¹⁰, здесь предпринимается попытка реконструировать интеллектуальные и культурные факторы, определившие политику российских командующих в отношении различных групп балканского населения.

Существенная разница между стратегиями, которым следовало российское командование в 1828–1829 и в 1877–1878 годах, отражала процесс переосмысления роли населения в войне, который происходил в XIX веке. Это переосмысление было частью более широких перемен в образе ведения войны, трансформировавших отношения между армией и населением в период после Французской революции. Опыт революционных и Наполеоновских войн способствовал более внимательному отношению европейских и российских военных к населению как основе военной мощи и одновременно потенциальному источнику сопротивления. Вследствие этого попытки воплотить модель мобилизованной нации в посленаполеоновский период сочетались с поиском способов нейтрализации потенциально враждебных групп населения на территориях, составлявших вероятный театр военных действий. И хотя данный подход был в полной мере воплощен только в эпоху мировых войн, отдельные его элементы становились все более заметными в планах российский стратегов и в политике временных военных властей на Балканах в ходе русско-турецких войн XIX века. Тем самым «турецкие кампании» России составляют важный, хотя еще и недооцененный аспект изменения характера войны в период между падением Наполеона и Первой мировой войной.

Эти без малого сто лет оказались на редкость мирными в истории Европы, по крайней мере если сравнивать частоту и интенсивность войн 1815–1914 годов с конфликтами XVI, XVII или XVIII века¹¹. После почти непрерывных войн революционного и наполеоновского периода Европейский континент наслаждался продолжительным периодом мира. Конечно, середина XIX столетия была отмечена революционными потрясениями во многих европейских странах, а также войнами, сопровождавшими объединение Италии и Германии. И все же эти конфликты оказались быстротечными, и, как, следствие, к началу XX века большинство европейцев не осознавали масштабов изменений в образе ведения войны и того, что́ эти изменения означали для отношений армии и населения. Как продемонстрировала Первая мировая война, изменения эти были тем не менее вполне реальны, и повторявшиеся каждые 15–25 лет «турецкие» войны России предоставляют наилучшую возможность проследить их нарастание. Рассмотрению данных изменений должен, однако, предшествовать обзор восточнобалканского региона, который составил главный театр русско-турецких войн данного периода.

***

Российско-османское противостояние началось в конце XVII века в северопричерноморском регионе. Позже основной театр русско-турецких войн сместился к нижнему Дунаю и в конце концов охватил всю восточную часть Балканского полуострова¹². Тюркское название «Балкан» вошло в европейскую географическую литературу в первые годы XIX столетия как политически нейтральная замена понятия «Турция в Европе», однако вскоре и этот термин приобрел негативные коннотации¹³. Соответственно, дискуссии относительно того, что является, а что не является частью Балкан, превратились в один из важных аспектов историографии и общественно-политической мысли данного региона¹⁴. Хотя Дунай и его приток, река Сава, составляют естественную географическую границу Балкан на севере, такое определение региона плохо согласуется с историческими и культурными реалиями, определяемыми столетиями османского господства как к югу от Дуная и Савы, так и к северу от них, и, в частности, в княжествах Валахия и Молдавия¹⁵.

Эти православные страны вошли в орбиту османского влияния в период между концом XIV и началом XVI столетия и оставались в ней вплоть до второй половины XIX века. На протяжении раннемодерного периода дань, которую княжества платили султану, неуклонно возрастала, и в конце концов местные господари были заменены греками-фанариотами¹⁶. Таким образом Порта консолидировала свой контроль над Валахией и Молдавией в ответ на возросшую угрозу со стороны монархии Габсбургов и особенно России. После неудачного Прутского похода Петра Великого в 1711 году каждая русско-турецкая война сопровождалась занятием российскими войсками территории княжеств. Несмотря на то что русско-турецкие договоры неизменно возвращали Молдавию и Валахию под власть Порты, Россия со временем установила формальный протекторат над княжествами и использовала его для ограничения османского влияния в этих странах¹⁷.

Неоднократные оккупации Молдавии и Валахии и режим протектората не способствовали популярности России в княжествах и в конце концов стали одним из факторов возникновения современного румынского национализма, характеризующегося отчетливой враждебностью по отношению к России¹⁸. Однако эта враждебность долгое время ограничивалась элитами княжеств и не распространялась на массу населения. В результате на протяжении большей части XIX столетия Россия пользовалась остаточной симпатией местных крестьян, которые продолжали видеть в православном царе своего защитника¹⁹. Относительная гомогенность молдавского и валашского населения с религиозной и этнической точек зрения также являлась преимуществом. После вхождения Бессарабии в состав Российской империи в 1812 году и реинтеграции османских крепостей и прилежащих к ним земель на левом берегу Дуная в состав Валахии в 1829 году российская армия больше не сталкивалась с мусульманским населением на этих территориях.

К югу от Дуная ситуация принципиально отличалась. Здесь османское завоевание XIV и XV веков привело к разрушению государств болгар и сербов и к обращению в ислам или к эмиграции их элит²⁰. Превращенные в пашалыки, территории современной Болгарии и румынской Добруджи были населены смешанным христианским и мусульманским населением. Наряду с болгарами, составлявшими большинство православного населения восточных Балкан, здесь проживали греки и румыноязычные влахи (арумыны). Греки были особенно многочисленны в портах на западном побережье Черного моря и в прибрежных районах, а также в крупных городах, таких как Адрианополь и Филиппополь (Пловдив). Греки также преобладали среди духовенства в регионах с преимущественно болгарским населением, и это обстоятельство в конце концов спровоцировало болгарскую националистическую реакцию, выразившуюся в греко-болгарской церковной распре 1870 года²¹. Христианское население Добруджи было еще более пестрым: наряду с этническими болгарами оно включало и румын, и украинских казаков, и русских старообрядцев²². Наконец, не все христиане восточных Балкан были православными, поскольку некоторое количество болгар в регионе Филиппополя в XVII столетии обратились в унию.

Мусульмане восточных Балкан были столь же неоднородны по своему этническому составу, сколь и христиане. Наиболее многочисленную группу составляли турки-османы, в основном проживавшие в городах, хотя в регионе Делиормана, на северо-востоке, они также преобладали и в сельской местности²³. Этноконфессиональную мозаику данного пространства усложняли мусульмане – выходцы из Российской империи, ставшие особенно многочисленными после Крымской войны, когда значительное число крымских татар переселилось в Добруджу. Наряду с крымскими татарами здесь встречались и черкесы, происходившие из западной части Северного Кавказа, хотя их проживание на восточных Балканах оказалось недолгим. На юге, в Родопских горах, имелось значительное количество помаков, или болгароязычных мусульман, чье происхождение является предметом довольно оживленной дискуссии в исторической и этнографической литературе²⁴.

Политическая организация Османской империи отражала конфессиональную и этническую разнородность ее населения. Со времени османского завоевания Константинополя в 1453 году империя представляла собой совокупность конфессиональных общин (в XIX столетии называвшихся милетами), пользовавшихся значительной нетерриториальной автономией²⁵. Несмотря на то что в современной западной историографии порой встречается представление об Османской империи как некоем прообразе мультикультурализма и культурного многообразия, необходимо подчеркнуть, что члены конфессиональных общин находились в весьма неравном положении. На протяжении столетий балканские христиане не имели права носить оружие, должны были спешиваться в присутствии мусульманина, не могли строить церкви, превышавшие по высоте соседние мечети, и в целом были поражены в правах. Они также платили большие налоги, наиболее важным из которых была джизья, или «налог за защиту», восходивший своими корнями к постановлениям пророка Мухаммеда в отношении «людей книги» (дзимми) – евреев и христиан. В то же время такой неоднозначный османский институт, как девширме, или «налог кровью», заключавшийся в отборе христианских мальчиков для янычарского корпуса, перестал существовать задолго до XIX века, в то время как с середины столетия вестернизирующие реформы султанов (известные как Танзимат, или реорганизация) провозгласили равноправие мусульман и немусульман, по крайней мере на уровне общего принципа²⁶.

Физическая география восточнобалканского региона соответствовала сложности его этноконфессионального ландшафта. В отличие от низменного и заболоченного северного берега Дуная, южный берег реки был, как правило, высоким и крутым, составляя тем самым естественную оборонительную линию, дополняемую несколькими османскими крепостями. Из них наиболее значительными были Видин, Никополь, Рущук и Силистрия. Область Добруджи, формируемая северным изгибом Дуная, его дельтой и побережьем Черного моря, защищалась несколькими второстепенными крепостями – Тульчей, Исакчей, Мэчином и Гирсовом. Крепость Варна была самым существенным османским оплотом на побережье. Вместе с Силистрией, Рущуком и Шумлой она составляла так называемый кадрилатер, или четырехугольник, являвшийся центральным элементом османской обороны на нижнем Дунае.

Балканские горы формировали вторую естественную линию обороны, проходившую с востока на запад на расстоянии сотни километров к югу от Дуная. Лесистые северные склоны этих гор делали турецкий термин «Балкан» (дословно: «гора, покрытая лесом») весьма уместным. К югу от Балканских гор находилась долина Марицы, протекавшей по диагонали с северо-запада на юго-восток вплоть до Адрианополя, после чего река поворачивала на юг и несла свои воды в Эгейское море. Южные склоны долины Марицы формировались Родопскими горами, простиравшимися вдоль северного побережья Эгейского моря. К юго-западу от Родоп находилась Македония, регион, который с конца XIX века станет предметом ожесточенного конфликта между болгарскими и греческими националистами²⁷. К юго-востоку от Адрианополя смешанное болгарское, греческое и мусульманское население жило повсюду, вплоть до стен османской столицы Константинополя – города, который был столь же многоконфессиональным и полиэтничным.

Таков был этноконфессиональный ландшафт, в котором русская армия неоднократно сталкивалась с османскими силами в ходе войн XIX столетия. Изменяющиеся представления русских военных о балканском населении необходимо поместить в контекст превращения населения в важнейший фактор модерной войны, которое в свою очередь было тесно связано с процессом демократизации, инициированным Американской войной за независимость и Великой французской революцией.

***

Как только нация была провозглашена источником политической власти, важнейшим вопросом стало определение состава нации, поскольку именно от него зависело успешное преодоление противоречий или же их перерастание в открытый гражданский конфликт. По утверждению англо-американского социолога Майкла Манна, «темная сторона демократии» проявляется тогда, когда народ как источник власти идентифицируется с этническим большинством. Смешение суверенного «демоса» с преобладающим этносом приводит к исключению этнических меньшинств и создает базовые предпосылки для их изгнания или даже уничтожения. Радикализированные военным поражением или экономическим кризисом лидеры этнического большинства могут начать проводить смертоносную политику в отношении этнического меньшинства в том случае, если чувствуют угрозу с его стороны (или со стороны его внешних протекторов) и в то же время ощущают себя способными превентивным образом уничтожить это меньшинство. Именно это, согласно концепции Манна, происходило в случае практически всех этнических чисток и геноцидов, имевших место в XX веке²⁸.

Исследование Манна помогает понять последствия «демократизации» европейского способа ведения войны после Французской революции. Революционная мобилизация превратила в солдат всех мужчин, способных носить оружие, по крайней мере в принципе, и продемонстрировала ужасающий потенциал народной войны, проводимой самим народом и во имя народа²⁹. Столкнувшись с этим явлением, европейские великие державы были вынуждены провести военные реформы, которые в конце концов породили массовые армии, состоящие из вооруженных граждан, сочетавших кратковременную срочную службу с длительным пребыванием в резерве. Тем самым был создан конкретный институт, в рамках которого армия идентифицировалась с народом, по крайней мере с мужской его половиной³⁰. В то же время эти военные реформы поставили на повестку дня вопрос о тех группах населения (на территории вероятного противника или же на своей собственной), которые по различным причинам не могли стать частью данного народа и, соответственно, армии, которая с этим народом ассоциировалась.

Как только народ был переосмыслен как военная сила, военные стратеги перестали рассматривать в качестве нейтрального гражданское население территорий, составлявших театр боевых действий. Опыт Наполеоновских войн, особенно в Испании, части Италии, Германии и России, где французские армии встретили значительное сопротивление со стороны местного населения, заставил военных задуматься о способах нейтрализации потенциально враждебных групп³¹. Одновременно военные стали стремиться заручиться поддержкой потенциально благорасположенных к армии групп населения. В результате гражданское население вероятных театров военных действий превращалось в потенциальных жертв репрессивной политики военных властей, посредством которой последние стремились обеспечить благоприятную среду для действия армии. Осуществление такого подхода к населению стало возможным благодаря развитию военной статистики в постнаполеоновскую эпоху, характеризовавшуюся так называемым «статистическим бумом»³².

Военные, безусловно, не были единственной профессиональной группой, проявлявшей интерес к статистике населения. На протяжении XIX столетия правительства европейских государств использовали статистическую информацию для определения религиозного, этнического и лингвистического состава своих граждан или подданных, с тем чтобы создать из разнородного населения монолитное национальное сообщество. Эта цель, однако, оказалась гораздо более достижима на западе Европы³³. На востоке же старого континента неспособность имперских бюрократий ассимилировать разношерстное население выдвигала на первый план оборонительные соображения военных. Подобно своим французским и немецким коллегам, австрийские, русские и османские военные начали рассматривать всеобщую воинскую повинность как способ укрепить лояльность разнородных категорий населения и даже сформировать общую имперскую идентичность. В то же время отсутствие гарантии успеха подобного предприятия заставляло военных определять заранее те группы населения, которые необходимо было нейтрализовать ввиду их действительной или предполагаемой враждебности к правительству и армии, которая могла иметь фатальные последствия в условиях будущей войны³⁴.

Конкретные методы обращения с потенциально нелояльными или враждебными категориями населения были впервые опробованы в местах, где граница между гражданским населением и военными изначально была размытой. Будь то во французском Алжире, на Северном Кавказе или в британской Индии, европейские военные столкнулись с формами сопротивления, которые не предполагали четкого разделения на мирное население и комбатантов. На вызов партизанской войны европейские колонизаторы ответили политикой выжженной земли, захватом заложников, переселением местных жителей и основанием европейских поселений³⁵. Наиболее одиозный, хотя, возможно, и не самый жестокий метод политики управления населением в XX веке – концентрационные лагеря – также был впервые опробован в колониальном контексте: сначала испанцами, во время Кубинской войны за независимость, а затем британцами в ходе Англо-бурской войны 1899–1902 годов³⁶.

В то же время необходимо подчеркнуть, что «колониальные» методы не были следствием только лишь изначальной размытости границы между комбатантами и некомбатантами, характеризовавшей местные формы сопротивления колониальному завоеванию. Эти методы отражали превращение населения в важнейший фактор современной войны в период, последовавший за Французской революцией. Данное обстоятельство позволяет преодолеть разногласие между теми историками, которые видели в ужасах Первой и Второй мировых войн плод применения колониальных методов на европейской почве, и теми, кто поставил под сомнение колониальное происхождение Холокоста и обратил внимание на его евразийские корни³⁷. Колонии и окраины Европы были лабораториями эволюционирующих европейских форм ведения войны, которые поставили под вопрос разделение на военных и гражданское население в тот самый момент, когда сторонники выработки модерных законов войны попытались это разделение максимально четко обозначить³⁸. Человеколюбивые усилия последних наткнулись на два основополагающих допущения европейской военной мысли XIX столетия: 1) население изначально не является нейтральным; 2) политические настроения населения являются важным фактором конечного исхода войны. Оформившиеся к 1914 году два этих допущения определяли политику военных властей по обе стороны протяженных и подвижных восточных фронтов Первой мировой войны³⁹.

Для правильного определения роли России в этом процессе необходимо принять во внимание как изначальное отторжение царскими военными идеи «народной войны», так и последующее изменение их отношения к этому явлению. В послепетровскую эпоху русские офицеры ассимилировали понятия и принципы «регулярной» войны эпохи Старого режима, которая не предполагала вовлеченности массы населения в боевые действия⁴⁰. Хотя революционные и Наполеоновские войны поставили под вопрос разделение на военных и гражданское население, не стоит недооценивать консервативное сопротивление аристократического офицерского корпуса идее массовой армии, состоящей из солдат-граждан, или идеи партизанской войны⁴¹. Ввиду того, что царская Россия была более успешна в своем противоборстве с наполеоновской Францией, чем другие континентальные европейские державы, у нее не было стимула приступать к военным реформам прусского типа, которые привели к созданию системы национальных резервов и введению всеобщей воинской службы⁴². Вместо этого конечная победа над Наполеоном наглядно продемонстрировала дееспособность петровской военной организации старорежимного образца, основанной на резком отделении армии от остального населения⁴³.

Война 1812 года включала в себя партизанские действия, в ходе которых граница между комбатантами и некомбатантами оказалась предсказуемо размытой. Однако эта сторона противостояния с Наполеоном произвела на современников весьма негативное впечатление. Важно помнить о том, что, в отличие от Льва Толстого, большинство офицеров – участников войны 1812 года были далеко не в восторге от «дубины народной войны», поскольку она была несовместима с усвоенными ими представлениями о «регулярной» войне⁴⁴. В десятилетия, последовавшие за разгромом Наполеона, приверженность офицеров дворянского и аристократического происхождения этим принципам только возросла. Среди поколения 1812 года энтузиастов партизанского действия в духе Дениса Давыдова было немного, а приверженцы «народной войны» и вовсе практически не встречаются вплоть до второй половины XIX столетия. Офицерский корпус царской России в целом особенно долго отказывался признать «народ» в качестве нового фактора современной войны и инициировать переход к современной массовой армии солдат-граждан или принять методы партизанской войны. Однако после того, как поражение в Крымской войне вызвало наконец эту ментальную и институциональную трансформацию, ее последствия оказались более радикальными, чем где-либо в Европе⁴⁵.

Русско-турецкие войны 1828–1829, 1853–1856 и 1877–1878 годов свидетельствуют об изменении отношения царских военных к понятию «народная война». В первом из этих конфликтов российские командующие стремились предотвратить какие-либо формы «народной войны», будь то со стороны единоверного населения Балкан или со стороны османских мусульман. Несмотря на то что на завершающем этапе войны российскую армию поддерживали ограниченные партизанские отряды, их целью был контроль над местным мусульманским населением, а не провоцирование православных болгар на всеобщее восстание против власти султана. В целом российская политика заключалась в том, чтобы убедить мусульманское население не покидать своих жилищ. Вместо изгнания мусульман российское командование организовало масштабное переселение христианского болгарского населения в причерноморские территории Российской империи с целью обезопасить его от возможного возмездия со стороны османов после заключения мира и вывода российских войск с восточных Балкан.

Спустя четверть века Крымская война выявила уже несколько бо́льшую открытость российского командования идее «народной войны» на Балканах, о чем свидетельствует переписка Николая I со своими генералами. Стремясь компенсировать малочисленность российских войск на нижнем Дунае, царь и его советники рассматривали возможность массовой мобилизации единоверцев, несмотря на то что по-прежнему испытывали неудобство ввиду революционного характера такой меры и в любом случае не смогли ее реализовать. Растущая популярность панславистских идей среди русского офицерства в 1860‑е и 1870‑е годы также способствовала новому определению целей партизанского действия, которое стало рассматриваться как способ провоцирования антиосманского восстания среди балканских единоверцев. Актуальность понятия «народная война» проявилась в планах мобилизации болгар, которые были предложены несколькими русскими генералами в ходе Восточного кризиса 1875–1876 годов, а также в формировании болгарского ополчения накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Парадигма «народной войны» оказала определенное влияние и на планы русского командования, а также на политику военных властей в Болгарии в отношении различных групп местного населения.

***

Русско-турецкие войны 1828–1829 и 1877–1878 годов, сопровождавшиеся занятием восточных Балкан русскими войсками, определяют хронологические рамки данного исследования. Идейный багаж, с которым русская армия подошла к первому из этих конфликтов, рассматривается в первой главе. Используемые в ней опубликованные источники по истории русско-турецких войн конца XVIII – начала XIX века позволяют описать в общих чертах привлечение российскими командующими христианских добровольцев и меры по переселению жителей-христиан с южного берега Дуная на северный. Затем рассматривается первый на русском языке опыт теории партизанского действия, опубликованный вскоре после окончания Наполеоновских войн, и отмечается весьма сдержанное отношение русского офицерства к идее «народной войны» на Балканах. Главу завершает рассмотрение места христианского и мусульманского населения в записках и докладах, составленных военными советниками и агентами Александра I и Николая I в период между началом Греческого восстания весной 1821 года и объявлением войны Османской империи в апреле 1828 года.

Материалы Российского государственного военно-исторического архива служат основой для реконструкции российской политики в отношении различных групп балканского населения в ходе войны 1828–1829 годов. Вторую главу открывает обзор мер царского командования в отношении населения Дунайской Болгарии во время первой кампании этой войны, в ходе которой отдельные отряды и транспорты российских войск испытали на себе действие мусульманских партизан. Затем рассматривается отношение И. И. Дибича, назначенного главнокомандующим в начале 1829 года, к мусульманскому населению, особенно после того, как в июле того же года его войска пересекли Балканы. Главу завершает обзор последствий войны для мусульман и христиан восточных Балкан, основывающийся на некоторых военно-статистических описаниях данного региона, составленных русскими офицерами после заключения Адрианопольского мира в сентябре 1829 года.

В третьей главе интерес русского офицерства к военной статистике Османской империи соотносится с опытом партизанских действий на Балканах. Глава посвящена деятельности полковника Генерального штаба И. П. Липранди, связанной с данным регионом. На протяжении 1820‑х годов Липранди занимался сбором разведданных, а летом и осенью 1829 года возглавил партизанский отряд из балканских волонтеров с целью замирения мусульманских жителей Делиорманского леса. Этот опыт отразился в многочисленных записках Липранди, сохранившихся в Российском государственном историческом архиве. Эти записки и военно-статистические обозрения европейской части Османской империи были впоследствии представлены им российскому командованию в начале Крымской войны.

Различные планы мобилизации балканских христиан, рассматривавшиеся Николаем I и его военными советниками в 1853–1854 годах, составляют главный предмет четвертой главы. Эту главу открывает обзор сохранившихся в Российском государственном военно-историческом архиве донесений русских военных агентов в Константинополе, отправленных накануне Крымской войны. Последние уделяли особое внимание отношению различных групп османского населения к османскому правительству и вестернизирующим реформам, которые оно проводило. Затем на основании опубликованной переписки Николая I со своими советниками анализируется эволюция планов мобилизации балканских христиан. Главу завершает обзор военных действий на Дунае весной и в начале лета 1854 года, которые выявили необоснованность надежд, возлагавшихся царем и некоторыми его генералами на православных единоверцев.

В пятой главе демонстрируется, что, несмотря на фальстарт в начале Крымской войны, идея мобилизации балканских христиан начинала интересовать все большее число русских военных. Основанная по большей части на опубликованных источниках, эта глава начинается с обзора военных аспектов Великих реформ 1860‑х – начала 1870‑х годов. Затем рассматривается место населения в рамках военной статистики, которая в данный период становится важным инструментом военной реформы и империостроительства в целом. В главе демонстрируется, как опыт покорения Северного Кавказа в конце 1850‑х – начале 1860‑х годов способствовал превращению конфессионального и этнического состава населения восточных Балкан в неизменный элемент рассуждений русских военных о будущих войнах с Османской империей. Этот тезис подтверждается анализом планов мобилизации балканских христиан, составленных некоторыми русскими генералами в начале Восточного кризиса второй половины 1870‑х годов. Хотя Военное министерство и Генеральный штаб не вполне разделяли такие планы, их собственная подготовка к войне 1877–1878 годов свидетельствует о большей готовности принимать во внимание конфессиональный и этнический состав населения на территориях, составлявших вероятный театр военных действий.

Русско-турецкая война 1877–1878 годов и политика российского командования и временной администрации в отношении различных групп восточнобалканского населения рассматриваются в шестой главе. На основании широкого круга опубликованных источников в ней описывается формирование и деятельность временной российской администрации в Болгарии на протяжении десяти месяцев боевых действий, в особенности ее меры в отношении восточнобалканских мусульман и христиан. Затем рассматриваются вынужденные перемещения мусульманского и христианского населения, вызванные перипетиями боевых действий, а также вспышки межконфессионального насилия с участием русских войск и болгарского ополчения. Главу завершает описание жестокостей в отношении мусульманского населения, которые имели место в ходе финального наступления русской армии на Адрианополь зимой 1877–1878 годов.

Седьмая глава посвящена политике в отношении различных групп населения восточнобалканского региона, проводившейся после окончания войны временной российской администрацией, способствовавшей основанию Болгарского княжества и автономной области Восточная Румелия. Приоритетом российских властей был контроль над мусульманским населением и межконфессиональными отношениями, о чем свидетельствуют меры по подавлению Родопского восстания весной 1878 года и попытки императорского комиссара А. М. Дондукова-Корсакова воспрепятствовать возвращению в пределы будущей Болгарии мусульманских беженцев. Главу завершает рассмотрение решения российских властей вооружить болгарское население Восточной Румелии, дабы защитить его от возможных репрессий после вывода русских войск.

В заключении выделяются основные сходства и различия в политике российского командования и временной администрации на восточных Балканах в 1828–1830 и в 1877–1879 годах, а также предлагается объяснение этих различий и рассматриваются их последствия для мусульманского и христианского населения региона в контексте Восточного кризиса второй половины 1870‑х годов.

Глава I
Мусульмане и христиане восточных Балкан в ходе русско‑турецких войн XVIII – начала XIX века

Изменяющиеся отношения между армиями и населением составляли один из важнейших аспектов «военной революции» Раннего Нового времени⁴⁶. После особенно разрушительной Тридцатилетней войны 1618–1648 годов европейские правители постарались поставить свои вооруженные силы под более плотный контроль, дабы обезопасить от них остальных своих подданных, чье благополучие было необходимым условием увеличения налогооблагаемого богатства, по мнению королевских советников меркантилистского и камералистского толка⁴⁷. В результате разношерстные наемнические формирования предыдущего периода начали постепенно уступать место более униформированным (и одетым в униформу) воинским частям, все более подвергаемым муштре и дисциплине. Растущие расходы на такие армии заставили государственных деятелей и полководцев осознать зависимость военной мощи от налоговых поступлений в казну, которые могли увеличиваться только при условии замены кормления войск напрямую за счет населения упорядоченными системами снабжения⁴⁸.

Можно спорить о том, в какой степени и эти усилия сделали войны XVIII столетия менее разрушительными по сравнению с предыдущим периодом⁴⁹. Несомненно, однако, изменение нормативных представлений о войне⁵⁰. Предводимые полководцами аристократического происхождения регулярные войска эпохи Морица Саксонского и Фридриха Великого все чаще участвовали в маневренной войне, прерываемой кровопролитными, но все более редкими генеральными сражениями, в ходе которых полки хорошо вымуштрованных солдат-простолюдинов выполняли приказы своих офицеров-дворян с безотказной послушностью человеческих автоматов⁵¹. Одновременно четкое разделение на военных и гражданское население становилось одним из основополагающих элементов европейской военной культуры, в том числе и потому, что солдаты XVIII столетия все более явно выделялись на фоне остального населения своим внешним видом и поведением. Они носили военную форму, все чаще располагались в бараках и подвергались коллективной муштре⁵². Напротив, остальное население все реже носило оружие и подвергалось все более плотному полицейскому контролю, посредством которого формирующиеся территориальные государства утверждали свою монополию на легитимное применение насилия⁵³. Даже если допустить, что более четкая граница между военными и гражданским населением на практике не облегчала страдания последнего во время войны, среди европейских полководцев и офицеров утверждалось представление о том, что мирное население, не оказывающее сопротивления, не должно подвергаться насилию со стороны войск⁵⁴.

Несмотря на очевидное отличие структуры российского общества, основанного на крепостном праве, военная организация послепетровской России в целом следовала европейскому старорежимному образцу. Потребовалось более двух столетий спорадических и не очень успешных заимствований западноевропейского воинского искусства при московских царях и два десятилетия более интенсивных (хотя и по-прежнему хаотических) усилий Петра Великого для появления в России армии европейского образца к концу правления царя-реформатора и при его непосредственных преемниках⁵⁵. Эта армия состояла из бывших частновладельческих крепостных или государственных крестьян, призванных на пожизненный (впоследствии двадцатипятилетний) срок и находившихся под командованием офицеров-дворян, для которых государственная служба (по преимуществу военная) была формальной обязанностью до 1762 года и негласным, но вполне действенным социальным предписанием вплоть до второй половины XIX века⁵⁶. Хотя в плане образования и общего культурного уровня русские офицеры долгое время уступали своим европейским коллегам, к концу XVIII столетия они уже в значительной степени усвоили навыки и принципы «регулярной» войны европейского типа⁵⁷.

Ввиду того, что жалованье и довольствие русских солдат были самыми скудными в Европе, им неизбежно приходилось компенсировать это прямыми поборами у местных жителей, в жилищах которых они, как правило, были расквартированы ввиду отсутствия бараков. В результате отношения между войсками и населением оставались напряженными, чему способствовало также и задействование солдат в сборе налогов как в центральных регионах России, так и на имперских окраинах, где преобладало нерусское население⁵⁸. В то же время эти особенности отношений между военными и гражданским населением в России не надо преувеличивать, поскольку европейские армии также зачастую не проявляли ожидавшейся от них «сдержанности» в отношении мирных жителей. «Сдержанность» была прежде всего нормативным аспектом старорежимной военной культуры. По мере того как российские элиты послепетровского периода все больше усваивали элементы этой культуры, различие между русской армией и армиями других европейских государств было скорее количественным, чем качественным.

Евразийская география России составляла гораздо более серьезное препятствие для распространения европейской старорежимной культуры войны. В условиях непрекращающегося конфликта между (полу)кочевым и оседлым населением вдоль южных границ России принципы «регулярной» войны старорежимного типа были малоприменимы. В своих набегах на Польско-Литовское и Московское государства крымские татары стремились не столько разбить их вооруженные силы, сколько захватить местное население. В ответ на этот вызов возникали казацкие сообщества, в рамках которых четкое разделение на военное и невоенное население было также проблематичным⁵⁹. В конечном счете проблема открытых границ была разрешена посредством политики колонизации, целенаправленно осуществлявшейся российскими властями с середины XVIII века⁶⁰. В рамках этого подхода сами колонисты становились главным средством победы над Крымским ханством и его северопричерноморскими и северокавказскими союзниками и вассалами. Итоговое изменение демографии и экологии степного региона ставило под вопрос само существование кочевых и полукочевых групп населения, как о том свидетельствует катастрофа, постигшая поволжских калмыков в 1770‑е годы⁶¹.

Таким образом, действительный характер вооруженных конфликтов на южных окраинах Российской империи существенно отличался от парадигмы «регулярной» войны, которую усваивали царские полководцы и офицеры на протяжении XVIII столетия. Это расхождение между практическим и нормативным характером войны рассматривается в данной главе на примере использования христианских волонтеров русскими полководцами в ходе русско-турецких войн 1768–1774 и 1806–1812 годов, а также на примере их политики по переселению балканских христиан. Затем будет рассмотрен интеллектуальный контекст посленаполеоновской эпохи, в рамках которого были предприняты первые попытки суммировать опыт предыдущих русско-турецких войн и извлечь уроки на будущее. Осознавая большой потенциал партизанской борьбы в Европейской Турции, царские генералы и офицеры в то же время опасались эксцессов «народной войны» в данном регионе. Эти соображения определили их усилия по выработке стратегии против османов после того, как начало Греческого восстания в 1821 году сделало вероятной новую русско-турецкую войну.

Использование волонтеров и политика переселения балканских христиан в русско‑турецких войнах конца XVIII – начала XIX века

В мае 1773 года, когда основные силы русской армии впервые переправились через Дунай, командовавший ими П. А. Румянцев обратился с манифестом к местному населению⁶². В нем российский полководец объявил, что воины, сложившие оружие, торговцы и земледельцы, как христиане, так и мусульмане, могут рассчитывать на защиту русского оружия, «если не возьмут участия обще с неприятелем в воспротивлении»⁶³. Чтобы доказать, что «лютость и грабление никогда не были и не будут свойством российских войск», Румянцев указал на «многие семьи самих турков, которые теперь при разбитии неприятеля при Бабадах и при Карасуй добровольно просили себе приселения на левой берег Дуная и приняты здесь нами с обязательством всякого им благодеяния»⁶⁴.

Несмотря на эти заявления, манифест не возымел желаемого действия на население Дунайской Болгарии. Уже к концу кампании 1773 года главнокомандующий жаловался на то, что даже среди христианских жителей правого берега Дуная он «не приметил никакой приверженности к войскам нашим». Румянцев объяснял это тем, что в местных христианах «по общежительству с турками более действует привычка нежели побуждение веры»⁶⁵. Мусульмане же, проживавшие в окрестностях Рущука, Никополя, Видина и Белграда, «как только надобно вооружаются и к военному действу все свойства имеют»⁶⁶.

Манифест Румянцева и последующие донесения свидетельствуют о новой проблеме, с которой будут сталкиваться русские полководцы всякий раз по пересечении Дуная. Демографический ландшафт восточных Балкан значительно отличался от северопричерноморской степи и княжеств Молдавия и Валахия, которые составляли главный театр военных действий до начала 1770‑х годов. Какую бы политику ни проводили царские главнокомандующие в отношении, например, ногайских вассалов крымского хана, им не приходилось думать о последствиях этой политики в отношении христиан, поскольку последних было немного на территориях, которые занимали ногайские орды. С другой стороны, усилия русских полководцев по мобилизации христианских волонтеров в Молдавии в 1711 и 1739 годах не имели сколько-нибудь существенного воздействия на османских мусульман, которым формально запрещалось проживать в этом автономном христианском княжестве. Ситуация менялась с перенесением боевых действий на южный берег Дуная, где городское и сельское мусульманское население соседствовало с христианами. В то время как местные мусульмане были вооружены и, как правило, враждебны России, местные христиане не обязательно сочувствовали и содействовали русским войскам. Более того, любая политика в отношении одной из этих групп многоконфессионального и полиэтничного населения восточных Балкан должна была принимать во внимание последствия этой политики в отношении других категорий местных жителей.

Нерегулярные формирования христианских волонтеров играли значительную роль как на начальном этапе Русско-турецкой войны 1768–1774 годов, в военных действиях на территории Молдавии и Валахии, так и на завершающем ее этапе, после того как русская армия пересекла Дунай. Эти вспомогательные отряды состояли из арнаутов албанского, сербского, болгарского, валашского и молдавского происхождения, которые в период Раннего Нового времени представляли собой класс военных наемников в Дунайских княжествах⁶⁷. Хотя арнаутские отряды включали значительное количество молдаван и валахов, их предводители были, как правило, пришлыми и принадлежали к конфессионально и этнически пестрой категории «специалистов по насильственным методам», известных на Балканах как гайдуки, кирджалии или клефты. Встречаемые практически во всех частях Османской империи, эти более или менее благородные бандиты отличались как от массы населения (будь то христианского или мусульманского), так и от османских элит (как центральных, так и местных), с которыми они зачастую находились в сложных отношениях борьбы и взаимодействия⁶⁸.

По этой причине использование арнаутов Румянцевым и последующими российскими командующими не может считаться формой сколько-нибудь массовой мобилизации христианского населения Европейской Турции. Сходная османская практика использования кирджалиев для репрессий в отношении нелояльных христианских подданных в ходе войны 1787–1792 годов также не может рассматриваться в качестве массовой мобилизации мусульманского населения, а, напротив, представляет собой альтернативную форму контроля над населением в условиях имперского кризиса⁶⁹. Конфессиональное многообразие «специалистов по насильственным методам» также не позволяет говорить об использовании вспомогательных отрядов российскими и османскими полководцами как разновидности религиозной мобилизации. В то время как румянцевские волонтеры были, по-видимому, все без исключения христианами, использовавшиеся османами отряды кирджалиев состояли не только из мусульман и включали в себя некоторых видных болгарских и сербских гайдуков⁷⁰.

Русские полководцы в конце XVIII – начале XIX века понимали, что не могут рассчитывать на автоматическую поддержку и симпатии ни арнаутов, ни балканских христиан в целом. С точки зрения царских генералов, и те и другие были колеблющимися элементами, которые могли примкнуть и к османам, если не привлечь их на сторону России. За несколько месяцев до начала Русско-турецкой войны 1806–1812 годов командующий русской армией в Подолии И. Л. Михельсон писал Александру I, что «все колеблющиеся теперь народы задунайские… в таком положении находятся, что кто ближе и скорее может им руку подать, на того стороне и будут, и могут весьма зделаться вредными стороне противной»⁷¹. Располагая в ноябре 1806 года всего 30 000 штыков для занятия Молдавии и Валахии, царь санкционировал привлечение болгар, арнаутов и прочих к русским войскам⁷².

В то же время отношение российских командующих к христианским волонтерам оставалось противоречивым. Энтузиазм Михельсона, несомненно, объяснялся немногочисленностью регулярных войск, которыми он располагал. В результате в 1806 году, так же как и в 1769 году, валашские, сербские и болгарские арнауты сыграли значительную роль в захвате Бухареста российскими войсками⁷³. Позднее некоторые их формирования вошли в отряд генерал-майора И. И. Исаева, который пересек Дунай, чтобы помочь сербским повстанцам под предводительством Карагеоргия⁷⁴. Заключение Слобдоздейского перемирия в августе 1807 года и растущие крестьянские выступления в южных губерниях Российской империи объясняют, почему преемник Михельсона фельдмаршал А. А. Прозоровский с радостью избавился от услуг беспокойных арнаутов⁷⁵. Однако по возобновлении военных действий к югу от Дуная в 1809 году преемники Прозоровского П. И. Багратион и Н. Ф. Каменский вновь оценили пользу от волонтерских отрядов.

Наряду с уже привычным использованием арнаутов во время войны 1806–1812 годов имели место и первые попытки более массовой мобилизации христианского населения. В этом российские командующие следовали османской практике. По утверждению П. И. Багратиона, который командовал русской армией на Дунае в 1809–1810 годах, османы получали практически все свои резервы и провизию от турецких жителей Дунайской Болгарии, «которые весьма к войне приобыкли». Багратион отмечал, что «если всех тех военных обывателей оставить спокойными и безопасными в их уездах, то побегут они на помощь других уездов атакованных». По этой причине Багратион решил разделить армию на три корпуса, которые должны были действовать одновременно в восточной, центральной и западной части Дунайской Болгарии и тем самым лишить османское командование возможности опираться на местное мусульманское население⁷⁶.

В то же время Багратион требовал, чтобы были соблюдены «правила дружелюбного обхождения с христианскими обывателями», чтобы хлеб и фураж были доступны для русской армии. С этой целью накануне кампании 1810 года Багратион запросил мнение русского агента на правом берегу Дуная Манук-бея Мирзояна относительно возможности восстания болгарского населения Тырново. Главнокомандующий также обратился к болгарскому архиепископу Софронию Врачанскому относительно перспектив подобного же восстания в области Видина⁷⁷. Причем Багратион был не первым русским полководцем, интересовавшимся такой возможностью. Уже в апреле 1807 года Михельсон сообщал, что «все христиане вооружены и готовы подняться за нас». Михельсон также осознавал последствия такого восстания для мусульман и болгар-христиан. Он сообщал о том, что среди болгар «были разговоры о том, чтобы убить всех турок в Тырново», однако эти намерения сдерживались опасением, что русские войска не придут на помощь или же оставят их на произвол судьбы⁷⁸.

То же опасение определило противоречивое отношение к идее восстания со стороны архиепископа Софрония. Болгарский пастырь подтвердил, что русская армия может рассчитывать на поддержку 10 000–15 000 вооруженных жителей в Тырново и окрестностях, однако «восстание болгарского народа не может последовать иначе, как с постепенным вступлением в землю их российских войск». Софроний в особенности просил, «чтобы невыдать их (болгар) подобно как то сделано было с греками Мореи при заключении мира в Кайнарджи»⁷⁹. Не будучи в состоянии предоставить такие гарантии, Багратион решил не провоцировать османское возмездие в отношении болгар и оставил идею организации восстания. В результате генерал-майору Исаеву, чей отряд действовал между Видином и Нишем, было «строго запрещено подстрекать болгар к восстанию с оружием против турок». Вместо этого он должен был убедить болгар оставаться в своих селениях, обрабатывать землю, заботиться о своих хозяйствах и предоставлять русским войскам продовольствие и фураж, которые им были необходимы⁸⁰. Вступление русской армии в Дунайскую Болгарию в конце весны 1810 года сопровождалось лишь обращением Софрония Врачанского к болгарскому населению, в котором архиепископ сообщал своим соотечественникам о грядущем спасении и призывал их не бояться русских войск и не относиться к ним как к чужеземцам⁸¹.

Хотя болгарских христиан целенаправленно не призывали к восстанию по приближении русских войск, они в ряде случаев брались за оружие и обращали его против мусульман. Так произошло, например, в деревне Арнаут-киой неподалеку от Разграда. В ответ на благодарственное обращение болгарских старейшин этого селения Н. Ф. Каменский объявил, что отныне они «навечно свободны» и что, даже если их селение останется под властью османов, они могут переселиться на левый берег Дуная, где «плодородные земли вас ждут, и братская нация (т. е. валахи. – В. Т.) открывает вам объятия»⁸². С точки зрения русского командования, целью вооружения болгарского населения была их самозащита. Однако на практике болгары присоединялись к русским отрядам в операциях местного значения, таких, например, как захват Джумлы, или для борьбы с турецкими партизанами. Последние представляли собой значительную проблему для коммуникаций русской армии, о чем свидетельствует, в частности, переписка по поводу вырубки леса вдоль узких дорог, проходивших через Делиорманский лес. Партии по 500–700 болгар, мобилизованных с этой целью, работали под прикрытием русских отрядов. Российские военные начальники также брали в заложники мусульманских детей, для того чтобы заставить их родителей отказаться от поддержки турецких партизан⁸³.

Для того чтобы лишить османскую армию возможности пополнять свои запасы продовольствия и фуража, российские войска сжигали деревни в местах боевых действий и переселяли их жителей в тыл. И эта практика восходит к войне 1768–1774 годов, когда в конце 1769 года авангардный отряд Х. Ф. фон Штоффельна сжег 400 деревень в окрестностях османских крепостей Брэила и Джурджу, расположенных на северном берегу Дуная на бывших территориях валашского княжества, которые были отчуждены в так называемые райи, находившиеся под прямым управлением крепостных начальников⁸⁴. В ответ на запрос Г. Г. Орлова и Екатерины II, обеспокоенных дурной славой, которую такие действия могли составить России в Европе, Румянцев признал, что сожжение селений «есть обычай воюющих варваров, а не Европейцев». При этом российский главнокомандующий утверждал, что война против османов имеет в себе «иные меры и иной образ, как во брани в других частях Европы». Выгоды сохранения селений не были очевидны в ходе боевых действий против османов, потому что «неприятель, ежели не успеет со всеми пожитками убраться, то сам оные истребляет, чтобы нам ничего не осталось». Если же сохранять селения, «то должно в опасности быть, чтобы оные не заразил неприятель, не знающий человечества, лютою язвой, что он неоднократно применял на гибель рода человеческого»⁸⁵. Румянцев указывал на военную целесообразность сожжения селений, поскольку это лишало османов возможности закрепиться на левом берегу Дуная и оборонять Молдавию и Валахию. Главнокомандующий также уверял императрицу, что христианские жители сожженных селений были оповещены заранее и имели возможность перевезти свои пожитки на территорию княжеств. Мусульмане же, составлявшие большую часть жителей этих селений, бежали за Дунай еще при первом приближении русских войск⁸⁶.

Впервые примененная в 1769 году на территории османских райя вдоль северного берега Дуная политика выселения местных жителей продолжалась в большем масштабе после форсирования реки русскими войсками четыре года спустя⁸⁷. Так, внезапное появление в Добрудже русского отряда под командованием полковника Кличко вызвало поспешное отступление османских войск к Балканским горам, причем османы заставляли местное мусульманское и христианское население следовать за ними. Русские передовые отряды, отправленные в погоню, сумели захватить часть мирных жителей и переселить около 3000 из них на северный берег Дуная⁸⁸. Одновременно генерал-майор Г. А. Потемкин, который вскоре после этого стал знаменитым фаворитом Екатерины II, переселил христианских жителей из окрестностей Силистрии, в то время как еще более знаменитый генерал-майор А. В. Суворов провел ту же операцию в окрестностях Туртукая⁸⁹. К концу кампании 1773 года, перед отступлением через Дунай на север, русским войскам удалось собрать у Туртукая около 10 000 жителей-христиан и перевести их через реку⁹⁰. По словам Румянцева, данные переселения составляли главный успех кампании этого года⁹¹.

Помимо организации переселения христианского населения с южного на северный берег Дуная, русские полководцы лишали османов возможности обеспечения своих войск провизией и фуражом. С этой целью корпус генерал-лейтенанта К. К. фон Унгерна, располагавшийся в Бабадаге в сентябре 1773 года, высылал специальные отряды вглубь страны, которые должны были не только уничтожать малые партии противника, но и помешать местным жителям собирать урожай⁹². В ноябре того же года русские партии были высланы для разорения прибрежных селений в районе Кюстенджии Варны. Это мешало османам концентрировать большие массы войск к северу от Балканского хребта в зимнее время года, что обеспечивало безопасность русской армии на зимних квартирах⁹³. В 1774 году корпус М. Ф. Каменского сжег деревни вокруг Шумлы, хотя на этот раз целью было выманить великого визиря из этой неприступной крепости для защиты мусульманского населения⁹⁴.

Кампания 1773 года установила сценарий, который будет повторяться в последующих русско-турецких войнах. Стратегия выжженной земли, применявшаяся как османской, так и русской армией, приводила к временной депопуляции Добруджи и Дунайской Болгарии. В войну 1787–1792 годов сожжение деревень и переселение жителей-христиан с южного на северный берег реки также имели место, хотя в гораздо меньшем масштабе, поскольку русские войска пересекли реку только в последний год войны и не продвинулись далее северной Добруджи⁹⁵. Во время войны 1806–1812 годов масштаб этих переселений был таков, что к началу 1811 года вся территория на 100 верст к югу от Дуная была «совершенно обнажена от жителей», по сообщению возглавившего русскую армию М. И. Кутузова. После того как передовые партии на протяжении предыдущего лета «загнали все в Балканы», русские войска не могли рассчитывать на местную провизию и, как следствие, не могли продвигаться более чем на 30 верст к югу от реки⁹⁶. Тем не менее даже преимущественно оборонительная стратегия, избранная Кутузовым на завершающей стадии войны, предполагала высылку малых партий вглубь османских территорий. «Болгарские селения приказано было щадить исключая хлебных и фуражных запасов, которые и в болгарских селениях сожжены с оставлением только пропитания на короткое время», – докладывал Кутузов Александру I⁹⁷. В этой ситуации местные жители стояли перед трудным выбором между переселением вглубь османской Румелии и следованием за русской армией, отступающей на северный берег Дуная, что многие из них и сделали.

Уже в конце 1810 года отступление русской армии за Дунай на север сопровождалось переселением прорусски настроенных жителей-христиан из окрестностей Разграда и Джумлы, а отход флангового отряда М. С. Воронцова привел к подобной же эмиграции болгар из-под Плевны, Ловчи и Севлиево⁹⁸. Переселение становилось своеобразной альтернативой антиосманскому восстанию в Дунайской Болгарии, возможность которого рассматривал Багратион в начале 1810 года. Когда болгарские старейшины из селений, располагавшихся между Дунаем и Балканами, попросили у Кутузова «на письме уверение, что ни в коем случае они Россиею в руки турков преданы не будут», главнокомандующий отверг их просьбу «дабы сих людей, горячностью веры движимых, не погубить безвременным ободрением их к подъятию оружия». Взамен Кутузов принял меры с тем, чтобы «привлечь сколь можно более такового рода людей, трудолюбивых и полезных, на сию сторону Дуная», и опубликовал соответствующий манифест⁹⁹.

Переселенцам первоначально предоставили земли на территориях турецких райя Брэила и Джурджу, освободили от налогов на три года, однако обязали нести пограничную службу. Вскоре у переселенцев начался конфликт с валашскими чиновниками, которые стремились взимать с поселенцев налоги. Отражая желание переселенцев избежать тяжкой доли валашских крестьян, глава специально созданной администрации переселенцев А. Я. Коронелли предложил поселить задунайских выходцев в Бессарабии и придать им статус казацкого войска¹⁰⁰. Несмотря на то что переселенцам в конце концов так и не удалось получить казацкого статуса, этот вариант оказался предпочтительней, чем проживание в окрестностях Брэилы и Джурджу, для примерно 4000 болгарских семей после того, как по Бухарестскому миру 1812 года Валахия и Молдавия были возвращены османам, а Бессарабия вошла в состав Российской империи.

Идейное наследие Отечественной войны 1812 года

Русско-турецкая война завершилась менее чем за месяц до вторжения Наполеона. В результате она осталась в тени первой в истории России «отечественной» войны, которая стала решающим фактором в развитии русской военной мысли вплоть до Первой мировой войны. Война 1812 года сильно отличалась от конфликтов XVIII столетия. Сколь важными ни были бы столкновения со шведами, пруссаками, поляками или османами, все они представляли собой периферийные войны, которые происходили на окраинах Российской империи или же вовсе за ее пределами. Напротив, война 1812 года впервые за два столетия сопровождалась боевыми действиями на территориях, которые составляли историческое ядро России¹⁰¹. Она была в полном смысле драматическим событием как для российских элит, так и для массы населения и вызвала патриотический подъем в верхах российского общества, некоторые представители которого вскоре начали воспринимать борьбу с Наполеоном как противостояние между Россией и Европой.

Результат этой эпохальной борьбы способствовал возникновению ряда устойчивых мифов как в Европе, так и в России¹⁰². В то время как французские и прочие европейские авторы приписали решительный разгром Наполеона «генералу Морозу», русские авторы усмотрели в нем доказательство военного превосходства своей страны. В то же время среди русского офицерства с самого начала существовали разные представления об относительной значимости отдельных компонентов российской военной мощи. Притом что практически все русские военные рассматривали победу над Наполеоном как плод исключительных качеств регулярной армии, некоторые из них также отмечали важность партизанской войны, которая велась на французских линиях фронта с момента Бородинского сражения и вплоть до изгнания остатков французских войск в декабре 1812 года.

Лев Толстой и советская историография придавали так много значения «дубине народной войны» в разгроме Наполеона, что ныне трудно осознать, насколько неоднозначным представлялось партизанское действие кадровым русским военным XIX столетия. Русские военные мемуаристы конца XVIII – начала XIX века демонстрировали приверженность гуманному обращению с гражданским населением и военнопленными, и им было явно не по себе от действий казаков и других нерегулярных частей¹⁰³. Даже когда в 1812 году боевые действия проходили на исконно русской земле, казаки, по свидетельству адъютанта Александра I А. И. Михайловского-Данилевского, с трудом делали различие между вражескими частями и местным русским населением. По утверждению Михайловского, отряды донского казацкого атамана М. И. Платова грабили русские селения и усадьбы и отправляли добычу на Дон¹⁰⁴.

Участие русского населения в сопротивлении французской армии также было неоднозначным в глазах русских офицеров, усвоивших принципы и методы «регулярной» войны. По свидетельству А. Н. Муравьева, крестьяне «привязывали [французов] к дереву и стреляли в них в цель, бросали живыми в колодец и живых зарывали в землю». Разумеется, тем самым крестьяне реагировали на действия французских фуражиров и мародеров, которые «мучили беззащитных крестьян, баб и девок, насильничали их, вставляли им во все отверстия сальные свечи и вещи, терзали их, на[д]ругавшись [над н]ими». Тем не менее жестокое обращение с теми французами, которым выпало несчастье попасть в плен к русским крестьянам, было столь же неприемлемым в глазах Муравьева, сколь неприемлемы были и жестокости самих французских солдат. Для Муравьева, как и для многих других офицеров мемуаристов, «народная война» была порочным кругом насилия, в котором «[л]юди сделались хуже лютых зверей и губили друг друга с неслыханной жестокостью»¹⁰⁵.

Михайловский-Данилевский и Муравьев были примечательными представителями русской военной интеллигенции¹⁰⁶. Они во многом напоминали европейского офицера-джентльмена XVIII столетия, который часто сочетал военную службу с литературой и философией, а также политической деятельностью¹⁰⁷. Будучи пылкими патриотами, эти люди в то же время хорошо ориентировались в современной им морально-политической мысли и были способны выносить независимые суждения о состоянии русской армии, ее командующих, о своих сослуживцах-офицерах, о качествах и поведении русских солдат и, наконец, о достоинствах и пороках русской политической и общественной организации. Эта способность к критическому суждению приведет некоторых из них на Сенатскую площадь. Однако в контексте настоящего исследования более значимыми являются их представления о соотношении армии и населения, которые в общих чертах воспроизводили феномен так называемого «Военного просвещения». Как и французские «военные философы» (militaires philosophes), представители русской военной интеллигенции стремились придать войне более гуманный и рациональный характер¹⁰⁸. Приверженность лучших русских офицеров этим принципам отражала среди прочего их желание опровергнуть укоренившиеся в Европе стереотипы о русских как нации, ведущей войну «варварскими» способами¹⁰⁹.

Реакция европеизированных представителей российской элиты на наполеоновское вторжение свидетельствует о том, что они только начинали открывать для себя «народ». Всплеск патриотизма, вызванный Наполеоновскими войнами, носил по преимуществу элитарный, консервативный характер¹¹⁰. Носители этого патриотизма безусловно стремились мобилизовать население на защиту веры и отечества, однако опасались революционного эффекта, который могла возыметь такая мобилизация. В результате «народ», упоминавшийся в манифестах 1812 и последующих годов, представлялся послушным, преданным и готовым к самопожертвованию, а вовсе не главным действующим субъектом национальной истории¹¹¹. Сразу же после войны в официальном дискурсе победа над Наполеоном стала объясняться Божьим промыслом, что неизбежно затушевывало «народный» аспект событий 1812 года¹¹². Относительно немногочисленные в этот период репрезентации «народа» в произведениях литературы и искусства, посвященных войне 1812 года, носили весьма сдержанный и идеализированный характер и потому имели мало общего с шокирующими реалиями «народной» войны.

Консервативный поворот последнего десятилетия правления Александра I несомненно вызвал недовольство значительной части «поколения 1812 года», которое в конце концов привело к восстанию декабристов. Однако «народ» вряд ли являлся общим знаменателем для различных течений, существовавших в рамках декабристского движения, в особенности для либерально-конституционалистского Северного общества и более радикального Южного общества. Незавершенная «Русская правда» лидера южных декабристов П. И. Пестеля содержала программу превращения Российской империи в гомогенное национальное государство. Однако национализм Пестеля, якобинский или бонапартистский по своему характеру, носил элитарный характер и также не отводил активной роли «народу», несмотря на то что сам этот термин употреблялся весьма часто¹¹³. Столь же элитарный подход характеризовал и последующие попытки официальных и полуофициальных идеологов инструментализировать тему «народа» после событий декабря 1825 года и польского Ноябрьского восстания 1830–1831 годов.

История создания в 1832–1833 годах доктрины «официальной народности» министром просвещения С. С. Уваровым была исследована многими историками¹¹⁴. Представители старшего поколения историков обратили внимание на то, что третий элемент уваровской триады – православие, самодержавие, народность – остался неопределенным и зачастую понимался как преданность русского народа православной вере и царю¹¹⁵. Позднее исследователи акцентировали, с одной стороны, укорененность уваровской народности в западноевропейском идейном контексте¹¹⁶, а с другой – стремление Уварова сигнализировать завершение периода русского «ученичества» у Европы и достижение идейной зрелости¹¹⁷. Как бы то ни было, элитарный характер уваровской триады очевиден. «Народ» обретет сколько-нибудь активную роль только у славянофилов в ходе их критического переосмысления «официальной народности» накануне и во время Крымской войны¹¹⁸, а вскоре после ее окончания и в зарождающемся народничестве¹¹⁹.

Вот почему в первой половине XIX века ни царская армия в целом, ни русская военная интеллигенция в частности не были готовы принять концепцию «народной войны» или рассматривать «народ» в качестве главной военной силы. В то же время различные тенденции и события периода, последовавшего за разгромом Наполеона, заставляли их уделять все больше внимания населению и признать, что его поддержка или враждебность были важным фактором, влияющим на исход военного конфликта. Одним из таких событий стала Греческая война за независимость, начавшаяся 22 февраля 1821 года, когда отряд греческих волонтеров под предводительством Александра Ипсиланти пересек российскую границу на Пруте и вступил в зависимое от османов княжество Молдавия.

Сын и внук господарей-фанариотов Молдавии и Валахии, Александр Ипсиланти сделал блестящую карьеру в русской армии в период Наполеоновских войн, к двадцати пяти годам достигнув чина генерал-майора. В апреле 1820 года Ипсиланти возглавил тайное греческое общество «Филики Этерия», основанное в 1814 году в Одессе тремя греческими выходцами из Османской империи с целью освобождения Греции от османского господства¹²⁰. Вступив в столицу Молдавии Яссы, Ипсиланти опубликовал несколько пламенных прокламаций, в которых призывал османских греков восстать против власти султана, убеждал местное население поддержать эту борьбу и намекал на скорую помощь со стороны России. Незамедлительное осуждение Александром I восстания Ипсиланти, а также трения между ним и Тудором Владимиреску, предводителем антиэлитного движения пандуров, начавшегося незадолго до этого в Валахии, предопределили скорое поражение греческих повстанцев в Дунайских княжествах. Тем не менее предприятие «Этерии» спровоцировало вспышки межэтнического насилия в других частях Европейской Турции. Подстегнутое репрессивными мерами османского правительства, Греческое восстание в Морее продолжалось целых девять лет на глазах у все более прогречески настроенной Европы и завершилось созданием независимого греческого королевства в 1830–1832 годах¹²¹.

Предприятие Александра Ипсиланти вызвало противоречивые отклики со стороны русских военных. Как и образованные представители русского общества в целом, офицеры с симпатией относились к борьбе греков за независимость и были сильно разочарованы отказом Александра I объявить войну Османской империи и прийти на помощь повстанцам¹²². Как и революции 1820–1821 годов в Испании и Италии, Греческое восстание оказало радикализирующее воздействие на некоторых представителей русского офицерства и способствовало формированию движения декабристов. Хотя русские военные порой очень критически отзывались о личных качествах Ипсиланти и его действиях во время событий 1821 года, Греческое восстание продемонстрировало им потенциал партизанского действия¹²³.

Первый опыт теории партизанского действия

В апреле 1821 года, через полтора месяца после того, как Александр Ипсиланти и его сторонники пересекли русско-османскую границу, знаменитый партизанский командир Д. В. Давыдов опубликовал свой «Опыт теории партизанского действия», который стал важной вехой в развитии русской военной мысли¹²⁴. Давыдов считал (см. ил. 1), что партизанская война «объемлет и пересекает все пространство от тыла противной армии до естественного основания оной; разя в слабейшие места неприятеля, вырывает корень его существования, подвергает онаго ударам своей армии без пищи, без зарядов и заграждает ему путь к отступлению»¹²⁵. По мнению Давыдова, первый пример такого действия продемонстрировали предводители немецких протестантов во время Тридцатилетней войны 1618–1648 годов. Историю партизанщины продолжили венгерские гусары во время Войны за австрийское наследство 1740–1747 годов, а также испанские герильясы в 1809–1813 годах. Однако только в России в 1812 году партизанская война «поступила в состав предначертаний общего действия армий»¹²⁶.

Давыдов утверждал, что Россия более, чем любая другая страна, могла воспользоваться преимуществами партизанского действия. Отправной точкой рассуждений Давыдова был тезис о том, что качество армии определялось ее большим или меньшим сближением «с коренными способностями, склонностями и обычаями того народа, из которого набрано войско». Давыдов отмечал, что «в Европе просвещение, а за ним население, смягчение нравов, познание прав собственности, торговля, роскошь и другие обстоятельства суть главные препятствия к введению легких войск» в состав армий. Напротив, в Азии «народ, так сказать, наездничий, передает в роды родов способность свою к набегам не через земледелие, художества и торговлю, а через беспрестанное рыскание за добычею среди обширных пустынь, среди ущелий и гор, или в соседстве и вечной вражде с горными и пустынными жителями». Их способ ведения войны заключался во «внезапных ударах, в неутомимой подвижности, и в дерзких предприятиях шумных полчищ наездников»¹²⁷. Соответственно, «верх совершенства военной силы государства» достигался посредством совокупного обладания «европейской армиею и войсками азиатских народов, дабы первою сражаться в полном смысле слова, а последними отнимать у неприятеля способы к пропитанию и к бою». По мнению Давыдова, только России в силу ее географического положения одновременно в Европе и Азии предоставлено обладать «устроеннейшею армиею в свете» и вместе с тем повелевать казаками, которые были «одинаких свойств с Азиатцами, и подобно европейским войскам покорн[ы] начальникам»¹²⁸.

Рассуждения Давыдова представляли собой яркий пример военного ориентализма, то есть дискурса, в котором стили и практики ведения боевых действий различных неевропейских народов сливались в один «азиатский» тип ведения войны, который описывался как прямая противоположность войны европейского типа¹²⁹. Очевидно восхищение Давыдова свирепыми, примитивными и экзотическими восточными воинами, так сильно отличавшимися от регулярных, дисциплинированных и одетых в стандартную униформу европейских солдат. Оно свидетельствует о том, что ориентализм как стиль мышления, основанный на бинарных оппозициях между Востоком и Западом, нашел свое выражение не только в произведениях поэтов, писателей и философов, но и в трудах военных¹³⁰. Давыдов не только четко артикулировал эти контрасты, но и отразил центральную тему специфически русского варианта ориентализма, а именно тезис об особом отношении России к Азии¹³¹. За несколько лет до публикации его труда этот тезис был высказан президентом Российской академии наук и будущим министром народного просвещения С. С. Уваровым в его проекте создания Азиатской академии¹³². Евразийская география России была принципиально важным фактором как для Уварова, так и для Давыдова, и в то же время их утверждения несколько отличались друг от друга. В то время как для Уварова географическое положение России было предпосылкой для развития востоковедения, в рассуждении Давыдова оно уже обеспечило военное превосходство России над европейскими державами, поскольку ни одна из них не обладала одновременно и регулярной армией, и нерегулярной кавалерией «азиатского» типа.

Хорошо известная географическая протяженность России составляла другое ее преимущество перед европейскими нациями в эпоху, когда война перестала быть поединком между полководцами и не сводилась более к бесконечному маневрированию относительно небольших армий или осаде крепостей. Ныне, отмечал Давыдов, «народ или народы восстают против народа; границы поглощаются приливом несметных ополчений и военные действия силою или искусством немедленно переносятся в ту или другую враждующую область». В этих условиях традиционная слабость России, заключавшаяся в ее протяженных и труднозащитимых границах, более чем компенсировалась ее широтой и глубиной, о чем свидетельствовало поражение наполеоновской армии в 1812 году¹³³. Размеры страны сильно затрудняли снабжение вторгающейся армии. Низкая плотность населения и готовность жителей разорить свои собственные жилища и уйти в леса лишали агрессора доступа к местным ресурсам, в то время как «наглые и неутомимые наезды легких войск» прерывали подвоз продовольствия издалека¹³⁴. Давыдову было хорошо известно неоднозначное отношение многих русских офицеров к партизанской войне и стратегии отступления вглубь страны. Он признавал, что такая стратегия была очень затратной, но настаивал на том, что потеря собственности предпочтительнее потери чести и независимости¹³⁵.

Хотя Давыдов принимал участие в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов, его мышление определялось прежде всего опытом Отечественной войны 1812 года и потому может показаться малоприменимым по отношению к «турецким кампаниям». В конце концов русско-османское противостояние проходило на южных окраинах и представляло собой серию наступательных войн со стороны России, в то время как Давыдова интересовала прежде всего оборонительная война против большой европейской армии, вторгающейся вглубь России. В то же время некоторые аспекты теории Давыдова впоследствии оказались применимы к партизанской войне против османов. Во-первых, Давыдов рассматривал партизанскую войну как часть общего действия армии. Значительная часть его «Опыта» была посвящена принципам координации действий регулярных войск и партизанских казацких групп, исходя из которых перемещение последних должно было определяться геометрической фигурой, составленной фронтом противостояния регулярных сил и основанием вражеской армии. Войны России с османами также состояли из действий регулярной армии и нерегулярных частей, чьи действия необходимо было координировать подобно тому, как это имело место в России в 1812 году. В этом отношении первая Отечественная война и «турецкие кампании» существенно отличались от испанской герильи 1809–1813 годов, в ходе которой вооруженные группы герильясов представляли единственную силу сопротивления французам после неудач регулярной испанской армии.

Замечания Давыдова касательно отношений партизанских групп и местного населения оказались еще более релевантными в контексте последующих русско-турецких войн. Прежде всего для Давыдова, так же как и для других российских военных авторов XIX столетия, партизанское действие отличалось от «народной войны». По мнению Давыдова, оптимальный партизанский отряд состоял из офицера регулярной армии и казаков, то есть нерегулярных воинов, которые отличались как от строевых частей, так и от местного населения территорий, составлявших театр боевых действий. Хотя Давыдов включил герилью в свой краткий обзор истории партизанской войны, он видел в герильясах «более народ восставший на отмщение, нежели в полном смысле партизанов»¹³⁶.

Далее, Давыдов настаивал на том, что командир партизан не мог рассчитывать на неизменную поддержку населения даже в случае оборонительной войны на национальной территории. «Страх в жителях, причиненный опустошительным походом наступательной армии… поощрение, даваемое ею лазутчикам, поставщикам всякого рода продовольствия и подстрекателям на все вредное для оборонительной армии» могли привести к тому, что «вся занимаемая неприятелем область готова будет и снабжать армию его военными потребностями и даже усиливать ее своими ратниками». Партизанское действие должно было предотвратить такое развитие событий, «предоставляя обывателям точку соединения и цель, выгоднейшую для любочестия и корыстолюбия той, которая обещаема неприятелем». По мнению Давыдова, первым шагом к этому был захват партизанами «транспорта с хлебом, с одеждою и часто с казною», после чего «народ хлынет к куреням наездников и затолпиться под их знаменами»¹³⁷.

То, что было применительно к оборонительной войне внутри России, было еще более верным в отношении наступательных войн в Европейской Турции, где русские войска не всегда могли рассчитывать на спонтанную поддержку даже со стороны единоверцев, о чем свидетельствуют цитированные выше донесения П. А. Румянцева. В то же время инструмент обеспечения такой поддержки – отряды волонтеров, создававшиеся в ходе русско-турецких войн конца XVIII – начала XIX века, – были подобны давыдовским партизанам 1812 года в том смысле, что волонтеры, так же как и казаки, отличались от массы местного населения как с социальной, так порой и с этнической точки зрения. Это делало теорию партизанского действия Давыдова применимой за пределами породившего ее контекста Отечественной войны.

Спустя пять лет после выхода давыдовского «Опыта» тема партизанской войны в Европейской Турции была поднята А. Н. Пушкиным во «Взгляде на военное состояние Турецкой империи»¹³⁸. Работа Пушкина демонстрирует, как теория партизанского действия в оборонительной войне на русской земле могла быть применена к «турецким кампаниям» несмотря на их периферийный и наступательный характер. Достаточно было вынести за скобки пять столетий османского присутствия в Юго-Восточной Европе и рассматривать османов не как народ, «но войско, твердо расположенное в Европе», следуя знаменитому определению Франсуа де Тотта в его «Записках о турках и татарах» (1784)¹³⁹. Пушкин утверждал, что османы «все суть янычары» и «иноплеменные солдаты», держащие «истинных обитателей Турции», греков и болгар, «под военным управлением». В этой ситуации наступательные войны России против Османской империи представляли собой не завоевание другой страны, а скорее попытку «победить и изгнать турок… из Европы»¹⁴⁰. Чтобы достичь этой цели, Пушкин, как и Давыдов, рекомендовал действовать посредством летучих отрядов на флангах и в тылу противника, дабы пресекать его коммуникации и пути подвоза продовольствия и фуража. Он также советовал следовать тактике герцога Веллингтона против французов в Испании и «превращать в пустыни те страны, по коим надлежит наступательно проходить Оттоманской силе»¹⁴¹.

В то же время сочинение Пушкина выявило пределы применимости давыдовской теории партизанского действия к Европейской Турции. Сам Давыдов признавал, что казаки уступали тем самым азиатским наездникам, у которых они переняли качества, определявшие их собственное превосходство над европейской легкой кавалерией. Это обстоятельство не составляло проблемы до тех пор, пока русская армия имела дело с европейским агрессором. Однако преимущество России превращалось в недостаток, как только русская армия вступала в противоборство с османами, которые, по признанию Пушкина, сами были весьма способны к ведению малой войны. Он даже приводил слова знаменитого швейцарского военного теоретика на русской службе Генриха Жомини, который утверждал, что «[т]урецкие войска наносят почти такой же вред русским, какой казаки прочим европейцам»¹⁴².

Решить эту проблему, по мнению Пушкина, можно было путем сочетания партизанской войны в стиле Давыдова с народным восстанием. Если османы превосходили русских в малой войне, «причиной сему может служить недостаточное внимание к природным жителям, христианам». Соответственно, надлежало «их самих вооружить и подвинуть к народной войне»¹⁴³. Помимо нарушения османских коммуникаций и уничтожения запасов продовольствия и фуража, русские партизаны «воспламенят мужеством коренных жителей, сих изнуренных невольников военным деспотизмом Оттоманским». Ободренные летучими отрядами, составленными преимущественно из драгун и конных егерей, христиане Европейской Турции «могут в разных краях государства восстать и быть опасны для своих властелинов»¹⁴⁴. Рассуждения Пушкина, таким образом, демонстрировали, что партизанское действие не ограничивалось оборонительной войной, в которой партизаны нарушали вражеские коммуникации и препятствовали агрессору снабжать свои войска на оккупированной ими территории. В отличие от Давыдова, Пушкин рассматривал партизанское действие как часть наступательной войны, в которой его целью было провоцирование народного восстания в тылу врага.

В то же время, несмотря на различие географического фокуса, у Давыдова и Пушкина было несколько общих допущений, определявших раннюю теоретизацию роли народа в войне. Для них, как и для других военных авторов Александровской и Николаевской эпох, партизанское действие и «народная война» представляли собой два различных, хотя и взаимосвязанных типа войны. Партизанами становились регулярные и нерегулярные солдаты, ведущие «малую войну» в тылу вражеской армии под командованием офицеров, назначенных из регулярных частей. Напротив, «народная война» была, по сути, народным восстанием против агрессора или оккупанта, в ходе которого сами жители брались за оружие под действием религиозных или патриотических чувств. И хотя Пушкин предлагал использовать партизанские отряды для провоцирования народного восстания в тылу османской армии, большинство русских военных постнаполеоновской эпохи не были готовы последовать за ним по этому пути.

Русская армия и Османская империя в период Греческого восстания 1820‑х годов

Контрреволюционные настроения Александра I не позволили ему объявить войну государю, которому бросили вызов греческие революционеры, несмотря на то что государь этот был османским султаном, а революционеры – православными единоверцами. Однако отчаянная борьба греческих повстанцев на протяжении 1820‑х годов занимала русских военных, которые, несмотря ни на что, полагали новую войну с Турцией неизбежной. Семь лет, разделявших начало Греческого восстания и объявление войны Николаем I в апреле 1828 года, впервые предоставили российскому командованию стимул и возможность подготовить план будущей кампании¹⁴⁵. В ходе этой подготовки они пересмотрели опыт предыдущих русско-турецких войн и попытались систематизировать свои сведения о Европейской Турции.

В частности, Генеральный штаб извлек из своих архивов и опубликовал военно-топографические описания дорог в Европейской Турции, основанные на данных, собранных полковником Федором Леном, участвовавшим в чрезвычайном посольстве М. И. Кутузова в Константинополь в 1793–1794 годах¹⁴⁶. Эти публикации еще не содержали систематической статистики населения Дунайской Болгарии и Румелии. Не было в них и точных данных о количестве христианских и мусульманских жителей в городах и селениях, располагавшихся вдоль описываемых дорог. Полковника Лена, очевидно, больше интересовали физические характеристики дорог и местности, через которые они проходили, ширина и глубина рек, а также состояние османских крепостей. Местное население фигурировало в его обозрении в той степени, в какой его плотность или скудность определяла обилие или скудность провизии и фуража, на которые русская армия могла рассчитывать. В то же время Лен называл отдельные деревни вдоль двух дорог, которые он описал, «греческими», «болгарскими», «турецкими» или «татарскими». Он также указывал количество домов в некоторых селениях. Только однажды он упомянул о 30 000–50 000 «трудолюбивых… Булгарских христиан, преданных России», проживавших между Айдосом и Бургасом, и заметил, что десятитысячный русский корпус «достаточен бы был возмутить всех сих жителей противу турок, их угнетающих»¹⁴⁷. В целом данные, содержавшиеся в этих военно-топографических описаниях, были явно неполными и по крайней мере частично устарели за три десятилетия, прошедшие со времени кутузовского посольства¹⁴⁸.

Одновременно начальник штаба 2‑й армии П. Д. Киселев курировал усилия нескольких своих подчиненных по сбору и анализу архивных материалов о прошлых русско-турецких войнах с целью выработки наилучшей стратегии. Уже в 1819 году Киселев составил записку, в которой отмечал, что, несмотря на частые войны с Османской империей, территории Европейской Турции оставались малоизвестными и что отсутствие надежных сведений затрудняло продвижение русской армии в ходе войны 1806–1812 годов¹⁴⁹. Чтобы восполнить этот недостаток, Киселев предлагал отправить офицера-квартирмейстера греческого или молдавского происхождения с торговыми караванами, отправлявшимися из Ясс и Бухареста в Константинополь. Он также предлагал включить в состав русской миссии в османской столице военного агента и увеличить число русских консулов в Европейской Турции. Записка Киселева послужила основанием для миссии полковника Ф. Ф. Берга семь лет спустя.

Интерес Киселева к истории прошлых русско-турецких войн заслужил одобрение со стороны генерал-интенданта русской армии в 1812–1815 годах генерал-лейтенанта Е. Ф. Канкрина. Несмотря на то что Канкрину не приходилось воевать против турок, он также отметил, что у самих ветеранов «турецких кампаний» не было четкого представления о том, как с ними сражаться. В частном письме Киселеву Канкрин отметил изменение в характере русско-турецких войн. Если ранние конфликты между Россией и Османской империей были столкновением двух «милиций», реформы Петра Великого обратили одну из этих милиций в регулярную армию европейского образца. Одновременно театр этих войн переместился из северопричерноморских степей в «полуобразованный» край Европейской Турции. Канкрин подчеркнул важность составления описаний этого театра военных действий и морального состояния османской милиции – «тимариотов, вербованных арнаутов (союзных), прежде татар, курдов и проч., настоящей милиции, привозимой воинскими головами (пашами) наиболее из Азии»¹⁵⁰.

Когда началась греческая борьба за независимость, Канкрин составил записку о характере предстоящей войны и вероятной реакции османских войск и мусульманского населения на появление русской армии на южном склоне Балкан. Помимо военно-статистической информации, собранной во время посольства Кутузова в Константинополь, Канкрин опирался на данные, предоставленные полковником Бергом и генерал-майором И. Ф. Богдановичем, которые участвовали в демаркации новой русско-османской границы на южном Дунае в 1816–1817 годах. Эти данные убедили Канкрина в том, что пересечение Балкан русскими войсками и их вступление в Румелию вызовут «народную войну». Канкрин предполагал, что некоторые турки из числа сельских жителей «уйдут в леса и горы и сделаются опасными». Другие будут защищаться в крепостях и прочих укреплениях, замедляя продвижение русских войск. «Лучшие турки» соберутся в Адрианополе или Константинополе. Наконец, некоторые останутся в своих жилищах, чтобы защищать свои семьи, в особенности в местах, удаленных от театра боевых действий¹⁵¹.

Поскольку турки составляли две трети населения многих румелийских городов, Канкрин не советовал их осаждать или даже блокировать без крайней необходимости. Вместо этого командиры российских частей должны были стараться взять у них заложников (аманатов). Канкрин также не советовал провоцировать греков к восстанию в областях с многочисленным турецким населением и не размещать российские войска в домах местных жителей. Необходимо было «обезоружить турков, успокаивая их прокламациями» и «ласкать… всех, что веру, собственность и гаремы не будут трогать». Наконец, Канкрин советовал «почитать класс улемов, который почти один имеет твердой собственности в Турции»¹⁵².

Наряду с этими мерами необходимо было создать органы временного управления. По мнению Канкрина, греков должны были представлять в них духовенство и старейшины. В отношении же мусульман надо было действовать посредством кадиев (судей) и городских нотаблей (аянов), составляя из них диван в главном городе каждой занятой области (санджака). Канкрин также советовал «не смешивать управления над греками и турками». Он признавал, что дело это «не обещает скорейших успехов», однако надеялся, что «многие места примут роль нейтралитета»¹⁵³.

Хотя захват Константинополя так и не стал конечной целью войны, военные советники Александра I и Николая I не могли не подумать о том, что делать, когда русская армия подойдет к османской столице. Канкрин предвидел, что в Константинополе соберется «огромная сила отчаявшихся жителей и беглецов». Вот почему российскому главнокомандующему следовало бы не пытаться с ходу взять османскую столицу, дабы «не довести до крайности» эту разношерстную массу, но дать им несколько дней на уход в Азию и только потом брать город¹⁵⁴. В этом отношении предложение Канкрина совпадало с мнением известного военного автора того периода полковника Д. П. Бутурлина, который предостерегал будущего русского главнокомандующего от намерения штурмовать Константинополь¹⁵⁵. По мнению Бутурлина, многочисленное население османской столицы в случае продвижения к ней русской армии пополнилось бы большей частью населения Румелии. «В порыве отчаяния», писал Бутурлин, они могли оказать столь сильное сопротивление, что русская армия рисковала бы «потерять всю свою пехоту, не добившись при этом ни малейшего успеха»¹⁵⁶.

Отказ Александра I объявить войну Османской империи после разрыва дипломатических отношений в июле 1821 года не способствовал составлению новых записок вплоть до внезапной смерти царя и вступления на престол его младшего брата Николая I в декабре 1825 года. Новый царь последовал совету бывшего русского посланника в Константинополе Г. А. Строганова «следовать строго национальной и религиозной политике» и вознамерился разрешить «восточное дело», которое завещал ему покойный брат¹⁵⁷. Это заявление Николая I дало сигнал для возобновления сбора военно-статистических сведений об Османской империи и повлекло новую серию записок относительно наилучшей стратегии на случай новой войны. В некоторых из них рассматривался вопрос отношений русской армии и балканского населения.

Генерал-квартирмейстер Главного штаба П. П. Сухтелен призывал обратить особое внимание «на соблюдение примерной дисциплины». Он также советовал всячески «привлечь жителей к покорности и содействию через снисходительное к ним обращение – не изымая из сего правила самых турков». Сухтелен полагал, что такая обходительность с мусульманским населением будет особенно полезна, принимая во внимание «последние перевороты в Константинополе бывшие», а именно «Счастливое событие» 14 июня 1826 года, заключавшееся в разгроме янычарского корпуса, противившегося военным реформам Махмуда II. С жителями-мусульманами надлежало обращаться так же, как и с христианами, а именно «не только не возбранять им свободное отправление их обрядов, но напротив того, защищать их от малейшего притеснения, возложив точное исполнение правила сего на непосредственную ответственность начальников». Эти принципы необходимо было объявить при занятии русскими войсками Ясс в прокламации «на греческом, турецком и молдаванском»¹⁵⁸.

Другой советник Николая I, генерал от инфантерии А. Ф. Ланжерон, отмечал, что строгая дисциплина особенно важна в турецких кампаниях. Будучи ветераном войн 1787–1791 и 1806–1812 годов, Ланжерон предупреждал, что недисциплинированность и мародерство негативно скажутся на способности российской армии пополнять провизию и фураж в Молдавии и Валахии, а грубое обращение с местным населением лишит ее «помощи и содействия» болгар на правом берегу Дуная и даже может «подвигнуть их вооружиться против нас, как случалось в 1809 году»¹⁵⁹. Памятуя об опасности отвернуть от России православных единоверцев, Ланжерон одновременно советовал всячески пользоваться их военными качествами. В частности, он советовал поднять на восстание и вооружить сербов, «парализуя силы турок в Видине, Нише и других городах между Дунаем и Боснией» и тем самым прикрывая правый фланг русской армии¹⁶⁰.

В остальном план Ланжерона предполагал довольно традиционную «регулярную» войну, направленную на покорение османских придунайских крепостей. Чтобы не ослаблять основную армию выделением отрядов для охраны захваченных крепостей, Ланжерон предлагал «переместить в Россию всех их турецких обитателей», оставив в то же время болгар на своих местах¹⁶¹. Это предложение представляло собой прямую противоположность политике, проводившейся российским командованием во время войны 1806–1812 годов. Во время этой войны турецкому населению захваченных крепостей, как правило, позволяли уйти в Румелию, в то время как отвод русских войск через Дунай на север сопровождался эмиграцией болгарских жителей городов и деревень в Валахию, Молдавию и Бессарабию.

В основном военные советники Александра I и Николая I продолжали описывать население Европейской Турции в самых общих терминах, сколько-нибудь систематически выделяя в нем лишь мусульман, или «турков», и христиан. Однако в этот период появляются и элементы более детального подхода, при котором в рамках этих двух больших конфессиональных категорий выделялись и различные этнические группы. В частности, Ланжерон выделял некрасовцев, донских казаков-старообрядцев, которые ушли в Османскую империю в XVIII веке. По мнению Ланжерона, некрасовцы были наиболее «заклятыми и жестокими» врагами России и потому их большое селение Дунавец в дельте Дуная необходимо было предать огню, уничтожив его жителей¹⁶². В свою очередь Сухтелен советовал обращать особое внимание на недавних выходцев из России, а именно крымских татар и запорожских казаков, которые также проживали в низовьях Дуная. Российское командование должно было «стараться привлечь их, обещая покровительство и всякие выгоды и соглашаясь даже дозволить им перейти на левый берег Дуная»¹⁶³.

Военный разведчик штаба 2‑й армии полковник И. П. Липранди также советовал привлечь запорожцев и некрасовцев на сторону России. Липранди отметил недавнее ослабление обеих групп в результате переселения части некрасовцев на берег Мраморного моря в ходе войны 1806–1812 годов, а также участия как некрасовцев, так и запорожцев в борьбе с греческими повстанцами. Для того чтобы пополнить свои ряды, некрасовцы и запорожцы начали принимать беглых крепостных и дезертиров из русской армии. Липранди полагал возможным воспрепятствовать содействию туркам со стороны этих элементов, «если при переходе наших войск обласкать их, оставить беглецов и военных дезертиров без наказания [и] сохранить (хотя до времени) их варварские права»¹⁶⁴. Липранди отмечал и перемену в отношении болгар, которые «стали уже не столь дики, как прежде», в то время как их «предубеждение против правительства нашего изглаживается». Русский военный разведчик утверждал, что «при соблюдении дисциплины в наших войсках, [болгары] не только не оставят жилищ своих, но даже будут содействовать успехам оружия нашего»¹⁶⁵.

Временное возобновление дипломатических отношений между Россией и Турцией после подписания Аккерманской конвенции в сентябре 1826 года сопровождалось назначением А. И. Рибопьера русским посланником в Константинополе. Наряду с дипломатами российское Министерство иностранных дел направило в османскую столицу и военную миссию, которую возглавлял уже упоминавшийся полковник Ф. Ф. Берг и которая включала капитана П. А. Тучкова, лейтенанта А. О. Дюгамеля и младшего лейтенанта А. И. Веригина¹⁶⁶. Их задачей был сбор военно-статистической информации об Османской империи на случай войны. Наряду c вопросами чисто военной разведки глава Генерального штаба Николая I И. И. Дибич поручил Бергу выяснить, в какой степени можно было ожидать «противного нам усердия» в случае войны, а также определить настроения христианских жителей северных частей Европейской Турции и ресурсы, которыми они располагали¹⁶⁷. Зимой 1826–1827 годов члены миссии Берга провели съемку дорог в Румелии, предоставив тем самым российскому командованию важную информацию относительно возможных путей наступления¹⁶⁸. Донесения Берга также включали и замечания относительно общего состояния Османской империи, которые несомненно способствовали формированию у Николая I представления о южном соседе, которое сохранится до конца его царствования.

Берг критически относился к уничтожению янычарского корпуса и к военным реформам Махмуда II в целом¹⁶⁹. В своих донесениях вице-канцлеру К. В. Нессельроде он писал о «всеобщем ужасе», который вызвало это «Счастливое событие», и отмечал уклончивость, с которой турки отвечали на все вопросы, связанные с янычарами, даже имя которых османским подданным было запрещено упоминать¹⁷⁰. Тем не менее Берг признавал, что общественное мнение в Турции претерпело значительные изменения со времени революций, которыми было отмечено царствование Селима III (1789–1807). Если первая попытка создания армии европейского образца стоила этому султану жизни, теперь турки демонстрировали готовность поддержать новую армию, ревностно создаваемую Портой, и «видят спасение в том, что двадцать лет назад они упорно отвергали»¹⁷¹.

В то же время Берга не впечатлили первые шаги Махмуда II в деле создания новой армии. Русский военный агент отмечал, что «потребуется два или три поколения прежде, чем новые турецкие войска освоят ученые комбинации и принципы большой стратегии»¹⁷². Берг полагал, что в нынешней ситуации османам придется «искать спасения в умелой обороне крепостей»¹⁷³. Принимая во внимание эту особенность турецкой военной стратегии, Россия должна была избрать стратегию решительного наступления. Поскольку османы будут «избегать генеральных сражений и прибегнут к малой войне», российское командование должно было «задействовать массу войск достаточную для обеспечения успеха по всем направлениям, без того, однако, чтобы концентрировать эту массу войск в одном месте ввиду неизбежных в таком случае трудностей снабжения»¹⁷⁴.

Как и некоторые другие современные ему наблюдатели, Берг признавал «упорство, настойчивость и глубокое знание своей страны», которые проявили Махмуд II и его правительство в деле расформирования янычарского корпуса. В то же время русский военный агент отмечал, что организация новой армии была гораздо более трудным делом в силу ряда причин. Во-первых, такая армия не могла приобрести постоянной организации до тех пор, пока гражданская администрации и финансы оставались в их нынешнем состоянии, и до осуществления полномасштабной реформы всех отраслей управления¹⁷⁵. Выполнение этой задачи требовало продолжительного периода мира, который можно было обеспечить только ценой больших жертв со стороны правительства. Далее, в своей начальной стадии реформы Махмуда II предполагали разрушение «всего, что составляло силу его подданных». Берг считал, что у янычар «был национальный характер» и при всех своих недостатках они были способны быстро оправляться после понесенного поражения. Напротив, одно-единственное поражение могло положить конец новому войску султана и тем самым на несколько лет отдать его империю «на милость комбинаций европейской политики»¹⁷⁶.

Берг также отметил достаточно неосмотрительное решение Махмуда II ввести всеобщий набор для мусульманского населения сразу же после уничтожения янычаров, который «спровоцировал недовольство и довел людей до отчаяния». В отсутствие переписи местные власти были не способны осуществлять этот набор упорядоченным образом. В результате изначальный призыв султана добровольно вступать в новые войска превратился в рекрутчину, которую губернаторы осуществляли, дабы продемонстрировать лояльность султану¹⁷⁷. По оценке Берга, ввиду жалкого состояния османских финансов должно смениться как минимум одно поколение, прежде чем Османская империя сможет содержать регулярную армию в 100 000–120 000 солдат¹⁷⁸. В целом в своем описании османских военных реформ русский агент акцентировал несовместимость традиционных и современных источников военной мощи, а также опасность потерять первые, не обретя вторые. Из донесений Берга также следует, что он считал население конечной основой военной организации страны и видел в сохранении армией «национального характера» условие успеха военных реформ.

***

Когда в контексте Греческого восстания русские военные обратились к опыту своих прошлых столкновений с Османской империей, их представления об отношениях армии и населения были отмечены прежде всего Отечественной войной 1812 года и Наполеоновскими войнами в целом. Эти конфликты убедили их в важности «малой войны» и партизанского действия и в то же время заставили опасаться «народной войны», предполагавшей участие значительной массы населения. Русская военная литература посленаполеоновского времени свидетельствует о том, что царские офицеры отличали партизанские действия от «народной войны». Хотя идея призыва всех балканских христиан на борьбу против османского господства высказывалась некоторыми представителями русского офицерства, российское командование в целом стремилось избежать «народной войны».

Такое отношение преобладало среди русских генералов, составлявших записки для Александра I и Николая I на протяжении 1820‑х годов. Для того чтобы не провоцировать мусульманское население на «народную войну» против России, они указывали на необходимость обратиться к нему с примирительным и обнадеживающим посланием, а также соблюдать строгую дисциплину в войсках. В целом вместо того, чтобы соревноваться с османами в практике угона и переселения жителей, которая оказалась столь разорительной в 1806–1812 годах, царские военные советники предпочитали, чтобы мусульманские и христианские обыватели оставались в своих местах проживания и не принимали участия в боевых действиях. В то же время население, его численность, моральные характеристики и политические настроения начали занимать все большее место в военно-статистической информации, которую собирали русские офицеры в течение 1820‑х годов в ходе подготовки к новой войне с Османской империей. Особенно примечательным было внимание, которое глава русской военной миссии в Константинополе Ф. Ф. Берг уделял политическим настроениям османских мусульман в контексте военных реформ Махмуда II и уничтожения янычарского корпуса. Эти новые соображения российских военных определили действия царского командования в ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 годов.

Глава II
Русская армия и население восточных Балкан в 1828–1829 годах

Заключение Аккерманской конвенции в сентябре 1826 года сопровождалось восстановлением русско-османских отношений, разорванных вскоре после начала Греческой войны за независимость. Однако драматические события в Греции вскоре спровоцировали новый разрыв отношений. Уже в 1824 году Махмуд II заручился поддержкой своего египетского вассала Мухаммеда Али, чья созданная по европейскому образцу армия под командованием Ибрагим-паши начала покорять одну за другой греческие крепости, так что к 1827 году османо-египетские силы были близки к полному подавлению восстания. Военные поражения повстанцев компенсировались, однако, их успехами в плане вовлечения в конфликт европейских держав. В марте 1826 года герцог Веллингтон, отправленный в Санкт-Петербург с поздравлениями Николаю I по случаю вступления на трон, подписал Санкт-Петербургский протокол. В этом документе русско-османские противоречия вокруг проливов и Дунайских княжеств фактически отделялись от греческого вопроса, в котором Россия и Великобритания договаривались совместно или по отдельности способствовать примирению Османской империи и повстанцев.

Принцип коллективного посредничества европейских держав в конфликте султана с его греческими подданными, развитый в Лондонском договоре июля 1827 года (к которому присоединились также Франция и Австрия), был отвергнут османским правительством. Вскоре отношения Османской империи и европейских держав были и вовсе разорваны после того, как англо-франко-русская эскадра уничтожила османо-египетский флот в Наваринском заливе, собранный, по слухам, для выселения всего греческого населения Пелопоннеса. В ответ Махмуд II призвал мусульман на священную войну против неверных¹⁷⁹. Несмотря на то что Лондонский договор не позволял России действовать односторонне в греческом вопросе, османы предоставляли Николаю I дополнительный повод, разорвав Аккерманскую конвенцию и закрыв проливы для русских торговых судов.

Россия объявила войну 14 апреля 1828 года, после чего 6‑й корпус Л. О. Рота занял Молдавию и Валахию¹⁸⁰. Главная операционная линия русской армии проходила через Бессарабию и Добруджу к Шумле, Силистрии и Варне, оставляя княжества в стороне. Поэтому занять их означало отклониться от главной цели для того, чтобы обезопасить местное население от вторжений османских войск со стороны Видина. Бригада Ф. К. Гейсмара, направленная в Малую Валахию, успешно справлялась с этой задачей вплоть до конца войны, в то время как остальная часть 6‑го корпуса присоединилась к основным силам русской армии. Тем временем 7‑й корпус А. Л. Воинова осадил Браилов – самую значительную османскую крепость на левом берегу Дуная. Гарнизону удалось отбить русский штурм в начале июня (см. ил. 11), но османский паша принял решение сдаться, после того как русские войска, переправившись через Дунай, заняли крепость Мэчин, находившуюся на противоположном берегу напротив Браилова, и тем самым лишили его защитников возможности пополнять свои запасы. Захват Мэчина был следствием успешного форсирования Дуная 3‑м корпусом А. Я. Рудзевича близ Сатунова в конце мая 1828 года, после чего русские войска так же быстро заняли Исакчу, Гирсов, Тульчу и продвинулись к Базарджику.

От Базарджика отряд генерал-лейтенанта Павла Сухтелена направился на восток для осады Варны, в то время как основные силы под командованием пожилого фельдмаршала П. Х. Витгенштейна направились за запад и блокировали Шумлу. Однако захват этих твердынь (а также Силистрии, которую осадил Рот) оказался не по силам относительно немногочисленной и растянутой на большие расстояния русской армии, чьи пути снабжения, проходившие через Делиорманский лес, были атакованы мусульманскими партизанами. Только прибытие гвардейского корпуса и Черноморского флота под общим командованием А. С. Меньшикова изменило ситуацию под Варной, которая пала в конце сентября. Варна, однако, была единственным крупным приобретением к югу от Дуная по результатам кампании 1828 года. Пожалуй, главной причиной малоуспешности первой кампании этой войны была малочисленность русских войск на нижнем Дунае (всего 95 000 солдат), причем проблема эта повторялась от войны к войне. Не помогало и присутствие Николая I и его многочисленной свиты в ставке главнокомандующего летом 1828 года, поскольку оно неизбежно подрывало принцип единоначалия.

После критического разбора кампании 1828 года и замены Витгенштейна на более молодого и решительного И. И. Дибича русская армия избрала более смелую стратегию, предполагавшую переход через Балканы и продвижение к Адрианополю и Константинополю. Подготавливая это смелое предприятие, Черноморский флот под командованием адмирала А. С. Грейга захватил Созополь, расположенный к югу от восточной оконечности Балканских гор, и оставил там гарнизон. Затем Грейг блокировал Константинополь с севера, в то время как российская эскадра в Средиземном море под командованием вице-адмирала Л. П. Гейдена препятствовала подвозу зерна в османскую столицу через Эгейское море и Дарданеллы. Между тем неоднократные попытки османов отбить Варну не увенчались успехом и в конце концов предоставили Дибичу шанс разбить основные силы великого визиря под Кулевчей 30 мая 1829 года. Разумно отказавшись от штурма Шумлы, Дибич затем предпринял свой знаменитый бросок через Балканы, заняв Бургас и Айдос в середине июля.

Османы были явно не готовы к такому развитию событий. Ожидая, что русские будут штурмовать Шумлу, они стянули крупные силы в эту твердыню, оставив пространство к югу от Балкан почти без защиты. Несмотря на потерю многих солдат из‑за болезней, Дибич не встретил большого сопротивления, и 8 августа 1829 года его войска без боя заняли Адрианополь. Второй по величине город в Европейской Турции сдался всего через полтора месяца после взятия Эрзерума в восточной Анатолии войсками кавказского корпуса под блестящим командованием И. Ф. Паскевича. Будучи вынуждены сесть за стол переговоров, османы поначалу пытались тянуть время в надежде на англо-австрийское вмешательство. Однако Дибич направил свои передовые отряды к окраинам Константинополя, потребовав заключения мира до начала сентября, угрожая в противном случае пойти на штурм османской столицы. Дибич, очевидно, блефовал, поскольку на его ослабленную болезнями, едва ли двадцатитысячную армию надвигалось с запада сорокатысячное войско шкодерского паши. Однако его блеф сработал: 2 сентября 1829 года османские представители подписали знаменитый Адрианопольский мир.

Таким образом, война 1828–1829 годов ознаменовалась первым переходом русских войск через Балканы и занятием забалканских территорий. В то же время это смелое предприятие, на которое решилось российское командование, не должно скрывать консервативного характера войны, которую вели Николай I и его генералы. Адрианопольский трактат консолидировал российский протекторат над Дунайскими княжествами, укрепил и расширил автономию Сербии и обещал таковую же для Греции, однако оставил значительную часть Европейской Турции без изменений. Консервативный подход царя к определению целей войны и способов их достижения подтверждается и самим объявлением войны в апреле 1828 года. В меморандуме, направленном российским Министерством иностранных дел европейским правительствам, заявлялось, что Россия, объявляя войну Османской империи, «не имеет ненависти к сей Державе, и не умышляет ея разрушения»¹⁸¹. В свою очередь царский манифест об объявлении войны, адресованный населению Российской империи, в качестве ее причин приводил нарушения Портой предыдущих русско-османских договоров и препятствие русской торговле через проливы, но не упоминал греков или балканских единоверцев¹⁸².

Одновременно вице-канцлер Нессельроде остудил грекофильские страсти внутри страны, напрямую отвергнув мысль о том, что Россия поднимается на защиту греческих мятежников¹⁸³. Такие заявления, как и настоятельный совет Николая I сербскому князю Милошу Обреновичу сохранять авторитет, не оставляют сомнений относительно того, что царь представлял эту войну как старорежимное «дело государей», а не борьбу народов. Политика русского командования в ходе этой войны полностью подтверждает это предположение. Хотя российские главнокомандующие и стремились воспользоваться пророссийскими симпатиями отдельных групп балканских единоверцев, принимавшиеся ими меры были направлены на то, чтобы предотвратить «народную войну», а не раскрыть ее разрушительный потенциал.

Русская армия и население Дунайской Болгарии в ходе кампании 1828 года

Переходу русскими войсками Дуная способствовали контакты, установленные с проживавшими в его низовьях запорожцами и некрасовцами. Эти сообщества с XVIII века проживали в дельте Дуная и оказывали ожесточенное сопротивление русским войскам в ходе предыдущих русско-турецких войн. В то время как враждебность староверов-некрасовцев была религиозного характера, отчуждение запорожцев объяснялось разрушением Сечи российскими войсками по приказу Екатерины II в 1775 году. Османские султаны предоставили обеим общинам свободу вероисповедания и освободили от податей, которые платила христианская райя, однако обязали нести военную службу, которую некрасовцы и запорожцы исполняли в качестве вспомогательных отрядов османской армии в войнах 1787–1792 и 1806–1812 годов¹⁸⁴. Однако взаимная вражда между православными запорожцами и раскольниками-некрасовцами привела к серии вооруженных столкновений между ними в начале XIX века, что наряду с их участием в борьбе с греческими повстанцами в 1820‑е годы ослабило обе группы.

Ко времени Русско-турецкой войны 1828–1829 годов внутреннее единство некрасовцев и запорожцев подорвали трения между исконными выходцами из Российской империи и теми беглыми крепостными и дезертирами неказацкого происхождения, которые были более склонны вернуться на родину при условии официального помилования со стороны российских властей и признания за ними казацкого статуса¹⁸⁵. После объявления помилования в начале 1828 года около 1000 некрасовцев и более 2000 запорожцев под начальством атамана Иосифа Гладкого действительно перешли на российскую сторону и помогли царским войскам форсировать Дунай. Их последующее размещение в Бессарабии в качестве Дунайского казацкого войска и в окрестностях Мелитополя в качестве Азовского казацкого войска может рассматриваться как продолжение российской политики переселения христианского населения с южного на северный берег Дуная, которое осуществлялось в достаточно широком масштабе в ходе войны 1806–1812 годов. Несмотря на то что подавляющее большинство некрасовцев и большинство запорожцев отвергли предложение российских властей, перебежчики ослабили оба сообщества и подорвали их военное значение для османов¹⁸⁶.

Переход русскими войсками Дуная вызвал бегство мусульманского населения северной Добруджи. По свидетельству А. О. Дюгамеля, вид этой области теперь разительно отличался от ее довоенного состояния. В 1826–1827 годах Дюгамель четырежды пересекал Дунайскую Болгарию и Балканы в качестве участника военной миссии Ф. Ф. Берга, отправленной для составления военно-топографических описаний дорог в Европейской Турции. Вступив в Добруджу с русскими войсками в 1828 году, Дюгамель увидел безлюдную страну, в которой «царствовала мертвая тишина, нарушаемая заунывным криком голодных собак». По приказу османских властей все мусульманское и христианское население покинуло «многолюдные селения и прекрасно возделанные нивы». По мнению Дюгамеля, «[е]сли Болгария сильно пострадала от войны, если села ее были мало помалу разорены и уничтожены, то все это главным образом следует приписать именно бегству жителей»¹⁸⁷.

Обследование 16 деревень в окрестностях некрасовского селения Дунавец в Северной Добрудже выявило, что половина из них, населенная прежде турками и татарами, была ныне совершенно покинута. Из оставшихся восьми два селения запорожцев были также оставлены, а в остальных, населенных болгарами и молдаванами, сохранилось некоторое количество жителей¹⁸⁸. Отход населения был организован османскими властями, которые, если верить свидетельству генерал-майора П. Я. Купреянова, понуждали к этому даже пушечными выстрелами¹⁸⁹. Как и в 1806–1812 годах, такие меры были частью стратегии «выжженной земли», направленной на то, чтобы лишить русские войска возможности пополнять свои запасы на местах. И Купреянов, и глава III отделения А. Х. Бенкендорф, который сопровождал Николая I во время его пребывания на Дунае, сообщали, что османы портили все родники и колодцы, бросая в них трупы животных или куски мыла. Покинутые селения представляли «наглядный образ опустошения и смерти»¹⁹⁰.

Помимо опустошения оставляемых территорий, османы организовали партизанскую войну в тылу российских войск, подступивших к Варне, Шумле и Силистрии. По свидетельству Дюгамеля, «Турки стали беспрестанно нападать на наши отряды. Из-за каждого куста, дерева, камня в нас стреляли, и война с таким невидимым врагом была чрезвычайно утомительна: постоянно приходилось высылать вперед большие отряды для разведывания»¹⁹¹. Сопровождавший Николая I по пути через Делиорманский лес Бенкендорф опасался нападения на коляску государя турецких отрядов, самих болгар и особенно некрасовцев, этих «вор[ов] по ремеслу»¹⁹². Полковник Генерального штаба И. П. Липранди считал, что весь Делиорманский лес был наполнен конными турецкими партизанами, «содействуемыми свирепыми жителями онаго», которые препятствовали действию фуражиров и нападали на малые отряды и разъезды. Особенно активными были шайки туртукайских жителей Колчак-оглу и Шираз-оглу, которые «беспрепятственно переносились с одной окрестности на другую, не раз простирая покушения свои на левый берег Дуная». Они также «извещали посредством сигналов из огня о разных наших действиях начальствующим в Шумле и Силистрии и иногда отправляли в эти места нарочных»¹⁹³.

С самого начала войны российское командование осознавало опасность партизанской войны в области с многочисленным мусульманским населением. После перевода 6‑го корпуса на правый берег Дуная Витгенштейн приказал его командиру Л. О. Роту «употребить все возможные средства к обеспечению совершенно безопасности» жителей: «всякую вещь забираемую у них нашими войсками надлежит оплатить наличными деньгами; всякое нарушение должно быть предупреждаемо и всякая обида наказываемая без упущения»¹⁹⁴. Витгенштейн подчеркивал, что Россия объявила войну «не [жителям], но правительству ее оскорбившему», и предписывал Роту удержать население в деревнях и обеспечить «сообщение и продовольствие войск, отвратив народную войну, следствия которой были бы бедственны для армии и гибельны для народа»¹⁹⁵.

Несмотря на заявленное желание избежать народной войны, российское командование в конце концов прибегло к той же тактике выжженной земли, которой следовали и османы. Так, российские войска, занявшие Праводы, стратегически расположенные на пересечении дорог, соединявших Шумлу, Варну и Айдос, сожгли 600 домов. Русские солдаты, остававшиеся в Праводах зимой 1828–1829 годов, несомненно сожалели об этом, однако это сожаление не помешало им до основания сжечь и разорить четыре соседних селения «с тем, чтобы в зимнее суровое время лишить неприятеля пристанища и возможности утвердиться в соседстве Правод»¹⁹⁶. Неудивительно, что группы вооруженных мусульманских жителей нападали на русские патрули и фуражиров, на что начальник Праводского отряда отвечал высылкой «по ночам, самым скрытным образом» отрядов в 20–30 человек, «чтобы отыскивать и истреблять неприятеля»¹⁹⁷. Тем не менее к весне 1829 года действия турецких партизан беспокоили русские коммуникации настолько, что потребовалось назначать по батальону для охраны каждого транспортного обоза¹⁹⁸.

Действия русских войск в отношении болгар также не отличались особой обходительностью. Зимой 1828–1829 годов русским передовым постам было приказано препятствовать возвращению на правый берег Камчика болгарских жителей, угнанных предыдущим летом османскими войсками. Такое возвращение «неминуемо повлекло бы за собою еще более чувствительное уменьшение всяких запасов», а кроме того, болгары могли способствовать распространению чумы в российских войсках¹⁹⁹. Разумеется, такое обращение антагонизировало болгарское население, так что к концу кампании 1828 года, по свидетельству Липранди, «многих Болгар подозревали в разбоях и убийствах наших солдат»²⁰⁰.

Малая война, развязанная османскими партизанами, безусловно способствовала малоуспешности действий русских войск в 1828 году против основных сил османов, укрепившихся в Шумле, Силистрии, Варне и их окрестностях. Как и у Румянцева в 1774 году или у Каменского в 1810‑м, у Витгенштейна в 1828 году не было ни малейшего шанса захватить Шумлу, идеально защищенную природой и 40 тысячами османских войск и вооруженных жителей. Не будучи даже способными полностью блокировать широко раскинувшуюся османскую крепость, основные силы русской армии провели большую часть лета 1828 года, «наблюдая» за Шумлой. За это время они понесли некоторые потери в результате неожиданной османской вылазки и еще большие в результате болезней. Трудности в снабжении русских войск под Шумлой в свою очередь препятствовали своевременной доставке осадных орудий к Силистрии, осажденной 6‑м корпусом Рота, из‑за чего российской армии не удалось взять и эту крепость до начала зимы.

Сомнительные результаты кампании 1828 года вызвали новый ряд записок, в которых русские генералы высказали свои версии того, что пошло не так и что могло бы сделать кампанию следующего года более успешной²⁰¹. Начальник штаба Витгенштейна П. Д. Киселев не находил возможным закончить войну в 1829 году, принимая во внимание улучшившееся положение османов. Последние могли собрать более значительные силы ввиду того, что паши Боснии и Албании примирились с Портой и обещали прислать значительные подкрепления в Видин, Никополь и Рущук. Османские силы более не были задействованы в Морее, которая была занята французскими войсками. Султан также мог получить поддержку со стороны своего египетского вассала Мухаммеда Али. По мнению Киселева, «магометане, воспламеняемые мнимыми успехами прошедшей кампании и убеждениями султана к общему восстанию окажут более прежнего усилия и ополчение вероятно будет более общим»²⁰². Эти соображения приводили начальника штаба Витгенштейна к заключению, что переход русской армией Балкан в 1829 году был невозможен и что она должна была сконцентрироваться на захвате османских крепостей в Дунайской Болгарии, тем самым подготавливая почву для более решительных действий в 1830 году²⁰³.

Записка Киселева соответствовала первоначальным замыслам Николая I на 1829 год, сформировавшимся под воздействием скромных результатов кампании 1828 года²⁰⁴. Однако ко времени составления Киселевым этой записки царь уже решился на более смелые действия. Эта перемена была следствием острой критики кампании 1828 года со стороны генерал-адъютанта Иллариона Васильчикова. Последний приписывал неудачу первой кампании малочисленности русских войск на Дунае, присутствию царя в действующей армии, нерешительности Витгенштейна и полной некомпетентности его дежурного генерала, генерал-квартирмейстера и генерал-интенданта. Васильчиков также подспудно критиковал начальника штаба Витгенштейна Киселева, чей план кампании подкреплялся «ошибочными сведениями относительно местных обстоятельств и силы сопротивления, на которые следовало рассчитывать». «Разве можно было не знать, – вопрошал Васильчиков, – что, продвигаясь к Варне и Шумле, придется вступить в пересеченную и гористую местность и, независимо от войск, иметь дело с вооруженным и фанатическим населением?»²⁰⁵

По предложению Васильчикова Николай I сформировал специальный комитет, в который наряду с царем и самим Васильчиковым вошел председатель Государственного совета В. П. Кочубей, военный министр граф А. И. Чернышев и генерал-адъютант К. Ф. Толь. Плоды работы этого комитета были суммированы в записке Чернышева, в которой отвергалась идеи систематической войны в Дунайской Болгарии и утверждалось, что только переход русской армии через Балканы поможет достичь цели войны. По мнению комитета, такой переход был необходим, потому что «только смелые и неожиданные удары могут поражать народ подобный туркам, заставляя их переходить от самоуверенности и фанатизма в состояние полнейшего упадка духа»²⁰⁶.

С этой целью комитет рекомендовал внезапно атаковать Шумлу в марте 1829 года, пока в ней не собрались иррегулярные неприятельские войска, «которые зимою, согласно обычаю, находятся в разброде»²⁰⁷. Наряду с Шумлой русские войска должны были стремиться захватить Силистрию для того, чтобы обеспечить свой правый фланг, «который ни в каком случае не должен простираться на Дунае далее этой крепости; по направлению же к горам он не должен выходить за Шумлу»²⁰⁸. Затем русская армия должна была пересечь Балканы в наиболее восточной их части, захватить Бургас в тесном взаимодействии с Черноморским флотом и продвинуться в направлении Айдоса и Карнобата. Россия могла бы воспользоваться «ужасом, вызванным подобными событиями в Константинополе, чтобы открыто предложить и подписать мир»²⁰⁹.

Таким образом, предлагаемая операционная линия проходила через самую восточную часть Балкан, примыкавшую к Черному морю. Составители плана новой кампании предпочитали держаться прибрежных областей Европейской Турции и отвергли идею продвижения вглубь Балканского полуострова. Они отмечали опасность одновременного преследования нескольких целей в ходе одной кампании и подчеркивали необходимость держать немногочисленные русские силы сосредоточенными. По этой же причине комитет настоятельно рекомендовал не провоцировать сербов на восстание, обращая внимание на невозможность предоставить им достаточную помощь и на политические неудобства от такой меры: помимо затрагивания интересов Вены, участие сербов неизбежно вылилось бы в завышенные требования с их стороны, что в свою очередь затруднило бы мирные переговоры с османами²¹⁰. На практике такое решение означало, что русская армия должна была действовать на территориях со значительным мусульманским населением и в то же время держаться вдали от наиболее православных и славянских областей, располагавшихся западнее.

Отказ от «систематической» войны в Дунайской Болгарии и намерение осуществить решительный бросок через Балканы привели к замене в феврале 1829 года пожилого Витгенштейна начальником штаба самого Николая I И. И. Дибичем. Еще до своего назначения Дибич составил на основании записки Чернышева план новой кампании. Он предполагал захват Силистрии, Джурджи и Турну для обеспечения коммуникаций через Дунай. Затем русская армия должна была перейти Балканы в направлении Айдоса и Бургаса с возможным продвижением до Факи и Карнобата. Дибич полагал захват Шумлы необязательным, но был готов атаковать османские силы, которые осмелятся выйти из Шумлы или Рущука на помощь Силистрии. Эта сторона плана Дибича предвосхитила действия великого визиря, предоставившего россиянам возможность разбить себя в битве при Кулевче 30 мая 1829 года и затем успешно перейти Балканы²¹¹.

Сражение при Кулевче радикально изменило ситуацию в Дунайской Болгарии. Отряды, составлявшие авангард русской армии и отражавшие атаки османских сил, превратились в ее арьергард, в задачу которого входило обеспечение коммуникации войск, переходивших Балканы. Это, в частности, касалось отряда генерал-майора П. Я. Купреянова, удерживавшего на протяжении почти всей войны Праводы. Отразив атаку основных османских сил в мае 1829 года, этот отряд затем занимался «истреблением бродивших шаек вооруженных жителей; предупреждением всяких могущих возникнуть в тылу армии, по горным ущельям, вредных скопищ; внимательным надзором за всем происходящим по Камчику»²¹².

Мусульманские партизаны в Делиорманском лесу продолжали действовать и в 1829 году. Дабы обезопасить российские коммуникации, командующий русским корпусом, наблюдавшим Шумлу, генерал-лейтенант А. И. Красовский назначил отряд из 400 егерей и 100 казаков под командованием корпусного квартирмейстера Стиха. Отряд вошел в Делиорманский лес и нашел в нем 16 селений, расположенных в основном в глубоких ущельях, окруженных очень густым лесом. Почти все они были населены турками, которые открывали мушкетный огонь по казакам и растворялись в окружающих селения лесах по приближении русской пехоты. По приказу Красовского все эти селения были уничтожены. В деревне Гущекиой – главном убежище партизан – было найдено много мундиров русских солдат. Там были также захвачены 30 женщин и трое мужчин, двое из которых были повешены. Прежде чем отпустить женщин и детей на свободу, Стих заставил их поклясться, что они постараются убедить своих родственников прекратить атаки на российские коммуникации. Он также предупредил, что в случае продолжения атак русские войска не пощадят никого, невзирая на пол и возраст²¹³.

Две недели спустя Красовский сообщал, что освободил пятерых заложников-мужчин, взятых Стихом, «для увещевания прочих». Через некоторое время трое из них вернулись в сопровождении «старейшин деревень Гюлер киой, Клакова и Ирн дере, кои единодушно обязались честным словом жить в своих селениях мирно» и даже обещали захватывать небольшие разбойничьи шайки, которые появятся в окрестностях, и сообщать о крупных в русский лагерь. В свою очередь Красовский выдал мусульманским старейшинам охранные листы и копии прокламации Дибича к мусульманскому населению, «коей узнав содержание помянутые жители показывали живейшую радость и благодарность»²¹⁴. Тем не менее до полного замирения Делиормана было еще далеко, и спустя некоторое время туда был направлен новый русский карательный отряд под командованием подполковника Керна, который застал жителей деревень Чайнлар, Янипаче, Осулкиой, Сафулар и Памукчу за сбором урожая для отправки его в Шумлу. «Встретив со стороны жителей довольно сильное сопротивление», Керн «приказал сжечь селения и хлеб как находившийся на полях и в копнах, так и приготовленный к перевозке»²¹⁵.

Русская политика в отношении забалканских мусульман и христиан

В то время как русская армия готовилась к переходу Балкан, новый главнокомандующий должен был определить свою политику в отношении населения забалканского региона, как мусульманского, так и христианского. В апреле 1829 года Дибич сообщил Николаю I сведения об османской мобилизации. Помимо подтверждения подкреплений из Боснии и Албании, он писал, что в Румелии формируется «род ополчения из всех людей, могущих носить оружие». Хотя Дибич скептически относился к слухам о том, что «воинственный дух самой столицы соответствует ожиданиям султана», он признавал, что «турки вооружаются весьма деятельно и довольно успешно»²¹⁶. Будучи озабочен масштабом предстоящего ему предприятия, новый главнокомандующий искал способа пополнить те ограниченные силы, которыми располагал, и потому поднял вопрос о вооружении христианского населения.

Несмотря на изначальное решение не использовать христианских волонтеров, проекты создания такой силы начали появляться сразу же после начала военных действий²¹⁷. Наиболее амбициозный из таких проектов был составлен будущим градоначальником Измаила генерал-майором С. А. Тучковым, который был назначен военным губернатором Бабадагской области после перехода русскими войсками Дуная. Проект Тучкова предполагал создание болгарского земского войска, которое должно было мало чем отличаться от настоящей армии. План Тучкова, так же как и идея вовлечения в войну Сербии, были отвергнуты, однако командующий 6‑м корпусом Л. О. Рот и командующий русской бригадой в Малой Валахии Ф. К. Гейсмар добились разрешения царя на создание небольших отрядов христианских волонтеров. Пандуры Малой Валахии дополнили немногочисленных солдат Гейсмара и помогли ему разбить значительно превосходящие османские силы при Бэйлешть. Одновременно под руководством военного коменданта Варны генерал-адъютанта Е. А. Головина были сформированы отряды из 20 или 30 болгарских волонтеров, «которые, своим знакомством с местностью, языком и обычаями страны, часто приносили нашим войскам большую пользу»²¹⁸.

В мае 1829 года Черноморский флот под командованием вице-адмирала А. С. Грейга помог русским войскам захватить Созополь – первый город к югу от Балканского хребта. Дибич воспользовался этим моментом, чтобы снова поставить перед Николаем I вопрос о христианских волонтерах. Главнокомандующий подчеркивал, что «всегда старался устранить всякое революционное движение» из своих планов ведения войны против Османской империи. Однако в данном случае речь шла о «народе, имеющем общую с нами религию, общее происхождение и наречие», который «без всякого возбуждения с нашей стороны не может уже более переносить ярмо беспримерного притеснения и восстает не столько против самаго правительства турецкаго, сколько против своих угнетателей». Под последними Дибич, по-видимому, подразумевал османских нотаблей (аянов). Он отмечал, что по приближении русских войск эти жители не имели «инаго выбора, как по приказанию своих тиранов, бросать и жилища, и поля и переселяться, навстречу верной смерти, в места разоренные, или же сопротивляться этому переселению, – чего нельзя сделать иначе как с оружием в руках». По мнению Дибича, в этой ситуации было «бесчувственным» оставлять без оружия и боеприпасов православных единоверцев, «людей спокойных и покорных до крайности»²¹⁹.

Дибич просил у царя позволения «решительным образом воспользоваться настроением болгар» после перехода русской армии через Балканы. Поскольку Николай I, объявляя войну, публично отмежевался от каких-либо территориальных приращений или изменений во внутренней организации Османской империи, главнокомандующий предлагал заблаговременно определить место для поселения тех десятков тысяч болгарских семей, которым придется покинуть Европейскую Турцию после вывода русских войск. По мнению Дибича, наилучшими с этой точки зрения местами были земли в Екатеринославской и Таврической губерниях, а также территория между нижним Дунаем и Траяновым валом²²⁰. Царь предвидел сложности в обеспечении полуавтономного положения для этих земель, однако принял остальные предложения Дибича, что в итоге привело к переселению около 50 000 болгар в Бессарабию и Новороссию²²¹.

Поражение армии великого визиря под Кулевчей в конце мая 1829 года и взятие Силистрии в середине июня предоставили Дибичу возможность собрать основные силы для перехода через Балканы в следующем месяце (см. ил. 3). Отношения между местным населением Румелии и вступившей в нее русской армией существенно отличались от тех, что имели место год назад между русскими войсками и жителями Дунайской Болгарии. Пересекший Балканы вслед за основными силами А. O. Дюгамель наблюдал, как мусульманское и христианское население «спокойно, как в самое мирное время занималось полевыми работами». Такое мирное и спокойное настроение было, по мнению Дюгамеля, следствием «исключительной дисциплины русских войск». Османы явно не ожидали, что русские смогут перейти Балканы, представлявшиеся им непреодолимыми. В результате османские власти не успели или не смогли принять меры по эвакуации населения, как это было в Дунайской Болгарии. В то же время Дюгамель находил, что такие меры было бы трудно осуществить в Румелии, где «все население и нравы были исключительно миролюбивы» и где оно «с полнейшим равнодушием взирало на все события: ему было безразлично кто выйдет победителем из войны, которая потрясала основы Оттоманской империи»²²².

Несмотря на то что оценка Дюгамелем различия между кампаниями 1828 и 1829 годов носила несколько импрессионистический характер, она была недалека от истины. Дибич приложил немало усилий, чтобы наладить отношения между армией и местным населением. Его начальник штаба Толь дал соответствующие указания дивизионным и полковым командирам. Так, полковник М. А. Тиман Санкт-Петербургского уланского полка получил приказ «обласкать сколько возможно» жителей деревни Фундукли, которую он должен был занять и «уверить их в совершенном покровительстве Российского правительства с тем, чтобы они остались на местах и занимались работами домашними и не разбойничали». Толь напоминал Тиману, что казаки, назначаемые им для занятия селения, «не должны ни под каким видом причинять никому из обывателей нисколько вреда и обид… ибо сим одним только средством можно привлечь их оставаться спокойно на своих местах»²²³. Подобные же инструкции получил и генерал-майор К. Л. Монтрезор, который с двумя кавалерийскими полками должен был занять Русокастро. Монтрезору предписывалось привлечь жителей на сторону России, убеждая их, что «мирные и безоружные поселяне отнюдь не принимаются нами за врага и что Высшее начальство готово напротив оказать им всякое покровительство лишь бы они продолжали спокойно свои земледельческие и торговые занятия»²²⁴.

Заверения в защите были частью психологической кампании, которой следовало российское командование, дабы извлечь максимальные выгоды из недавней победы. Так, генерал-майор Терентьев, занявший Сливно и Ямболь со своей уланской бригадой, получил указание распространять среди жителей слухи, что османская армия была везде разбита, потеряла артиллерию и находится в крайнем положении, не будучи способной даже помышлять о том, чтобы снова бросить вызов русским войскам. Как и Монтрезор, Терентьев должен был обещать местным жителям высочайшее покровительство и убедить их, что русские ведут войну только против султана, но не против невооруженных обывателей. Терентьев должен был уговорить жителей остаться в своих домах и убедить их, что русские солдаты не только не причинят им никакого насилия, но и уберегут от остатков османских войск, которые были расстроены, утратили дисциплину и бродили по округе шайками, не зная, куда податься, дабы избежать полного уничтожения²²⁵.

В начале июля Дибич докладывал Николаю I, что благодаря быстроте его продвижения «греки и болгары, живущие в селениях той части Балканов, которая уже занята нашими войсками, остались на месте, [и] приняли победителей с величайшей радостью». Дибич также уведомил царя о своем указании подчиненным, чтобы они щадили частную собственность и «платили наличными деньгами за все»²²⁶. Однако действительность не была так безоблачна. Как и в случае с кампанией 1828 года, местные жители часто убегали при приближении русских войск. Так, уже упоминавшийся полковник Тиман докладывал Толю, что разъезды, отправленные для занятия деревень Борунджик и Орорман, застали там лишь горсть болгар. Последние уверяли, что «все жители турки их селений, даже большая часть невооруженных от испугу уходят и бежат через Ямболь в Адрианополь»²²⁷. При занятии Русокастро кавалеристами генерала Монтрезора его непосредственный начальник генерал-лейтенант П. П. Пален докладывал Дибичу, что, по свидетельству местного жителя, значительная часть турок из Бургаса прошла через их город, направляясь в Ямболь и Фундукли и испытывая большую нужду в еде²²⁸.

Многие болгарские селения также были пусты, хотя и по другим причинам. Согласно уже упоминавшемуся донесению Палена, болгары Русокастро оставили город еще осенью 1828 года «от притеснений, делаемых им Турками, и с тех пор скрываются по лесам, однако же надеются, что теперь они возвратятся в свои жилища». Болгарские жители из окрестностей Сливно были загнаны в горы османскими войсками, как и во время прошлых войн²²⁹. Другие донесения подтверждали пророссийские симпатии христианского населения, которое жаловалось на жестокости османских войск или мусульманского населения накануне занятия населенного пункта русскими войсками. Так, командующий 7‑м корпусом генерал-лейтенант Ридигер докладывал из Карнобата, что «местечко совершенно разорено» и что «неистовства, которые делали здесь турки при отступлении неимоверны и потому жители питают справедливую злобу к ним и приняли нас как избавителей»²³⁰.

После занятия Айдоса основными силами своей армии сам Дибич докладывал Николаю I, что бегущий неприятель разрушил православные церкви, «когда мечети его сохранены нами в совершенной целостности; разграбил тех жителей, которые не успели удалиться, когда у нас они находили покров и защиту ибо на другой уже день после нашего прибытия видны были возвращающиеся жители с навьюченными арбами из гор и лесов в дома свои стекающие». Главнокомандующий отмечал, что не всегда возможно было плотно преследовать отступавшие османские войска и мешать им разорять города и селения. Тем не менее встреча жителями Карнобата русских казаков давала Дибичу надежду, что «жители соберутся в дома свои и жатва, которая отчасти уже сделана и остается еще окончить, будет собрана сими жителями и доставит нам способы иметь изобильное в зимних квартирах продовольствие»²³¹.

Для решения этого и других вопросов Дибич возлагал местное управление на епископов «и прочие духовные власти»²³².﻿ В то время как большинство христианских жителей оставались на местах, хотя и находились «в величайшей нищете», «турки, за немногими исключениями, все уходят»²³³. Чтобы остановить этот процесс и успокоить мусульманских жителей Румелии, Дибич обратился к ним с особой прокламацией, выражая свое желание «предупредить их разорение, которое неминуемо, если испуганные прибытием войск, они последуют пагубному намерению оставлять свои жилища и покидать селения и города»²³⁴. Главнокомандующий приглашал всех мусульманских жителей городов, местечек и сел «спокойно остаться в их жилищах с женами и детьми, имением и собственностью», обязуя их только «выдать все оружие для складки их [в] верное место где будет сделана подробная опись дабы возвратить их в точности по заключении мира».

Прокламация особым образом гарантировала мусульманам полную свободу «в исповедании веры Магометанской». Под началом своих имамов они будут «молиться пять раз в день в урочные часы и по пятницам, в коих молитвах как прежде будут читать хутбе, во имя Султана Махмуда, их падишаха и Калифа, ибо само собой понимается, что Мусульмане продолжающие жить в областях занятых войсками русскими, чрез то не обязаны сделаться подданными России, но остаются, как и в прежнем времени, подданными султана»²³⁵. Все аяны, кадии и прочие местные власти приглашались оставаться на своих местах и продолжать исполнять свои обязанности, «дабы блюсти и сохранять благосостояние мусульман». Все их дела должны были разбираться в соответствии с местными законами и без вмешательства российских властей. Жителям предлагалось собрать урожай и продать весь ненужный избыток российским войскам. Российское командование требовало передать под его контроль всю собственность османского правительства, но гарантировало неприкосновенность частной собственности. Объявлялось также, что «русские солдаты не займут ни единого дома, обитаемого мусульманами, и наистрожайшие меры будут приняты для охранения Магометанских жителей с их женами и детьми от малейшей обиды или притеснения со стороны войск»²³⁶.

Прокламация, по-видимому, возымела действие, поскольку через несколько дней Пален докладывал Дибичу, что жители деревень Кайбелар, Карабунар и Юмюркиой вышли из окрестных лесов, сложили оружие и получили охранные листы от генерала Монтрезора. В первых двух деревнях муллы «в удовольствие миролюбивого их к нам расположения дали подписку»²³⁷. Сходным образом командующий 6‑м корпусом генерал-лейтенант Рот докладывал, что старейшины трех деревень (Хаджи Меглеси, Касыклар и Каир Меглеси) обратились в городе Ченги к его подчиненному генерал-майору M. T. Завадовскому с просьбой выдать им охранные листы и взамен сложили оружие. Сам Ченги был пуст, однако его жители стали возвращаться вскоре после занятия города отрядом Завадовского. Многие болгары, укрывавшиеся до тех пор в горах, попросили у русского генерала разрешения вернуться в свои деревни в окрестностях Правод²³⁸. Примерно в то же время Дибич сообщал Николаю I о полном спокойствии на южном склоне Балкан: «все болгарские деревни и большая часть турецких снова населились; последние выдали свое оружие и предоставили аманатов»²³⁹.

Русскому главнокомандующему также удалось сдержать межконфессиональное насилие в Сливно. «Благодаря отличному духу наших войск, – писал Дибич, – не произошло ни малейших беспорядков, хотя город взят был в штыки». По его свидетельству, местные болгары «сидели по домам запершись», пока турки не обратились в бегство, после чего «все мужчины, женщины и дети вышли и встретили наших молодцев хлебом и солью». Значительная часть мусульманских жителей также предпочла остаться «и по-видимому успокоилась насчет нашего поведения». Хотя «болгаре начали было мстить туркам за их притеснения», начальник дипломатической канцелярии Дибича П. А. Фонтон «сумел тотчас же образумить их». Во время пребывания в Сливно Дибич стремился убедить многих местных оружейников переселиться в Россию в соответствии с планом, который он ранее предлагал Николаю I, хотя и не слишком надеялся на успех, принимая во внимание привязанность местных болгар к своей земле, которая была «в высшей степени прекрасна»²⁴⁰.

Болгары часто жаловались на «турецких разбойников», по-видимому, дезертиров из турецкой армии. В ответ корпусные командиры Дибича Ф. В. Ридигер и П. П. Пален попросили разрешения вооружить болгар²⁴¹. Дибич согласился на предлагаемые меры с тем условием, чтобы болгары выбрали старшин, которые должны были отвечать за порядок среди своих подчиненных. Главнокомандующий подчеркнул, что болгарам позволялось вооружиться «единственно только для защиты от турок собственности своей, и отнюдь ничего более не предпринимать»²⁴². Предполагалось вооружить волонтеров оружием, сданным мусульманскими жителями, которые должны были получить за него соответствующую компенсацию²⁴³. Дибич также просил у царя позволения придать болгарских волонтеров тем русским полкам, которые понесли особенно тяжелые потери из‑за болезней, и использовать их «подобно тому, как в 1812 году мы употребляли петербургское ополчение». Главнокомандующий предполагал это только как крайнюю меру на случай, если упорство султана сделает необходимой третью кампанию²⁴⁴.

Вскоре 400 болгарских волонтеров присоединились к бригаде генерала Монтрезора, которая после выступления основных сил к Адрианополю должна была оставаться в Айдосе и обеспечивать безопасность жителей. Монтрезору предписывалось «стараться приласкать болгар сих, внушить им доверенность к русским и отнюдь не употреблять как регулярное войско»²⁴⁵. Поставленный под начальство генерал-губернатора северо-восточной Румелии Головина Монтрезор должен был создать волонтерские отряды в Сливно и Карнобате или Айдосе, «предназначенные единственно для обороны их собственного имущества»²⁴⁶. Во главе этих отрядов Монтрезор должен был «действовать на Ямболь, Сливно и Казан… дабы предупредить на всех пунктах соединение каких либо сил неприятельских»²⁴⁷.

Узнав об одном таком сборище на дороге между Казаном и Шумлой, Монтрезор направил отряд казаков под командованием полковника Лысенко, по прибытии которых в деревню Авайнар турки быстро сложили оружие и испросили защиты своей собственности. Продвинувшись далее, казаки нашли прятавшихся в недоступных ущельях турецких жителей, которые не проявляли враждебности. Этот случай убедил Монтрезора, что «проживающие в селениях турки вовсе не расположены обороняться против силы русского оружия, а оказываются только в отдаленных селениях от мнимой боязни». По донесению Монтрезора, большая часть жителей на пространстве вверенного ему отряда «положили свое оружие и пользуются спокойным владением своего имущества… без малейшего восстания»²⁴⁸.

На самом деле у Монтрезора было больше проблем с болгарскими волонтерами. Генерал утверждал, что эти люди, «будуч﻿и одушевлены одной жадностью добычи, нередко вступают в сию службу, лишь бы получить ружье и пару пистолетов, а там скрываются только что и старшина долженствующий отвечать за него уже сам отыскать не может»²⁴⁹. Вскоре Монтрезор испрашивал позволения не вооружать более болгарских волонтеров, которые «малыми партиями нападают в горах на турецкие селения, грабят их и тем причиняют некоторые беспокойства»²⁵⁰. Как и следовало ожидать, мусульмане не замедлили отомстить, и в конце августа Монтрезор сообщал об атаке 500 разбойников на деревню Еризар, где были убиты 28 местных болгар²⁵¹. Дибич согласился с этим предложением и приказал Монтрезору держать болгарских волонтеров «при русской пехоте и никогда одних, дабы иметь их, так сказать на глазах», а также «стараться ласкою и снисхождением как-нибудь удержать их при отряде»²⁵².

Управление межконфессиональными отношениями после войны

Тем временем основные силы русской армии продвигались дальше и 8 августа 1829 года вошли в Адрианополь. Психологический эффект первого перехода русских войск через Балканы был, по-видимому, столь велик, что вторая столица Османской империи сдалась без боя: ни десятитысячный гарнизон, ни 40 000 мусульманских жителей Адрианополя не оказали сопротивления (см. ил. 2). Согласно условиям капитуляции, османские войска должны были сложить оружие и знамена, после чего были вольны идти куда вздумается. Жителей-мусульман российское командование призывало спокойно оставаться в своих жилищах на тех же условиях, что были оговорены в цитировавшейся выше прокламации Дибича к мусульманскому населению Румелии. Они также были вольны покинуть город со своими семьями при условии сдачи оружия²⁵³. В своем донесении Николаю I Дибич заявлял:

Хорошее устройство войск Е. И. В., строгая дисциплина их всегда отличающая, приобрели полную доверенность всех жителей вообще, как христианских, так и магометанских. Первые вооружаются охотно для защиты своих жилищ и семейств и обще с казаками нашими ходят на поиски если где только узнают скопление рассеянных войск неприятельских, а последние, опасаясь собственных своих необразованных войск, с радостью при появлении нашем передаются покровительству нашему²⁵⁴.

По примеру северо-восточной Румелии отдельные подразделения русской армии были назначены для занятия разных пунктов, с тем чтобы не позволить сложившим оружие османским солдатам снова собираться и учинять насилие над жителями, в особенности христианами. В остальном начальники этих отрядов должны были «употребить все меры ласки, снисхождения и безусловной справедливости дабы тем привлечь жителей, как христиан, так и Магометан, к мирной жизни, а обезоруженные войски к спокойной и безвредной жизни»²⁵⁵.

Как и в северо-восточной Румелии, реакция мусульман Фракии на появление русских войск была двойственной. Некоторые из них начали обращаться к русским полковым командирам, уверяя в своей готовности сдать оружие в обмен на охранные листы и часто обещая, что их примеру вскоре последуют другие их единоверцы²⁵⁶. В других случаях, как, например, в Демотике, местные мусульмане не спешили сдавать оружие. В конце концов отряд полковника М. Г. Хомутова вступил в город и захватил пушки гарнизона, однако был не в состоянии разоружить более тысячи местных вооруженных жителей и беженцев. Вместо этого Хомутов «обращался миролюбиво и взял трех из главнейших в городе с тем, чтобы оные увидя в Адрианополе наше расположение к жителям, последуют ихнему примеру»²⁵⁷.

Неделей позже из Демотики пришли сообщения, что местные мусульмане вновь взялись за оружие, угрожая погибелью местным христианам, после чего туда была направлена бригада уланской Бугской дивизии с приказом безжалостно уничтожить всех, кого застанет с оружием в руках. Командующий бригадой В. К. Сиверс также должен был предупредить остальных мусульман, что подобные замыслы с их стороны повлекут за собой примерное наказание. В то же время Сиверсу предписывалось сообщить жителям-христианам, «чтобы не осмеливались со своей стороны поднимать оружие против турок, ниже подавать повод к расправе, а жили бы с ними мирно, но в противном случае они будут наказаны тогда строго»²⁵⁸. За исключением свидетельства одного болгарина, Сиверс не нашел подтверждений враждебных намерений по отношению к христианам со стороны мусульман и приступил к разоружению последних²⁵⁹.

После занятия Адрианополя российское командование продолжило реагировать на сообщения о сборищах османских солдат, в том числе и тех, кто сложил оружие в самом городе и был затем отпущен. Одним из таких мест был городок Германлы, откуда пришло сообщение о том, что в нем отставшие османские солдаты «делают разные насилия христианам». В ответ начальник штаба Дибича генерал-адъютант Толь призвал Рота направить в Германлы уланскую дивизию, которой в случае подтверждения этой информации предписывалось атаковать город и уничтожить всех вооруженных людей «как нарушителей уставов». В то же время командир дивизии должен был удостовериться, что христианские жители Германлы «со своей стороны не подавали никакой причины к распрям с турками» и старались жить с ними мирно²⁶⁰.

Командир Харьковского уланского полка полковник И. К. Анреп докладывал, что, по единогласному показанию болгар Германлы, «значительное число вооруженных турок» прибыли в город из деревень Драново, Сивирка, Текели и Аниклар и обратились с жалобами на своих болгарских соседей к османскому командующему Алиш-паше, проезжавшему через Германлы в сопровождении 50 солдат. Болгары якобы настоятельно требовали от них «сдачи им совершенно собственного оружия, имея намерение отнимать у безоружных турок всякое имущество, а у противящихся даже жизни». На это Алиш-паша якобы ответил турецким жителям, что они вольны «поступить с болгарами строго, как им угодно», после чего практически все вооруженные жители Германлы собрались толпой и отправились в селение Драново, где «вырезали болгар, разграбили имущество и перегнали скот к себе». Затем малая часть турок пошла в деревню Аниклар, где «восемь человек болгар тоже пали жертвою», так что общее количество убитых достигло 126 человек. Османский губернатор Германлы Мутевели-паша был в отъезде во время этих происшествий, но, вернувшись, «тотчас приступил к устройству тишины и все имущество спасшихся от мятежников возвращает по принадлежности»²⁶¹.

«Покорность вообще жителей при том невооруженных» побудила Анрепа «принять мирные меры с условием выдачи начальников, участвовавших в сем деле». Анреп также вменил в обязанность турецким старшинам селений по дороге в Германлы обезоруживать «проходящих из разных сторон вооруженных турок» и хранить оружие при себе до востребования. Из расследования Анрепа следовало, что непосредственной причиной кровопролития была отмашка Алиш-паши турецким жалобщикам, однако полковник присовокуплял, что «при всех исследованиях, болгары, будучи вооружены, первые подают повод к ссорам»²⁶². Это замечание подтверждало упоминавшиеся выше донесения генерала Монтрезора о склонности болгарских волонтеров обращать против турок то оружие, которое они получали от русских. Заявления мусульманских жителей Алиш-паше, по-видимому, не были абсолютно беспочвенны, поскольку десять дней спустя командующий 3‑м уланским Бугским полком полковник Компан сообщал из Черменя о жалобах местного аяна о разорении 15 деревень, находившихся под его управлением, и о его отчаянной решимости защищаться до последнего²⁶³. Поэтому можно заключить, что случаи, подобные тому, что произошел в окрестностях Германлы, были следствием временного коллапса властных отношений между мусульманами и христианами, которым сопровождалось отступление османской армии и приход русских войск.

Российское командование рассматривало разоружение мусульманских жителей как необходимую предпосылку для мира на оккупированных территориях. В то же время малочисленность русских войск диктовала передачу оружия мусульман их болгарским соседям, дабы последние могли защитить свою собственность от периодически возникавших скопищ османских солдат, отставших или отбившихся от своих частей. Вооружение болгар не могло не беспокоить мусульманских жителей и в конце концов способствовало кровопролитию в Германлы. Другим препятствием для быстрого замирения были мусульмане-беженцы. В отличие от тех мусульман, которые остались поблизости от своих селений и откликнулись на прокламацию Дибича, сложив оружие в обмен на охранные листы, беженцы сохраняли при себе оружие и были заинтересованы в том, чтобы мусульманские жители других городов делали то же. Вооруженные беженцы, по-видимому, способствовали промедлению жителей Демотики в вопросе о сдаче оружия в конце августа 1829 года. В ряде случаев беженцы даже составляли банды грабителей, как произошло в окрестностях Иреополя, где, по слухам, такие банды нападали в том числе на мусульманские селения²⁶⁴.

Хотя болгарское население порой становилось жертвой отставших османских солдат и вооруженных мусульманских жителей, вооруженные болгары представляли собой не меньшую проблему для русского командования, особенно после того, как Адрианопольский мир разбил надежды болгар на освобождение. Под предводительством Георгия Мамарчева, одного из командиров болгарских волонтеров в 1829 году, около 500 болгар попытались поднять антиосманское восстание в Румелии в апреле 1830 года, однако были быстро разоружены русскими войсками. Помещенный под домашний арест в Бухаресте, Мамарчев смог бежать в 1833 году и попытался снова поднять восстание, однако был снова пойман, передан османским властям и окончил свои дни в ссылке в Малой Азии. Одновременно османские власти раскрыли тайное общество бывших волонтеров, действовавшее согласно антиисламской панславистской программе под предводительством «Грифона Д.», который планировал собрать 1000 человек в северной Болгарии и атаковать Шумлу весной 1830 года²⁶⁵.

И хотя антиосманские настроения выражались открыто преимущественно предводителями христианских волонтеров, широкие массы болгарского населения Румелии опасались османского возмездия за их мнимые или реальные пророссийские симпатии. После захвата Созополя вице-адмирал Грейг докладывал Николаю I, что «жители окрестных мест, убегающие от угрожающих им бедствий, стекаются в покоренный город и отдаются покровительству России»²⁶⁶. Как уже отмечалось, страхи болгарского населения служили Дибичу в качестве аргумента в пользу вооружения болгар накануне перехода через Балканы. Дабы успокоить эти страхи, Адрианопольский мир позволял в течение 18 месяцев эмигрировать всем подданным, которые «обнаруживали поведением или мнениями своими приверженность к какой-либо из двух договаривающихся сторон»²⁶⁷.

Это положение мирного договора послужило международно-правовой основой эмиграции большого количества болгар в Российскую империю, которая началась еще во время войны. После того как стало ясно, что политическое положение Дунайской Болгарии и Румелии останется неизменным, десятки тысяч болгар попросили позволения переселиться в Бессарабию и Новороссию. Поскольку в данных регионах оставалось немного пустых земель после полувека интенсивной колонизации, российские власти постарались ограничить число переселенцев. Николай I и Дибич также не хотели сокращать число пророссийски настроенных жителей Румелии на случай новых столкновений с османами. В результате они решили дозволить переезд только тем, кто прямо или косвенно принял участие в боевых действиях против османской армии. Такая мера представляла собой продолжение политики, избранной Кутузовым в 1811 году, когда 4000 болгарских волонтеров и их семьи были переселены в Бессарабию. Одновременно в Адрианополь впервые был назначен русский консул, который должен был обнадежить румелийских христиан, в то время как Порта официально помиловала всех своих подданных, направила значительные средства на послевоенное восстановление и предписала православным иерархам успокоить свою паству. Тем не менее около 66 000 болгар все же переселились в Бессарабию и Новороссию, хотя примерно половина из них вскоре вернулись в Османскую империю²⁶⁸.

Как переселение тех, кто имел основание опасаться османского возмездия, так и меры, принятые российскими и османскими властями для предотвращения еще более масштабной эмиграции, несомненно способствовали послевоенному умиротворению Румелии. Хотя первое появление русских войск на южной стороне Балкан спровоцировало несколько вспышек межконфессионального насилия, такие вспышки были относительно немногочисленны, и то же самое можно сказать про количество мусульманских и христианских беженцев. Последний вывод напрашивается из чтения «Статистической таблицы северной Румелии», составленной А. О. Дюгамелем в марте 1830 года. Под «северной Румелией» автор понимал пространство к югу от Балканского хребта, включавшее округа Месемврия, Русокастро, Карнобат, Кизленджи, Сливно, Ямболь, Ени-Загра и Айдос, а также малую часть адрианопольского округа общей площадью 12 146 квадратных верст.

По данным Дюгамеля, население этой территории составляло 105 053 человека, включая 88 724 греков и болгар и 15 864 турок. Кроме того, 9272 турецких жителя бежали, но должны были наверняка вернуться после ухода русских войск. Таким образом, общее население составляло 114 325 человек, а соотношение христиан и мусульман было 3,5 к 1²⁶⁹. Из девяти округов, включенных Дюгамелем в свой обзор, мусульманское население преобладало только в Айдосском и Адрианопольском, хотя в Сливненском и Карнобатском их количество почти равнялось количеству христиан. Кроме того, мусульмане составляли значительные меньшинства в городах Карнобат, Сливно, Ямболь и Ени-Загра²⁷⁰. В целом Дюгамель отмечал, что «христиане возделывают долины, а турки живут в горах». Он также был одним из первых русских наблюдателей, заметивших, что турецкие селения беднее христианских²⁷¹.

Автор также отмечал трудность сбора статистической информации из‑за того, что «население находилось в постоянном движении», которым сопровождался переход русской армии через Балканы. Лишь малая часть турок, бежавших при приближении русских войск, вернулась в места своего проживания. Болгары также переходили из селения в селение и готовились следовать за русской армией: «[O]ни не засевают поля, не обрабатывают виноградников и живут сегодняшним днем»²⁷². Данные Дюгамеля были неточными и из‑за того, что многие деревни в местностях расквартирования русских войск не были ими заняты, и потому он полагал, что действительная цифра населения страны была несколько выше указанной.

В то время как военно-статистическая таблица Дюгамеля была посвящена округам и их центрам, «Записки о городах Забалканских, занятых российскими войсками в достопамятную кампанию 1829 года» Е. И. Энегольма содержали данные о крупных городах, таких как Адрианополь или Киркилисса, а также описывали морально-политические характеристики основных религиозных и этнических категорий населения. Опубликованные сразу же после их написания, «Записки» не ограничивались военной статистикой и содержали исторические экскурсы и описания местной архитектуры. Данные о населении, приводимые Энегольмом, порой существенно расходились с цифрами, приводимыми Дюгамелем. По мнению Энегольма, мусульмане составляли большинство населения Карнобата, Сливно и Ямболя, а не значительное меньшинство, как о том писал Дюгамель²⁷³. То же касалось и Киркилиссы, Черменя, Демотики, Люле-Бургаса и Чорлу, которые не входили в таблицу Дюгамеля²⁷⁴. Мусульмане также составляли подавляющее большинство жителей Адрианополя (13 281 турецкий дом против 4674 христианских), что делало их преобладающей категорией городского населения Румелии²⁷⁵.

Как и Дюгамель, Энегольм был штаб-офицером с еще большим опытом составления военно-статистических описаний. Он провел более 15 лет в Закавказье, был ветераном русско-персидских войн 1804–1813 и 1826–1828 годов, а также участвовал в нескольких военных миссиях в Персию и в демаркации русско-персидской границы в 1824–1825 годах. К моменту своего перевода на Дунай в 1828 году Энегольм превратился в представителя военного ориентализма, пример которого уже встречался в «Опыте теории партизанского действия» Давыдова и у других русских военных писателей конца XVIII – начала XIX столетия²⁷⁶. Соответственно, описание мусульманского населения у Энегольма было предсказуемо ориентализирующим. По его словам, турок жил «в спокойном самодовольствии, мало занимаясь торговлей и промышленностью» и извлекая доходы из должностей, земельной ренты и притеснения христиан: «[с] хладнокровием обирая Булгара, он произвольно назначает цену покупаемому им товару у Грека». На войне турок «свиреп и не знает прав человечества; но в быту мирном он человек честный, любит исполнять свои обязательства, гостеприимен и тверд в своем слове». Леность, фатализм и немногословность дополняли стереотипный образ османли, который Энегольм представил своему читателю²⁷⁷.

Описание греков также следовало уже расхожим к тому времени стереотипам, сложившимся из сопоставления высоких классических идеалов с реалиями позднеосманской или постосманской Греции. По мнению Энегольма, потомки доблестных воинов и искусных ваятелей «ныне смиренно преклоняют главу под бременем правления Оттоманов». Греческие обитатели Румелии демонстрировали те же легкомыслие, тщеславие, сребролюбие и готовность к распрям и междоусобиям, что и во времена Фемистокла, Перикла и Алкивиада, но не «открытое побуждение к прежней дикой вольности». Привязанность к православию сочеталась в них с остатками языческих обрядов, а «понятие об изящном… побеждаемо бывает наклонностью к упражнениям[,] служащим к обогащению, к удовлетворению корыстных видов». Контролируя практически всю торговлю и промышленность Румелии, греки, по свидетельству Энегольма, боялись быть ограблены и потому скрывали свою собственность. В то же время «Греки Фракии, смиряясь перед Турками, перенося с покорностью все их притязания, обманывают Турок в делах торговых»²⁷⁸.

«Записки» Энегольма были составлены в период, когда русское эллинофильство еще преобладало над панславистскими настроениями. По этой причине автор уделил меньше места болгарам, чем туркам, чьи земли они обрабатывали, или грекам, на чьих заводах они трудились. В то время как болгарские жители равнин и долин занимались землепашеством и хозяйством, «мирным обитателям благословенной страны свойственным», проживавшие в Балканских горах были «бесчеловечные разбойники». Как полагал Энегольм, они не довольствовались грабежом и воровством, но и мучили путешественников, «в неистовстве зверской дикости забавл[яясь] мучениями страдальца»²⁷⁹. В последующих главах будет продемонстрировано, как такая нелестная характеристика болгарских гайдуков уступит место более позитивному образу в середине XIX века, по мере распространения панславистских взглядов среди русской интеллигенции.

***

Несмотря на обращение русских военных к опыту прошлых русско-турецких войн и стремление российского командования избежать столкновения с мусульманским населением, кампания 1828 года была во многом повторением того, что имело место в 1806–1812 годах. Османские власти угнали многих жителей Добруджи и задействовали партизан, в то время как русская армия старалась привлечь различные группы местного христианского населения к переселению в Российскую империю, а с другой стороны, разоряла мусульманские селения. В итоге кампания 1828 года оказалась малоуспешной для России как с точки зрения достижения ее стратегических целей, так и в плане отношений армии с местным населением. Можно задаться вопросом, не было ли такое развитие событий предопределено географией и демографией Дунайской Болгарии, а также наследием предыдущих русско-турецких войн.

Такой вывод подтверждается кампанией 1829 года, в ходе которой русская армия внезапно перешла Балканы и заняла Адрианополь. Христианское население забалканских территорий не было угнано османскими властями по мере приближения русских войск, и последним практически не пришлось здесь иметь дело с мусульманскими партизанами. В отличие от Дунайской Болгарии, прошлое данной области делало ее не готовой к столь радикальным мерам. Кроме того, отмеченное русскими военными агентами недовольство провинциальных османли европеизирующими реформами Махмуда II очевидно негативно сказалось на их готовности подняться на священную войну с «гяурами».

Памятуя о неудачном опыте кампании 1828 года, российское командование избрало весьма осторожную политику в отношении мусульманского населения Румелии и предпочло не призывать местных христиан к всеобщему восстанию против османов. Нападения мусульман на своих христианских соседей, подобные тому, что произошло в окрестностях Германлы, имели место, однако оставались немногочисленными. В целом российскому командованию стоило бо́льших усилий сдержать болгарских радикалов, чем защитить болгарское население от нападений мусульман. Ограничению насилия на религиозной почве после вывода русских войск способствовали предварительная эмиграция 60 000 пророссийски настроенных румелийских болгар, официальное помилование коллаборантов со стороны Порты и средства, направленные ею на послевоенное восстановление, а также присутствие российского консула в Адрианополе. В целом первое появление русской армии на южном склоне Балкан оказалось гораздо менее деструктивным для межконфессиональных отношений в Европейской Турции, чем вступление небольшого отряда «Филики Этерия» в Молдавию и Валахию восемью годами ранее.

Такой результат был среди прочего следствием сдержанного подхода, сознательно избранного царем и его полководцами в конце 1820‑х годов. Первые проявления этого подхода наблюдались в момент объявления Николаем I войны Османской империи в апреле 1828 года, когда царь недвусмысленно открестился от идеи разрушить Османскую империю. Рекомендация Николая I сербскому князю Милошу Обреновичу сохранять нейтралитет также свидетельствовала о нежелании царя поднимать знамя «народной войны» на Балканах. Николай I первоначально даже не воспользовался услугами христианских волонтеров, ставших привычными в «турецких» войнах Екатерины Великой и Александра I, и санкционировал создание таких отрядов только после неудачной кампании 1828 года. Даже тогда эта мера была принята с многочисленными оговорками и уравновешивалась примирительными сигналами Дибича в отношении мусульманского населения.

Такой сознательно консервативный подход Николая I и его генералов во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов был частью более общей реакции старорежимной военной элиты России на вызов революционных и Наполеоновских войн. Впервые столкнувшись с «народом» как фактором современной войны, царские стратеги и командующие постарались вернуться к принципам регулярной войны Старого режима и тем самым восстановить свой контроль над течением военного конфликта посредством четкого отделения армии от гражданского населения и решения исхода войны на поле сражения. В той степени, в какой им это удалось, Русско-турецкая война 1828–1829 годов может рассматриваться как часть более общего феномена реставрации военно-политической монополии монархий и аристократий в первые десятилетия после падения Наполеона. Однако это возвращение к принципам старорежимной войны оказалось столь же кратковременным, сколь недолговечной была и политическая реставрация Старого режима. В середине XIX столетия консервативная элита Российской империи была вынуждена признать ключевое значение «народа» в современной войне и изменить свой подход соответствующим образом. Теоретические и практические проявления этой смены подхода рассматриваются в следующих трех главах.

Глава III
Партизанская война и статистика Европейской Турции в деятельности И. П. Липранди

Занятие некоторых европейских областей Османской империи во время войны 1828–1829 годов позволило русским офицерам продолжить сбор военно-статистической информации, начатый в конце XVIII – начале XIX века. В 1828–1830 годах Е. И. Дитмарс составил военно-статистическое обозрение Молдавии и Валахии, которое было дополнено полковником Е. В. фон Рюге, подполковником А. И. Бергенгеймом и штабс-капитаном И. Ходзько²⁸⁰. Одновременно с этим А. Г. Розалион-Сошальский и несколько других русских офицеров составили военно-топографическое обозрение Сербии и тех шести округов, которые по Адрианопольскому миру должны были войти в состав этого княжества. Военно-статистическая информация собиралась и в отношении восточных Балкан, о чем свидетельствуют цитировавшиеся выше обзоры А. О. Дюгамеля и Е. И. Энегольма. В результате войны 1828–1829 годов российские военные расширили свое знание численности, географии и политических настроений балканских мусульман и христиан²⁸¹.

В то же время четверть века, отделявшая Адрианопольский мир от начала Крымской войны, характеризовалась развитием военной литературы, первоначальный импульс которому был задан Наполеоновскими войнами. В данный период были опубликованы и первые описания этих войн, и первые крупные русские сочинения о стратегии и тактике. Сочинения русских авторов по военной науке и военной истории в 1830‑е, 1840‑е и 1850‑е годы отражали безусловное усвоение русскими офицерами принципов современной войны и в то же время демонстрировали оформление русской национальной традиции в военном искусстве. Последняя окончательно сложилась во второй половине XIX столетия, причем анализ опыта русско-турецких войн сыграл ключевую роль в этом процессе²⁸².

Все эти тенденции отразились в трудах И. П. Липранди, ветерана Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, который попытался обратить свой опыт в экспертное знание о Европейской Турции и предоставить его в распоряжение российского командования в начале Крымской войны. Проблематика «малой войны», партизанского действия и отношений русской армии с населением Европейской Турции находилась в центре внимания Липранди и была главным предметом его многочисленных сочинений, написанных в царствование Николая I. Несмотря на то что российское командование не сумело воспользоваться экспертными знаниями Липранди, его биография иллюстрирует тесную взаимосвязь между знанием о населении и военной практикой, которая и породила феномен «политики населения»²⁸³.

Сын Педро ди Липранди, пьемонтского дворянина испанского происхождения, поступившего на русскую службу в царствование Екатерины Великой, И. П. Липранди приобрел первый боевой опыт в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов²⁸⁴. Впоследствии он участвовал в Бородинском сражении и в европейских походах русской армии в 1813–1814 годах. Со времени пребывания Липранди во Франции в составе оккупационного корпуса М. С. Воронцова в 1815–1818 годах начинается его шпионская деятельность. В качестве начальника тайной полицейской службы Воронцова Липранди имел возможность познакомиться с методами работы Эжена-Франсуа Видока, знаменитого французского сыщика с криминальным прошлым.

По возвращении в Россию Липранди в качестве наказания за участие в дуэли был определен в Камчатский полк, расквартированный в Бессарабии. В 1822 году он вышел в отставку в чине полковника и спустя год поступил на гражданскую службу в качестве чиновника по особым поручениям при Воронцове, ставшем тем временем новороссийским генерал-губернатором и бессарабским наместником. С момента прибытия в Бессарабию Липранди посвятил свое время, деньги и незаурядную способность к языкам тому, что стало главным делом всей его последующей жизни, – изучению Европейской Турции. Библиотека, которую он начал составлять в 1820 году, включала все произведения европейских авторов об Османской империи, опубликованные после 1800 года, и уже в 1830‑е годы была известна ряду европейских ученых обществ. Во время своего пребывания в Бессарабии Липранди пристально наблюдал за восстанием греческой Этерии в Молдавии и Валахии²⁸⁵. По указанию командующего 6‑м корпусом И. В. Сабанеева и командующего 16‑й дивизией М. Ф. Орлова Липранди посетил османские крепости на Дунае с целью сбора информации о перемещении турецких войск в княжествах и в Дунайской Болгарии. Спустя пять лет Липранди повторил эту миссию по случаю Аккерманского конгресса.

В 1827 году Липранди вернулся на военную службу и убедил начальника штаба 2‑й армии П. Д. Киселева в необходимости осуществления полномасштабной разведывательной операции с целью подготовки к новой войне²⁸⁶. Заручившись его поддержкой, Липранди создал в княжествах агентурную сеть из представителей разных слоев населения для сбора информации о состоянии османских крепостей на Дунае, расположении австрийских войск в соседней Трансильвании, настроениях молдавских и валашских бояр, а также болгар, татар, некрасовцев и запорожцев на правом берегу Дуная²⁸⁷. Как и русские консулы в Яссах и Бухаресте, Липранди в 1828–1834 годах снабдил временную российскую администрацию в княжествах списками проосмански, проавстрийски и пророссийски настроенных бояр²⁸⁸. Липранди сочетал военно-статистические наблюдения с изучением истории русско-турецких войн, получив для этого неопубликованные дневники и воспоминания ветеранов войны 1806–1812 годов И. В. Сабанеева, А. Ф. Ланжерона, С. А. Тучкова, И. М. Гартинга и М. И. Понсета²⁸⁹.

Липранди участвовал в войне 1828–1829 годов в качестве полковника Генерального штаба, находясь в непосредственном подчинении Киселева и И. И. Дибича, начальников штаба Витгенштейна и Николая I соответственно. Сразу же после объявления войны Липранди прибыл в Яссы во главе небольшого отряда и арестовал молдавского господаря Иоана Александру Стурдзу, не дав ему возможности бежать в Австрию подобно его валашскому коллеге Григорию Гике. Во время кампании 1828 года Липранди сопровождал колонны русских войск, продвигавшихся через пустынную Добруджу, а затем находился в ставке Витгенштейна под Шумлой, допрашивая османских дезертиров и собирая информацию через посредство своих агентов. В результате Липранди мог лучше, чем кто-либо другой, понять проблемы в отношениях русской армии и местного населения.

Партизанский отряд Липранди в 1829 году

В ходе обсуждения результатов кампании 1828 года Липранди подал И. И. Дибичу записку, в которой объяснял неудачи русской армии действием мусульманских партизан, «наглых и свирепых, воспламененных воззваниями к охранению безопасности и самой жизни; поддерживаемых невежественным суеверием и подстрекаемых фанатизмом религии», которые использовали преимущества местности, покрытой лесами и изрезанной теснинами²⁹⁰. Ни многочисленность османских войск, ни их отчаянная храбрость не составляли, по мнению Липранди, препятствия для русской армии, однако блестящие ее победы «не влекли за собой решительных последствий». «Толпы ожесточенных жителей, дерзких турецких наездников и мародеров, рассеянных по нашим флангам, в тылу и даже между корпусов, укрываясь в лесах, ущельях и стремнинах, пересекали наши сообщения, перехватывали наши обозы, нападали на отсталых и иногда врывались в города, подвергали опасности наши госпитали и заготовления». Подобное действие, по утверждению Липранди, «производило в войсках досаду, уныние и убивало в целом бодрость духа, первое качество воина»²⁹¹. Ситуацию осложнял недостаток надежной информации о театре военных действий, поскольку все имевшиеся в распоряжении армии топографические описания оказались неточными²⁹².

Липранди утверждал, что успехи в «малой войне» были не менее важны, чем победы в полевых сражениях и взятие крепостей. Этих успехов можно было добиться посредством партизан, которые «рассеивались бы роями вокруг нашей армии, могли бы ее охранять от внезапных нападений, от ночных тревог, обеспечить наши обозы, располагать в нашу пользу жителей, или страхом удерживать непокорных и строптивых». Партизаны, отмечал Липранди, «наносят ужас внезапностью своего появления, быстротою атак на стан неприятельский, что с беспорядком, царствующим в многосбродных турецких армиях весьма удобно и легко производить»²⁹³. По мнению Липранди, в этом заключался лучший способ «действовать на воображение», что было непременным условием успеха в войне с «азиатцами». «Сей образ войны неминуемо разольет ужас и смятение в турецком войске, не привыкшем к строгому, постоянному наблюдательному порядку и не занимающемуся способами собирать точные и верные сведения о неприятеле»²⁹⁴.

Несмотря на то что Липранди был далеко не первым сторонником использования партизан в Европейской Турции среди русских офицеров, он выделяется тем, что осуществил эту идею на практике. Именно Липранди предложил составить «летучий корпус партизан». Последний, по его признанию, не находился бы в столь же выгодных условиях, в каких были русские партизаны под Москвой в 1812 году, «привыкшие с климатом, зная места, язык, поддержанные жителями и воюя за отечество и веру с французами лишенными способов для малой войны»²⁹⁵. В то же время, по мнению Липранди, в Турции партизаны были более полезны, чем в Германии в 1813 и 1814 годах, «где народы были за нас, французы в укрепленных позициях, дороги все и всем известны и сих партизанов скорей можно назвать веселыми путешественниками».

Ввиду специфики условий Европейской Турции принципы организации партизанских отрядов здесь неизбежно должны были отличаться от тех, которым следовали в России или Германии. В 1812–1814 годах партизанские отряды состояли только из кавалеристов, поддержанных легкой артиллерией, и действовали в хорошо известной и открытой местности против регулярной армии, которая была слаба кавалерией. Напротив, территории к югу от Дуная были гористыми, настроения населения зависели от обстоятельств, а неприятель «нагл, буен и многочисленен, особенно богат и регулярной конницею, не уступающей нашей». Вот почему партизанские отряды, состоящие из одних кавалеристов, могли легко попасть в засаду и стать «верной жертвою дерзких и коварных жителей», как это и случалось часто с русскими казаками в ходе кампании 1828 года. Поэтому предлагаемый летучий корпус партизан должен был, по мнению Липранди, включать и пехоту и быть более многочисленным, чем обычные партизанские отряды. Липранди предлагал собрать 900 пехотинцев и 300 всадников, дополненных 600 казаками и несколькими орудиями²⁹⁶.

При этом необходимо было проявлять осторожность в выборе волонтеров для такого отряда. Липранди предлагал набирать бывших этеристов, включая сулиотов, албанцев, черногорцев и других «жителей скал и гор, которые выросли в разбое и привыкли к войне горной. Они знают совершенно уловки и убежища турков, которым они присяжные враги». Как считал Липранди, многие бывшие этеристы все еще находились в Бессарабии, Молдавии и Валахии. К ним можно было добавить жителей уездов Мехединц, Горж и Вилков Малой Валахии, славившихся меткостью стрельбы²⁹⁷. Несмотря на то что эти люди до сих пор не проявляли сильного желания воевать на стороне России, Липранди находил возможным привлечь этих людей под русские знамена, «если с ними обойтись поласковее или внимательнее соображаясь с их духом». Демонстрируя свое знание балканского гайдучества, Липранди рекомендовал разделить 900 пеших волонтеров на 30 отрядов по 30 человек в каждом (что соответствовало численности балканской четы) и предоставить их вожакам действовать независимо друг от друга, подчиняясь только самому командиру корпуса²⁹⁸.

Организация столь пестрой по составу силы была нелегким делом и требовала особых качеств от командующего. Липранди писал, что «обращение с Азиатцами или соседними полудикими христианскими народами должно быть совершенно другое, нежели с регулярным солдатом». Командующий партизанским корпусом «должен уметь понимать дух и свойство каждого из них, должен выйграть их доверенность; уметь быть начальником в деле, товарищем на биваках, и посредством справедливой, но расчетливой строгости, уметь ежеминутно укрощать их дерзость и взаимные частые пагубные распри». Способный объясниться со всем своим многоязычным воинством, командующий летучим корпусом выступает в записке Липранди неким военным аналогом ренессансного uomo universale, обнимающим «все отрасли военной науки, ибо он и вербовщик, и квартирмейстер, и инженер, и продовольствователь, и распорядитель и полководец своей партии».

Липранди был уверен, что внезапное появление летучего корпуса партизан в Балканских горах «произведет ужас в жителях магометанского исповедания и покорит их влиянию Христианских с ними смешанных народов или удалит от театра войны». В любом случае Липранди ожидал, что летучий корпус «уничтожит их кровожадную свирепость и отвратит возможность народной войны, столь опасной и влекущей за собой всегда неминуемо пагубные последствия наступательному войску», как было убедительно доказано опытом Наполеоновских войн в Испании и России²⁹⁹. Рассеявшись по обширной территории малыми группами, партизаны «разливали бы страх – единственное средство для обуздания варваров, отогнали бы жителей мусульман и запечатлели бы выгодные для нас мнения в болгарах и других за Дунаем христианских народов». Сопровождаемая такими отрядами русская армия находила бы больше поддержки со стороны местного населения по мере своего продвижения вглубь Европейской Турции.

Липранди усматривал в опыте кампании 1828 года доказательство от противного собственной правоты. Он отмечал, что при появлении русской армии под Шумлой в ее расположение стали прибывать многочисленные болгарские, греческие и турецкие перебежчики и депутаты из окрестных селений, прося защиты и предлагая свои услуги. Однако после того, как наступление русских войск застопорилось, а сами они не заняли всей территории, оставшейся у них в тылу, поток перебежчиков и депутатов сократился и в конце концов «многих болгар подозревали в разбойных убийствах [русских] солдат»³⁰⁰. Если бы предлагаемый партизанский корпус был создан уже в 1828 году, рассуждал Липранди, мусульманские жители не посмели бы скрываться в лесах, а благорасположенность болгар к русским сохранилась бы, «обратив против неприятеля орудие малой войны, столько причинившей нам вреда»³⁰¹.

В марте 1829 года новый главнокомандующий И. И. Дибич принял проект Липранди и поручил ему исполнить задуманное³⁰². Однако набор волонтеров шел медленно, и некоторые из добровольцев впоследствии отказывались от участия в отряде под разными предлогами. Волонтеры рассчитывали на вознаграждение, которого Дибич не предоставил. Они также пристально следили за ходом боевых действий, и только решительная победа русской армии в сражении при Кулевче в конце мая подстегнула их решимость. К началу июня Липранди удалось собрать 950 человек у Калафата на Дунае (650 пеших и 300 конных)³⁰³. Среди них были ветераны Первого сербского восстания 1804–1813 годов, бывшие этеристы и кирджалии, действовавшие поблизости от горы Олимп, в области Шар-Дага (Шар-Пла́нина) и Карадага, а также в окрестностях Приштины и Призрена в первые десятилетия XIX столетия. Во главе этого разношерстного и многоязычного воинства Липранди был передан в подчинение генерал-майора В. Я. Руперта, чей отряд занимал Силистрию. По предложению Руперта Липранди патрулировал дороги, проходившие через Делиорманский лес и ставшие опасными из‑за действий мусульманских партизан³⁰⁴.

Как и предвидел сам Липранди в своей записке, командование партизанским отрядом было нелегким делом, особенно ввиду того, что начальство не предоставило ему казаков из‑за острой нехватки войск. В результате Липранди оказался один «между людьми, волнуемыми различными необузданными страстями, буйных, готовых к заговорам, к мятежам, к убийству и ко всем злодеяниям»³⁰⁵. Гульба и пляски продолжались в лагере партизан всю ночь напролет, а сами они то и дело палили из пистолетов так, что иногда ранили друг друга. У Липранди не было никакой возможности пресечь эти беспорядки, поскольку любая подобная попытка вызвала бы громкий ропот среди партизан о нарушении «природных обычаев», после чего они просто разошлись бы. К счастью, Липранди были хорошо известны особенности его подопечных, и он сумел стать их «атаманом». Поначалу он первым вступал в опасные ущелья, давая своим волонтерам возможность оценить его храбрость, так что последние вскоре начали прикрывать его при любой опасности. В ряде случаев личная отвага Липранди позволяла ему предотвратить бунт среди волонтеров и распадение отряда.

Вскоре Липранди получил приказ Киселева начать «систематическое очищение Делиорманского леса». По его собственному признанию, этой цели можно было достичь, изгнав жителей из укрепленных ущелий и лесов и предав огню их селения, дабы лишить их убежища на зиму и тем самым заставить удалиться в западную часть Балкан. Однако это было непростым делом, принимая во внимание размеры Делиорманского леса и количество его обитателей. Поэтому Липранди избрал другую стратегию³⁰⁶. Когда его волонтеры захватили в плен жителей селения Каурги, Липранди приказал их накормить и отчитал своих гайдуков за бесцеремонное обращение с женщинами-мусульманками, задевшее честь их мужей, отцов и братьев. В то же время Липранди постарался пристыдить мужчин-мусульман за то, что они оставили свои жилища, что, по его утверждению, было нарушением шариата, поскольку лишало их возможности правильно исполнять намаз и абдест³⁰⁷. Липранди сумел убедить пленников раскаяться в своих действиях посредством психологической манипуляции: он заставил их думать, что день их пленения был днем именин Николая I и что своим помилованием они обязаны именно этому счастливому обстоятельству. Липранди отпустил четырех пленников передать его послание другим жителям Делиормана, все еще сидевшим в засадах. По его собственному признанию, он стремился вызвать у местных жителей чувство «признательности и благодарности», которые гораздо сильнее действуют на османов, чем на европейцев³⁰⁸.

В результате пропагандистских усилий Липранди жители одиннадцати деревень вернулись в свои жилища и сложили оружие. В обмен они получили охранные листы, на которых командиры соседних российских отрядов должны были еженедельно делать отметки о том, что они остаются мирными и несут ответственность за поддержание мира в окрестностях. Липранди также удалось переселить жителей селений, находившихся в наиболее опасных для российских коммуникаций местах, в окрестности Силистрии, где они оставались под присмотром русских войск³⁰⁹. Однако этот видимый успех в замирении делиорманских мусульман был достигнут ценой трений между самим Липранди и его подчиненными. Его снисходительное обращение с турецкими жителями лишало волонтеров добычи. Вскоре пришла новость о заключении Адрианопольского мирного договора, однако награждение волонтеров и роспуск отряда откладывались ввиду отказа шкодерского паши признать условия мира. В результате резервный корпус Киселева должен был выступить с Дуная в направлении Балкан и Софии, что оставило русские тылы совсем без прикрытия. Поэтому Липранди был вынужден отчаянно удерживать своих волонтеров в лагере под Туртукаем до декабря 1829 года, несмотря на бунты, страшный холод и развившуюся у него самого лихорадку³¹⁰.

Сочинения Липранди о партизанской войне

Опыт создания партизанского отряда и командования им в 1829 году послужил Липранди основой для последующего исследования партизанской войны. Первым результатом этого исследования стало сочинение «О партизанской войне», составленное в 1830‑е годы. Оно включало описание действий партизанского отряда 1829 года, которому предшествовало обсуждение партизанского действия в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов, Отечественной войны 1812 года и боевых действий 1813–1814 годов в Германии и Франции. Сочинение Липранди также содержало критический разбор «Опыта теории партизанского действия» Дениса Давыдова и представляет собой интересный, хотя и малоизученный до сих пор аспект рефлексии российских военных относительно роли населения в войне.

Будучи сам ветераном Отечественной войны 1812 года, Липранди принял базовую формулу партизанской борьбы, предложенную Давыдовым, согласно которой партизанские отряды должны были действовать в треугольнике, вершиной которого служили исходные базы неприятеля, а основанием – линия фронта между его регулярными частями и своей собственной армией. В то же время Липранди расходился с Давыдовым в характеристике конкретных примеров партизанской войны. В то время как Давыдов рассматривал 1812 год в качестве классического примера партизанского действия, Липранди видел в нем скорее пример народной войны, близкой к испанской герилье. По его мнению, казацкие партии, оправленные в тыл французским войскам после Бородинского сражения, действовали «среди отечества своего, между жителями, принимавшими деятельное участие в поражении неприятеля», а вооруженные жители представляли не менее серьезную угрозу для вражеских войск, чем казаки, и руководствовались не «стратегически[ми] соображени[ями]», а «привязанность[ю] к религии, преданность[ю] к монарху, любовь[ю] к отечеству, и проч.» Это делало борьбу в тылу наполеоновской армии в 1812 году более похожей на испанскую герилью, чем на партизанское действие как таковое³¹¹.

В сравнении с герильей партизанская война представлялась Липранди несколько более сложным типом боевых действий и скорее служила способом предотвращения «народной» войны. В то время как многие его современники и позднейшие исследователи рассматривали сопротивление европейских народов наполеоновскому господству в качестве свидетельства определенного уровня национального развития, Липранди находил просвещенные нации неспособными к «народной войне», которую, по его мнению, могло вести лишь «нецивилизованное» население. Получив свой первый боевой опыт в Русско-шведской войне 1808–1809 годов, Липранди указывал на сопротивление по типу герильи, которое оказывало русским войскам саволакское население Новой Финляндии, в то время как «чистые шведы, жители Вестерботнии, народ просвещенный, оседлый и любящий семейственную жизнь и довольство» были «неспособн[ы] к народной войне»³¹². Липранди также отмечал неспособность Наполеона организовать «народную войну» во Франции в начале 1814 года. Хотя отряды ремесленников и мануфактурных рабочих на какое-то время задержали продвижение австрийских и прусских войск в Вогезах, продекларированное союзным командованием намерение сжигать селения и расправляться с любым жителем, найденным с оружием в руках, сильно охладило патриотический пыл французов, в отличие от испанцев и русских³¹³

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

См.: Сборник материалов по гражданскому управлению и оккупации Болгарии в 1877–78–79 гг. / Ред. Н. Р. Овсяный. СПб.: Товарищество художественной печати, 1903. Т. 1. С. 3–4. Все даты даны по старому стилю.

Вернуться

2

Сборник материалов по гражданскому управлению и оккупации Болгарии в 1877–78–79 гг. С. 4.

Вернуться

3

Переписи населения, проведенные в 1880–1881 годах в княжестве Болгария и автономной провинции Восточная Румелия, выявили соответственно 580 000 и 170 000 мусульман (итого 750 000). См.: Methodieva M. Between Empire and Nation: Muslim Reform in the Balkans. Stanford, CA: Stanford University Press, 2021. P. 37. Напротив, довоенное мусульманское население этих территорий составляло около 1 250 000 человек. Эта цифра включает в себя 963 596 мусульман Дунайского вилайета, согласно османской переписи 1874 года (см.: Koyuncu A. Tuna Vilâyeti’nde Nüfusve Demografi (1864–1877) // Turkish Studies. 2014. Vol. 9. № 4. P. 675–737), и около 290 000 мусульман тех частей Эдирнского вилайета, которые после войны составили автономную провинцию Восточная Румелия (согласно оценке британского консула Генри Драммонд Вольфа). См.: Karpat K. Ottoman Population, 1830–1914: Demographic and Social Characteristics. Madison: University of Wisconsin Press, 1985. P. 50.

Вернуться

4

McCarthy J. Death and Exile: The Ethnic Cleansing of Ottoman Muslims, 1822–1922. Princeton, NJ: Darwin Press, 1994. P. 59–108; Reid J. Crisis of the Ottoman Empire, 1839–1878: Prelude to Collapse. Stuttgart: Franz Steiner, 2000; War and Diplomacy: The Russo-Turkish War of 1877–1878 and the Treaty of Berlin / Ed. by H. Yavuz, P. Sluglett. Salt Lake City: University of Utah Press, 2011.

Вернуться

5

О Русско-турецкой войне 1828–1829 годов см.: Bitis A. Russia and the Eastern Question: Army, Government, and Society, 1815–1833. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 274–324.

Вернуться

6

Собственно военная сторона событий 1877–1878 годов освещается в: Barry Q. War in the East: A Military History of the Russo-Turkish War 1877–78. London: Helion, 2012. Османское измерение этой войны раскрывается в: Aksan V. The Ottomans, 1700–1923: An Empire Besieged. 2nd ed. London: Routledge, 2022. P. 279–287. Воздействие войны на население восточных Балкан освещается в: Methodieva M. Between Empire and Nation. P. 21–27.

Вернуться

7

См.: Jelavich B. Russia’s Balkan Entanglements, 1806–1914. New York: Cambridge University Press, 1991.

Вернуться

8

Black C. E. The Establishment of Constitutional Government in Bulgaria. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1943; Jelavich B. Russia and the Romanian National Cause, 1858–1859. Bloomington: Indiana University Press, 1959; Шпаро О. Б. Освобождение Греции и Россия (1821–1829). M.: Мысль, 1965; Достян И. С. Россия и Балканский вопрос. Из истории русско-балканских связей первой трети XIX века. M.: Наука, 1972; Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX века. Политика России в Ионической республике. М.: Наука, 1976; Jelavich B. Russia and the Formation of the Romanian Nation-State. Cambridge: Cambridge University Press, 1984; Meriage L. Russia and the First Serbian Uprising, 1804–1813. New York: Garland, 1987; Durman K. Lost Illusions: Russian Policies towards Bulgaria, 1877–1878 // Uppsala Studies on the Soviet Union and Eastern Europe 1. Uppsala, Sweden: Acta Universitatis Upsaliensis, 1988; Кудрявцева Е. П. Россия и Сербия в 30–40‑х годах XIX века. М.: Институт славяноведения и балканистики, 2002; Frary L. Russia and the Making of Modern Greek Identity, 1821–1844. New York: Oxford University Press, 2015; Rekun M. How Russia Lost Bulgaria, 1878–1886: Empire Unguided. Lanham, MD: Lexington Books, 2019.

Вернуться

9

О политике временной российской администрации в Дунайских княжествах см.: Гросул В. Я. Реформы в Дунайских княжествах и Россия (20‑е – 30-e гг. XIX в.). M.: Наука, 1966; Taki V. Russia on the Danube: Empire, Elites, and Reform in Moldavia and Wallachia, 1812–1834. New York: Central European University Press, 2021. О российской политике в Болгарии в 1878–1879 годах см.: Vinkovetsky I. Strategists and Ideologues: Russians and the Making of Bulgaria’s Tarnovo Constitution, 1878–1879 // Journal of Modern History. 2018. Vol. 90. № 4. P. 751–791.

Вернуться

10

Среди ранних русскоязычных работ на тему истории русско-турецких войн выделяется серия исследований А. Н. Петрова: Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 1–5. СПб.: Веймар, 1866–1874; Петров А. Н. Вторая турецкая война в царствование Екатерины Второй. Т. 1–2. СПб.: Голике, 1880; Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812. Т. 1–3. СПб.: Военная типография, 1885–1887; Петров А. Н. Война России с Турцией. Дунайская кампания, 1853–54 гг. Т. 1–2. СПб.: Военная типография, 1890. Среди недавних исследований стоит отметить: Barry Q. War in the East, и Aksan V. The Ottomans.

Вернуться

11

Небезынтересно взглянуть на процентные показатели войн в Европе от столетия к столетию (представляющие собой совокупность частоты войн, их продолжительности, масштаба, интенсивности и концентрированности): 94 – для XVI столетия, 95 – для XVII, 78 – для XVIII и только 40 – для XIX (или же 89, 88, 64 и 24 соответственно, если принимать в расчет только войны между великими державами). См.: Levy J. War in the Modern Great Power System, 1495–1975. Lexington: University Press of Kentucky, 1983. P. 139, 141.

Вернуться

12

Хотя русско-турецкие войны XIX века включали Закавказье, их исход неизменно решался на Дунае и на Балканах. О закавказском театре военных действий см.: Allen W. E. D., Muratoff P. Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921. Cambridge: Cambridge University Press, 1953. О ранних этапах русско-османского противостояния см. серию исследований Брайана Дейвиса: Davies B. Warfare, State and Society on the Black Sea Steppe, 1500–1700. London: Routledge, 2007; Davies B. Empire and Military Revolution in Eastern Europe: Russia’s Turkish Wars in the Eighteenth Century. London: Continuum, 2011; Davies B. The Russo-Turkish War of 1768–1774: Catherine the Great and the Ottoman Empire. London: Bloomsbury Academic, 2015.

Вернуться

13

Об истории этого термина и связанного с ним дискурса «балканизма» см.: Todorova M. Imagining the Balkans. Updated ed. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Вернуться

14

Об академических спорах вокруг термина «Балканы» см.: Mishkova D. Beyond Balkanism: The Scholarly Politics of Region Making. London: Routledge, 2019.

Вернуться

15

Общее описание османского господства в Юго-Восточной Европе можно найти в: Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule, 1354–1804. Seattle: University of Washington Press, 1977, особенно P. 113–141 о Молдавии и Валахии.

Вернуться

16

О меняющемся положении Молдавии и Валахии в системе османских владений см.: Panaite V. The Legal and Political Status of Moldavia and Wallachia in Relation to the Ottoman Empire // The European Tributary States of the Ottoman Empire in the Sixteenth and the Seventeenth Century / Ed. by G. Kármán, L. Kuncevic. Leiden: Brill, 2013. P. 13–42. А вот сравнительно недавнее рассмотрение места фанариотов в Османской политической системе: Philliou C. Biography of an Empire: Governing the Ottomans in an Age of Revolution. Berkeley: University of California Press, 2011. P. 5–37.

Вернуться

17

О российском протекторате и его пределах см.: Davison R. «Russian Skill and Turkish Imbecility»: The Treaty of Kuchuk-Kainardji Reconsidered // Slavic Review. 1976. Vol. 35. № 3. P. 463–483; Taki V. Limits of Protection: Russia and the Orthodox Coreligionists in the Ottoman Empire // Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 2015. № 2401. https://doi.org/10.5195/cbp.2015.201.

Вернуться

18

Советская историография обычно обходила стороной негативные аспекты воздействия российской оккупации на местное население и акцентировала прогрессивную роль России в истории княжеств. См.: Россия и освободительная борьба молдавского народа против османского ига (1768–1812) / Ред. М. П. Мунтян и И. В. Семенов. Кишинев: Штиинца, 1984. Постсоветская же историография впала в другую крайность. См.: Agachi A. Moldova și Țara Românească subocupația militară rusă, 1806–1812. Кандидатская диссертация. Академия наук Республики Молдова. Институт истории, 2003. Более или менее сбалансированное описание можно найти в: Jewsbury G. The Russian Annexation of Bessarabia, 1774–1828: A Study of Imperial Expansion // East European Monographs. Vol. 15. Boulder, CO: East European Quarterly, 1976. P. 39–66. См. также: Jelavich B. Russia and the Formation of the Romanian Nation-State, и Taki V. Russia on the Danube.

Вернуться

19

См.: Sorescu A.‑D. Peddlers, Peasants, Icons, Engravings: The Portrait of the Tsar and Romanian Nation-Building, 1888–1916 // New Europe College: Ştefan Odobleja Program Yearbook 2019–2020 / Ed. I. Vainovski-Mihai. Bucharest: New Europe College, 2020. P. 209–246.

Вернуться

20

См.: Sugar P. Southeastern Europe. P. 14–23, 63–110.

Вернуться

21

О греко-болгарской церковной распре и российских усилиях ее предотвратить или преодолеть см.: Kalkandjieva D. The Bulgarian Orthodox Church // Orthodox Christianity and Nationalism in Nineteenth-Century Southeastern Europe / Ed. L. Leustean. New York: Fordham University Press, 2014. P. 164–202, и Vovchenko D. Containing Balkan Nationalisms: Imperial Russia and Ottoman Christians, 1856–1914. New York, NY: Oxford University Press, 2016.

Вернуться

22

О Добрудже см.: Rădulescu A., Bitoleanu I. A Concise History of Dobruja. Bucharest: Editura Științifică, 1984.

Вернуться

23

О мусульманском населении Делиормана см.: Antov N. The Ottoman «Wild West»: The Balkan Frontier in the Fifteenth and Sixteenth Centuries. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Вернуться

24

Разные объяснения происхождения помаков можно найти в: Apostolov M. The Pomaks: A Religious Minority in the Balkans // Nationalities Papers. 1996. Vol. 24. № 4. P. 727–742; Turan O. Pomaks, Their Past and Present // Journal of Muslim Minority Affairs. 1999. Vol. 19. № 1. P. 69–83, и Georgieva Ts. Pomaks: Muslim Bulgarians // Islam and Christian-Muslim Relations. 2001. Vol. 12. № 3. P. 303–316.

Вернуться

25

Braude B., Lewis B. Christians and Jews in the Ottoman Empire: The Functioning of a Plural Society. New York: Holmes & Meier, 1982; Stamatopoulos D. From Millets to Minorities in the 19th-Century Ottoman Empire: An Ambiguous Modernization // Citizenship in Historical Perspective / Ed. by S. Ellis, G. Hálfdanarson, A. Isaacs. Pisa, Italy: Pisa University Press, 2006. P. 253–273.

Вернуться

26

О девширме см.: Imber C. The Ottoman Empire, 1300–1600: The Structure of Power. New York: Palgrave Macmillan, 2009. P. 116–130. О Танзимате см.: Findley C. The Tanzimat // Turkey in the Modern World / Ed. R. Kasaba. The Cambridge History of Turkey. Vol. 4. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 11–37, и Davison R. Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963.

Вернуться

27

Общее рассмотрение македонского вопроса можно найти в: Davison R. Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963. P. 63–75.

Вернуться

28

Mann M. The Dark Side of Democracy: Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Вернуться

29

Rothenberg G. The Art of Warfare in the Age of Napoleon. Bloomington: Indiana University Press, 1978. P. 95–102.

Вернуться

30

Наиболее характерным примером таких реформ были военные реформы в Пруссии, проведенные в 1807–1813 годах под руководством Шарнхорста и Гнейзенау. См.: Rothenberg G. The Art of Warfare. P. 190–194. О военных последствиях Французской революции см.: Knox M. Mass Politics and Nationalism as Military Revolution: The French Revolution and After // The Dynamics of Military Revolution, 1300–2050 / Ed. by M. Knox, W. Murray. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 57–73.

Вернуться

31

Rothenberg G. The Art of Warfare. P. 121–122, 156–158; Forrest A. Insurgents and Counter-insurgents Between Military and Civil Society from the 1790s to 1815 // Civilians and War in Europe, 1618–1815 / Ed. by E. Charters, E. Rosenhaft, H. Smith. Liverpool: Liverpool University Press, 2012. P. 182–200; Best G. War and Society in Revolutionary Europe, 1770–1870. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1998. P. 168–183.

Вернуться

32

См.: Hacking J. Biopower and the Avalanche of Printed Numbers // Humanities in Society. 1982. Vol. 5. № 3–4. P. 281, и дискуссию о военной статистике в главе 5.

Вернуться

33

Франция конца XIX – начала XX века представляла собой наиболее успешный пример такой ассимиляции. См.: Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1976.

Вернуться

34

См.: Holquist P. To Count, to Extract and to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / Ed. by T. Martin, R. Suny. New York: Oxford University Press, 2001. P. 111–145.

Вернуться

35

О британских колониальных войнах см.: Roy K. The Army in British India: From Colonial Warfare to Total War, 1857–1947. London: Bloomsbury, 2013, особенно P. 34–76; о французских колониальных войнах см.: Porch D. Bugeaud, Gallieni, Lyautey: The Development of French Colonial Warfare // The Makers of the Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age / Ed. P. Paret. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986. P. 376–407; Finch M. A Progressive Occupation: The Gallieni-Lyautey Method of Pacification in Tonkin and Madagascar, 1885–1900. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Вернуться

36

Spies S. B. Methods of Barbarism? Roberts and Kitchener and Civilians in the Boer Republics, January 1900 – May 1902. Cape Town: Human & Rousseau, 1977; Tone J. War and Genocide in Cuba, 1895–1898. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006; Forth A. Barbed-Wire Imperialism: Britain’s Empire of Camps, 1876–1903. Berkeley Series in British Studies 12. Oakland: University of California Press, 2017. Форт демонстрирует, что концентрационные лагеря, использовавшиеся в ходе Англо-бурской войны, были частью более масштабного феномена «империализма колючей проволоки» («Barbed Wire Imperialism»), включавшего также и лагеря, создававшиеся в Британской Индии в поздневикторианскую эпоху во время голода и чумных эпидемий.

Вернуться

37

О колониальных корнях европейских геноцидов см.: Hull I. Military Culture and the Production of «Final Solutions» in the Colonies: The Example of Wilhelminian Germany // The Specter of Genocide: Mass Murder in Historical Perspective / Ed. by R. Gellately, B. Kiernan. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 141–162; Madley B. From Africa to Auschwitz: How German Southwest Africa Incubated Ideas and Methods Adopted and Developed by the Nazis in Eastern Europe // European History Quarterly. 2005. Vol. 35. № 3. P. 429–464. Критику «колониального» происхождения Холокоста можно найти в: Kühne Th. Colonialism and the Holocaust: Continuities, Causations, and Complexities // Journal of Genocide Research. 2013. Vol. 15. № 3. P. 339–362. См. также: Weitz E. Germany and the Ottoman Borderlands: The Entwining of Imperial Aspirations, Revolution, and Ethnic Violence // Shatterzone of Empires: Coexistence and Violence in the German, Habsburg, Russian, and Ottoman Borderlands / Ed. by O. Bartov, E. Weitz. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 152–171.

Вернуться

38

Обзор развития современных норм ведения войны содержится в: Nabulsi K. Traditions of War: Occupation, Resistance, and the Law. Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 4–18.

Вернуться

39

Об оккупационной политике в Восточной Европе, на Балканах и на Ближнем Востоке см.: Graf D. Military Rule Behind the Russian Front, 1914–1917 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1974. Bd. 22. № 3. S. 390–411; Liulevicius V. War Land on the Eastern Front: Culture, National Identity and German Occupation in World War I. Cambridge: Cambridge University Press, 2000; Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: AIRO-XX, 2000; von Hagen M. War in a European Borderland: Occupations and Occupation Plans in Galicia and Ukraine, 1914–1918 // Donald W. Treadgold Studies on Russia, East Europe, and Central Asia. Seattle: Herbert J. Ellison Center for Russian, East European, and Central Asian Studies, University of Washington, 2007; Gumz J. The Resurrection and Collapse of Empire in Habsburg Serbia, 1914–1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2009; Holquist P. Forms of Violence During the Russian Occupation of Ottoman Territory and in Northern Persia (Urmia and Astrabad), October 1914 – December 1917 // Shatterzone of Empires: Coexistence and Violence in the German, Habsburg, Russian, and Ottoman Borderlands / Ed. by O. Bartov, E. Weitz. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 334–363.

Вернуться

40

См. первую главу данного исследования.

Вернуться

41

О реакции европейских офицеров-аристократов в посленаполеоновский период см.: Best G. War and Society. P. 204–215; McNeill W. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A. D. 1000. Chicago: University of Chicago Press, 1982. P. 219–222.

Вернуться

42

О военных поселениях и системе увольнения солдат в бессрочные отпуска как неудачных попытках военных реформ в царствования Александра I и Николая I см.: Keep J. Soldiers of the Tsar: Army and Society in Russia, 1462–1874. Oxford: Clarendon Press, 1985. P. 275–327, 334.

Вернуться

43

О роли победы над Наполеоном в торможении военных реформ в России см.: Fuller W. Strategy and Power in Russia, 1600–1914. New York: Free Press, 1992. P. 217–218.

Вернуться

44

Taki V. The Horrors of War: Representations of Violence in European, Oriental and «Patriotic» Wars // Kritika. 2014. Vol. 15. № 2. P. 284–287.

Вернуться

45

Об ассимиляции русскими военными понятия «солдат-гражданин» в связи с военной реформой 1874 года и о дилеммах, порожденных таким подходом в многонациональной и самодержавной империи, см.: Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002, особенно P. 9–14, 63–74, и Sanborn J. Military Reform, Moral Reform, and the End of the Old Regime // The Military and Society in Russia, 1450–1917 / Ed. by E. Lohr, M. Poe. Leiden: Brill, 2002. P. 507–524.

Вернуться

46

Существует обширная литература на тему раннемодерной войны. Лучшим введением в нее является: The Military Revolution Debate: Readings on the Military Transformation of Early Modern Europe / Ed. C. Rogers. Boulder, CO: Westview Press, 1995. Историографическая дискуссия о «военной революции» позволяет заключить, что изменения в образе ведения войны были вполне реальными, однако растянутыми на столь продолжительное время, что справедливей будет говорить об эволюции, а не о революции. См.: Childs J. Warfare in the Seventeenth Century. London: Cassell, 2001. P. 16–17.

Вернуться

47

О взаимосвязи между изменениями в образе ведения войны и появлением абсолютистских монархий см.: Downing B. The Military Revolution and Political Change: Origins of Democracy and Autocracy in Early Modern Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992. Из недавних исследований камерализма стоит упомянуть: Cameralism and the Enlightenment: Happiness, Governance, and Reform in Transnational Perspective / Ed. by E. Nokkala, N. Miller. New York: Routledge, 2019, и Cameralism in Practice: State Administration and Economy in Early Modern Europe / Ed. by M. Seppel, K. Tribe. Woodbridge, UK: Boydell Press, 2017.

Вернуться

48

О развитии военной администрации и ее возрастающей роли в отношениях между армией и гражданским населением см.: Corvisier A. Armies and Societies in Europe, 1494–1789 / Translated by Abigail T. Siddall. Bloomington: Indiana University Press, 1978. P. 73–83; Lynn J. The Giant of the Grand Siècle: The French Army, 1610–1715. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 67–220.

Вернуться

49

Об ограниченной интенсивности войны в Западной Европе в этот период и слабых местах самого представления об «ограниченной войне» см.: Childs J. Armies and Warfare in Europe, 1648–1789. Manchester: Manchester University Press, 1982. P. 1–27. Историки также спорят о том, была ли сдержанность в ведении войны продуктом Просвещения, или же она была данью аристократической культуре Старого режима. Первую точку зрения можно найти в: Pichichero Ch. The Military Enlightenment: War and Culture in the French Empire from Louis XIV to Napoleon. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2017; вторую в: Starkey A. War in the Age of Enlightenment, 1700–1789. Westport, CT: Praeger, 2003. P. 20–21.

Вернуться

50

Нормативные аспекты войны XVIII столетия рассматриваются в: Bell D. The First Total War: Napoleon’s Europe and the Birth of Warfare as We Know It. Boston, MA: Houghton Mifflin, 2007. P. 44–51. О роли гуманности и о соблюдении приличий в культуре войны эпохи Просвещения см.: Pichichero C. The Military Enlightenment. P. 7–18.

Вернуться

51

Об этом см.: McNeill W. The Pursuit of Power. P. 117–143; Rothenberg G. The Art of Warfare. P. 11–14; Bell D. The First Total War. P. 44–51.

Вернуться

52

О военной муштре и дисциплине см.: Chandler D. The Art of Warfare in the Age of Marlborough. New York: Sarpedon, 1995. P. 102–108; Lynn J. The Giant of the Grand Siècle. P. 397–415. О психологическом воздействии муштры см.: McNeill W. Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

Вернуться

53

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change Through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, CT: Yale University Press, 1983.

Вернуться

54

Pichichero C. The Military Enlightenment; Starkey A. War in the Age of Enlightenment. P. 18.

Вернуться

55

О раннемодерной военной революции в допетровской России см.: Paul M. The Military Revolution in Russia, 1550–1682 // Journal of Military History. Vol. 68. № 1. P. 9–45. О реформаторских усилиях Петра Великого во время Северной войны см.: Fuller W. Strategy and Power. P. 35–84. О становлении регулярной армии в последние годы правления Петра I и в 1730‑е годы под руководством Миниха см.: Duffy C. Russia’s Military Way to the West: The Origins and Nature of Russia’s Military Power, 1700–1800. London: Routledge & Kegan Paul, 1981. P. 29–47. См. весьма удачное резюме военных преобразований Петра I в: Stevens C. Russia’s Wars of Emergence, 1460–1730. London: Routledge, 2007. P. 217–295.

Вернуться

56

См. также: Keep J. Soldiers of the Tsar. P. 95–142; Pintner W. Russia as a Great Power, 1709–1856: Reflections on the Problem of Relative Backwardness, with Special Reference to the Russian Army and Russian Society. Washington, DC: Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1978.

Вернуться

57

Duffy C. Russia’s Military Way. P. 136–156; Menning B. Russia and the West: The Problem of Eighteenth-Century Military Models // Russia and the West in the Eighteenth Century / Ed. A. Cross. Newtonville, MA: Oriental Research Partners, 1983. P. 282–293; Miakinkov E. War and Enlightenment in Russia: Military Culture in the Age of Catherine II. Toronto: University of Toronto Press, 2020.

Вернуться

58

Hartley J. Russia, 1762–1825: Military Power, the State, and the People. Westport, CT: Praeger, 2008. P. 108–125.

Вернуться

59

Davies B. Warfare, State and Society on the Black Sea Steppe; Barrett T. At the Edge of Empire: Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, CO: Westview Press, 2000.

Вернуться

60

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004, особенно P. 55–96.

Вернуться

61

Эволюция российской политики в отношении степи описана в: Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

Вернуться

62

Небольшие отряды русских войск переходили Дунай уже в 1771 году, когда они захватили Исакчу, а также в марте 1773 года. О Русско-турецкой войне 1768–1774 годов см.: Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами; Davies B. The Russo-Turkish War, 1768–1774; Aksan V. The Ottomans. P. 60–66.

Вернуться

63

Текст обращения опубликован в: П. А. Румянцев. Документы. Т. 2. C. 614.

Вернуться

64

Петров А. Н. Война России с Турцией. Т. 4. С. 23.

Вернуться

65

Румянцев – Екатерине II. 30 июня 1773 г. // П. А. Румянцев. Документы. Т. 2. C. 654.

Вернуться

66

Румянцев – Екатерине II. 28 ноября 1773 г. // Там же. C. 685.

Вернуться

67

Об использовании молдавских волонтеров в XVIII веке см.: Шульман Е. Б. Русско-молдавское боевое содружество, 1735–1739. Кишинев: Штиинца, 1962; Семенова И. В. Россия и национально-освободительная борьба молдавского народа против османского ига в XVIII в. Кишинев: Штиинца, 1976.

Вернуться

68

Tsvetkova B. The Bulgarian Haiduk Movement in the 15th – 18th Centuries // East Central European Society and War in Prerevolutionary Eighteenth Century / Ed. by G. Rothenberg, B. Kiraly, P. Sugar. Boulder, CO: East European Quarterly, 1982. P. 301–337; Barkey K. Bandits and Bureaucrats: The Ottoman Route to State Centralization. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996; Anscombe F. Albanians and «Mountain Bandits» // The Ottoman Balkans, 1750–1830 / Ed. А. Anscombe. Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 2006. P. 87–113; Esmer T. Economies of Violence, Banditry, and Governance in the Ottoman Empire around 1800 // Past & Present. 2014. № 224. P. 163–199.

Вернуться

69

Esmer T. Economies of Violence, Banditry, and Governance… P. 174–175. О Русско-турецкой войне 1787–1792 годов см.: Петров А. Н. Вторая турецкая война; Aksan V. The Ottomans. P. 77–82.

Вернуться

70

Esmer T. Economies of Violence. P. 177–179.

Вернуться

71

Михельсон – Александру I. Август 1806 г. Цит. по: Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения в 1806–1812 гг. // Из истории русско-болгарских отношений / Ред. Л. Б. Валев. М.: Академия наук СССР, 1958. С. 218. О Русско-турецкой войне 1806–1812 годов см.: Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812; Aksan V. The Ottomans. P. 121–123.

Вернуться

72

Александр I – Михельсону. 15 ноября 1806 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 2882. Л. 24.

Вернуться

73

Яркая картина роли арнаутов в захвате Бухареста содержится в: Ланжерон А. Ф. Записки графа Ланжерона. Война с Турцией, 1806–1812 гг. // Русская старина. 1907. № 6. С. 588.

Вернуться

74

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 225.

Вернуться

75

Там же. C. 226.

Вернуться

76

Мнение генерала от инфантерии Багратиона. Март 1810 г. // Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812. Т. 2. С. 571. План кампании также опубликован в: Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / Ред. С. Н. Голубов и Ф. Е. Кузнецов. М.: Госполитиздат, 1945. С. 111–116.

Вернуться

77

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 239.

Вернуться

78

Там же. С. 229. Полтора года спустя капитан А. Г. Краснокутский, направленный в Константинополь для тайных переговоров с османским правительством, подтвердил, что «болгарские и арнаутские местечки», через которые он проезжал в Румелии, «ожидали с нетерпением русских» и в случае появления даже небольшого количества русских войск «они все вооружились [бы] против турок». Краснокутский – Прозоровскому. 5 ноября 1808 г. Цит. по: Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812. Т. 2. С. 112.

Вернуться

79

Цит. по: Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 241.

Вернуться

80

Багратион – Исаеву. 18 февраля 1810 г. // Генерал Багратион. С. 104.

Вернуться

81

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 250. В ноябре 1810 года Софроний издал еще одну прокламацию, в которой он также не призывал болгар к антиосманскому восстанию, хотя и убеждал их быть преданными России.

Вернуться

82

Цит. по: Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 251.

Вернуться

83

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 14209. Оп. 5 (165). Л. 14. Переписка с 18 июня по 12 июля. «Вырубка леса по дороге между Силистрией и Шумлой и очищение ее от кирджалей. Наряд для вырубки леса и покоса травы на правом берегу Дуная рабочих из обывателей Болгар, продовольствие их. Наряд воинских команд для прикрытия рабочих от нападения турок. Наблюдение за поселенными турецкими обывателями и взятие у них детей в качестве заложников».

Вернуться

84

Термин «райя» использовался для обозначения податного населения Османской империи, которое противопоставлялось избавленному от налогов военному населению («аскери» или «кюл»). Однако в Валахии и Молдавии этот термин (raia, мн. ч. raiale) приобрел территориальное значение и стал применяться в отношении местностей вокруг османских крепостей, расположенных на Дунае и Днестре, которые были изъяты из-под юрисдикции господарей и находились под непосредственным контролем начальников крепостей.

Вернуться

85

Румянцев – Г. Г. Орлову. Февраль 1770 г. // ЧИОИДР. 1865. № 2. С. 22–23. Румянцев, по-видимому, имел в виду отравления колодцев буджакскими татарами во время Прутского похода Петра Великого и крымскими татарами во время крымского похода Миниха в 1736 году.

Вернуться

86

Румянцев – Екатерине II. 18 марта 1770 г. // Там же. С. 34.

Вернуться

87

Об османской практике переселения как военной стратегии см.: Kasaba R. A Moveable Empire: Ottoman Nomads, Migrants, and Refugees. Seattle: University of Washington Press, 2009. P. 18–19, 47.

Вернуться

88

Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 4. С. 21–25.

Вернуться

89

Там же. С. 29, 34.

Вернуться

90

Там же. С. 133.

Вернуться

91

См.: Румянцев – Екатерине II. 14 декабря 1773 г. // П. А. Румянцев. Документы. Т. 2. С. 696. То же самое повторилось и во время кампании следующего года. Русские войска отбили у османов около 5000 жителей между Рущуком и Разградом и еще 4000 в самом Разграде. Они были поселены на территории между Рущуком и Туртукаем, которая была под контролем русских войск. Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 5. С. 50, 52.

Вернуться

92

Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 4. С. 95.

Вернуться

93

Там же. С. 109.

Вернуться

94

Там же. Т. 5. С. 57.

Вернуться

95

Так, передовой отряд генерал-лейтенанта М. И. Кутузова сжег селение Монастырище, в то время как генерал-лейтенант С. Ф. Голицын, чьи войска захватили Мэчин, приказал и христианским жителям города переселиться на левый берег Дуная. См.: Петров А. Н. Вторая турецкая война в царствование Екатерины Второй. Т. 2. С. 200, 202.

Вернуться

96

Кутузов – военному министру М. Б. Барклаю-де-Толли. 14 декабря 1811 г. // М. И. Кутузов. Сборник документов и материалов. Т. 3 / Ред. Л. Г. Бескровный. М.: Воениздат, 1952. С. 751.

Вернуться

97

Кутузов – Александру I. 13 февраля 1812 г. // Там же. С. 801.

Вернуться

98

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 258.

Вернуться

99

См.: Кутузов – министру иностранных дел канцлеру Н. П. Румянцеву. 27 мая 1811 г. // М. И. Кутузов. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 401, и «Манифест Кутузова задунайским поселенцам». 26 апреля 1811 г. // История Молдавии. Документы и материалы / Ред. К. П. Крыжановская и Е. М. Руссев. Кишинев: Академия наук МССР, 1957. С. 1.

Вернуться

100

Краткая записка А. Я. Коронелли М. И. Кутузову. 15 ноября 1811 г. // История Молдавии. Документы и материалы. С. 28.

Вернуться

101

О реакции русских военных на эти изменения см.: Taki V. The Horrors of War. P. 280–282.

Вернуться

102

Мастерское развенчание этих мифов было проделано Домиником Ливеном: Lieven D. Russia Against Napoleon: The True Story of the Campaigns of War and Peace. New York: Viking, 2010.

Вернуться

103

Taki V. The Horrors of War. P. 265–273.

Вернуться

104

Михайловский-Данилевский А. И. Записки А. И. Михайловского-Данилевского. 1812 год // Исторический вестник. 1890. № 10. С. 154. По свидетельству Михайловского, казаки «старались действовать отдельно от армии, как будто в намерении устранить себя от регулярных войск и как будто бы они служили другому государю и другому отечеству».

Вернуться

105

Муравьев А. Н. Что видел, чувствовал и слышал // России двинулись сыны: Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев / Ред. С. С. Волк и С. Б. Михайлов. М.: Современник, 1988. С. 293–94.

Вернуться

106

О русской военной интеллигенции см.: Keep J. Soldiers of the Tsar. P. 231–249.

Вернуться

107

См.: Bell D. The First Total War. P. 21–51.

Вернуться

108

Pichichero C. The Military Enlightenment.

Вернуться

109

Эта тема рассматривается среди прочего в: Taki V. The Horrors of War. P. 263–292.

Вернуться

110

В этом отношении и начало XIX века мало чем отличалось от предыдущего столетия, в котором «засилье» «немцев» в военной и гражданской администрации порой порождало протонациональные чувства среди русского дворянства. См.: Rogger H. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960.

Вернуться

111

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997. P. 123–142 (см. на рус.: Мартин А. Романтики, реформаторы, реакционеры: русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I. М.: Библиороссика, 2021).

Вернуться

112

Эта тенденция иллюстрируется заменой адмирала Шишкова будущим митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым) в качестве главного автора царских манифестов. Эта замена последовала вскоре после изгнания французов. См.: Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX в. M.: Новое литературное обозрение, 2001. C. 239–267. См. также: Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 143–168; Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. New abridged ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006. P. 108–115.

Вернуться

113

Миллер А. И. «Приобретение необходимое, но не вполне удобное»: трансфер понятия «нация» в Россию (начало XVIII – середина XIX в.) // Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи / Ред. М. Ауст, Р. Вульпиус и А. И. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 52–54.

Вернуться

114

Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley: University of California Press, 1967. P. 70–75; Whittaker C. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984; Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… С. 337–374; Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. 2‑е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 193–216.

Вернуться

115

Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality. P. 124.

Вернуться

116

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… C. 345–359.

Вернуться

117

Miller A. «Natsija, Narod, Narodnost’» in Russia in the 19th Century: Some Introductory Remarks to the History of Concepts // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2008. Bd. 56. № 3. S. 383.

Вернуться

118

В частности, «народ» и «земля» стали центральными темами для Константина Аксакова. См.: Walicki A. The Slavophile Controversy: History of a Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought / Translated by Hilda Andrews-Rusiecka. Oxford: Clarendon Press, 1975. P. 242–256, 266–279. В то время как у полуофициальных идеологов «народности», таких как М. И. Погодин и П. С. Шевырев, государство оставалось главным организующим элементом русского народа, Аксаков рассматривал его как нечто совершенно внешнее и «паразитарное» по отношению к народу и земле.

Вернуться

119

Ely C. Russian Populism: A History. London: Bloomsbury Academic, 2021. P. 27–70.

Вернуться

120

См. одно из последних описаний предприятия Ипсиланти на английском в: Stites R. The Four Horsemen: Riding to Liberty in Post-Napoleonic Europe. New York: Oxford University Press, 2014. P. 186–239. О формировании и деятельности «Этерии» в России см.: Арщ Г. Л. Этеристское движение в России. М.: Наука, 1970; Йовва И. Ф. Бессарабия и греческое национально-освободительное движение. Кишинев: Штиинца, 1974. С. 24–73. О событиях 1821 года с румынской точки зрения см.: Berindei D. L’Année révolutionnaire 1821 dans les Pays roumains. Bucharest: L’Académie de la République Socialiste de Roumaine, 1973.

Вернуться

121

См. последнее и наиболее подробное описание Греческой войны за независимость: The Greek Revolution: A Critical Dictionary / Ed. by P. Kitromilides, Paschalis, C. Tsoukalas. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2021.

Вернуться

122

О реакции России на Греческую войну за независимость см.: Frary L. Russia and the Making of Modern Greek Identity, 1821–1844. New York: Oxford University Press, 2015. P. 27–40; Prousis T. Russian Society and the Greek Revolution. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1994. P. 26–54; Достян И. С. Русская общественная мысль и балканские народы. От Радищева до декабристов. М.: Наука, 1980. С. 160–185, 222–289.

Вернуться

123

Речь идет, в частности, о будущем декабристе И. Г. Бурцеве и его рукописи «Возмущение князя Ипсилантия в Молдавии и Валахии». См.: Достян И. С. Русская общественная мысль. С. 269–282. Столь же критическую оценку Ипсиланти можно найти и в рукописях И. П. Липранди: «Восстание пандур под предводительством Тодора Владимирески в 1821 году и начало действия гетеристов в придунайских княжествах» и «Капитан Иоргаке Олимпиот. Действия гетеристов в княжествах в 1821‑м г.» // Documente privind istoria Romîniei. Răscoala din 1821. Vol. 5 / Ed. A. Oțetea. Bucharest: Editura Academiei Republicii Populare Romîne, 1962. P. 163–263, 363–408. В 1821 году и Бурцев, и Липранди служили во 2‑й армии, расквартированной в Подолии и Бессарабии.

Вернуться

124

О Давыдове см.: Mikaberidze A. Russian Officer Corps of the Revolutionary and Napoleonic Wars, 1795–1815. New York: Savas Beatie, 2005. P. 66–68.

Вернуться

125

Давыдов Д. В. Опыт теории партизанского действия // Сочинения Давыдова / Ред. А. Смирдин. СПб.: Крашенинников, 1848. С. 487–488.

Вернуться

126

Там же. C. 511.

Вернуться

127

Там же. C. 519.

Вернуться

128

Там же. C. 520.

Вернуться

129

О военном ориентализме см.: Porter P. Military Orientalism: Eastern War Through Western Eyes. London: Hurst, 2009.

Вернуться

130

Said E. Orientalism: Western Concepts of the Orient. London: Penguin, 2006. Первое издание: 1978. P. 2–3.

Вернуться

131

Любопытно, что тезис об особом отношении России к Азии, сформулированный в начале XIX века, спустя почти два столетия отозвался эхом в историографической дискуссии об особенностях русского ориентализма. См.: Orientalism and Empire in Russia / Ed. by M. David-Fox, P. Holquist, A. Martin // Kritika Historical Studies 3. Bloomington, IN: Slavica, 2006.

Вернуться

132

Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven, CT: Yale University Press, 2010. P. 156–158.

Вернуться

133

Давыдов Д. В. Опыт теории партизанского действия. C. 522–524.

Вернуться

134

Там же. C. 527.

Вернуться

135

Там же. C. 527–528.

Вернуться

136

Там же. C. 510.

Вернуться

137

Давыдов Д. В. Опыт теории партизанского действия. C. 489–490.

Вернуться

138

Андрей Никифорович Пушкин приходился дальним родственником Александру Сергеевичу. К моменту этой публикации ему было 35 лет, и несмотря на то, что он был всего лишь капитаном, он уже зарекомендовал себя в качестве плодовитого военного писателя. См. его наиболее значительные публикации: Пушкин А. Н. Взгляд на военное искусство древних до изобретения огнестрельного оружия // Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. № 24. C. 57–85, 169–201; Пушкин А. Н. Краткие извлечения об образовании войск в Европе и об успехах огнестрельного искусства. СПб.: Типография императорского воспитательного дома, 1824; Пушкин А. Н. О влиянии военных наук на образ войны в Европе // Соревнователь просвещения и благотворения. 1825. № 30. С. 225–298. Его наиболее значимая работа была опубликована год спустя: Пушкин А. Н. Записки о военном укреплении для употребления полевых офицеров. Ч. 1–2. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1827.

Вернуться

139

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Сын отечества. 1826. № 9. С. 76. За полвека до этого Франсуа де Тотт писал, что «турецкое правительство можно всегда рассматривать как стоящую лагерем армию, генерал которой из своей ставки дает приказы о сборе провизии и фуража с окружающей местности». Tott F. de. Memoirs of Baron de Tott. Vol. 2. London: G. G. J. and J. Robinson, 1786. P. 20.

Вернуться

140

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Сын отечества. 1826. № 9. С. 75–76.

Вернуться

141

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Там же. № 11. C. 266–267.

Вернуться

142

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Сын отечества. 1826. № 11. C. 268.

Вернуться

143

Там же. C. 267–268.

Вернуться

144

Там же. C. 266.

Вернуться

145

О русском военном планировании в 1819–1828 годах см.: Bitis А. Russia and the Eastern Question. P. 149–160, 176–188.

Вернуться

146

Военно-топографическое описание дороги из Журжи и Рущука через Шумлу в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1821; Военно-топографическое описание дороги из города Галаца через Правади в Люле-Бургаз, лежащий по дороге из Адрианополя в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1822; Военно-топографическое описание береговой дороги Черного моря от крепости Тульчи через Бабадаг, Мандалию, Варну, Бургас, Мидию в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1822.

Вернуться

147

Военно-топографическое описание дороги из города Галаца через Правади. С. 33.

Вернуться

148

Там же. С. 17, сноска. Неизвестный редактор или редакторы исправили данные Лена о дороге от Мэчина к Базарджику и Праводам с помощью топографического описания части Болгарии, сделанного во время Русско-турецкой войны 1806–1812 годов.

Вернуться

149

Киселев П. Д. Необходимость и возможность в мирное время собирать топографические сведения о турецких владениях // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 4. Л. 4–5 об.

Вернуться

150

Канкрин – Киселеву. 19 августа 1821 г. Цит. по: Божерянов И. Н. Граф Егор Францевич Канкрин. СПб.: Общественная польза, 1897. С. 40. Письмо Канкрина Киселеву также опубликовано в: Военный сборник. 1874. № 11.

Вернуться

151

Канкрин Е. Ф. Военные соображения о походе против Турок в связи с продовольствием, основанные на секретных сведениях депо карт и на некоторых частных материалах. 4 июля 1821 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4395. Л. 134–155.

Вернуться

152

Там же. Л. 139 об. – 140.

Вернуться

153

Там же. Л. 140 об.

Вернуться

154

Там же. Л. 136–136 об.

Вернуться

155

Бутурлин Д. П. Mémoire sur le plan d’opération à suivre dans le cas d’une guerre avec la Turquie. 21 февраля 1822 года // Там же. Д. 4395. Л. 112–118. Бутурлин был, пожалуй, первым из целого ряда русских военных авторов, которые указывали на неизменную недостаточность сил, с которыми Россия обычно начинала войны с Турцией. Бутурлин полагал необходимым сконцентрировать на Дунае 200 000 солдат, с тем чтобы отдельные корпуса заняли Добруджу, блокировали Силистрию, Рущук и Никополь, а также установили связь с сербами посредством занятия Софии. Основные же силы должны были атаковать Шумлу и после ее захвата наступать в направлении Адрианополя и Константинополя.

Вернуться

156

Там же. Л. 116.

Вернуться

157

Г. А. Строганов – Николаю I. 18 января 1826 г. // Внешняя политика России в XIX – начале XX века. Т. 14 / Ред. А. Л. Нарочницкий. М.: Политиздат, 1985. C. 350; Татищев С. С. Внешняя политика Николая Первого. СПб.: Скороходов, 1887. С. 137.

Вернуться

158

Сухтелен П. С. Общие предположения относительно распоряжений для движения и действия 2‑й армии за границу. 23 сентября 1826 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4395. Л. 35 об.

Вернуться

159

Langeron [Louis Alexandre Andrault]. Projet d’une guerre offensive des Russes contre les Turcs présenté à l’Empereur Nicholas 1er en 1826 // Documente privitoare la istoria românilor. Supliment 1. Vol. 3 / Ed. A. Odobescu. Bucharest: Socecu, 1889. P. 65.

Вернуться

160

Ibid. P. 69.

Вернуться

161

Ibid.

Вернуться

162

Langeron. Projet d’une guerre offensive. P. 68.

Вернуться

163

Сухтелен П. С. Общие предположения. Л. 36 об.

Вернуться

164

Липранди И. П. Краткое обозрение Молдавии, Валахии и других прилежащих земель в военном отношении с присовокуплением сведений о военных приготовлениях турок до 20 марта 1828 г. 3 апреля 1828 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 352. Л. 8–9.

Вернуться

165

Там же. Л. 7 об. – 8.

Вернуться

166

О Берге, впоследствии генерал-губернаторе Финляндии, наместнике в Царстве Польском и фельдмаршале, см.: Сергеев С. В., Долгов Е. И. Военные топографы русской армии. М.: СиДиПресс, 2001. С. 469–470.

Вернуться

167

Дибич И. И. Проект инструкции полковнику кавалеру Бергу. 15 июля 1826 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 4. Л. 1 об. – 2.

Вернуться

168

Берг – Нессельроде. 10 февраля 1827 г. // Там же. Д. 5. Л. 17–19. См. также: Дюгамель А. О. Автобиография. М.: Университетская типография, 1885. С. 13–17. Дюгамель, Тучков и Веригин опубликовали свои описания: Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дорог: от Шумлы до Праводы, через Айдос в Бургас и от Бургаса до Факи. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дороги, ведущей из Рущука через Осман-Базар, Старареку и Сливно в Люлебургас. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дороги, ведущей от Систова через Тырново, Казан, Карнобат, Факи, дер. Гектепе, Визу и Сарай в Буюк-Дере. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Тучков П. А. Военно-топографическое описание дорог: от Эски-Стамбула через Османпазар, Казан, Сливно, Ямболь до Адрианополя, и от онаго в Киркилисси, в Факи и в Люлебургас. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Веригин А. И. Военно-топографическое описание дорог: от гор. Туртукая, через г. Карнобат, Факи, Киркилисси, Люлебургас, Чорлу и Силиврию до мес. Кучук-Чекмедже. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Веригин А. И. Военно-топографическое описание дороги: от гор. Тырнова через м. Габрова, г. Казанлык и Эски-Саару в Адрианополь. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

Вернуться

169

О военных реформах Махмуда II, а также о преобразованиях Селима II, его сводного брата и предшественника, см.: Anscombe F. State, Faith, and Nation in Ottoman and Post-Ottoman Lands. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 46–57 и 61–83; Aksan V. The Ottomans. P. 85–90, 151–161. См. также: Yeșil F. Drill and Discipline as a Civilizing Process: The Genesis of a Modern Soldier in the Ottoman Empire, 1789–1826 // Ottoman War and Peace: Studies in Honor of Virginia H. Aksan / Ed. by F. Castiglione, E. Menchinger, V. Şimşek. Leiden: Brill, 2020. P. 101–18. О спорадических попытках реформ в XVIII столетии см.: Levy A. Military Reform and the Problem of Centralization in the Ottoman Empire in the Eighteenth Century // Middle Eastern Studies. 1982. Vol. 18. № 13. P. 227–249.

Вернуться

170

Берг – Нессельроде. 11 января 1827 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 5. Л. 14 об.

Вернуться

171

Берг – Нессельроде. 11 февраля 1827 г. // Там же. Л. 44.

Вернуться

172

Там же. Л. 48.

Вернуться

173

Там же. Л. 48 об.

Вернуться

174

Там же.

Вернуться

175

Берг – Нессельроде. 25 февраля 1827 г. // Там же. Л. 77 об.

Вернуться

176

Там же. Л. 78 об.

Вернуться

177

Берг – Нессельроде. 25 февраля 1827 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 5. Л. 74 об. – 75.

Вернуться

178

Там же. Л. 76.

Вернуться

179

Русский перевод султанского манифеста опубликован в: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Приложение. С. 7–11.

Вернуться

180

О Русско-турецкой войне 1828–1829 годов см.: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года; Curtiss J. The Russian Army under Nicholas I. Durham, NC: Duke University Press, 1965. P. 53–73; Bitis A. Russia and the Eastern Question. P. 274–324.

Вернуться

181

Декларация о причинах войны с Портой и обстоятельствах, ей предшествовавших. 14 апреля 1828 г. // ПСЗРИ. Серия 2. № 1948. Т. 3. С. 389.

Вернуться

182

См.: Манифест об открытии войны с Османской империей. 14 апреля 1828 г. // ПСЗРИ. Серия 2. № 1948. Т. 3. С. 383–384.

Вернуться

183

Фадеев А. В. Россия и Восточный кризис 20‑х годов XIX века. М.: Академия наук СССР, 1958. С. 176–177.

Вернуться

184

Levy A. Formalization of the Cossack Service under Ottoman Rule // East Central European Society and War / Ed. by G. Rothenberg, B. Kiraly, P. Sugar. P. 491–505.

Вернуться

185

Под конец войны 1806–1812 годов М. И. Кутузов попытался, хотя и без особенного успеха, привлечь некрасовцев на российскую сторону, обещая помилование и предоставив тем, кто согласился переселиться в Россию, строительные материалы для постройки жилищ. См.: Кутузов – коменданту Измаила С. А. Тучкову. 1 мая 1811 г., и Кутузов – В. И. Красно-Милашевичу (председательствовавшему в диванах Молдавии и Валахии). 16 мая 1811 г. // М. И. Кутузов. Сборник документов и материалов. Т. 3 / Ред. Л. Г. Бескровный. М.: Воениздат, 1952. С. 360, 377.

Вернуться

186

Большая часть некрасовцев покинули нижний Дунай и поселились сначала в устье Марицы, на берегах Эносского залива Адриатического моря, а затем в Малой Азии. Об отношениях российских властей с некрасовцами и запорожцами в 1828 году см.: Bitis A. The 1828–1829 Russo-Turkish War and the Resettlement of Balkan Peoples into Novorossiia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2005. Bd. 53. № 4. S. 506–525.

Вернуться

187

Дюгамель А. О. Автобиография. С. 17, или Дюгамель А. О. Автобиография А. О. Дюгамеля // Русская старина. 1885. № 2. С. 193. О пустующих мусульманских селениях и об укрытии жителей за стенами крепостей см.: Отрывок из походных записок 1828 года // Журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений. 1847. Ч. 66. № 261. С. 7; Двадцать пять лет в лейб-гвардии егерском полку (из записок старого егеря) // Военный сборник. 1877. № 2. С. 369.

Вернуться

188

Общая инструкция по движению армии и особо об изготовлении к движению 3‑го пехотного и сводного корпусов. 1828 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Т. 4421. Л. 86.

Вернуться

189

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда в 1828–29 годах // Военный сборник. 1875. № 2. С. 162.

Вернуться

190

Бенкендорф А. Х. Император Николай Первый в 1828–29 гг. // Русская старина. 1896. № 6. С. 482; Купреянов П. А. Действия Праводского отряда. С. 160.

Вернуться

191

Дюгамель А. О. Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 194.

Вернуться

192

Бенкендорф А. Х. Император Николай Первый. С. 496–497.

Вернуться

193

Липранди И. П. О партизанской войне вообще и в особенности о партизанах 1828 и 1829 гг. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 221. Л. 23 об. – 24.

Вернуться

194

Витгенштейн – Роту. 23 июня 1828 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Т. 4421. Л. 91.

Вернуться

195

Там же. Л. 91 об.

Вернуться

196

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда // Военный сборник. 1875. № 2. С. 187.

Вернуться

197

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда // Там же. С. 183–184; № 3. С. 21.

Вернуться

198

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда // Там же. № 3. С. 23.

Вернуться

199

Там же. С. 6.

Вернуться

200

Липранди И. П. Записка о необходимости составить партизанский корпус на правом берегу Дуная, с пояснениями автора. 10 января 1829 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 9.

Вернуться

201

Как и в случае с планами кампании 1828 года, записки, составленные после ее завершения, были детально проанализированы как в англоязычных, так и в русскоязычных исследованиях и рассматриваются здесь только с точки зрения роли населения в ходе боевых действий. См.: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Т. 2. С. 14–45; Bitis A. Russia and the Eastern Question. P. 305–312.

Вернуться

202

Киселев П. Д. Краткое соображение о действиях в предстоящей кампании. 11 января 1829 г. // Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Т. 2. С. 33.

Вернуться

203

Там же. С. 32.

Вернуться

204

Там же. С. 14–15.

Вернуться

205

Васильчиков И. В. Aperçu sur la campagne de 1828 // Там же. С. 18–19.

Вернуться

206

Чернышев А. И. Mémoire sur les discussions du 19 Novembre 1828 // Там же. С. 25.

Вернуться

207

Там же. С. 26.

Вернуться

208

Там же. С. 27.

Вернуться

209

Там же. С. 29.

Вернуться

210

Чернышев А. И. Mémoire sur les discussions du 19 Novembre 1828. С. 30.

Вернуться

211

См. отрывки меморандума Дибича от 8 января 1829 года, приводимые в: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Т. 2. С. 43–45.

Вернуться

212

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда. С. 53.

Вернуться

213

Красовский – Дибичу. 21 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 606–610.

Вернуться

214

Красовский – Дибичу. 2 августа 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 169.

Вернуться

215

Красовский – Дибичу. 7 августа 1829 г. // Там же. Л. 288.

Вернуться

216

Дибич – Николаю I. 29 апреля 1829 г. // Русская старина. 1881. № 10. С. 294.

Вернуться

217

См. детальное рассмотрение этих проектов и разбор действительной численности волонтерских отрядов в: Bitis A. The Russian Army’s Use of Balkan Irregulars During the 1828–1829 Russo-Turkish War // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2002. Bd. 50. № 4. S. 537–557.

Вернуться

218

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда. С. 30–31.

Вернуться

219

Дибич – Николаю I. 17 мая 1829 г. // Русская старина. 1881. № 11. С. 566.

Вернуться

220

Там же. С. 567.

Вернуться

221

Николай I – Дибичу. 26 мая 1829 г. // Там же. С. 568. О переселении болгар после войны см.: Bitis A. The 1828–1829 Russo-Turkish War and the Resettlement of Balkan Peoples into Novorossiia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2005. Bd. 53. № 4. S. 506–525.

Вернуться

222

Дюгамель А. О. Автобиография. С. 30.

Вернуться

223

Толь – полковнику Тиману (петербургского уланского полка). 9 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 174.

Вернуться

224

Толь – Монтрезору. 16 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 330–330 об.

Вернуться

225

Толь – Ридигеру. 18 июля 1829 г. // Там же. Л. 392–392 об.

Вернуться

226

Дибич – Николаю I. 9 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 4. С. 164.

Вернуться

227

Тиман – Толю. 13 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 284.

Вернуться

228

Пален – Дибичу. 16 июля 1829 г. // Там же. Л. 366 об. См. также: Монтрезор – Палену. 17 июля 1829 г. // Там же. Л. 414 об.

Вернуться

229

Ридигер – Дибичу. 25 июля 1829 г. // Там же. Л. 628 об.

Вернуться

230

Ридигер – Дибичу. 17 июля 1828 г. // Там же. Л. 378.

Вернуться

231

Дибич – Николаю I. 18 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1, Л. 399 об. – 400.

Вернуться

232

Дибич – Николаю I. 18 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 4. С. 172.

Вернуться

233

Там же.

Вернуться

234

Прокламация магометанским жителям Румелии. 19 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 449.

Вернуться

235

Там же. Л. 449 об.

Вернуться

236

Там же. Л. 450.

Вернуться

237

Пален – Дибичу. 22 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 540–541 об.

Вернуться

238

Рот – Дибичу. 23 июля 1829 г. // Там же. Л. 554–554 об.

Вернуться

239

Дибич – Николаю I. 25 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 10. С. 78.

Вернуться

240

Дибич – Николаю I. 1 августа 1829 г. // Русская старина. 1882. № 10. С. 84.

Вернуться

241

Ридигер – Дибичу. 19 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 463 об. Пален – Дибичу. 21 июля 1829 г. // Там же. Л. 544–547.

Вернуться

242

Толь – Ридигеру. 20 июля 1829 г. // Там же. Л. 464.

Вернуться

243

Генерал-квартирмейстер Берг – Палену. 25 июля 1829 г. // Там же. Л. 574 об.

Вернуться

244

Дибич – Николаю I. 25 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 10. С. 79.

Вернуться

245

Толь – командующему 19‑й пехотной дивизией генерал-лейтенанту М. И. Понсету. 25 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 611–611 об.

Вернуться

246

Дибич – Монтрезору. 1 августа 1829 г. // Там же. Ч. 2. Л. 26 об. —27.

Вернуться

247

Толь – Монтрезору. 6 августа 1829 г. // Там же. Л. 185.

Вернуться

248

Монтрезор – Дибичу. 17 августа 1829 г. // Там же. Л. 460.

Вернуться

249

Монтрезор – Бергу. 17 августа 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 485 об. – 486.

Вернуться

250

Генерал-майор В. А. Глинка (временно заменивший заболевшего Монтрезора) – генерал-квартирмейстеру Бергу. 23 августа 1829 г. // Там же. Л. 482.

Вернуться

251

Монтрезор – Дибичу. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 679.

Вернуться

252

Берг – Монтрезору. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 483.

Вернуться

253

См. условия капитуляции: РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 287 об.

Вернуться

254

Дибич – Николаю I. 9 августа 1829 г. // Там же. Л. 239.

Вернуться

255

Толь – Роту. 21 августа 1829 г. // Там же. Л. 448–449.

Вернуться

256

Полковник Ден 3‑й – Толю. 9 августа 1829 г. // Там же. Л. 263–264.

Вернуться

257

Полковник Хомутов – Роту. 15 августа 1829 г. // Там же. Л. 364 об.

Вернуться

258

Толь – Сиверсу. 21 августа 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 444–444 об.

Вернуться

259

Сиверс – Толю. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 502, 504.

Вернуться

260

Толь – Роту. 21 августа 1829 г. // Там же. Л. 445–445 об.

Вернуться

261

Анреп – Роту. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 546–546 об.

Вернуться

262

Там же.

Вернуться

263

Компан – Толю. 2 сентября 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 697–701.

Вернуться

264

Пален – Дибичу. 28 августа 1829 г. // Там же. Л. 630.

Вернуться

265

Bitis A. The Russian Army’s Use of Balkan Irregulars. P. 553, 555.

Вернуться

266

А. С. Грейг – Николаю I. 10 марта 1829 г. Цит. по: Бернштейн С. Б. Страница из истории болгарской иммиграции в Россию во время русско-турецкой войны 1828–29 гг. // Ученые записки Института славяноведения. 1949. № 1. С. 329.

Вернуться

267

Текст договора опубликован в: Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 16 / Ред. А. Л. Нарочницкий. М.: Международные отношения, 1994. С. 265.

Вернуться

268

﻿Bitis A. The 1828–1829 Russo-Turkish War and the Resettlement of Balkan Peoples into Novorossiia. P. 516–525.

Вернуться

269

Дюгамель А. О. Статистическая таблица северной Румелии // Славянское возрождение: Сборник статей и материалов / Ред. С. А. Никитин. М.: Наука, 1966. C. 190.

Вернуться

270

Там же. С. 196–198, 200, 157.

Вернуться

271

Там же. С. 189.

Вернуться

272

Там же.

Вернуться

273

Энегольм Е. Записки о городах Забалканских, занятых российскими войсками в достопамятную кампанию 1829 года. СПб.: Плюшар, 1830. С. 131, 134, 136.

Вернуться

274

Там же. С. 105, 139, 146, 150.

Вернуться

275

Там же. С. 87. В опубликованном отдельно описании Адрианополя Дюгамель оценивал численность мусульманского населения этого стотысячного города в 50 тысяч человек. Другую половину составляли греки, армяне и евреи. Дюгамель А. О. Краткое извлечение об Адрианополе и других городах, лежащих на военном пути в Константинополь // Казанский вестник. 1829. № 5–6. С. 119.

Вернуться

276

Taki V. Tsar and Sultan. P. 126–128.

Вернуться

277

Энегольм Е. Записки о городах Забалканских. С. 50–52.

Вернуться

278

Там же. С. 52–53.

Вернуться

279

Там же. С. 54.

Вернуться

280

Плод их коллективных усилий был опубликован во время Крымской войны: Военно-статистическое обозрение государств и земель, прилежащих к Российской империи. Княжество Молдавия. СПб.: Генеральный штаб, 1855.

Вернуться

281

Дюгамель А. О. Статистическая таблица; Дюгамель А. О. Краткое извлечение об Адрианополе; Энегольм Е. Записки о городах Забалканских.

Вернуться

282

См.: Петров А. Н. Влияние русско-турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1–2. СПб.: Военная типография, 1894.

Вернуться

283

Здесь и далее используется предложенный Питером Холквистом термин «политика населения» (population politics), означающий совокупность мер по контролю над населением, который включает в себя изучение этноконфессионального состава и политических настроений, а также нейтрализацию потенциально нелояльных групп посредством депортации, концентрационных лагерей, колонизации и т. д. См.: Holquist P. To Count, To Extract, and To Exterminate…

Вернуться

284

О Липранди см.: Эйдельман Н. Я. Где и что Липранди? // Пушкин и декабристы: из истории взаимоотношений. М.: Художественная литература, 1979. С. 11–33; Курочкин Ю. М. Дело Липранди // Приключения «Мадонны». Страницы краеведческих поисков. Свердловск: Среднеуральское издательство, 1973. С. 35–58; Ишутин В. В. Иван Петрович Липранди (1790–1880) // Советское славяноведение. 1989. № 2. С. 85–94.

Вернуться

285

Слывший в молодости отчаянным дуэлянтом, Липранди подружился с Пушкиным, томившимся в бессарабской ссылке с 1820 по 1823 год, и стал прототипом Сильвио из пушкинского рассказа «Выстрел». Однако в отличие от Сильвио, который решил пожертвовать жизнью за дело греческого освобождения, Липранди надолго пережил самого Пушкина, и в жизни его было все меньше и меньше места романтике.

Вернуться

286

В это время Липранди составил «Краткое обозрение княжеств Молдавии и Валахии в военное время 1807–1812 гг.» (НИОР РГБ. Ф. 47. Оп. 3. Папка 16. Д. 2. Л. 1–8).

Вернуться

287

См.: «Краткое обозрение Молдавии, Валахии и других прилегающих земель» и «Записка о состоянии умов в Молдавии, адресованная П. Д. Киселеву». 1828 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 231. Разведывательная деятельность Липранди в Дунайских княжествах рассматривается в: Taki V. Spying for Empire: The Activities of I. P. Liprandi in the Romanian Principalities in the 1820s and 1830s // Pontes: A Review of South-East European Studies. 2009. № 5. P. 37–50.

Вернуться

288

Липранди И. П. Список валахских бояр с показанием каким государствам преданы // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 329. В 1830 году Липранди систематизировал свои наблюдения, сделанные на протяжении предыдущего десятилетия, в: Взгляд на происшествия в Молдавии и Валахии с начала 1820 г. до заключения Адрианопольского мира с кратким сообщением свойств бывших князей до того времени и бояр вообще до сих пор // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 233.

Вернуться

289

Липранди И. П. Записка И. П. Липранди содержащая полную характеристику турецкой армии и ее воинского состава. 14 апреля 1834 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 407. Л. 1 об. – 2 об. Некоторые из этих дневниковых записей и мемуаров были позднее опубликованы. См.: Тучков С. А. Записки С. А. Тучкова // Русский вестник. 1906. № 8. С. 347–383; Ланжерон А. Ф. Записки графа Ланжерона. Война с Турцией, 1806–1812 гг. // Русская старина. 1907. № 5. С. 432–448, и последующие выпуски.

Вернуться

290

Липранди И. П. О необходимости составить корпус партизан на правом береге Дуная. 11 января 1829 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 1.

Вернуться

291

Там же. Л. 1 об.

Вернуться

292

РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 2.

Вернуться

293

Там же.

Вернуться

294

Там же. Л. 2 об.

Вернуться

295

Там же.

Вернуться

296

Там же. Л. 4.

Вернуться

297

Там же. Л. 6.

Вернуться

298

РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 6 об.

Вернуться

299

Там же. Л. 5 об.

Вернуться

300

Там же. Л. 9–9 об.

Вернуться

301

Там же. Л. 10.

Вернуться

302

Липранди И. П. О партизанской войне. Глава IV. Война 1829 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 222. Л. 6–6 об. См. также: Дибич – Николаю I. 21 апреля 1829 г. // Русская старина. 1881. № 10. С. 293.

Вернуться

303

Липранди И. П. О партизанской войне. Л. 17.

Вернуться

304

Липранди оценивал размеры леса в 12 000 квадратных верст, а его население в 80 000 человек (из которых болгар было всего 20 000), не считая населения соседних городов. Липранди И. П. О партизанской войне. Л. 20–20 об.

Вернуться

305

Там же. Л. 23 об.

Вернуться

306

Там же. Л. 34 об.

Вернуться

307

Там же. Л. 37 об.

Вернуться

308

Там же. Л. 43 об.

Вернуться

309

Там же. Л. 48 об. – 49.

Вернуться

310

Липранди И. П. О партизанской войне. Л. 87–106 об.

Вернуться

311

Липранди И. П. О партизанской войне вообще и в особенности о партизанах 1828 и 1829 гг. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 220. Л. 9–10 об.

Вернуться

312

Там же. Л. 1, 8.

Вернуться

313

Там же. Л. 40. Наполеон, полагал Липранди, слишком хорошо знал французов и понимал, что на народную войну их мог спровоцировать не патриотизм, но скорее «мщение и защита частной собственности от насилия». Однако «порядок союзных войск, особенно русских, вскоре потушил эти порывы». Там же. Л. 40 об.

Вернуться