Татьяна Юрьевна Борисова
Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

УДК 340(091)«1864»

ББК 63.3(2)522-36

Б82

Редакторы серии «Интеллектуальная история»

Т. М. Атнашев и М. Б. Велижев

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ

Рецензенты:

Д. А. Бадалян, кандидат исторических наук

В. С. Парсамов, доктор исторических наук

Д. Ю. Полдников, доктор юридических наук

Д. В. Руднев, доктор филологических наук, кандидат исторических наук

Татьяна Борисова

Когда велит совесть: Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России / Татьяна Юрьевна Борисова. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Интеллектуальная история»).

Судебная реформа 1864 года стала попыткой радикальных преобразований российского общества, причем не только в юридической, но и в нравственной сфере. Начиная с 1830‑х – 1840‑х годов в публичном дискурсе человек, государство и его законы стали связываться сложной сетью различных понятий и чувств, а «долг совести» и «чувство истины» стали восприниматься как доступные всем сословиям средства этической ревизии русской жизни. В центре исследования Татьяны Борисовой – понятие совести, которое вступало зачастую в противоречивые отношения с понятием законности. Почему законность и судопроизводство в Российской империи стали восприниматься значительной частью образованного класса как безнравственные и аморальные? Как совесть получила большую преобразовательную силу, действие которой оказалось непредсказуемым для самих реформаторов? И почему порожденная переменами судебная практика стала ярким явлением русской культуры, но в то же время замедлила формирование правового самосознания и гражданского общества? Татьяна Борисова – историк, доктор права, доцент НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге.

В оформлении обложки использована фотография статуи Юстиции над входом в здание суда округа Скотт в Джорджтауне, Кентукки. Фото: Carol M. Highsmith, 2020. Carol M. Highsmith Archive. Library of Congress.

ISBN 978-5-4448-2815-1

© Т. Борисова, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

Книжечка всеобщей истории, не знаю кем составленная, была у нас едва ли не в двадцать страничек, и на обертке ее было обозначено: «Для воинов и для жителей». Прежде она была надписана: «Для воинов и для граждан» – так надписал ее искусный составитель, – но это было кем-то признано за неудобное, и вместо «для граждан» было поставлено «для жителей».

Н. С. Лесков. Кадетский монастырь.

Государство права и государство совести

В истории России есть прекрасная страница – золотой век русского суда. Этот краткий век начался и закончился в царствование Александра II (1855–1881) вместе с одной из самых радикальных из его реформ – Судебной реформой 1864 года. До сих пор эпоха Великих реформ считается самым либеральным временем в истории Российской империи. Их масштаб был поистине грандиозным: отмена крепостного права, радикальное ослабление цензуры, политика гласности, институты самоуправления – и над всем этим независимый суд. В нем судьи получили автономию от административной власти, были введены открытый для публики состязательный процесс и суд присяжных. У прогрессистски настроенных современников складывалось впечатление, что впервые в российской истории судебная власть проектируется как независимая ветвь самодержавного правления, что представлялось им необходимым и закономерным.

Действительно, реформы Александра II воспринимались современниками как реальная и вполне осуществимая программа мирного переустройства старого имперского порядка в современное «культурное», как тогда говорили, государство. Независимая печать и независимый суд должны были сыграть ведущую роль в этом постепенном переустройстве, привлекая к нему читающую публику. Печать должна была объективно показывать, какие явления общественной жизни требуют внимания, а обновленная система правосудия – обеспечить «скорые и правые» судебные решения.

Предусмотренная законами открытость и гласность прессы и суда должны были стать средствами достижения справедливости и если не согласия, то гражданского мира после тяжелой Крымской войны (1853–1856). Понятие «гласность», почти забытое сегодня со времен Перестройки 1985–1991 годов, было центральным и для программы Великих реформ. В нем выразилась основная идея преобразований: власть и подданные, услышав друг друга¹, должны прийти к некоторым «согласным» действиям, направленным на эффективное управление в условиях модернизации, которой неизбежно сопутствовал рост самосознания образованных подданных.

Многочисленные покушения на императора-освободителя и его убийство в 1881 году показали, что не все подданные хотели согласия на предложенных условиях. Согласие² подразумевало взаимное доверие и взаимную ответственность, но в условиях опасности для престола на первый план выступала демонстрация эффективной и неограниченной самодержавной власти. Репрессии против радикалов с начала 1860‑х годов, усиление цензуры и постепенное распространение с 1879 года военного положения на большинство российских губерний вели к усугублению кризиса согласия. Был ли он неизбежен? Какую роль в этом кризисе сыграл новый суд, на который возлагали большие надежды?

Внимательный наблюдатель и активный участник следующего кардинального перелома в истории России – юрист по образованию, философ, один из учредителей Союза освобождения в 1903 году Семен Людвигович Франк – сформулировал оригинальные ответы на эти вопросы. Свое эссе по поводу 40-летия Судебных уставов, написанное накануне революции 1905 года, он назвал «Государство и личность»³. В нем Франк изложил тезис, разрабатываемый в советской и современной историографии Судебной реформы: независимый суд, дарованный самодержцем, не мог укрепить государственный режим в его прежней форме. Независимость и гласность суда очевидным образом подразумевали установление пределов самодержавной власти. Неужели этого не понимали сами реформаторы?

Говоря об отсутствии «условий», при которых новый суд дал бы больше плодов, Франк критиковал ограниченный подход тех, кто стремился преобразовать систему. Действительно, новые Судебные уставы 1864 года воспринимались как необходимое подновление правосудия – суд должен был стать «скорым, правым, милостивым и равным для всех». Проектируя его, реформаторы вдохновлялись отсутствующими в российской действительности условиями – реальными и воображаемыми. Реальными они считали свои знания о современной юридической мысли и судебной практике Запада. Воображаемым же был результат, при котором по новым статьям процессуального закона будет возможно открытое для всех судебное состязание, в котором, как писал Франк,

представитель прав государства – обвинитель – и представитель прав личности – обвиняемый и его защитник – спорят, как две равные стороны, перед третьей, незаинтересованной и независимой властью – судом⁴.

В этом изложении сути реформы хорошо видны ее самые тонкие места. Государство и личность «спорят, как две равноправные стороны» (первое тонкое место, которое подчеркивается словом «как»), о своих «правах» (второе) перед «незаинтересованным и независимым судом» (третье). Каждое из этих тонких мест Судебной реформы в 1864 году, в 1904‑м, да и сегодня представляет собой отдельную проблему – как теоретическую, так и практическую.

В 1905 году, накануне первой революции в Российской империи именно самодержавие представлялось основной проблемой, препятствующей правильному устройству всех ветвей власти. Однако разнообразные исторические источники убеждают нас в том, что в период 1860‑х годов самодержавие не считалось препятствием для качественного функционирования независимого суда в России. Высказываясь от имени государства и от имени личности, юристы, журналисты, адвокаты, писатели, чиновники и присяжные заседатели своими выступлениями в печати и в суде создавали новые общественные представления о возможном понимании свободы и справедливости в Российской империи. Эти представления, как им казалось, открывали многовариантные направления дальнейшему движению истории России.

Такой оптимизм можно назвать глобальным явлением долгого XIX века – рост знаний и прогресс как будто открывали перед человеком все больше возможностей, тем самым подпитывая его уверенность в своих силах. На фоне расширения сферы знаний вопросы о том, кто судит и как надо судить, стали все больше волновать просвещенную публику. Эти вопросы, в свою очередь, подталкивали к пересмотру отношения к законному порядку. Какие интересы и почему должен в первую очередь защищать закон? Соглашаясь с credo либеральной доктрины, Франк, как и многие представители образованного класса, подчеркивал, что прежде всего суд должен охранять права личности. Для любого государства самой большой трудностью является необходимость на деле признать, что права личности существуют независимо от государства и оно должно подчиниться законам, их охраняющим⁵.

В духе классической либеральной доктрины Франк полагал, что уравновесить стремление любого законодателя расширить свою власть над обществом и соблюдение закрепленных в законе «личных прав» подданных возможно. Лучше всего с этим справлялись государства с либеральной идеологией, сильной системой представительства и независимым судом. Однако для Франка правильные взаимоотношения институтов судебной, законодательной и исполнительной власти⁶ в правовом государстве были вторичными. Первичным был внутренний принцип функционирования правового порядка. И здесь сорокалетний опыт действия российского независимого суда позволял Франку сделать интересные выводы о необходимости действия «правотворящей силы, которая закладывает самые основы правового строя и в которой именно и находят себе защиту права личности»⁷.

Парадоксально, но Франк не называл свободу ключевой целью и принципом государственного устройства, тем самым отвергая классическую либеральную доктрину Милля, ставшего очень популярным в России 1860–1870‑х годов после перевода Чернышевского. Основываясь на синтезе идей немецкого гуманизма Гердера и Гумбольдта и христианской политической философии Хомякова и Соловьева, Франк подчеркивал первостепенное значение «морально-правового сознания общества». Оно действовало как «правотворящая сила», воплощаясь «в форме нерушимого для законодательной власти обычного права» и в форме особого учредительного акта – основного закона, конституции.

Связь между «правотворящей силой» и ценностями свободы человека, по Франку, была очевидна. Вслед за Кантом он считал, что морально-правовое сознание общества определялось вневременным этическим началом – совестью. Совесть требовала в равной степени «любви к ближнему» и «любви к дальнему» и утверждала некоторый баланс интересов общественного блага и свободного развития личности:

Совесть велит нам заботиться о благе общества, об устроении внешней эмпирической жизни наших ближних, об их счастье и довольстве; и наряду с этим она повелевает нам «не угашать духа», развивать заложенные в нас силы, давать широчайший простор тому духовному началу, которое содержится в нашей личности⁸.

В России, как писал Франк, «все эти вопросы обсуждались до сих пор лишь отвлеченно»⁹.

Интересно, что такую категорическую оценку «отвлеченных» обсуждений совести в России он поместил в свой очерк о Судебной реформе, одной из ключевых новаций которой было как раз придание совести большой юридической силы. Действительно, до этого тема совести как общественно значимой ценности разрабатывалась преимущественно в литературе, то есть вполне «отвлеченно». В 1864 году произошла радикальная попытка соединить в суде моральные понятия о справедливости с требованиями закона, задействовав совесть. Реформированное правосудие должно было скоординировать то, что и сегодня продолжает восприниматься как кардинально разные вещи: суд «по понятиям» (справедливо, по совести) и суд по закону.

То, что юрист по образованию Франк не упоминал о совести как «правотворящей силе» реформированного российского суда, – важное умолчание¹⁰. Удивительно, но факт: уже в начале XX века оказалось незаслуженно забытым, какую большую силу в 1864 году получила поставленная рядом с законом совесть. Вслед за современниками тех событий историки и юристы фактически фокусируют свое внимание на разных аспектах новизны самостоятельной судебной власти, опирающейся на профессиональную юридическую экспертизу. Однако в тени до сих пор остается очень важный аспект Судебной реформы – не юридическое, а этическое преобразование правосудия. Начертанный на зданиях обновленного суда девиз – «Правда и милость да здравствуют в судах» – посылал сигнал подданным о примате этики в теории и практике реформированного правосудия.

Реформаторы планировали привести в действие новый этический режим «правды и милости» в открытом для публики суде с помощью моральной категории совести. Суть преобразования определялась позднее как сосуществование «государства права и государства совести»¹¹. Это высказывание обращает внимание на интересный парадокс в понимании совести, который при поверхностном рассмотрении далеко не очевиден. В чем он заключался?

Судебные уставы 1864 года и специальная юридическая литература определяли совесть как «внутреннее убеждение», которое, по мысли законодателя, в новом суде должно скорректировать и дополнить применение закона. Это внутреннее убеждение касалось нравственной стороны дела. Понимание совести как «внутреннего уверения, твердого признания нравственной доброты или худобы дел наших» с конца XVIII века фиксировалось в академических словарях русского языка как производное от «врожденной способности судить нравственную доброту или худобу наших деяний»¹² (курсив мой. – Т. Б.).

Однако если подставить «внутреннее убеждение» вместо «совести» в приведенную формулу («государство права и государство совести»), то получалось, что усилия героев Судебной реформы были направлены на сосуществование «государства права и государства внутреннего убеждения». Абсурдность этой формулировки показывает, что вопреки декларациям об индивидуальном внутреннем убеждении на деле под совестью понималось скорее коллективное, групповое представление о нравственном и безнравственном.

Действительно, судебный процесс, в котором основными критериями вердикта присяжных объявлялись закон и совесть, подразумевал некоторое общее понимание нравственных норм профессиональными судьями и присяжными заседателями – представителями народа. Этого согласия необходимо было достигнуть, опираясь на коллективные представления, то есть нарративы, разделяемые читающей публикой. Не без преувеличения можно сказать, что уже освоенная ранее роль читающей публики как морального судьи во многом определила то, что стало происходить на реальных судебных процессах.

Глашатаями совести в новом суде должны были стать присяжные заседатели и защитники – присяжные поверенные. В списки присяжных заседателей вносились мужчины от 25 до 70 лет, удовлетворявшие имущественному цензу, за исключением монахов, священнослужителей, военных и чиновников высших классов табели о рангах, учителей народных школ и слуг¹³. Образовательного ценза для присяжных предусмотрено не было. Если присяжные определялись методом случайной выборки из представителей местного общества, то адвокаты должны были не только иметь юридическое образование и опыт государственной службы, но и обладать безупречной нравственной репутацией. За нею следил корпоративный орган управления адвокатурой, действующий при Судебной палате, – Совет присяжных поверенных.

Совесть обвинителей также была «задействована» в новых Судебных уставах. Так, если в результате судебного следствия обвинитель убеждался в невиновности обвиняемого, то закон требовал отказаться от обвинения и сообщить об этом суду «по совести». Как видим, совести была придана большая сила именно для того, чтобы судебное следствие, взвесив все доказательства обвинения и доводы защиты, справедливо решало вопрос о вине, правильном понимании ответственности и необходимой меры наказания или милости. При таком практическом понимании необходимости соизмерения требований закона и совести в новом суде должны были восторжествовать правда и милость.

Эта книга ставит вопросы о том, почему категории морального дискурса «правда» и «милость» были объявлены ключевыми понятиями правосудия и как они соотносились с понятиями «право» и «ответственность». Все они, как будет показано, разрабатывались в широком контексте суда читающей публики над действительностью. Поэтому в русле известной традиции исследования «политизации литературы и литературизации политики»¹⁴ мы будем говорить о культурных истоках Судебной реформы. Связь права и культуры¹⁵, очевидная для Франка, принципиально важна для понимания интереснейшего опыта взаимосвязанной этической и юридической трансформации русской жизни в период Великих реформ. Именно культура разработала широкий репертуар понимания взаимоотношений личности и государства через тонкие переживания тем свободы, вины и ответственности.

«Позвольте, господа присяжные заседатели, задать вам один вопрос» (О. Бендер)

Интерпретация С. Л. Франка, подчеркивавшая, что в фокусе обновленного правосудия находились именно личность и ее права, не была чем-то исключительным. То, что «начала личности» являлись основополагающими для архитектуры реформы, стало основным тезисом историографии реформированного суда уже в 1870‑х годах¹⁶. В целом эта историография заложила героико-ностальгический пафос в исследования Судебной реформы, сосредоточившись на описании правосудия как независимой от администрации судебной власти. Обширная литература состоит из эмпирических исследований отдельных институтов, профессиональных групп и деятелей судебной реформы, принимавших активное участие в ее осуществлении в разных регионах страны¹⁷. Все они едины в оценке реформы как большого модернизационного шага российского государства с опорой на стремительно развивающиеся профессиональные группы.

Анализ разработки судебного преобразования как противоречивого управленческого процесса дают монографии М. Г. Коротких, М. В. Немытиной, А. Д. Поповой, Р. Уортмана¹⁸. Они показали, как в процессе реформирования суда самодержавный принцип правления в России сосуществовал с почерпнутой из Западной Европы моделью государства-машины, действующей на основе четких правовых принципов. Поколение юристов-профессионалов, занявшее судейские должности в обновленных судах после Судебной реформы 1864 года, сталкивалось с традиционным противодействием администрации, продолжавшей считать себя проводником государевой воли.

Уортман первым ярко и убедительно показал, как этот конфликт развивался на фоне распространения культуры и образования. Он подчеркнул, что после убийства Александра II самодержавие свернуло диалог с обществом, симпатизировавшим либеральным западноевропейским образцам, и перешло к обороне и репрессиям. «Возвысив себя над законностью, оно ниспровергло то свое право на покорность подданных, на котором в конечном итоге зиждилась его власть», – несколько патетически заканчивает свой труд Уортман¹⁹ (курсив мой. – Т. Б.).

Если, как Франк, в качестве подданных представлять читающую публику с политическими амбициями, то этот вердикт, конечно, верен. Более того, он напрашивается сам собой, если смотреть на историю суда из конечной точки – если не из подвала Ипатьевского дома, где была расстреляна семья последнего императора, то со станции Дно, где Николай подписал отречение от престола. В этой книге мы попытаемся преодолеть финальность истории и посмотреть на реформу как на поддержанный просвещенной российской публикой грандиозный эксперимент с неочевидным финалом по наполнению суда «правотворящей силой». Такая перспектива поможет узнать, какие новые идеи и надежды подарили России «милость и правда» реформированного суда в 1864 году. Эти моральные²⁰ понятия, приводимые в действие «совестью», которой дали слово в суде, открыли новые режимы высказывания о вине и невиновности, о частном и общем, о свободе и несвободе, о праве и обязанности. За высказываниями последовали кардинально новые по форме и содержанию судебные решения.

Было бы неправильно отрицать, что Судебная реформа, как и все реформы в императорской России вообще, должна была работать на укрепление «права самодержца на покорность подданных», как это сформулировал Уортман. Действительно, это право было отчетливо зафиксировано в Основных законах 1833 года и сохранилось в формулировке 1906 года (ст. 4) до Февральской революции 1917-го:

Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть. Повиноваться власти Его, не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает.

Однако веления совести, ее содержание не могли быть прописаны ни в каких указах и регламентах. Совесть, так же как и страх, имела как будто всем понятное содержание – способность судить об этической стороне явлений и, прежде всего, своего собственного поведения²¹. По свидетельству современника, смысл понятия «самодержавная власть» был более ускользающим, поскольку определялся самим императором и лицами, влиявшими на него. Так, А. И. Герцен очень точно подчеркивал, что содержание самодержавной власти в Российской империи – ее суть и цели – было широким и располагало к творчеству:

Императорская власть у нас – только власть, то есть сила, устройство, обзаведение; содержания в ней нет, обязанностей на ней не лежит, она может сделаться татарским ханатом и французским Комитетом общественного спасения²².

По воле императора гласность и Великие реформы 1860–1870‑х годов на какое-то время сделали «обзаведение» государства максимально открытым для того, чтобы наиболее деятельные подданные участвовали в наполнении его смыслами и целями.

В это время в Российской империи стал видимым всемирный процесс наступления новых, основанных на знании «норм» на старое законодательство. Этот процесс исследовал Мишель Фуко, показав, как старая суверенная власть пыталась сохранить свой вековой контроль, в том числе и над новыми, вырабатываемыми наукой «естественными» нормами человеческого²³. Действительно, во всем мире долгий XIX век стал временем напряженного сосуществования и взаимопроникновения старых и новых форм власти. Значительное развитие науки и техники привело к тому, что нормы, основанные на доказательствах и знании, стали теснить законы, основанные на силе и традиции.

Так, исследования в области психиатрии к началу XIX века показали, что человек может внезапно помешаться в рассудке и потому не должен нести ответственность за преступление, совершенное в таком состоянии. Следовательно, юридические механизмы определения вины и наказания за преступление должны были теперь включать в себя неюридические экспертные оценки. Притязания разных экспертиз на авторитетное высказывание о норме меняли распределение власти в обществе, как бы похищая ее у прежних держателей монополии на принятие решений – у чиновников²⁴.

В исследовательской литературе существует мнение, что глобальный процесс трансформации власти в модерном обществе не состоялся в полной мере в Российской империи потому, что эксперты не смогли отстоять свое право на власть, как это произошло на условном Западе²⁵. Профессиональные группы юристов и врачей не смогли потеснить власть государства, поскольку слишком плотно были включены в его деятельность и «отвергали Западную буржуазную установку на собственные интересы и на цель самореализации»²⁶. Исследователи психиатрии и физической антропологии в Российской империи оспорили этот тезис²⁷, но указали на некоторые особенности развития экспертного знания, связанные со «стратегическим релятивизмом»²⁸ дискурсов о норме в условиях имперской ситуации.

Что касается профессиональной юридической экспертизы, то она – гораздо больше, чем медицина²⁹, – проявила готовность опереться на общественное мнение и популярные морализаторские дискурсы. Пытаясь утвердить значение юридической экспертизы в открытом для публики суде, судебные деятели пытались опереться не только на слабую юридическую науку и на законы, которые государство всегда могло изменить, но и на «общественные» и «народные» представления о норме. И те и другие культивировались в печати и не были однозначными, а, наоборот, осознавались как пластичные и требующие уяснения³⁰.

В таких условиях реформированное правосудие, тесно связанное с публикой через печать, стало в новых условиях зримой ареной вынесения неочевидных приговоров. При этом, как будет показано в книге, обращение к совести как мерилу нормы было интересной утопической попыткой снятия социально-политических противоречий через «морализацию» спорных властных решений. Суд по совести рассматривался как средство удержать стремительно модернизирующееся общество от радикализации и политических конфликтов путем признания за публикой права на моральное суждение.

С этой точки зрения, то есть если рассматривать снизу, а не сверху новый суд, действующий по закону и по совести, сама формулировка Уортмана «право самодержца на покорность подданных» требует пересмотра. Покорность как безальтернативное подчинение основана на безусловной силе одной стороны и слабости другой. Царствие Александра II началось с пересмотра стратегии силы в пользу нового режима коммуникации с подданными, которые все чаще именовались «гражданами» – как в журналах, так и во внутренних государственных документах.

Гласность, с голосом в основе, предполагала свободу высказывания, разноголосицу разных суждений, выбор между ними. Среди них стали звучать голоса радикалов и полагавшихся им по закону адвокатов. Исследования советского историка адвокатуры Н. А. Троицкого показали, что многие адвокаты занимали вполне самостоятельную политическую позицию и использовали суд и печать для ее выражения³¹. Их политизация, как демонстрирует Уайтхед, опиралась на нарративы популярной беллетристики и журналистики³².

Большой пласт исторических источников разного происхождения позволяет говорить о том, что в 1860‑х годах реформа осмыслялась и проводилась как вполне свободная реализация права подданных на участие в судебной власти. Рассматривая Судебную реформу 1864 года как сложный социально-политический и культурный процесс, мы можем опереться на недавние исследования, существенно пересматривающие представления о государстве и об обществе в позднеимперской России.

Монографии Е. Правиловой, И. Герасимова и С. Антонова помогают переосмыслить роль государственного начала в определении отношений между частным и общим в поздней Российской империи. Если Правилова разрушает старое клише историографии о недоразвитости института собственности в России, то Антонов дополняет эту картину, освещая роль частного интереса в кредитных отношениях и пределах государственного вмешательства в эту сферу³³. Герасимов тоже проблематизирует «всесильную роль» государства, исследуя эффективность и адекватность государственных практик самоописания и саморефлексии. Городской плебс империи начала ХX века он изучает через призму постколониальной теории как субалтернов, которые языком насилия и преступлений отвечали на навязанные им схемы подчинения, тем самым опрокидывая их. Памфлетам и листовкам легальных и подпольных общественных деятелей, которых мы привыкли видеть двигателями протеста, Герасимов противопоставляет бессловесный путь безвестных проституток и «мазуриков» – путь нарушения и подрыва порядка.

Хотя литературный типаж глухонемого дворника Герасима из тургеневской повести «Му-му» является центральным в аргументации Герасимова, он концентрируется именно на действиях людей вне дискурса. В этом смысле с его новаторским исследованием можно поспорить по той причине, что отложившиеся в прессе и архивах источники о преступной деятельности плебеев создавались грамотными и даже образованными людьми, то есть проходили фильтр их восприятия. Развлекательное, обличительное или сочувственное изображение преступления и пороков в долгом XIX веке во многом опиралось на устойчивые сценарии публичного обвинения или оправдания в судах. В свою очередь, на них влияли художественные образы и обличительные сценарии представления о законности и правосудии в беллетристике и журналистике. Поэтому взаимовлияние суда и литературы является одной из исследовательских перспектив этой книги.

Вообще направление исследования Герасимова представляется очень интересным, особенно в свете актуальной дискуссии о проблеме дефицита этического суждения в России сегодня. Открытый цинизм героя позднесоветского и нашего времени – трикстера, как показывает М. Липовецкий, опирается на удаль Остапа Бендера, готового преуспеть любым способом и говорить для этого любым языком. Если вспомнить, что Бендер любил сопровождать свои искрометные фразы обращением к «господам присяжным заседателям», то мы получим косвенное подтверждение тому, что суд присяжных стал катализатором новой этической реальности в России. Но были ли манипулятивными per se те картины реальности, которые стали разворачивать перед присяжными обвиняемые, обвинители, адвокаты, свидетели и потерпевшие?

Исследовательские вопросы и подход

В этой книге рассматривается, как совесть, признанная критерием оценки деяний в суде, стала средством публичного обсуждения проблемы личных прав и ответственности в Российской империи середины XIX века. Очевидно, что это огромная тема, и данная монография делает только первый подход к ней. Опираясь на обширную историографию и анализ новых и уже известных источников, я исследую долгосрочную предысторию инструментализации совести и важные для работы российского правосудия события 1866–1868 годов, когда новые суды были открыты в обеих столицах. Критерием отбора событий стало то внимание, которое им уделила публика, – насколько мы можем судить об этом по историческим источникам тех лет и более позднего времени.

В большей степени книга опирается на источники, предназначенные для публики – ее мнение стало решающим в процессе гласного обсуждения того, как должна действовать совесть. В этом обсуждении переплелись как вполне реальные люди и судебные процессы, так и воображаемые миры беллетристических произведений³⁴ и социальных теорий. Беллетристика особенно важна тем, что из нее черпались образы и понятия дискурса гласного суда. Журналы, газеты, юридические сочинения, романы, судебная хроника и некоторые архивные материалы о том, что намеренно скрывалось от публики, – вот основные источники этой книги. Также в ней используются свидетельства современников личного происхождения: дневники, мемуары, переписка.

Основное место действия изучаемых событий – Санкт-Петербург. Это связано с тем, что радикализм Судебной реформы нервировал и самих ее разработчиков, поэтому они предполагали опереться на самые подготовленные кадры и «развитую» столичную публику. Новые окружные суды с просторными залами для публики и подобием сцены для состязания обвинителя и защитника были открыты вначале именно в столицах – Петербурге и Москве. В представлении реформаторов, наиболее образованная среда столиц должна была задать правильный тон в грядущем соединении суда государственного и нравственного. Петербург должен был стать основной площадкой этической трансформации как центр развития русского печатного слова, литературы и публицистики, юридических и государственных знаний, искусств и развлечений³⁵.

Именно в Петербурге, быстро менявшемся под влиянием глобальных капиталистических и прогрессивистских процессов, современность обрушивалась на обывателей во всем своем неприглядном аморальном, преступном обличье. Порочный Петербург сулил небывалые возможности и даже стал в 1860–1870‑х годах основой для нового нарицательного слова «питерщик», которым называли вчерашних крестьян, не всегда законно разбогатевших в столице. Петербург стал центром осмысления преступления и наказания, и здесь же возник вопрос о том, в какой степени проблемы правды, суда, ответственности действительно важны. Не надуманы ли они под влиянием западных образцов литературных или управленческих фантазий?

Действительно, концентрация власти, богатства и безумия в вознесшейся из болот усилием самодержавной воли столице способствовала тому, что разные причуды и воображаемые миры здесь могли представляться реальностью. Чужеродность и надуманность петербургских фантазий о преступлениях и правосудии не раз разоблачали современники. В 1864 году, когда готовились к изданию Судебные уставы, огромный ажиотаж у публики вызвали «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского. Их автор в многочисленных подробностях описывал преступления петербургской жизни, предпосылая своему труду просветительский эпиграф:

Не тот циник, который указывает на язвы, грызущие общество; но тот циник, который, замечая эти язвы, часто даже прикасаясь к ним, остается хладнокровным их зрителем³⁶.

Критика срывала с Крестовского личину просветительской повестки и осуждала его за банальную погоню за наживой по следам успешных французских образчиков подобного жанра:

Ибо странно предположить, что петербургские мошенники до того начитались французских романов, что и жизнь свою устроили по плану этих произведений³⁷.

Торжество порока, изображая которое, Крестовский, по мнению критика, видел себя маркизом де Садом, было тоже фальшивым. Ведь настоящий де Сад, замечал критик, был «органически-расстроен» и помещен в дом для умалишенных, а его русский эпигон возомнил себя «литературным де Садом по расчету»³⁸.

Проблема правды и действительности российских язв, а не расчетливо скопированных западных пороков волновала современников и должна была получить публичное разрешение в европеизированном Петербурге. Если посмотреть на новый суд в контексте нарративов о бессовестном Петербурге, то станет яснее, почему успешно самоорганизовавшейся петербургской адвокатуре Ф. М. Достоевский дал хлесткое определение «нанятая совесть».

Краткое содержание глав

В первой части книги (главы 1–3) рассмотрены две пересекающиеся истории развития представлений о том, чем должен быть русский суд: настоящие судебные места и воображаемый «суд публики» в печати. В первой и во второй главах речь пойдет об основополагающих проблемах российского правосудия. С помощью совести и новой организации судопроизводства планировалось избавиться от старых зол, которыми традиционно считались плохой судья и неясный закон. История службы выпускника Училища правоведения 1842 года Ивана Сергеевича Аксакова является замечательной возможностью погрузиться в реалии самодержавной законности и дореформенного судопроизводства. Прослужив чуть менее десяти лет, представитель типа «бесстрашного правоведа» неблагонадежный поэт Аксаков уволился со службы. Разнообразные личные и служебные документы и хлесткий приговор старому суду в известной пьесе Аксакова «Присутственный день уголовной палаты» позволяют проанализировать столкновение системы с чувствительным и требовательным человеком нового времени. На примере И. С. Аксакова интересно проследить процесс рождения юриста – «деятеля по совести».

Русская совесть не могла заявить о себе без развития «суда публики», которому посвящена третья глава. Она показывает, какими средствами стремительно развивавшаяся печать убеждала российских читателей в том, что настоящее искусство доступно всем, так же как справедливость и истина. Эта глава начинается с рассказа о попытке литераторов вовлечь читателей в судейское состязание о «приличествующем слоге» для русской оды в середине XVIII века. Далее, в соответствии с общей тенденцией демократизации литературы и чтения, русская печать все больше апеллировала к чувствам читателей. Как писал первый «присяжный критик» в России Виссарион Белинский, в XIX веке искусство перестало быть безделкой для потребления высших классов, мастерство которой могут оценить лишь светские знатоки. Настоящее художественное произведение и настоящий суд над ним не могли более оставаться привилегией высших классов, потому что их гениальность будила «святой восторг» у всех, кто мог созерцать ее³⁹.

Во второй части книги (четвертая, пятая и шестая главы) особое внимание уделено появлению нового типа публичных деятелей – обличителей. Их зримое присутствие в мире российской литературы и журналистики сыграло важную роль в том, как заработали новые суды. Главы этой части посвящены тому, как стали артикулироваться требования реформ «по совести» и насколько неоднозначные оценки вызвала перспектива введения суда присяжных, объявленная в 1862 году.

В итоге вторая часть этой книги позволяет соотнести движение к суду по совести в сфере судопроизводства и в сфере печати через признание значимым «чувства справедливости». Анализ этого чувства в рамках исследовательского подхода истории эмоций не входит в задачи этой книги. Апелляцию современников к «совести», «справедливости», «долгу», «истине» как к индивидуальным и коллективным переживаниям мы будем рассматривать как нарратив, специфическую форму выражения этических суждений современников, имевшую определенные задачи. В этой связи интересно рассмотреть вопрос, волновавший и современников реформы, но не получивший должного освещения в историографии: как в общественном сознании соотносилось благородное чувство (не)справедливости с ответственностью? Самое страшное преступление 1866 года – открытое покушение на жизнь императора – потребовало от публики исчерпывающих и публичных ответов на этот вопрос.

В третьей части (главы 7–9) речь пойдет о судебных практиках в первые годы Судебной реформы. В седьмой главе мы рассмотрим, как шокирующее преступление Каракозова стало испытанием для нового правосудия, резко обозначив проблему (без)ответственности прессы. Она возникла из‑за того, что Александр II принял решение судить Каракозова и его сообщников по новым Судебным уставам, но за закрытыми дверями Петропавловской крепости. Это означало, что впервые в российской истории обвиняемых в особо тяжком государственном преступлении защищали адвокаты. Законная защита студентов-нигилистов вызвала неоднозначную реакцию в печати – не допущенная в залу суда публика заявила о праве на собственное судебное разбирательство в печати.

Как показал К. Г. Боленко, Верховный уголовный суд над государственными преступниками был важным инструментом утверждения самодержавной власти как основанной на точном исполнении закона⁴⁰. Тем интереснее казус 1866 года, когда, к большому раздражению сотрудников Верховного уголовного суда, специально созданного для процесса Каракозова, кампанию общественного обвинения подсудимых начали «Московские новости». В публичной сфере обозначился конфликт между законной государственной защитой предполагаемых пособников цареубийства и инициативным общественным обвинением. Обе стороны при этом интересным образом апеллировали к обязанностям и ответственности и претендовали на власть судить и выносить приговоры.

Анализ ранее не исследованных архивных и опубликованных материалов по истории процесса ишутинцев обращает внимание на очень интересную деталь. В новых пореформенных условиях те, кто обвинял и защищал подсудимых, инструментализировали требование Судебных уставов судить не только по закону, но и по совести. И подсудимые, и адвокаты просили Верховный уголовный суд и монарха о милостивом отеческом суде для блудных детей-нигилистов. При этом публика со страниц влиятельных изданий объявляла о своем милостивом прощении рядовых нигилистов. Получалось, что в своей милости публика ставила себя рядом с монархом с его особым правом царской милости. Наряду с апелляцией к милости в связи с раскаянием по совести на суде звучали и юридические аргументы, обсуждались правовые основы ответственности подсудимых.

Здесь к закрытому суду в крепости и открытому суду в газете Каткова нужно прибавить еще одну площадку суда – воображаемый суд совести, с которым познакомили русскую публику в 1866 году два экзотических литературных произведения: «Преступление и наказание» Достоевского и «Натурщица» Ахшарумова. Им посвящена седьмая глава. Эти произведения, написанные накануне открытия новых судов, будоражили читателей фантастической силой совести – личной совести Раскольникова у Достоевского – и полномочиями «Верховного трибунала общественной совести» у Ахшарумова. В этой главе показывается, что Ахшарумов и Достоевский прописали возможные в Санкт-Петербурге 1866 года репертуары говорения об убийстве по совести в рамках конфликта старого с новым. В обоих произведениях, близость фантастических сюжетов которых отмечали еще современники, совесть по-разному участвовала в разрешении конфликта отжившего прошлого и прогрессивного будущего. Совесть становилась источником неожиданных и веских аргументов в споре об ответственности за убийство.

Последняя глава посвящена заинтересовавшим публику судебным процессам 1867 и 1868 годов и проблематизации полномочий суда присяжных. Громкие оправдательные приговоры очевидно виновных чиновников под рукоплескания публики ставили вопрос о пределах компетенции «народных судей». Парадоксальным образом этическое не входило в конфликт с юридическим, о чем свидетельствует анализ специальной литературы и ее особого среза – диссертаций студентов юридического факультета Санкт-Петербургского императорского университета. Наконец, заключительная глава показывает, как радикальное применение этики в вопросах правосудия привело к существенной трансформации представлений о вине и ответственности образованного класса в столице Российской империи.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без истории моей семьи, в которой были свои судебные процессы, косвенно повлиявшие и на меня. В 1947 году моя 19-летняя бабушка по маме Нина Ивановна Панкова была привлечена к суду и оправдана за самовольное возвращение из Омска в Ленинград, где во время Блокады умерла ее семья. Мой дедушка по папе Георгий Михайлович Борисов являлся народным заседателем одной из коллегий Дзержинского народного суда Ленинграда именно в то время, когда там судили Иосифа Бродского. Уже завершив работу над рукописью, я узнала, что мои предки участвовали в земских и судебных учреждениях: мой прапрадед Григорий Васильев Борисов был гласным уездного земства, а брат его жены Андрей Глебович Мудролюбов – помощником секретаря Череповецкого окружного суда. Мои родители Алла и Юра и сестры Аня и Ира остаются самыми важными моими собеседниками, к которым присоединились Анатолий, Клим и Арсений. Их всех я благодарю за жизнеутверждающую любовь.

Мои друзья и коллеги Евгений Акельев, Джейн Бербанк, Таня Воронина, Екатерина Махотина, Елена Марасинова, Екатерина Правилова, Игал Халфин, Ксения Черкаева всегда вдохновляли меня своим примером и поддерживали в работе над книгой. Я особенно благодарна Елене Нигметовне Марасиновой, которая сподвигла меня закончить рукопись. В процессе написания книги мои прекрасные коллеги Дмитрий Бадалян, Елена Бородина, Митя Калугин, Дмитрий Руднев и Кирилл Чунихин читали главы, что было очень полезно. Из нашего общения с Митей Калугиным и Натальей Мовниной родился историко-филологический семинар НИУ ВШЭ СПб, который мы продолжаем. Наша прошедшая через огонь конструктивной критики дружба с Кириллом Ч. и Димой Б. – еще один замечательный плод работы над рукописью. Дружеское плечо Киры Ильиной, Натальи Макеевой, Елены Павловой, Ольги Путиной, Анны Толкачевой, Александры Шишовой и Любови Яковлевой всегда было моей опорой. Моей работе очень помогали рекомендации и доброе отношение сотрудников Российской национальной библиотеки (в особенности Никиты Елисеева, Михаила Шибаева, Дениса Шилова, Игоря Шундалова), Библиотеки Академии наук, Библиотеки юридического факультета СПБГУ (в лице Олега Анисимова), Российского государственного исторического архива, Государственного архива Российской Федерации (особенно В. В. Берсеньева) и Центрального государственного исторического архива С.-Петербурга.

Работа над книгой была долгой, и я хочу поблагодарить институты, в которых мне довелось работать, и коллег, повлиявших на меня. В департаменте истории Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге я счастлива работать с единомышленниками, которых очень ценю и благодарю за поддержку. Е. В. Анисимов, А. В. Бекасова, П. А. Васильев, А. М. Введенский, Е. В. Егоров, М. М. Дадыкина, Е. А. Калеменева, А. К. Касаткина, Т. А. Колесникова, И. Э. Кузинер, М. В. Лоскутова, С. В. Любавина, Л. Я. Рахманова, А. В. Резник, А. А. Селин, Н. В. Ссорин-Чайков и остальные коллеги, работать с вами большая честь и радость.

В Вышке мне очень повезло быть научной руководительницей талантливых коллег, которые любезно читали отдельные части книги и делились своими впечатлениями: Мария Старун, Райнер Матос, Александра Недопекина, Михаил Гречко, Екатерина Василик – спасибо вам. Моя благодарность Михаилу Гречко за его ценные комментарии и дружбу безмерна. Благодаря НИУ ВШЭ СПб я встретила Юрия Кагарлицкого, Елену Кочеткову, Сашу Ланге, Екатерину Лямину и Лоренца Эррена, которым признательна за то, как щедро они делились со мной своими знаниями и мыслями, навеянными отдельными главами книги.

Европейский университет в Санкт-Петербурге – моя alma mater, связью с которой я очень дорожу. Тем приятнее, что в процессе работы над книгой я стала ассоциированным сотрудником ЕУ СПб. Мои учителя и коллеги по ЕУ, настоящие и бывшие, – Д. А. Александров, В. Л. Каплун, Б. И. Колоницкий, М. М. Кром, Ю. А. Лайус, В. В. Лапин, А. И. Миллер, А. Пинский, Н. Д. Потапова, П. А. Рогозный, Ю. А. Сафронова, А. Т. Урушадзе, О. Хархордин, – ваши строгие лица были перед моими глазами, когда я работала над книгой. Хочу отдельно поблагодарить Н. Д. Потапову за ее внимательное и благожелательное чтение отдельных глав этой книги и за интеллектуальную щедрость.

Работа над этим долгосрочным проектом на начальных стадиях шла в Wissenschaftskolleg zu Berlin и в Принстоне. Общение с встреченными там коллегами Даниэлем Шонфлюгом, Майклом Гордином, Эрикой Майлам, Юрием Слезкиным, Сергеем Ушакиным, Ильей Виницким, Джонатаном Шинаном, Наташей Уитли, Джереми Аделманом, Йоханной и Мартином фон Коппенфельс, Барбарой Уэлке, Михаилом Долбиловым и Ричардом Уортманом было очень полезно для фокусировки моего исследования. Елена Ивановна Исаевич оказала неоценимую помощь в реализации этого проекта.

Сотрудничество с книжной серией «Интеллектуальная история» издательства «Новое литературное обозрение» было для меня праздником. Содержательное участие Михаила Велижева дало этой монографии очень много. Я особенно признательна Михаилу за то, что научным редактором текста стал К. Г. Боленко, работа с которым оказалась очень важным профессиональным диалогом, существенно обогатившим текст. А. А. Лухнева, В. С. Парсамов, Д. Ю. Полдников и Д. В. Руднев чрезвычайно помогли мне на этапе завершения рукописи, за что я их сердечно благодарю и очень надеюсь продолжить сотрудничество с ними в будущем. Галина Рулева оказала большую помощь в работе с корректурой.

Все возможные неточности, ошибки и заблуждения, естественно, на моей совести.

Часть I
От «судебной части» к «судебной власти»

Глава 1
«Образ законодательства»: законность самодержавного порядка и беззакония «судебной части»

Историю Судебной реформы 1864 года нельзя представить без двух событий, произошедших одновременно за тридцать лет до нее – в 1835‑м⁴¹. Это открытие Училища правоведения и введение в действие Свода законов Российской империи⁴². Создание Свода и открытие Училища стали возможны благодаря объединению усилий императора Николая I и выдающегося государственного деятеля М. М. Сперанского. Их совместная работа была направлена на удовлетворение давних государственных нужд, обозначившихся в правление Петра I и в той или иной степени занимавших его и всех последующих государей. Первое – отсутствие ясной системы законов. Второе – дефицит квалифицированных судебных кадров. Как писал один из первых исследователей Судебной реформы известный криминолог, выпускник Училища правоведения И. Г. Щегловитов, «мало сделать известными законы; нужно было подготовить деятелей, которые сумели бы приводить их честно и нелицеприятно в исполнение и наметить впоследствии способы их усовершенствования»⁴³.

В приведенных словах Щегловитова проглядывает главное, что сделало будущую Судебную реформу возможной, – изменение представлений российской просвещенной публики о себе как о «деятелях», которые должны усовершенствовать государство. То, что Великие реформы не могли состояться без людей нового типа, – тема, которую уже давно разрабатывают исследователи. Начиная с масштабного библиографического труда под редакцией П. А. Зайончковского, создавшего основу для дальнейших разысканий У. Линкольна, Р. Уортмана, И. В. Ружицкой и других⁴⁴, историки много сделали, чтобы изучить тип «просвещенного деятеля» на государственной службе середины XIX века. Чиновники нового типа стремились соотнести собственные нравственные идеалы и служебные обязанности.

Интересным образом этические приоритеты государственной службы стали значимой частью проекта «усиления законности» николаевского царствия. В чем заключалась внутренняя логика соединения морали и законности? Ответ на этот вопрос позволит нам понять движущую силу, подготовившую Судебную реформу в следующем царствовании. В ее поисках мы обратимся вначале к самим Сперанскому и Николаю I.

Государь и народ: образ гражданского законодательства

Из всего богатого наследия М. М. Сперанского, архитектора николаевской системы законности, необходимо выделить один малоизвестный рукописный документ⁴⁵. Помощник Сперанского К. Г. Репинский, в фонде которого сохранилась эта записка, относил ее к ссыльным годам жизни своего патрона. Он осторожно предполагал, что «это были планы во время управления или Пензенской губерниею (1816–1818 г.), или Сибирью (1819–1821)»⁴⁶. Записка-черновик оставалась обойденной вниманием исследователей из‑за ее незавершенности. Но именно черновой характер делает этот документ особенно интересным. В нем «золотое перо» русской бюрократии откровенно высказал тревожащие его мысли о ключевой проблеме государственного устройства Российской империи – о преобладании военного начала над гражданским, приказа над законом.

Прямота влиятельного сановника, возможно, была следствием крутого поворота в его жизни после внезапной опалы в 1812 году, связанной с подозрением в измене Отечеству. Отосланный из столицы сначала в Нижний Новгород, затем в Пензу, а потом в Сибирь, Сперанский обозревал свой опыт в высших сферах столичного управления и реалии окружавшей его провинциальной жизни и приходил к выводу, что

Россия есть и всегда была государство военное. Гражданские ее установления суть средства, а не цель ее бытия. Они не имеют самостоятельности ни в людях, ни в законах, ни в учреждениях, ни в воспитании, ни в образе мыслей. Начала ее управления всегда были совершенно военные. Все и всегда управлялось дневными (sic. – Т. Б.) приказами, хотя формы их были различны⁴⁷.

По-видимому, говоря о первостепенном значении приказа в системе государственного управления, Сперанский имел в виду главным образом указы, которые играли в законодательной практике самодержавия очень важную роль⁴⁸. По мнению Сперанского, военно-указное начало, полезное для развития молодых государств, могло стать и уже становилось вредным для зрелой государственности. Первый и самый большой вред он видел в проблеме «управляемости» офицеров и солдат, прошедших войну. Особенно опасным сановник считал влияние большой и продолжительной войны на офицеров. Сперанский обобщал эту опасность, называя ее «множеством притязаний, которые удовлетворить невозможно». С одной стороны, это были претензии на материальные блага и власть. Награждая и чествуя героев войны, государство не всем им могло обеспечить высокий статус в мирной жизни:

Чины и знаки отличия без мест и без имущества суть ассигнационные долги, коих погашение – столько же трудно, как и [денежных] ассигнаций⁴⁹.

Но самое опасное, по мнению Сперанского, заключалось в тех притязаниях на участие в жизни государства, которые предъявляли спасшие отечество подданные-герои.

Великие и личные опасности оставляют после глубокие следы. Даже и тогда, когда они миновали, ум любит в них углубляться и из прошлого заключать о будущем бытии и искать безопасности. …Опыт общественных несчастий, даже и минувших, уменьшает доверие к правительству. Каждый мнит иметь право давать ему советы и считать их необходимыми⁵⁰.

Чтобы амбиции оставшихся не у дел офицеров не подпитывались страхами и недоверием подданных к власти, государство должно было обезопасить себя твердой работой гражданских институтов правления. Для Сперанского это были полиция, суд и казначейство, действующие на трех уровнях: государственном, губернском и окружном. Характерной чертой всего современного Сперанскому гражданского управления он считал противоречие двух модусов – «сила и скорость приказов, медленность и бездействие в управлении»⁵¹.

Опальный сановник полагал, что для превращения воинской системы управления в гражданскую необходимы преобразования в таких сферах, как законы, люди и деньги. Говоря о необходимости укрепить законы, он отметал возможность конституционной монархии для России. Публичному «контракту» монарха и народа на основе конституции Сперанский противопоставлял другой «образ гражданского законодательства», который не изложен формально, но «действует по началам, на одном внутреннем убеждении, на одной совести Государя основанным»⁵² (курсив мой. – Т. Б.).

Как видим, первый «образ» правления Сперанский называл следствием контракта: «Государь действует… публично и в счет контракта, под присягою принятым». Второй путь, хоть и не был публично никак зафиксирован, основывался на совести государя и должен был быть усилен формально. Для этого сановник в самых общих чертах очерчивал тот план кодификации законов в Своде, который был впоследствии реализован под его руководством. В записке подчеркивалось, что собранное воедино в систему существующее законодательство зафиксирует «правила внутреннего управления». Они станут хорошей основой для гражданского правления и создадут

долголетний и непрерывный навык следовать одним и тем же правилам во внутреннем управлении. Сей навык, укоренившись в народных привычках и в образе мыслей, составляет не писанную, но твердую и, можно сказать, живую Конституцию. Следовательно, чем ранее принят будет сей образ Законодательства, тем впоследствии он будет прочнее⁵³.

Поэтому, по мнению Сперанского, настоятельно требовалось «составление законов и учреждений», основанное на единстве в общем плане и «единстве в лице». Таким единым лицом стал сам император Николай I, поручивший дело кодификации законов специально созданному в 1826 году Второму отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Общий модус этого проекта был задан императором в коронационном манифесте, подготовленном будущим редактором Свода Сперанским. В нем прозвучал основной урок, который подданные должны были вынести по итогам мятежа на Сенатской площади:

Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершенствуются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к Нам путем законным, для всех отверстым, всегда будут приняты Нами с благоговением⁵⁴.

Как видим, в царском манифесте перемены к лучшему связывались с «утверждением силы законов», которое должно осуществляться исключительно сверху и постепенно, путем усовершенствования существующих институтов. Революционным идеям декабристов о «Конституции и Представительстве Народном»⁵⁵ противопоставлялось устоявшееся с конца XVII века понимание конституции в логике латинского constitution – как «устройства, положения»⁵⁶. Писанная людьми конституция противопоставлялась естественным образом сложившемуся порядку управления. Для Сперанского, как и для декабристов, конституция – это созданный текст. Различие в том, что декабристы ставили закон выше царя, а Сперанский, вызванный Николаем I из ссылки, вполне резонно писал о «живой конституции», согласно которой монарх стоит выше собственных законов. При этом государь связан обязательствами перед Богом хранить государство и укреплять его законы.

В соответствии с этими идеями коронационный манифест Николая I провозглашал намерение утвердить «силу законов» – то есть системных принципов правления (в противовес спорадическим указам, приказам). Тем самым власть реагировала на идеологическую установку декабристов, выступавших как «защитники прав государя и прав народа протестовать против неправых приказов»⁵⁷. Российская правовая традиция и практика, таким образом, должны были опереться на проверенные веками правила внутреннего управления. Основанные на давней традиции законы должны были дать отпор известным в России западным конституционным идеям⁵⁸, которые исходили из революционного опыта и подразумевали договор об ограничении власти императора⁵⁹.

«Образ законодательства» как практическая деятельность

Но кто мог авторитетно высказываться о том, что именно представляла собой отечественная правовая традиция? Выражение Сперанского «образ законодательства» подталкивает нас к интересной перспективе. Понятие «образ» позволяет взглянуть на законодательство и судопроизводство в двух аспектах – как на воображаемую и видимую реальность. Внимание к видимости, зримости явлений жизни, с одной стороны, и разного рода умозрительные построения политических и социальных теорий, с другой стороны, – отличительная особенность нового времени, или модерности. Она распространялась на все сферы жизни, включая право и судопроизводство. Юристы и мыслители XVIII века стали все больше писать о том, как выглядит правосудие на улицах города⁶⁰, как можно сделать чертеж государственной машины и воплотить его в жизнь⁶¹, как нужно представлять, то есть видеть, историю права и государства⁶². С петровского правления все эти вопросы о видимом и желаемом стали очень важны для России. Петр I задал направление визуальному реформированию действительности, ставшее своеобразной доминантой для целого столетия⁶³.

Возможно, Сперанский был прав в том, что военные победы кружили головы и создавали непомерные притязания у героев на собственное видение российского государства. Об этом свидетельствуют, например, записи в дневнике 1803 года первого директора Царскосельского лицея В. Ф. Малиновского. Он прямо указывал, что пролитая в боях кровь и громкие победы русских военных являлись основанием для притязаний на участие в законодательной деятельности:

доселе столь знаменитые в Европе своим мужеством и победами, они законодательством покажут, сколь великого почтения достойны по дарованиям своего быстрого ума и тонкого понятия (курсив мой. – Т. Б.)⁶⁴.

Малиновский писал, что «законоположение без участия законополагаемых, без совета их и представления, бедственнее настоящего недостатка в законах»⁶⁵. Народные представители обязательно должны принимать участие в «законоположении» – то есть в составлении нового уложения. Как видим, герои не только претендовали на участие в законодательной власти – они видели в таком участии необходимость. Эта необходимость формулировалась в простом тезисе о том, что право неотделимо от народа, происходит от его «понятия народного».

«Образ законодательства» волновал многих современников Сперанского, которые благодаря своему образованию и эпохальному опыту войны 1812 года стали ощущать свою субъектность гораздо сильнее, чем поколение их отцов⁶⁶. Законодательные проекты мятежников, вышедших на Сенатскую площадь, показывали, что представители высшего класса имели свое видение законного правления и справедливого суда и были готовы к радикальным действиям⁶⁷. Сходные мысли высказывали и другие участники войны 1812 года⁶⁸, сожалея в том числе об отсутствии адвокатов и суда присяжных⁶⁹, которые воспринимались как видимые формы европейского, а следовательно, желанного судоустройства.

Ответом на притязания элит на участие в «законоположении» стало усиление (посредством разных новаций) видимой законности самодержавного правления. Ее основанием объявлялась традиционалистская легитимность законного порядка. Составленный Вторым отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Свод законов провозглашался средоточием мудрости всех прежних законов, вышедших после Соборного уложения 1649 года и как бы продолжавших его. Представляя Свод в Государственном совете, император особо подчеркнул: «Свод не создает законов новых, а приводит в порядок старые». Эта фраза надолго стала своеобразным определением Свода, общим местом, без которого не обходится ни одно его описание в литературе⁷⁰.

Анализ материалов работ по составлению Свода показывает, что создание впечатления о «традиционности» Свода было одной из задач, которую осознавали кодификаторы. Работа над ней активизировалась на заключительном этапе его составления, перед тем как Свод поступил в специально созданные в министерствах ревизионные комитеты на проверку. Главные редакторы, М. А. Балугьянский и М. М. Сперанский, предприняли особые усилия для того, чтобы не возникало никаких сомнений в том, что положения Свода базируются на исконном российском законодательстве. Так, инструкция от 21 февраля 1831 года предписывала сотрудникам «держаться слов» закона-первоисточника, исправляя его только в исключительных случаях⁷¹. При этом начальная инструкция, на основании которой составлялись тома Свода, напротив, допускала более вольное обращение с источниками⁷². Более того, известно, что, обнаружив пробелы в законодательстве, кодификаторы стимулировали разработку соответствующих постановлений, которые потом вносили в Свод⁷³. Поэтому вопреки декларациям Сперанского о том, что Свод не привносил ничего нового, а только систематизировал старое⁷⁴, на деле было не так⁷⁵. Как показали юристы уже в конце XIX века, в Свод вошли разнообразные законодательные новации, особенно в части гражданского права, где легко узнавались формулировки из Кодекса Наполеона⁷⁶. Но публике, повторим, Свод был представлен как освященный веками кодекс российского права – под каждой его статьей приводились ссылки на законодательные источники прошлого.

Вторым, гораздо более заметным ответом на законодательные притязания образованных подданных стало институциональное упрочение самодержавной власти как гаранта законности. В 1826 году были созданы Второе и Третье отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, ставшие двумя столпами николаевского «образа законодательства». Чтобы гарантировать следование букве закона на местах, Второе отделение рассылало во все присутственные места Российской империи книги Свода законов и Продолжения к нему. На сотрудников Третьего отделения была возложена задача усиления законного порядка и выявления всевозможных нарушений путем тайного наблюдения⁷⁷. Должностная инструкция предписывала жандармам быть «блюстителями общественной нравственности; от имени государства и для блага государства обеспечивать тишину, порядок, подчинение старшим и благочиние»⁷⁸.

Конституция «по совести»?

Видимые атрибуты усиления законности николаевской монархии – вездесущие жандармы и увесистые книги Свода – были подкреплены содержательно. В первом томе Свода были опубликованы Основные законы Российской империи. Они разрабатывались как противопоставление западной конституционной модели, ограничивавшей монарха. Ее неприменимость для России, на чем настаивал в своей записке Сперанский, компенсировалась у него идеей особой российской конституции-учреждения, основы «гражданского образа правления». Разумеется, ни о каком «публичном контракте» не могло идти и речи⁷⁹. Тем не менее в Основных законах был прописан моральный принцип, связывавший монарха и подданных и выражавшийся в обращении к совести.

Первая статья Основных законов указывала на главную обязанность подданных – повиноваться не только из страха, но и по совести:

Император всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной самодержавной власти его не токмо за страх, но и совесть сам Бог повелевает⁸⁰.

Эта формула опиралась на известное положение из послания к Римлянам апостола Павла: «Тѣ́мже потре́ба повинова́тися не то́кмо за гнѣ́въ, но и за со́вѣсть» (Рим. 13:5). Феофан Прокопович внес это положение в Духовный регламент 1721 года, в котором была прописана роль церкви в петровском государстве и утверждалось: «Монархов власть есть Самодержавная, которым повиноваться Сам Бог за совесть повелевает»⁸¹.

Составленный Феофаном текст присяги для чинов Духовной коллегии стал основой для присяги императору, введенной 5 февраля 1722 года. В нем подданные обязывались исполнять свой чин «по совести». Так в петровское время совесть подданных стала предметом государственного интереса уже не с точки зрения защиты православной веры и пресечения отпадения от нее, но в более широком смысле⁸². Служба «по совести», в согласии со справедливым и естественным устройством власти, а не только из страха наказания за нерадивость, была зафиксирована в законе как принцип служения Отечеству. Феофан написал специальное «Рассуждение о присяге, или клятве», в котором доказывал, что требование присяги от подданных не противоречит христианским догматам, а, напротив, «есть самое высокое Богу почтение»⁸³. Текст присяги вошел в Основные законы 1833 года.

В исследовательской литературе уже отмечалось, что притязания первого российского императора на совесть подданных нужно рассматривать в контексте хорошо известной и самому Петру I, и Ф. Прокоповичу протестантской риторики совести⁸⁴. Будучи мощным средством сопротивления деспотизму Папы римского, обращение к совести стало одной из ведущих протестантских идей правильно организованной государственной власти. Инструментализация совести как риторическая модель взаимной самоотверженной работы подданных и царя на благо Отечества, воспринятая Петром прагматически, без связи с лютеранством, закрепилась в российском контексте⁸⁵. Указывая на сакральный характер самодержавной власти, она отсекала саму возможность ответственности монарха перед кем-либо, кроме как перед Богом, по совести. Наиболее емко в XVIII веке это кредо российской монархической власти выразила Екатерина II в записке «О преимуществе Императорского Величества»: император «отчету же в делах на сем свете не подвержен», а дает отчет и «благодарение Единому Творцу Нашему Богу»⁸⁶.

Слова Екатерины верно трактуются исследователями как выражение неограниченной власти императрицы⁸⁷. Однако в XIX веке, в условиях необходимости упрочить легитимность самодержавия и улучшить качество управления, появились новые оттенки понимания связи российского монарха с Богом. Основные законы 1833 года позволяли помыслить, что монарх также принимает на себя своеобразное обязательство, о котором говорилось в пятой главе Основных законов «О священном короновании и миропомазании». В ней сообщалось, что о времени этого обряда должно быть объявлено всенародно, а к самой церемонии в Московском Успенском соборе специально призывались представители высших сословий.

Текст Основных законов регламентировал и саму церемонию. Прочтя вслух символ православной веры, «по облечении в порфиру, по возложении на Себя короны и по восприятии скипетра и державы», коронованный монарх должен был прочитать специальную молитву (чин коронования). В ней он «призывал Царя Царствующих в установленной для сего молитве, с коленопреклонением», в которой просил:

да наставит Его, вразумит и управит, в великом служении, яко Царя и Судию Царству Всероссийскому, да будет с Ним приседящая Божественному престолу премудрость, и да будет сердце Его в руку Божию, во еже вся устроити к пользе врученных Ему людей и к славе Божией, яко да и в день суда его непостыдно воздаст Ему слово⁸⁸.

Так, повинуясь государю по совести, подданные могли рассчитывать на то, что монарх, в свою очередь, обязывался перед Богом в своем служении царя и судии Российской империи. Важно подчеркнуть, что обязательства монарха и подданных не были взаимными. Тем не менее в Основных законах фиксировалось, что и император, и подданные должны обязываться перед Богом служить на благо богоустановленной светской власти Российской империи. Вполне симптоматично для описания отношения лояльности престолу с начала XIX века образованные подданные стали пользоваться новым понятием «верноподданный» и даже «вернопреданный»⁸⁹. Эти новые понятия отражали представления о духовной связи государства, монарха и подданных, что началось еще при Петре I.

Видный специалист по российскому государственному праву Б. Э. Нольде писал в 1906 году, что Основные законы были воплощением общей исторической тенденции. Она заключалась в том, что «политическая история anciene regime, говоря юридически, есть формализация понятия конституция»⁹⁰. Имелось в виду, что верховная власть во всем мире должна была выработать и зафиксировать в тексте закона формальные критерии легитимного правления⁹¹.

В этой связи обратим внимание на историческое значение понятия «образ гражданского законодательства», использовавшегося Сперанским. В первой половине XIX века слово «образ» имело значение «начертание» или «порядок» и употреблялось в дискурсе об управлении для описания желаемого порядка управления. Так, странная на первый взгляд фраза Александра I из программного рескрипта Завадовскому о «реформе безобразного здания администрации империи»⁹² имеет смысл, только если мы увидим здесь желанный «образ» порядка и правильно поставим ударение – безо́бразного⁹³.

Сперанский придал этому образу законодательства важный моральный вектор. В своей записке он четко обозначил, что российская «живая конституция» основана на «внутреннем убеждении», ее начала «на одной совести Государя основаны»⁹⁴. В Основных законах, как мы видели, также упоминалось это моральное понятие, относящееся, согласно словарям того времени, к сфере божественного.

Так, в наиболее близком к моменту издания Основных законов академическом словаре русского языка 1822 года находим два значения понятия «совесть», подкрепленные примерами из Библии:

1. врожденная души сила, способность судить нравственную доброту или худобу наших деяний; 2. внутреннее уверение, твердое признание нравственной доброты или худобы дел наших⁹⁵.

Как видим, первое значение подразумевало способность каждой души судить о добре и зле человеческих дел. Второе относилось к реализации этой способности – нравственному вердикту совести. Основываясь на божественном даре совести, человек мог судить о поступках, преимущественно о своих.

Повиноваться по велению совести власти монарха, обязующегося перед Богом править «к пользе врученных Ему людей и к славе Божией», Сперанский представлял достойной альтернативой конституции-договору. Совесть, таким образом, с одной стороны, становилась условием лояльности престолу со стороны подданных, их взаимной связи с монархом, условием, необходимым для реализации богоугодного порядка. С другой стороны, совесть государя-христианина становилась залогом легитимности его правления. Связь подданных и монарха по совести была альтернативой публичному контракту парламентского строя, ограничивавшему верховную власть.

Дискурс моральных обязательств монарха и народа нашел воплощение в Акте Священного союза австрийского, прусского и российского монархов. В нем утверждалось, что монархи проявляют отеческое попечение, чтобы «члены единого рода христианского» «деятельно исполняли обязанности, в которых наставил человеков Божественный спаситель». Развивая подобную популярную христианскую риторику своего времени, Сперанский в «Руководстве к познанию законов» много писал о первенствующей роли совести для понимания «всеобщего естественного правильного союза» человека с самим собой, с другими людьми и Богом⁹⁶. В рамках государства этот союз требовал внешнего выражения в «образе гражданского законодательства». Работа над таким «образом» стала весьма актуальной в ситуации, когда просвещенные подданные стали создавать свои «союзы» – Союз спасения, Союз благоденствия, – осмысляя возможности самоорганизации.

«Посягательства рационализма и либеральных стремлений века»

Обстоятельства восшествия на престол Николая I обусловили его личную заинтересованность в упрочении культа богоустановленной и законной самодержавной власти. Неразбериха с присягой и мятеж декабристов на Сенатской площади стали стимулом того рвения, с каким он стал утверждать веру в «самодержавие милостью Божией». Почвой, на которой она родилась, стали унизительное междуцарствие и бунт 14 декабря, приведшие его к власти. Став императором «милостью Божьей», он не мог не помнить свои собственные сомнения и сомнения подданных и, возможно, поэтому транслировал своему двору непререкаемую «веру в самодержавие». Об этом свидетельствовала фрейлина А. Ф. Тютчева:

Никогда этот человек не испытывал тени сомнения в своей власти и законности ее. Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии… сохранить его (самодержавие. – Т. Б.)… и защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века – такова была священная миссия⁹⁷.

Однако многим просвещенным подданным первой четверти XIX века казалось, что подразумеваемых обязательств императора и чиновников перед Богом недостаточно для утверждения современного государственного порядка. Сомневающиеся в непререкаемой самодержавной власти остались даже после того, как выступившие за конституцию декабристы были преданы суду и наказаны. Так, выпускник Московского университета, видный чиновник московского Сената, известный судебный деятель и литератор М. А. Дмитриев не скрывал своего раздражения по поводу самодержавных амбиций Николая, которые уже не соответствовали чаяниям его просвещенных подданных⁹⁸.

Обратим внимание на то, что свои обличения деспотических наклонностей Николая I Дмитриев начал с того, что указал на горделивое поведение Николая во время церковной церемонии коронации, где должна была зримо присутствовать вера императора и его обязывание перед Богом за Россию. В своих мемуарах Дмитриев сообщал, что во время церковного обряда Николай не выказывал никакого религиозного благоговения и искренности молитвы в кругу своих высокопоставленных подданных. Юрист Дмитриев, как видим, заострял внимание на том, что «образ гражданского правления» с обязавшимся перед Богом монархом во главе не проявлялся на коронации. Всему виной была неготовность «вчерашнего бригадного командира», а теперь царя войти в «роль», как метко выразился Ю. М. Лотман⁹⁹.

Дмитриев специально приводил дословно слова молитвы об укреплении дела правосудия в империи и сокрушался по поводу нерадения императора:

Протодиакон громко молился о нем Господу: «О еже помазанием всесвятого мира прияти ему с небес к правлению и правосудию силу и премудрость» и «яко да подчиненные суды его немздоимны и нелицеприятны сохранити». А он едва ли участвовал в этом прошении, судя по его неподвижному лицу и солдатскому величию!¹⁰⁰

Тем самым Дмитриев подчеркивал, что единственное мыслимое ограничение самодержавной власти – ее ответственность перед Богом, – по всей видимости, не имело значения для нового императора. Основываясь на своем впечатлении, Дмитриев сокрушался о том, что чин коронования не предусматривал упоминания об ответственности монарха. Он подчеркивал, что российский император не должен был давать «клятвы или присяги, но даже и никакого обещания», и прояснял этот момент:

Кажется, основанием этого служит то убеждение, что «сердце царево в руке Божией»: следовательно, если он хорош, это значит, что Господь умудрил его; а если дурен – он не виноват, потому что Господь не вложил хорошего в его сердце!

Эмоциональный восклицательный знак выдавал раздражение Дмитриева по поводу того, что политическая традиция абсолютного суверенитета монарха не позволяла подданным что-либо требовать от него. Идея общественного договора противоречила принципу самодержавной власти. Обязывание императора перед Богом «по совести», как это называл Сперанский, было скорее упованием, которое не могло иметь значения договора.

Такое положение дел ставило под сомнение правление закона в Российской империи. Занимавший высокую должность обер-прокурора Сената Дмитриев не скрывал своего возмущения по поводу деятельности сотрудников Третьего отделения, вознесшихся над всеми остальными служащими государственных учреждений и самим законом. Особенно его возмущало, что, сделав донос одним из основных инструментов своей деятельности, Третье отделение не считалось с базовым юридическим принципом разделения закона и морали:

По самому первоначальному юридическому понятию власть гражданская может иметь дело только с поступками, а не с нравственностию; на нравственность она может действовать только воспитательными учреждениями и отъятием способов к разврату, что и называется в законодательстве предупреждением преступлений, но под этим опять разумеется предупреждение действий, а не помыслов. Но требования «поселить в заблудших стремление к добру и возвести их на путь истинный» (из инструкции жандармам. – Т. Б.) – это уже дело религии, а не жандармов; это до того смешно и преступно, что делало жандармов духовными отцами!¹⁰¹

Отметим, что свои обличения Дмитриев доверил бумаге уже после смерти Николая, в эпоху ослабления цензуры. Но исследования о среде образованных чиновников 1820–1830‑х годов, в которой вращался Дмитриев, убеждают нас в том, что нетерпимость к произволу была определенной культурной тенденцией¹⁰². В соответствии с ней московский губернатор Д. В. Голицын в своей речи на дворянских выборах 1822 года, разделяя гражданский пафос декабристского Союза благоденствия, говорил о ценности «общей пользы, для благоденствия сограждан… без ничтожных расчетов личной корысти»¹⁰³. Произвол здесь воспринимался в том числе и как основа коррупции.

Модус гражданственной риторики службы первой четверти XIX века, разделявшийся Дмитриевым, Голицыным и другими, все меньше совпадал с попытками укрепить власть самодержавия доносами и слежкой жандармов. Ценность создаваемого при этом властями богоугодного «образа гражданского законодательства» компрометировалась бесчестным поведением «слуг закона». На дефицит достойных кадров, годных для гражданского управления, указывал Сперанский в своей записке. Он подчеркивал, что для превращения военного правления в гражданское в Российской империи необходимы соответствующе образованные люди.

«Крапивное семя» и Зерцало закона

Описывая генеалогию Свода законов¹⁰⁴, Сперанский начинал историю кодификации с правления Петра I. Действительно, именно в его царствование сформировались многие формы и установки государственного управления, усовершенствовать которые стремился Сперанский. Нужды долгой Северной войны, которую довел до победного конца Петр, определили военную направленность петровского законодательства и военные задачи работы государственного аппарата, которые век спустя критиковал Сперанский.

Кроме того, в петровское время было сформулировано идеологическое обоснование безоговорочного подчинения требованиям монарха «по совести». Как показывают Б. А. Успенский и В. М. Живов, Петр и его идеологи начали процесс сакрализации царской власти, вторгаясь в церковную юрисдикцию¹⁰⁵. До Петра все, что касалось совести подданного, входило в компетенцию церкви, а все относившееся к государевой службе было в ведении государства. Начиная с Петра I, государство стало руководить совестью подданных¹⁰⁶.

Трактат Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей» зафиксировал константу самодержавной идеологии – связь христианской благодати, правды и самодержавия. «Правда» как основа службы царю стала важным понятием имперской идеологии¹⁰⁷, предполагавшим практические меры «духовного исправления» подданных при помощи соответствующего приспособления церковных институтов¹⁰⁸. Мораль и нравственность все более становились предметом ведения государства, а не церкви. Ниже мы разберем, какие прагматические задачи при этом были первостепенными.

В тексте должностной присяги 1722 года, о которой говорилось ранее, понятие «совесть» соседствовало с другими важными для российской государственности XVIII века понятиями – «начальники» и «инструкции». Дословно это излагалось так:

и поверенный и положенный на мне чин, как по сей данной инструкции, так и от времени до времени, Его Императорского Величества Именем от поставленных надо мной начальников, определяемым инструкциям и регламентам и указам надлежащим образом по совести исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы, ни вражды противно должности своей и присяги не поступать¹⁰⁹.

Как видим, совесть чиновника как внутреннее принуждение должна была усиливать принуждение внешнее – инструкции, регламенты и указы, исходившие от самого государя или от поставленных по его указу начальников. Исследования петровских реформ показывают, что в основе требования к подданным исполнять обязанности своего чина «по совести» лежали, прежде всего, военные нужды. Именно они в царствование Петра заложили «нормы» законного правления и определили его специфическое понимание. Так как Петр уделял большое внимание зримости своих преобразований, то и в сфере законности он новаторски разработал ряд форм, с помощью которых законность можно было представить и отследить. Остановимся кратко на специфических чертах этих форм видения законности, поскольку они важны для понимания того недоверия к институту суда как месту беззаконий, которое стало своеобразным тропом как высокой, так и низкой культуры в XVIII–XIX веках.

Историки уже обращали внимание на то, что Петр был практиком, а потому популярные в Европе трактаты Гроция, Гоббса и Пуфендорфа занимали его в меньшей степени в сравнении с задачами победы в Северной войне и построения в России европейской монархии¹¹⁰. Правительствующий сенат, высший судебный орган общей юрисдикции, был учрежден в 1711 году с ясной целью – «денег, как возможно, сбирать, понеже деньги суть артериею войны»¹¹¹. Суровые судебные наказания, которые должен был устанавливать Сенат, были законным средством пополнения казны:

суд иметь нелицемерный и неправедных судей наказывать отнятием чести и всего имения, то ж и ябедникам последует¹¹².

Помимо этого, в один день с учреждением Сената было объявлено о введении должности фискалов, уполномоченных вскрывать разного рода злоупотребления в интересах фиска, или государственной казны. По своим полномочиям фискалы были отчасти близки сотрудникам Третьего отделения при Николае I, о чем нам напоминает слово «фискалить» – шпионить, встречающееся в литературе XIX века. Как подчеркивал замечательный историк петровской Судебной реформы Дмитрий Серов, именно фискалы впервые в истории России были уполномочены инициировать следственные действия от имени государства. Тем самым было положено начало государственному обвинению в суде – до этого исковая процедура была частной, то есть следствие начиналось только в случае заявления частного лица. Масштаб злоупотреблений и наживы на войне, вскрытый фискалами уже в самые первые годы их работы, был чудовищным. Именно в ответ на это последовал пересмотр старой традиции, когда уголовные дела рассматривались только по частному иску, а государство не выступало в качестве истца.

Можно сказать, что тезис Сперанского о военном характере российской государственности отчетливо применим к петровской эпохе. Действительно, реформы Петра были нацелены на бесперебойное обеспечение нужд государства людскими и материальными ресурсами, их строгий учет, оперативное распределение, а также жесткий контроль этих процессов. Суть петровских законов-регламентов была зафиксирована в Генеральном регламенте, где в подробностях прописывалось, как вести учет всех дел во всех учреждениях империи.

Стремление Петра пополнять казну по указам-законам¹¹³ шло параллельно с освоением передовых технологий организации управления. При этом Петр настойчиво пытался внедрить начала армейской дисциплины в практики правоприменения и судопроизводства. Неслучайно за основу отчетности чиновники должны были брать типовые образцы приходно-расходных ведомостей, впервые опубликованных в Морском уставе 1720 года и Регламенте Адмиралтейств-коллегии 1722-го¹¹⁴.

В соответствии с задачей усилить зримость законности и беззакония множились листы отпечатанных указов, регламентов, а также разного рода ведомостей и таблиц, создаваемых для отслеживания деятельности государственных учреждений. По аналогии с огнестрельным оружием, изменившим характер войны, Петр надеялся на учетные таблицы и типографскую печать как на новейшие средства эффективного правоприменения. Раз за разом Петр повторял требование обязательно печатать все указы и применять только печатные листы законодательства – во избежание несанкционированных приписок. И само судопроизводство, чтобы выглядеть законным, должно было использовать специально установленные шаблоны. Беззаконие таилось в неизвестном, поэтому вся деятельность суда должна была быть «зримой» для проверяющих.

Так, чтобы правильно показать свою работу в 1721–1722 годах, Канцелярия судных и розыскных дел в Красной слободе Воронежской губернии вела записи, из которых до нас дошли только книги финансовой отчетности. Их было пять, и каждая называлась «Книга записная сбора…» – печатных пошлин, мировых пошлин, исковых пошлин, пересудных денег, канцелярских денег¹¹⁵. При этом в условиях недостатка средств в казне жалованье чиновникам выплачивалось нерегулярно и побег чиновников «от дел» был довольно обычным явлением. Так, архивные источники свидетельствуют, что бежавшие «от скудости» служители Новоладожской судебной канцелярии начала 1720‑х годов оправдывали себя тем, что «жалования на пропитание… не определено, а хлеб, муку ныне покупаем дорогою ценою».

При отсутствии необходимого довольствия и общей ограниченности средств власть искала новые механизмы принуждения к законности подданных и судейских чиновников¹¹⁶. Так, Петр ввел новый символ высокого стандарта правосудия и правоприменения в империи: с 1722 года и вплоть до революций 1917‑го во всех судебных учреждениях империи зримо присутствовал артефакт царского контроля над судопроизводством – Зерцало закона¹¹⁷.

Этот интересный декоративный предмет представлял собой деревянную раму на подножке, в которой выставлялся царский указ 17 апреля 1722 года «О хранении прав гражданских, о невершении дел против регламентов, о невыписывании в докладе что уже напечатано и о имении сего указа во всех судных местах на столе». В указе как раз и содержалось требование каждому судебному месту иметь этот указ в виде зерцала: «доску с подножием, на которую оной печатной указ наклеить и всегда во всех местах, начав от Сенату даже до последних судных мест, иметь на столе яко зеркало, пред очами судящих»¹¹⁸.

Из самого указа о «хранении прав гражданских» нельзя было ничего узнать о сути этих прав. Гражданскими правами в петровское время называли действующие законы, а хранение прав заключалось в четком исполнении царских регламентов. Таким слогом формулировалась основная задача управления государством:

понеже ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских.

Помимо этого Петр требовал, чтобы любые неясности в действующем законодательстве не становились поводом к самодеятельности, но выяснялись в столице. Там Сенат под присягой должен был составить свое «мнение» о законодательном разрешении «темного вопроса» и

объявлять Нам и когда определим и подпишем, тогда оное напечатать и приложить к регламентам, и потом в действо по оному производить… Буде же кто сей Наш указ преступит под какою отговоркой ни есть, следуя правилам Гагариновым: тот, яко нарушитель прав Государственных и противник власти, казнен будет смертию без всякия пощады.

Примечательна отсылка в тексте указа к казни сподвижника Петра князя Гагарина («правилам Гагариновым»). Он был повешен перед окнами Юстиц-коллегии за злоупотребления губернаторской властью в Сибири. Данное упоминание в указе, размещенном перед каждым судьей, должно было удерживать служителей правосудия от попытки ослушаться регламентов, утвержденных императором. Напротив, четкое выполнение царских регламентов гарантировало действие законов в государстве во всей полноте.

Однако присутствие этого указа на столе не защищало даже самое высокое судебное учреждение империи, Сенат, от нарушений. Сами сенаторы не всегда оказывались чисты перед законом. Доблесть сподвижников Петра, их дерзость и изобретательность в начале правления молодого царя к концу его царствия стали носить характер олигархического произвола. Так, спустя два года после казни Гагарина в октябре 1722 года в Сенате со скандалом разбиралось дело о казнокрадстве сенатора барона Шафирова¹¹⁹. Обвиняемый в ответ стал уличать судей-сенаторов Меншикова и Головкина в неменьших преступлениях. Шафиров отделался ссылкой, но на основе этого опыта Петр год спустя издал два указа и в январе 1724 года приказал их не просто распространить, но также и вывесить на Зерцало.

В указе от 21 января 1724 года «О соблюдении благочиния во всех судных местах судьям и подсудимым и о наказании за бесчинство» напоминалось, что нужно

всего Государства судьям и пришедшим пред суд чинно поступать, понеже суд Божий есть: проклят всяк… как Шафиров учинил в Сенате в 31 день октября 1722 года¹²⁰.

Примечательна апелляция к божьему суду, о котором напоминал император, указывая на бесчинства Шафирова. По сути, она являлась обращением к совести подданных. Именно совесть, подкрепленная требованием закона, обязывала всех присутствовавших в суде вести себя прилично. Указ перечислял разные наказания за нарушение дисциплины (крик, пререкания и т. п.) как со стороны обвиняемых и судей, так и со стороны доносителей и челобитчиков, обращавшихся в суд. Вторая часть указа касалась наказаний «правителей суда» за неучтивость с теми, кто обращался в суд в поисках справедливости. С ними предписывалось обращаться по правилам Генерального регламента о коллегиях. За брань полагались штраф и требование «просить перед обиженным прощения». За физическое воздействие («а буде дерзнет рукою») следовало суровое наказание «по воинским правам», причем указывался конкретный пункт Морского устава.

Как видим, если первый указ утверждал охранение «прав гражданских» как обязательное следование закону, исходящему от монарха, то второй требовал уважения к судебному процессу. Ориентируясь на правила поведения в петровских коллегиях, судьи и подсудимые должны были общаться учтиво. Рукоприкладство в отношении тех, кто доносил или жаловался на преступления (но не в отношении обвиняемых), наказывалось армейскими законами.

Третий указ требовал от судей максимального внимания к законам. Он так и назывался – «О важности государственных уставов и неотговорке судьями неведением законов по производимым делам под опасением штрафа» (22 января 1724 года)¹²¹. В основе его появления лежали те же споры о действующих законах по шафировскому делу:

И дабы впредь никто неведением о государственных уставах не отговаривался (как учинилось от некоторых из Сената, в прошлом 1722 году в 31 день октября в Сенате, что неведением про указ Наш, который им тогда обер-прокурор читал, а они не вняли и учинили противность в Сенате…) и для того отныне, ежели о каком указе где при каком деле помянуто будет, а кто в то время не возьмет того указа смотреть и пренебрежет, а станет неведением после отговариваться: таких наказывать¹²².

В итоге Зерцало стало представлять собою призму с тремя гранями, обычно увенчанную двуглавым орлом. Со всех сторон судьям грозили наказаниями: за неисполнение закона, за незнание закона и за нарушение закона о дисциплине в суде. Примечательно, что в последнем случае Петр требовал наказывать судей так же, как и военных командиров, превысивших свою власть над подчиненными. В этом уточнении хорошо просматривается суть петровского государства как царства указов и регламентов. «Гражданские права» в нем понимались именно как совокупность приказов подданным. Если в суде оказывалось какое-то дело, то, значит, «гражданские права» (они же «права Государственные») были нарушены, и под страхом наказания судьи должны были решить дело. Под нарушением «гражданских прав» понималось невыполнение разнообразных требований государства к подданным.

Справляться с такой работой должны были идеальные судьи, квалификация которых была зафиксирована на одной из граней Зерцала. Чтобы не подвергнуться наказанию, судьи должны были быть людьми «честными, совестными и беспорочного жития… и потребное к отправлению судейской должности искусство иметь».

Спустя век после петровской эпохи Сперанский констатировал, что подобные требования Петра к служителям судов оставались трудновыполнимыми. Их жалованье по-прежнему оставалось слишком низким, но не в нем видел Сперанский причину плохой работы. В своей записке об «образе гражданского законодательства» он указывал на недостаток образования и понятия «чести» службы, об идеалах которой говорили просвещенные подданные первой четверти XIX века. Указывая на необходимость перехода от военного начала правления к гражданскому, Сперанский писал:

Понятие чести предполагает столь возвышенный образ мыслей, что ни в каком народе и ни в какой службе оно не может быть общим. …В средних и нижних степенях службы есть столь много механического, что нельзя и требовать от всех чиновников сего тонкого ощущения. …Следовательно, для большей части людей служба есть промысел; но из всех промыслов она есть наименее прибыточный¹²³.

Действительно, низкое жалованье и обременительная отчетность не способствовали качественному отправлению правосудия. За редким исключением все наказы в Уложенную комиссию Екатерины II обязательно включали в себя жалобы на судебные учреждения и просьбы разрешить дворянам выбирать из своих рядов судей самостоятельно¹²⁴. Это им было позволено, но нареканий на работу суда не сняло. Раздражение против суда испытывали не только дворяне. «Подьяческий» дух судопроизводства посредством корыстных манипуляций с законом – отписок, приписок, выписок – стал распространенным образом культуры в XVIII–XIX веках. Он нашел отражение в поговорках, собранных Далем во второй половине XIX века – полтора столетия спустя после упразднения приказов и должностей дьяков Петром:

От черта отобьешься дубиной, а от подьячего полтиной. Вор виноват, а подьячий мошне его рад. Всяк подьячий любит калач горячий¹²⁵.

Важно подчеркнуть, что официально наименование канцелярских служащих дьяками прекратилось по требованию Регулярного регламента в 1720 году. Специальное предписание требовало: «в городах, в которых были прежде дьяки, в тех и ныне секретарям быть»¹²⁶. Однако труд В. Даля указывает на то, что жизнь менялась не столь стремительно, как печатались законы.

С этой точки зрения интересно проследить, как появлялись новые и исчезали старые понятия, связанные с правосудием. Их изменения, равно как и их устойчивые траектории, отражены на страницах трех изданий словаря русского языка Академии Российской – 1793, 1822 и 1847 годов. Анализируя развитие терминов, обозначавших судебную экспертизу, можно обнаружить интересный сдвиг.

Так, из третьей редакции словаря в 1847 году исчезает понятие «правоискусник» и «правоискуство», бытовавшие ранее. Словарь 1822 года (как и 1793-го) знал «правоискусника» исключительно как умелого судебного практика и давал ему такое определение:

по знанию правоведения, упражняющийся в судебных делах для приведения в ясность правости или винности чьей при судебных решениях¹²⁷.

В словаре 1847 года такой эксперт уже назывался «правоведец – искусный в правоведстве, законоведец». При этом ничего не говорилось о судебной практике правоведца, которая ранее была основной компетенцией правоискусника¹²⁸. Само же понятие «правоведство» объявлялось синонимом «правоведения» и определялось как «наука о правах, систематическое познание законов, законоведение» (курсив мой. – Т. Б.). Термины «правоведец», «правоведство» и даже «правоведение» были зафиксированы в словарях предыдущих редакций, но ни в одном из них применительно к данным понятиям не говорилось о «науке о правах».

Как видим, академический словарь русского языка зафиксировал важное изменение в понимании экспертизы в сфере правосудия. Если раньше она основывалась исключительно на практическом умении пользоваться законами, то постепенно право стало получать значение особой сферы знания – «науки о правах». Эта перемена была связана с развитием юридического образования, которое все больше отходило от обучения юношей «приказным делам» (канцелярскому делопроизводству) в Сенате и коллегиях¹²⁹. Со времен Екатерины юридические классы стали организовываться в престижных дворянских институтах. Кроме того, с открытием университетов в начале XIX века в их стенах появились правоведческие кафедры и юридические факультеты. Однако значение юридического образования для кадров государственного аппарата оставалось весьма скромным, особенно на местах, где костяк судебных чиновников составляли отставные военные и канцелярские служители¹³⁰.

В целом практическую ориентированность юридической экспертизы подпитывали две существенные черты российских правовых реалий. Во-первых, имел место прагматический имперский подход к многообразию правовых режимов – писаных и неписаных обычаев разных этнических и региональных групп под властью российской короны. Во-вторых, на сферу права оказывал влияние невысокий уровень развития теоретической мысли в сфере теологии, на который уже обращали внимание исследователи русской культуры¹³¹. Оба фактора делали российское законоведение ориентированным прежде всего на практику, а не на теоретические построения.

В своей записке об упрочении гражданского образа правления в России Сперанский придерживался логики исторического развития, которая требовала изменения сложившихся практик государственного управления. Доказывая, что спорадическое управление приказами изжило себя, он применял ту же историческую логику для объяснения необходимости новой кадровой политики государства. Слуги закона должны были измениться:

Чего требует первоначальное образование ума? – памяти и механического повиновения. Но чего требует образованный ум? обширного и свободного размышления¹³².

Однако, как мы помним, предписания Зерцала совсем не требовали от судей такого размышления. Их служба подразумевала в первую очередь дисциплину и механическую исполнительность. Сперанский косвенно объяснял это низким уровнем образования государственных служащих:

Наши внутренние училищные пособия и ныне еще слабые и колеблющиеся не прежде как в начале настоящего царствования (Александра I. – Т. Б.) получили некоторое расширение. Люди коим ныне 50 лет возраст по большей части учились русской грамоте у дьячков¹³³.

Важно подчеркнуть, что «люди» в системе государственного управления, о которых писал Сперанский, были преимущественно представителями дворянства. Он констатировал, что все виды службы воинской, гражданской и придворной «лежат в России на одном дворянском сословии». Участие в ней прочих сословий «в общем счете весьма мало важно»¹³⁴. Но ни численность, ни уровень образования дворянского сословия не могли удовлетворить огромным служебным потребностям государства. Поэтому Сперанский рекомендовал расширять категорию государственных служащих за счет достаточно образованных подданных из других сословий. Образованные дворяне из хороших семейств при этом должны были оставить за собой ведущие позиции и стать движущей силой упрочения «гражданского образа законодательства».

«Благовоспитанные правоведы»

Когда работа над составлением Свода была закончена, Сперанский представил царю записку «О специальных училищах». В ней он изложил план создания Училища правоведения. В отличие от юридических факультетов университетов, где юриспруденция преподавалась как теоретическая наука, правоведы должны были получать образование, ориентированное именно на судопроизводство. В соответствии с уже известным нам планом-запиской Сперанского выпускники Училища должны были постепенно, без коренных изменений системы правосудия организовать правильное гражданское управление и заменить им устаревшее военное. Он подчеркивал:

способные и благовоспитанные делопроизводители нужнее, нежели где-нибудь: ибо у нас нет и долго еще не будет ни ученых судей, ни ученых адвокатов. …Судьи у нас, в нижних и средних местах избираются из дворян, большею частию военных, а в высших определяются из чинов, также военных и гражданских. И нет причины изменять сей порядок, если бы изменить его и было возможно¹³⁵.

Поскольку знаниями всех нужных законов судьи не обладают, то их решения готовят канцелярские служители. И если они это делают плохо, то судьи «прикрывают только собою… пристрастие или невежество». Отметим, как Сперанский в духе петровского Зерцала возлагал всю ответственность за ошибки правосудия на делопроизводителей, не применивших к делу правильный закон. При хороших делопроизводителях

судья, избранный доверием сословия, с здравым смыслом и чистою совестию, хотя и без технического знания вообще может быть полезнее, нежели судья просто ученый.

Так, по мысли Сперанского, достойные делопроизводители должны были стать своего рода технократами, опираясь на умения и навыки которых, «неученые», но совестливые и облеченные доверием дворян и властей судьи смогли бы достойно вершить правосудие. Отбор в Училище правоведения могли пройти только выходцы из потомственных дворян, чтобы вместе с равными себе, а не с разночинцами из университета, получить правильное «воспитание». «Благовоспитанные правоведы», как подчеркивал Сперанский, должны были обязательно служить по судебной части.

История Училища правоведения довольно хорошо изучена, но есть один важный вопрос, который требует внимания. Он заключается в парадоксе, который стал очевиден благодаря исследованию Ричарда Уортмана о вкладе Училища правоведения в развитие «правовой осознанности» в России в середине XIX века¹³⁶. Уортман констатировал, что, безоговорочно признавая роль правоведов в утверждении «правовых начал», современники указывали, что знания выпускников Училища в области практической юриспруденции были слабыми и они испытывали большие трудности с исполнением служебных обязанностей по ведомству юстиции¹³⁷. Возникает вполне правомерный вопрос: как же тогда они утверждали «правовые начала»?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратим внимание на особый статус правоведов. Написанный Сперанским Устав училища 1833 года объявлял, что

Училище сие состоит под особенным покровительством Его Императорского Величества и именуется Императорским¹³⁸.

Устав училища был формальным документом, однако указанный в нем особый статус учебного заведения и, соответственно, особая миссия правоведов стали магистральной линией их «воспитания». Так, придворный протоиерей Василий Бажанов при освящении храма Училища 23 ноября 1835 года говорил, что юные правоведы отвечают перед Богом и царем в своих стараниях стать «служителями правосудия», «служителями правды». Правда объявлялась при этом главенствующей. В служении ей, учил священник, воспитанники должны отказаться от «зыбких умозрений» «иноземного влияния». Им надлежало сначала учиться, опираясь на «основательные познания отечественных законов», а потом трудиться «с очищенными и возвышенными понятиями о важности своего долга»¹³⁹.

На практике отказ от упомянутых «зыбких умозрений» заключался в том, что в отличие от университетского курса юридического образования теоретические предметы в Училище преподавались в урезанном виде, а упор делался на изучение законодательства. Устав Училища 1838 года сделал набор юридических дисциплин еще более специальным и ориентированным на отечественные законы: государственное право, гражданское право, межевые законы, уголовное право, судебная медицина и местные или провинциальные законы, законы финансовые и полицейские с предварительным изложением политической экономии и сравнительного законоведения. Сравнение с расписанием университетских кафедр показывает, что в университетах при этом читались большие теоретические курсы. Так, например, в Петербургском университете преподавали курс всеобщей теории права и методологии юридико-политических наук, а в Московском – «Начала общенародного правоведения»¹⁴⁰.

В целом сами выпускники признавали, что их образование было основано на зубрежке, при этом «…никто из нас не читал юридических сочинений… никогда не было у нас разговоров или споров о выслушанном»¹⁴¹. Самый главный урок, который должны были усвоить воспитанники, заключался в том, что их миссия – восполнить потребность государства «в честных, развитых, неподкупных судебных деятелях, и Училище правоведения давало их щедрою, открытою рукою»¹⁴².

Наиболее критический отзыв о качестве образования в Училище дал единственный известный правовед-ученый, вышедший из его стен, – К. П. Победоносцев. Его текст сохранился в архиве Училища:

…многие предметы преподавались только по имени, не оставляли в головах воспитанников прочных ясных и полных сведений, а передавали только памяти несколько отрывочных слов или фактов, ничем не связанных и ни к чему не служащих¹⁴³.

Примечательно, что отсутствие в учебном процессе системности не помешало Победоносцеву возвеличивать основной урок Училища правоведения, усвоенный выпускниками, – их особую миссию служить правде. Об этом он говорил в своей пламенной речи в 1860 году на празднике правоведов, спустя четверть века после создания Училища:

Разве говорили нам здесь: наслаждайтесь жизнью и таитесь, когда увидите зло и беззаконие? Ведайте бумагу и не тревожьтесь о живом человеке. Идите, доставайте себе чины и почести, поднимайтесь в верх, забирайте силу власти и ведите друг друга к власти и почести? Нет, Бог свидетель! Здесь этому не учил нас никто, и к кому из нас, может, пристала такая мысль, тот сам подобрал ее в пыли на больших дорогах жизни. Нам говорили: есть правда, и кто верно хранит ее в себе, тот честный человек и верный сын своей родины… Правда не вдохновением и даром входит в человека, она дается крепкой верой и любовью, она дается трудом, ничего не пренебрегающим, и борьбой с ложью, с ложью в целом мире и прежде всего в себе самом. Товарищи! Вспомните этот завет правды… и пусть помолодеет в нас истина¹⁴⁴.

Обратим внимание на то, что основой экспертизы правоведов, так же как в проповеди протоиерея Бажанова, объявлялась правда. Анализ коллекции юбилейных материалов Училища правоведения показывает, что в юбилейных речах самого первого празднования в 1860 году и позже речь почти не шла о праве, суде и законе. Выступавший с заключительной речью наиболее успешный выпускник, видный сановник князь Д. А. Оболенский два раза подчеркнул, что миссия правоведов была и есть – «нравственное преобразование отечества»¹⁴⁵.

Правда правоведов, Свод законов и «дух времени»

Трансформацию военного образа правления в гражданский, которую осуществили в 1830‑х годах, можно кратко охарактеризовать в одном предложении. Собрав разрозненные законодательные акты и объединив их в систему русского права в Своде, реформаторы снабдили книгами Свода новую корпорацию «служителей правды», дабы те укрепили гарантированный самодержавной властью законный порядок в России посреди революционных брожений на Западе.

То, каким образом закон, право, народ и правда соединились вместе в этой программе реформ, можно назвать воплощением интересного понятия, вошедшего в русский язык в первой четверти XIX века, – «дух времени». Это выражение (калька с французского l’esprit du temps) отчетливо зазвучало после победы над Наполеоном¹⁴⁶. Одной из движущих сил кровопролитного движения народных масс на заре XIX века – вначале с Запада на Восток и затем обратно, с Востока на Запад, – стало национальное самосознание. Оно дало толчок новому самоосмыслению образованного класса, его требований к себе и к жизни вокруг.

Философы, историки, правоведы и поэты эпохи романтизма устремились на поиски национальных основ, что стало отражением разочарования идеями естественного права в том виде, в котором они проявились во время Французской революции и кровопролитной экспансии Наполеона. Стремление к рациональному, универсальному в системе общественных институтов, еще недавно популярное в ближнем круге Александра I, теперь подверглось преследованию. Именно так произошло с книгой профессора Царскосельского лицея А. П. Куницына «Право естественное», опубликованной в 1819 году. В ней учившийся в Германии кумир лицеистов утверждал среди прочего, что «в праве естественном все права и обязанности людей как разумных существ равны и одинаковы»¹⁴⁷. Разрешенная ранее к печати, книга была быстро изъята из всех учреждений Министерства народного просвещения. «Охранители» увидели в ней вредный для юношества «пространный кодекс прав, присвояемых какому-то естественному человеку»¹⁴⁸.

В то же время консервативная политическая теория становилась все более популярной. Ее центральными понятиями стали «традиция» и «закон» – как воплощение унаследованного от предков порядка. Профессор Берлинского университета Карл Фридрих Савиньи учил, что право, будучи воплощением народного духа (Volksgeist), есть такой же признак нации, как язык, поменять который не в силах правители¹⁴⁹. Историческая школа правоведения Савиньи исходила из общей органической теории, основной принцип которой верно определил К. Манхейм: «…каждый данный исторический образ не может быть сделан, он, подобно растению, вырастает из некоего внутреннего центра»¹⁵⁰. Во многом эта идеология выкристаллизовалась путем очищения от «вредных» идей Просветителей, начертанных на знаменах бунтовщиков 1789 года. Как писал британский идеолог консерватизма Эдмунд Берк, суть Французской революции сводилась к «осквернению собственности, закона и религии как единого целого» (violation of property, law, religion united in one object)¹⁵¹.

В представлении консерваторов, «законная монархия», напротив, должна была покоиться на «огромном наследственном богатстве и достоинстве нации» (the great hereditary wealth and hereditary dignity of a nation)¹⁵². Под абстрактными понятиями «богатство» и «достоинство» подразумевались обладатели капитала и знать. Их проверенная временем сила должна была оставаться основой легитимной монархии. Теперь, чтобы удерживать свои позиции блюстителей законности в «легитимной монархии», они искали и находили такие национальные/народные традиции сложившегося порядка, которые можно было противопоставить крамольным представлениям о всеобщих естественных правах людей. Так же как и история, право народа, будучи зримым свидетельством национального своеобразия, стало восприниматься как основа культурной самобытности.

В России идеи о нации и законности легитимной монархии питались из европейского круга чтения. Развивая их на российском материале, Н. М. Карамзин в своей «Истории государства Российского» представил опыт изобретения национальной государственности России. Опираясь на него, историограф выступил с резкой критикой проекта кодификации российского гражданского права в 1811 году в «Записке о древней и новой России»¹⁵³. Опала Сперанского в 1812 году не в последнюю очередь была связана с обвинениями его Карамзиным.

Карамзина возмущал тот факт, что чиновники под руководством М. М. Сперанского и остзейского юриста Г. А. Розенкампфа¹⁵⁴ стремились применить в проекте русского гражданского уложения статьи о гражданских правах французов, почерпнутые из недавно принятого кодекса Наполеона и чуждые русскому духу. Историк напоминал, что в Российской империи наличие или отсутствие гражданских прав определяется принадлежностью к определенному сословию, а не к национальной общности «русский»:

Кстати ли начинать русское уложение, например, главою о правах гражданских, коих в истинном смысле не бывало и нет в России? У нас только политические или особенные права разных государственных состояний; у нас дворяне, купцы, мещане и проч. – все они имеют особенные права, – общего нет, кроме названия русских¹⁵⁵.

Это очень важный момент. Налицо определенное противоречие в логике рассуждения. Карамзин писал, что прав и обязанностей «русского» не существует, поскольку разные социальные группы (и регионы) империи живут в отличающихся правовых реальностях, определенных государством. Однако, отвечая на вызов универсалистских начал постреволюционных наций (французов, американцев), историк указывал на необходимость определить национальные правовые основы. Для этого он предлагал свести воедино и систематизировать действующее законодательство в Своде, что, по сути, и сделал Сперанский, когда при Николае его вернули из ссылки и он снова возглавил работы по кодификации законов.

В этом круговороте идей рубежа XVIII и XIX столетий, времени, выражаясь словами С. Ф. Платонова, «великого перелома в духовной жизни человечества»¹⁵⁶, перехода от универсального рационализма к национальному романтизму, формировались представления современников. Наиболее ярким примером в этом отношении является записка 1823 года попечителя Казанского учебного округа М. Л. Магницкого. Бывший товарищ Сперанского, его правая рука в Департаменте законов Государственного совета, Магницкий, как и Сперанский, не имел юридического образования. Записка Магницкого называлась «Мнение русского дворянина о гражданском уложении для России»¹⁵⁷. Уже в самопрезентации автора – «мнение русского дворянина» – есть заявка на «народность» в национальной самоактуализации, подчеркивание русскости автора и распространение личной позиции на все дворянство в целом.

Магницкий выступил ярым противником законодательных новшеств, считая их отравленными чуждым духом языческого римского и церковного католического права. Он предлагал создать «истинно русское» уложение, основанное на традиционных началах права отцов, то есть «согласное с Православием, все приличное самодержавной власти, обычаям и духу народа нашего собственного»¹⁵⁸. Для этого, так же как Н. М. Карамзин, он предлагал собрать и систематизировать действующее законодательство на основе особой национальной системы права. Не имея возможности участвовать в кодификационных работах, попечитель Казанского учебного округа пытался отстоять чистоту российского права во вверенной ему сфере. В начале 1820‑х годов в Казанском университете курс римского права был заменен на византийское право как более подобающий предмет для будущих российских юристов¹⁵⁹.

Мятеж декабристов в 1825 году, Июльская революция во Франции 1830‑го и Польское восстание 1830–1831 годов показали, что разрушительные идеи все еще сильны. Легитимизм, который должен был гарантировать законное правление монархий, вошедших в Священный союз, оставался под угрозой опасных воззрений. Неудивительно, что после революции 1848 года последовала кампания против отвлеченных понятий иностранных теорий. Она была столь воинственной, что современники стали испытывать страх «заражения» вредным знанием, которое при этом нельзя было окончательно отринуть из‑за его принадлежности к европейской культурной традиции.

Студент Московской Духовной академии вспоминал, как работала антизападная пропаганда в журналах:

Раз, с одним из своих товарищей… читал я в Вестнике Европы и встретил там странный отзыв о Канте, Фихте, Шеллинге и других идеалистах: их раскритиковал какой-то, не помню, ученый, едва ли не профессор, и, назвав помешанными, засадил в Желтый дом, или – не хуже ли еще – в тюрьму, как больных заразительных. Сначала мы поверили критике… думая: в самом деле, не безумие ли, что мы чтим всякие немецкие бредни и силимся их проникнуть, пожалуй, и сам угодишь в дом сумасшедших¹⁶⁰.

Как видим, подозрение к иностранному, от неправильного увлечения которым можно и пострадать, было вполне «в духе времени». Тем не менее образованные подданные настаивали на продолжении просвещения при условии правильного его направления, заданного новым ключевым словом – «положительное». Педагог И. М. Ястребцов¹⁶¹, удостоенный Демидовской премии Министерства народного просвещения, в 1832 года писал, что после ряда заблуждений дух времени изменился:

Но какой дух нынешнего времени? Моральный? Геройский? Философский? Нет, ищущий физического благосостояния. Его можно охарактеризовать словом: положительный. После разных опытов человечество увидело, что прежде всего надобно обеспечить материальное свое существование, что за сим обеспечением приходят, так сказать, сами собою все прочие улучшения¹⁶².

Для реализации просвещения в положительном смысле он предполагал три средства: «1. усиление промышленности машинами, 2. сообщение с разными краями света и народами, 3. утверждение обязанностей и прав каждого члена общества»¹⁶³.

Как видим, в представлении заслуженного педагога права прочно увязывались с обязанностями. Ястребцов и другие общественные деятели николаевского царствия подчеркивали, что решающую роль в новом просвещении должны были взять на себя дворяне – главное сословие империи. Именно они, как учил Берк, чтобы не потерять свою власть, должны были озаботиться гармоничным – «умственным и гражданским» – развитием молодежи своего круга.

С этой точки зрения создание Императорского Училища правоведения, быстро ставшего популярным у дворян, стало реализацией «положительного» гражданского просвещения. Освобожденные от обязательной службы престолу образованные и благовоспитанные дворяне становились просветителями в деле утверждения российского «гражданского образа» правления, к которому вел план Сперанского.

«Положительные начала» и борьба с «неправдой»

Подведем итоги. Стремление обрести особое российское право, объединяющее множественные правовые порядки разных социальных групп и отдельных регионов в Российской империи, порождало две взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, как мы видели на примере воспитания правоведов, появилась апелляция к «правде» как неотъемлемой национальной основе «гражданского образа законодательства» в России. Эта широкая категория морально-нравственного дискурса должна была наполнить значением ту схему легитимного морального правления, которую сформулировал Сперанский. Если с петровского времени четко проговаривалось, что «царь-законодавец» охраняет правду, то в николаевское время конкретизировалось, что вся империя, начиная с императора, должна управляться на началах закона и совести, созидая «царство правды».

Такая трансформация планировалась при помощи новых видимых атрибутов законности: Свода как воплощения национального законодательства и когорты «служителей правды» – правоведов. Они дополнили старый главный символ законности – петровское Зерцало закона, грозившее судьям наказанием за нарушения порядка, предусмотренного многочисленными указами и законами. Прежний порядок «исполнения» указов в духе военной дисциплины сменялся новыми идеями об особой «народной правде» русского законного порядка. Эти идеи подразумевали возможность творчески участвовать в уяснении «правды» русской жизни.

С другой стороны, проверенный временем отечественный закон, закрепленный в Своде, в руках верных «служителей правды» должен был стать оружием против идей о возможности радикального изменения порядка на основе естественного права. Российское, историческое и «положительное» противопоставлялось чужеродному и умозрительному.

Утверждение николаевской законности в 1830‑х годах должно было защитить самодержавный строй от популярных на Западе универсалистских требований юснатурализма. Важно понимать, что «царство правды» в России всегда предполагало противопоставление неправде – внешней и внутренней. Под внешней неправдой понимались иностранные идеи о разных институтах «публичного контракта», определяющего границы власти монарха и народа – будь то суд присяжных, представительство или конституция. Внутреннюю неправду видели в «кривде» недостойного правосудия далеких от престола подьячих. В итоге национальный правовой порядок противостоял двум неправдам: структуре европейского конституционного устройства и «безо́бразной» практике отечественных судов.

Вместе с тем, взяв курс на укрепление национальной правовой традиции, нельзя было не учитывать западные идеи легитимной власти, известные просвещенным подданным. При помощи Сперанского император сосредоточился на видимом «гражданском образе» правления по закону. Однако зафиксированный в Своде законов порядок максимально точного применения статей Свода к любому судебному делу, по сути, повторял требования петровского Зерцала. А это мало отличалось от прежней практики исполнения приказов согласно военному началу в управлении, которую критиковал Сперанский.

Продолжением именно такого начала было требование в случае неясности законов в Своде обращаться к вышестоящему начальству для разъяснения. Даже если неясности не было, судебные места повсеместно должны были свои приговоры подавать губернаторам и в случае их замечаний изменять свои решения. Все это делало самодержавную гражданскую законность потенциально очень уязвимой, о чем писал Сперанский в записке, с которой мы начинали эту главу:

Когда большая часть судных дел восходит к высшему правительству и решается его волею, тогда все судебное производство становится пустым образом и самая тень закона исчезает.

Когда средние и низшие правительственные места и лица лишены власти и доверия, тогда все управление сосредоточивается в одном высшем его степени, и тогда вся ответственность тяготеет на нем одном, не разделяясь на места, ему подчиненные.

Таким образом, и естественные, и случайные причины, все соединяются к одному: к неудовольствию, к ропоту, к желанию перемен; и желания сии не есть какой-то непостижимый дух времени, какая-то таинственная и прилипчивая зараза; они есть следствия причин – ясных, простых и положительных¹⁶⁴.

Как видим, Сперанский полагал, что квалифицированным чиновникам на местах должно быть доверено самим принимать решения в соответствии с законом. Подозрительное отношение к ним и жесткие требования сверяться по всем спорным вопросам с центром требовалось оставить в прошлом. При этом Сперанский подчеркивал, что только приведением в порядок законодательства нельзя поднять престиж исполнения указов, необходимо также утвердить ценности «гражданского образа законодательства». Молодые дворяне из хороших семейств должны были своей службой повысить престиж суда, изменить прежней образ правления «приказами» и, как следствие, искоренить коррупцию и произвол. Между тем, будучи губернатором в Сибири, сам Сперанский часто вмешивался в работу судов и пересматривал их приговоры, видимо, из‑за отсутствия квалифицированных судейских кадров¹⁶⁵.

Особый статус столичных «служителей правды» – правоведов складывался из нескольких составляющих. Помимо понимания привилегированного положения Училища и близости к трону, его выпускники воспринимали себя как новых лидеров дворянства. По сути, Училище правоведения создавало общероссийскую корпорацию специалистов-юристов гораздо более высокого статуса, чем те, кто имел отношение к суду и праву раньше. По мысли Сперанского, это было выгодно аппарату Верховной власти, перегруженному бесконечной перепиской с провинциальными чиновниками. Сановник откровенно писал, что главный враг практической реализации самодержавной законности – вовсе не якобинские идеи, а существующая невыстроенность отношений между разными уровнями власти и их взаимное недоверие и подспудная уверенность в недобросовестности. Это была давняя тенденция. Как показали исследования Д. О. Серова, в основе петровской политики в области правосудия лежало недоверие к чиновникам на местах, связанное с сомнениями в их компетентности. Модус недоверия, о котором напоминали угрозы наказания на Зерцале, заложил специфические формы судопроизводства – требования фиксации в журналах и книгах, необходимость утверждения низовых судебных решений высшими органами суда или администрации.

Провозглашенное «служение правде» в судах самых достойных юношей империи можно рассматривать как шаг к установлению доверия к суду со стороны монарха и со стороны подданных. Неслучайно основатель училища принц Ольденбургский презентовал каждому правоведу первого выпуска золотой перстень с выгравированным девизом respice finem¹⁶⁶. Он был утвержден в качестве девиза правоведов¹⁶⁷ и содержал квинтэссенцию латинского выражения, в полной форме гласившего: «все, что ты делаешь, делай разумно, конец созерцая».

Этот девиз можно было прочесть двояко. С одной стороны, он как будто призывал действовать максимально рационально, просчитывая итог своих действий. С другой стороны, в качестве конца люди того времени могли предвидеть смерть и Страшный суд. Это двойное прочтение передает суть корпорации правоведов, соединявшей рациональные задачи упорядочивания судопроизводства и миссию «служения правде».

Рутинное понимание девиза правоведов проясняют воспоминания лицеиста И. А. Тютчева. Он писал, что перед отпуском воспитанникам зачитывался специальный документ, в котором им предписывалось вести себя прилично и соблюдать установленные правила, а в заключении напоминалось:

кто не боится всевидящего ока Божия, тот да знает, что все меры приняты к тому, чтобы проступки виновных не укрылись от бдительности начальства, а сами виновные не ускользнули от заслуженной ими кары¹⁶⁸.

Обещание кар будущим «служителям правды» за всевозможные проступки показывает, как работало специфическое воспитание правоведов. Их будущая роль изначально выходила за рамки точного исполнения законов, как этого по-прежнему требовало от всех судейских чиновников петровское Зерцало. Как будет показано в следующей главе, правоведы стали видеть себя деятелями «общественной безопасности» и защитниками «общественного правосудия». Так, на практике стали реализовываться идеи Сперанского о необходимом переходе к «гражданскому образу» правления. Этический модус этого перехода был продолжением традиции морализаторства в судебной сфере, начатой в петровское правление. Она, с одной стороны, подразумевала обличение корыстных судейских чиновников, а с другой, стремилась приспособить понятия подданных о правде и совести для государственных нужд.

Однако опора власти на этические понятия таила в себе определенные опасности, нараставшие по мере просвещения подданных. Их корень был в том, что совесть как «способность души судить»¹⁶⁹ была вне юрисдикции государственных законов. Как будет показано в третьей главе, язык, которым говорили о совести, был языком культуры, в XIX веке наиболее мощно проявившей себя в сфере литературы. Художественные образы и вызываемые ими чувства читателей развивались согласно своей логике, не связанной с государственным интересом. В следующей главе на примере необычной карьеры правоведа-публициста И. С. Аксакова будет показано, какие изменения привнесли «защитники правды» в судопроизводство, которое устойчиво представлялось как сфера беззакония и произвола.

Глава 2
Ревизор-постановщик И. С. Аксаков: закон versus совесть

В своей известной книге Олег Хархордин показал, как обличение стало инструментом для выковывания личности советского человека¹⁷⁰. Он ясно обозначил связь большевистской публичной «работы над собой » с православной традицией покаяния. Однако если подробнее рассмотреть опыт российской публичной сферы XIX века, то можно увидеть, что многие революционные практики большевиков, которые давно уже сравнивают с практиками разных религиозных сект¹⁷¹, выросли из публичного морализаторства периода Великих реформ. Суд над личностью и средой, породившей преступление, является важным и еще не исследованным этапом публичного переосмысления взаимоотношений индивидуального и общего в стремительно модернизирующемся социуме позднеимперского периода.

Попыткам общественности осознать и справедливо оценить поведение современников, оказавшихся на скамье подсудимых, предшествовала проблематизация субъектности самих судей в общественном сознании. Процесс «рождения героя»¹⁷² сопровождался интенсивной саморефлексией, отвечавшей внешнему импульсу популярного в России с конца XVIII века немецкого романтизма¹⁷³. Под ее влиянием, как показал Николай Плотников, наиболее распространенной моделью взращивания собственной личности в российском образованном классе стала творческая индивидуализация. Желание публично предъявить высокие требования к себе и к миру стало восприниматься как признак формирования «осознанной» личности.

На таких ли людей рассчитывал Сперанский, когда сетовал на недостаток образованных дворян для государственной службы как на одну из самых серьезных проблем? Сам писавший в юности роман на французском языке¹⁷⁴, позже проектируя «образ гражданского правления» в Российской империи, он указывал на дефицит образованных людей, годных для государственной службы. Для уяснения истоков Судебной реформы важно понять, какими проектировались передовые судебные деятели и какой «образ себя» стремились создать сами правоведы.

В этой главе мы подробно остановимся на том, как противоречие между требованиями закона и совести привело молодого правоведа Ивана Сергеевича Аксакова (1823–1886) к разочарованию в государственной службе и юриспруденции, итогом чего стал переход на «другую сторону». Своему однокашнику-правоведу Ф. А. Бюлеру Аксаков писал:

Благородный чиновник, подлый чиновник, все равно, все чиновник, все жертва системы, ложной и гибельной, против которой надо вооружаться, которую надо вырвать с корнем, а не поддерживать¹⁷⁵.

Этой цели И. С. Аксаков посвятил свой труд издателя и публициста. Этический модус переустройства русской жизни по совести стал своего рода credo Аксакова, определенно резонировавшим с идеалами его образованных современников в 1840–1860‑х годах. Практическая деятельность Аксакова по утверждению «Царства Правды»¹⁷⁶, как он писал в своем дипломном сочинении, стала заметным явлением общественной жизни. По свидетельству его сподвижника Н. П. Гилярова-Платонова, выражение «честен, как Аксаков» было «почти пословица»¹⁷⁷. Для этой книги важно рассмотреть подробно, как с течением времени для Аксакова силой утверждения правды стал не закон, а обличение по совести, на пути которой этот закон нередко вставал.

В галерее портретов Аксакова – издателя¹⁷⁸, поэта, публициста, журналиста и социального философа – не хватает его четкого образа в качестве чиновника-юриста. Малоизученная¹⁷⁹ история Аксакова как правоведа, ревизора, чиновника особых поручений и коронного судьи, которая будет рассказана в этой главе, проясняет генеалогию его обличительных идей и практик. Опыт отрезвления Аксакова от службы несправедливому сословному закону помогает понять, почему набирал популярность модус возвеличивания совести как национальной внесословной ценности, которая шире и важнее закона.

Fiat justitia et pereat mundus! ¹⁸⁰

Да свершится правосудие и да погибнет мир! – такой эпиграф избрал для своего дипломного сочинения восемнадцатилетний Иван Сергеевич Аксаков, выпускник третьего набора Училища правоведения в 1842 году. Это сочинение, как и наследие Аксакова в целом, к которому мы еще будем обращаться в последующих главах, представляет собой яркое воплощение идей и практик поколения наиболее деятельных дворян, на деле включившихся в преобразование России с начала 1840‑х годов. Изложенные в дипломной работе воззрения Аксакова о сути правосудия, имеющемся суде и суде желанном не только дают представление о дореформенном правосудии. Они позволяют ознакомиться с генеалогией взглядов на судопроизводство тех деятелей, которые в момент проведения Судебной реформы 1864 года вышли на передний план.

Отпрыск старинного дворянского рода Иван Аксаков был сыном писателя и богатого помещика Сергея Тимофеевича Аксакова (1791–1859), владевшего 800 душами в Симбирской и Оренбургской губерниях, младшим братом известного славянофила Константина Аксакова (1817–1860) и судебного деятеля Григория Аксакова (1820–1891). По свидетельству А. Ф. Тютчевой, супруги И. С. Аксакова, в родовом гнезде Аксаковых царил особый дух просвещения. В барском доме не была выделена детская комната в качестве особого пространства, да и отдельная, обособленная от взрослых членов семьи жизнь детей под руководством педагогов не практиковалась¹⁸¹. Так, например, Аксаков с десятилетнего возраста читал газеты, и наказанием для него было лишение этой возможности за какую-нибудь провинность. Возможно, поэтому в Иване Аксакове рано сформировалось очень серьезное отношение к себе и своим обязанностям, которое отмечали впоследствии знавшие его люди.

В 1838 году пятнадцатилетний Аксаков стал воспитанником Училища правоведения; там же с 1836 года, то есть с первого года работы Училища, обучался и его брат Григорий. В 1842‑м он окончил Училище и представил выпускное сочинение «О характере уголовного процесса», эпиграф к которому вынесен в заглавие этой части¹⁸². Категоричность выбранного им латинского выражения примечательна: она отражала тот мессианский дух, которым проникались воспитанники Училища.

Судя по дипломному сочинению Аксакова, миссия правоведов доходчиво разъяснялась воспитанникам и глубоко укоренялась в их сознании. Однако юношеский максимализм выпускника Аксакова в ее понимании привел к некоторой односторонности его тезисов, на что и указал экзаменатор в комментариях на полях работы. Но поскольку правовед, по мысли создателей Училища, не должен быть «ученым», выказывая лишь общее правильное понимание теории применительно к российским реалиям, то его категоричность была извинительна.

Какого рода специалисты были уполномочены оценить именно практическую готовность правоведов к делопроизводству? Тут требовались как теоретическая подготовка в юриспруденции, так и опыт государственной службы. На курсе Аксакова дипломные сочинения проверял Герман Антонович Гизетти. Выпускник юридического факультета Дерптского университета, он получил степень доктора права в Кёнигсбергском университете за диссертацию «Specimen principiorum generalium juris Russiae de delictis et poenis»¹⁸³. Служил в Сибири, а потом был привлечен Сперанским к работе комиссии по проверке Свода законов и к преподаванию в Училище правоведения.

Яркой чертой рассуждения Аксакова о правосудии является то внимание, которое он уделяет соотношению права и морали. Оно интересует выпускника-правоведа не только в теоретическом, но и в практическом смысле. Аксаков исходит из посылки о принципиальной разнице этих взаимосвязанных понятий. Особый интерес представляет то, что на полях рукописи Аксакова сохранились пометы и комментарии его наставника. Этот своеобразный обмен мнениями позволяет увидеть российское правосудие как глазами молодого человека, которого специально готовили к исправлению существующего суда, так и глазами образованного и опытного юриста.

Аксаков пишет, что государственные законы не должны притязать на внутреннюю жизнь человека, регулируемую законом нравственным.

Нарушение закона положительного наказывается внешнею объективною силою целого Государства, проявляющеюся в Суде. Поругание законов нравственных наказывается судом частной совести.

Но только до тех пор, пока внутренняя жизнь своими внешними проявлениями не начинает угрожать государству, – и тогда должен вмешаться суд. По мнению Аксакова, нарушение нравственного закона преступно, если оно оскорбляет «общественное сознание и чувство правосудия граждан или преступает положительный уголовный закон».

Как видим, училищные уроки «служения правде» были хорошо усвоены юным Аксаковым. Обратим внимание на такое важное понятие, как «чувство правосудия граждан». Оскорбление этого чувства, так же как и оскорбление «общественного сознания», Аксаков приравнивает к уголовным преступлениям, прописанным в положительном уголовном законе. Так, в нарушение базового принципа правосудия, Аксаков не ограничивает преступное только тем, что определено как преступное в законе. При этом в сочинении существенно возвышается значение суда: суд не только решает, нарушен ли положительный закон или нет, он может определить, нанесен ли «нравственный вред». Юный правовед представляет четкую схему уголовного судопроизводства в три этапа:

(1) посредством исследования и удостоверения в существовании преступления;

(2) взвешения – известными лицами, представителями общественного правосудия, – вреда, преступлением причиненного;

(3) произнесения и исполнения приговора, основанного или на положительном законе, или на разуме всего законодательства. Эта-то совокупность форм, законом огражденных… называется Уголовным Процессом, или Судопроизводством¹⁸⁴.

Называя такой процесс правосудия по строгой форме закона «общественным правосудием», Аксаков противопоставлял ему опасный субъективизм судьи. Дозволяя суду судить поступки, оскорбляющие «чувство правосудия граждан», юный правовед настаивал на суде исключительно по закону. Он подчеркивал, что в деле правосудия должен править не человек, но закон:

Личность его (судьи. – Т. Б.) уничтожается, и он является орудием совершенно внешней, объективной силы, он должен остерегаться самого себя и внутреннего голоса сострадания. Он должен решать дело не по совести, а по логической силе слова самого закона…¹⁸⁵

Рядом с данным суждением преподаватель оставил комментарий, упрекая Аксакова в односторонности и указывая на суд присяжных в Европе, «достоинство которого отвергнуть нельзя». Наставник напоминал, что присяжные в нем «сходят лишь к внутреннему убеждению – к совести»¹⁸⁶. Действительно, помимо долгой истории суда присяжных в Англии, такой суд действовал в Германии и во Франции, на управленческие практики которых традиционно ориентировались в России. Как становится ясно из дальнейшего знакомства с текстом дипломного сочинения, в то время Аксаков выступал против суда присяжных как такового. В его представлении судья должен был только провести в жизнь требование уголовного закона:

В ясных, определенных случаях, где от преступления посылка прямая на закон, последний сам подвигается, сам карает, и участие Судьи здесь ограничено¹⁸⁷.

В случае сомнений судья должен сам оградить себя от своеволия – «он должен остерегаться самого себя и внутреннего голоса сострадания»:

Если же ему (судье. – Т. Б.) кажется, что преступник, обвиняемый и обстоятельствами, и законами, не виноват, что преступление извинительно, что закон слишком ограничен; если его собственная природа возмущается против приговора, которому он должен подвергнуть подсудимого; – в таком случае пусть он оставит звание Судьи или сделает воззвание к общественному Правосудию в лице Верховной власти, которая разрешит его недоумения, – конечно, не по Своему произволу, но согласно с разумом законодательства и безопасностью Государства¹⁸⁸.

Заслуживает внимания совершенная уверенность Аксакова в том, что понятие «произвол» неприменимо к верховной власти. Интересно, что юный правовед выбирает именно этот не совсем ясный термин. Под ним, безусловно, подразумевалась власть императора, но кто именно ее осуществлял – сам император или уполномоченные им органы и лица, – зависело от контекста¹⁸⁹. Верховная власть для Аксакова – средоточие «общественного правосудия». Она действует в соответствии с правдой-справедливостью, согласно с законами и на благо государства.

Принимая идеи давней традиции соединения закона и правды в России¹⁹⁰, выпускник-правовед приходил к любопытному пассажу, абсурдному с юридической точки зрения. Как следует из приведенной выше цитаты, Аксаков предвидел случаи, когда «преступление подсудимого доказано», но нет закона, который бы квалифицировал его деяние как преступление. По мысли выпускника-правоведа, в подобной ситуации судья должен был обратиться к Верховной власти за решением такого дела. Напротив этого суждения юного правоведа преподаватель также сделал пометку на полях: «Когда нет закона, то и судить не следовало».

Аксакова не смущало, что ход его рассуждений противоречит ключевому правовому принципу, восходящему к максиме римского права Nullum crimen, nulla poena sine lege, на которую ему указывал преподаватель. Аксаков исходил из органицистского представления о праве, согласно которому право развивается вместе с народом. Верховная власть должна отзываться на новые преступления, если они осознавались, но не были еще закреплены в положительном законе. Как видим, за фасадом слов о правде, разуме законодательства и безопасности государства развивались идеи о связи права, правды и народа. У выпускника-правоведа это новое понимание «правды» прослеживается в его словах о преступлении, еще не известном закону. Оно

не есть еще преступление, но то, что, нарушая его (нравственный закон. – Т. Б.), оскорбляет притом общественное сознание и чувство правосудия граждан¹⁹¹.

«Чувство правосудия граждан» должно было реализовываться через обязанность доносить. Ее Аксаков отдельно подчеркивал, говоря о динамической взаимосвязи положительного закона и нравственности:

при совершении преступления оскорбляется сознание и нарушается безопасность каждого гражданина, который обязан содействовать Правительству в уничтожении зла наказанием. Поэтому каждый обязан доносить. Но закон положительный не должен попирать закона нравственного, ибо в таком случае сам он, оскорбляя общественное мнение, теряет свою силу, авторитет и уважение и делается или ненавистным, или смешным. Поэтому закон положительный не может и не должен требовать, чтобы дети доносили на родителей, жены на мужей и т. п.¹⁹²

Так, посредством доносов, реагирующих и на преступления, и на оскорбление общественного мнения, утверждалось бы «царство Правды». Чтобы положительный закон в нем соответствовал «чувству справедливости», Аксаков предлагал следующим образом информировать Высшую власть о «недостаточности законов»:

При недостаточности законов надо обращаться с представлением к Высшей власти, как выражению народного правосудия, о пояснении, отмене или постановлении нового закона. Таким образом, практика будет идти наряду с развитием законодательства¹⁹³.

Преподаватель не оставил комментария по поводу данного предложения, поскольку оно вполне согласовалось с соответствующей статьей Свода законов, которая предписывала в случае неясности законов обращаться к вышестоящей власти.

Однако стройная схема, при которой судья должен был либо применять закон, либо обращаться за решением к высшей власти, все равно могла дать сбой. Аксаков предвидел ситуацию, когда следствие не располагало доказательствами против «подсудимого, по-видимому виновного», в совершении описанного в законе преступления. Выпускник-правовед считал, что при недостатке доказательств виновности было бы правильно освободить «преступника», но решение должно приниматься в зависимости «от того – нарушается ли тем общественная безопасность или нет».

И везде, где смягчение ради причин уважительных или милостивое толкование двусмысленного закона не нарушает правомерности и общественной безопасности, везде судья должен в законных пределах руководствоваться мудрыми правилами правосудного сострадания¹⁹⁴.

«А упомянутая выше объективная сила (закона. – Т. Б.)?» – возражал преподаватель, отчеркнув последнюю фразу в приведенной цитате¹⁹⁵. Под объективной силой имелось в виду требование следовать букве закона, с которого Аксаков начинал свое рассуждение. Действительно, до этого Аксаков порицал опасный субъективизм судьи и настаивал на том, что в его лице право действует именно как «объективная сила». Теперь он предлагал сострадать и никак не прописывал критерии нарушения «общественной безопасности».

Как видим, в голове выпускника-правоведа сложилась довольно эклектическая картина будущего служения закону и правде. Особо интересна та высокая роль, которую Аксаков отводил суду как «объективной силе» правосудия. Отвергая опасный субъективизм судьи, на деле Аксаков не только доверял судье финальное решение об оценке «общественной безопасности». Он выказывал уверенность в том, что суд может судить за преступления, неизвестные закону, и обращаться к Верховной власти с необходимостью изменять существующие законы в соответствии с «общественным сознанием».

Признавая такие большие полномочия за судьями, Аксаков решительно критиковал действующий в Европе суд присяжных и открытый состязательный процесс с участием защиты. В глазах Аксакова такие формы судопроизводства, применяемые на Западе, были крайне нежелательны в России. Особенно он возражал против института судебной защиты, на службе которой адвокат

натягивает все свое остроумие на изобретение уловок и софизмов, чтобы с честью и с блеском отстоять подсудимого: между тем, как здесь должна действовать чисто объективная сила: непричастная субъективным интересам, объективная сила, которой не следует оставаться в пассивных отношениях к частному, постороннему лицу¹⁹⁶.

Как видим, адвокат для Аксакова был воплощением субъективного интереса подсудимого, а любой субъективный интерес должен был быть побежден объективной силой, четко изложенной в законе или ощущаемой при помощи коллективного «чувства правосудия».

Аксаков признавал, что, естественно, спор о виновности подсудимого мог возникнуть и за закрытыми дверями суда, однако считал, что он должен был решиться традиционным путем – на основании фактов и их профессиональной оценки судьями:

Конечно, и в самом суде могут возникнуть споры, один член будет защищать подсудимого, другой обвинять, но они делают это не ex officio, а основываясь на фактах, по убеждению, и как избранные представители правосудия, – по праву. Спор их должен быть разрешен или большинством голосов, или высшим правительственным местом, или Верховною властью. У нас в России нет адвокатов, и в процессах Петра Великого сказано, что они своим глагольствованием только затрудняют ход дела¹⁹⁷.

Так же решительно молодой Аксаков выступал против гласного состязательного суда, отстаивая достоинства письменного судопроизводства:

но письменное зато… заключает в себе то преимущество, что предавая факты бумаге, сохраняет верное свидетельство и доказательство всех подробностей дела, которые при словесном могли бы забыться¹⁹⁸.

Несколько односторонние суждения выпускника-правоведа Аксакова о распространенной на Западе форме состязательного суда показались преподавателю легковесными. Он написал на полях, что выпускник сосредоточил внимание только на ее «темной стороне».

Несмотря на критические комментарии преподавателя и предложение инспектора внести исправления, сочинение Аксакова получило высокую оценку. В нем отражался общий дух самодержавной законности николаевского царствования, усилить который с помощью самых достойных и надежных чиновников из родовитых дворян должно было Училище правоведения. Ключевыми рабочими принципами этой законности было точное исполнение закона невзирая на лица и декларируемый отказ от «субъективных воззрений». Легитимность всей системе правосудия придавала Верховная власть – то есть власть императора и учрежденных ею высших государственных органов. От Верховной власти исходили законы, на строгом основании которых судили судьи; она же должна была рассеять все возможные затруднения судьи.

При этом воспитанный служить интересам правды правовед Аксаков считал, что судьи сами могут определить общественную опасность тех или иных явлений жизни, оскорбляющих «чувства справедливости» подданных. Требование не выходить за рамки закона, по мнению выпускника-правоведа, можно было обойти, если существовала явная необходимость восстановить общественную справедливость. Нравственные суждения, следуя той же логике, могли ставиться рядом с законом в силу того, что защита правды самодержавного правления объявлялась ключевой задачей престола и подданных.

То, как юный Аксаков был готов выходить за рамки закона и действовать, руководствуясь представлениями о правде, справедливости и «общественной опасности» тех или иных явлений жизни, можно рассматривать как реализацию идей Сперанского о миссии «сословия правоведов». Однако уже через десять лет Аксаков разочаровался в возможности суда действительно служить целям «общественной справедливости». Свой опыт «служителя правды» он положил в основу сатирической пьесы, которую мы рассмотрим ниже, сопоставляя ее с другими источниками о его службе.

Аксаков как свидетель-следователь

Издательская и публицистическая деятельность И. С. Аксакова развернулась во всей полноте с 1852 года, после того как он вышел в отставку в 1851‑м. Символическую точку в своей карьере чиновника Аксаков поставил, написав яркую сатирическую пьесу «Судебные сцены, или Присутственный день Уголовной палаты» (1853). К большому раздражению автора, она долгое время не пропускалась цензурой. Это может показаться странным, поскольку начиная с высочайше одобренного для постановки в 1836 году «Ревизора» Гоголя тема сатирического изображения чиновников заняла свою нишу в российской драматургии. Она уже не встречала того осуждения, которое описывал современник первых постановок: «…общий голос, слышавшийся по всем сторонам избранной публики, был: „это – невозможность, клевета и фарс“»¹⁹⁹. Цензор Никитенко сокрушался по поводу одобрения «Ревизора»: «…многие полагали, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается»²⁰⁰.

В пьесе Аксакова «Судебные сцены» цензоры видели важное отличие от других сатирических пьес о чиновниках²⁰¹. Коллежский секретарь в отставке не ставил задачей карикатурное изображение бюрократии. Автор настаивал, что его пьеса должна была иметь «смысл обличительного современного документа», так как основывалась на его судейском опыте. Неудивительно, что ее первая публикация состоялась за границей – в Лондоне в «Полярной звезде» Герцена в 1858 году.

Такой путь к читателю, через нелегальную печать обличителя-эмигранта, усилил интенцию автора представить зрителю пьесу как документ эпохи, убеждающий в необходимости Судебной реформы. Документальная основа и, так сказать, свидетельский характер «Судебных сцен» подчеркивались даже пространным названием:

Самые достоверные записки чиновника-очевидца. Присутственный день уголовной палаты. Судебные сцены, изложенные отставным надворным советником, бывшим секретарем Правительствующего Сената, бывшим товарищем председателя Уголовной палаты, бывшим обер-секретарем Правительствующего Сената, бывшим чиновником Министерства внутренних дел²⁰².

Само перечисление должностей показывает, как успешно продвигался выпускник Училища правоведения И. С. Аксаков по служебной лестнице, и подтверждает, что автор вполне компетентен изображать российский суд.

Исследователи считают, что основу для написания пьесы составил судебный опыт Аксакова в Калужской уголовной палате, где он служил заместителем председателя с 1845 по 1847 год²⁰³. Представляется, что это мнение верно лишь отчасти²⁰⁴. Его односторонность связана с тем, что до сегодняшнего дня оставался неисследованным интереснейший исторический источник, в котором Аксаков подробно описал недостатки двух провинциальных судебных учреждений. Это сохранившиеся в Рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский дом) РАН ревизорские отчеты Аксакова о деятельности Уездного и Земского судов Астраханской губернии 1844 года²⁰⁵. В них можно обнаружить, как молодой правовед изобличал провинциальное правосудие и какие меры предлагал к его исправлению²⁰⁶. Выйдя в отставку, в своей сатирической пьесе Аксаков посмеялся в том числе и над своими юношескими представлениями о том, что управленческими мерами можно исправить недостатки суда.

Долгие месяцы ревизии Астраханской губернии вдали от привычного комфорта столичной или московской жизни стали для молодого Аксакова временем развития его взглядов на российское правосудие и пути его исправления/реформирования. Не последнюю роль в этом сыграли важные в его судьбе встречи, состоявшиеся во время ревизии. Так, в лице руководителя ревизии сенатора князя Павла Петровича Гагарина, высокопоставленного чиновника и искусного царедворца, будущего архитектора Судебной реформы, молодой Аксаков нашел покровителя, на участие которого мог рассчитывать. Племянник князя Гагарина князь Дмитрий Александрович Оболенский (1822–1881), товарищ Аксакова по учебе в Училище правоведения, стал его надежным другом на всю жизнь. Их роднило то, что Оболенский назвал в своих записках своим «похвальным свойством», – любовь к правде и ненависть ко лжи, которые Бог дал ему как «какой-то инстинкт»²⁰⁷. И Аксаков, и Оболенский во время ревизии в Астрахани по службе сталкивались с многочисленными случаями лжи и лицемерия, что стало первым испытанием для молодых «служителей правды».

Ревизорские отчеты Аксакова, для написания которых он создал особую систему, должны были фиксировать и исправлять неправду судопроизводства. Своеобразным мерилом правды выступал Свод законов, уже девять лет действовавший в империи. В отчетах о ревизии 1844 года, предназначенных лично сенатору Гагарину, Аксаков показывал себя амбициозным чиновником-правоведом, настоящим знатоком Свода. Как он хвалился родным, во время ревизии ему пришлось стать экспертом по работе с пятнадцатитомным Сводом. По собственным словам Аксакова, он «как ищейка» выявлял в астраханских судах многочисленные нарушения статей Свода.

В «Судебных сценах» он также обильно приводил ссылки на Свод законов. Они сопровождали речи и приговоры вымышленных героев и были совершенно корректными. Представляется, что подобная дотошность была частью усилий Аксакова, который хотел предельно правдиво представить картины судопроизводства за закрытыми дверями.

Так же, в подробностях, ревизор-постановщик Аксаков разъяснял, как максимально достоверно показать на сцене все составные части судебного учреждения. Расположив в центре сцены присутственную комнату палаты уголовного суда, он разместил сбоку стеклянные двери в канцелярию, откуда

канцеляристы то и дело заглядывают в Присутствие, слегка приподнимая небольшие занавески… На противоположной стороне также дверь с надписью: Архив. Она ведет в архивную комнату, где висят вице-мундиры членов, надеваемые ими для присутствия в Палате. По стенам стоят шкафы, висят: зеркала, портрет государя, часы. Против дверей канцелярии, ближе к архивной комнате, стоит большой присутственный стол, покрытый красным сукном, с зерцалом, на столе чернильницы, звонки, бумаги, дела, Московские ведомости, словом, все, как следует. На одном конце стола председательское кресло с золочеными ручками; по сторонам кресла красного дерева. Подле дверей канцелярии небольшой столик, покрытый красным сукном: это столик секретаря (курсив мой. – Т. Б.)²⁰⁸.

Слово «присутствие» Аксаков выделил специально, чтобы подчеркнуть его богатое семантическое наполнение. Д. Я. Калугин²⁰⁹ показал, что уже у А. Н. Радищева понятие «присутствие» получило некоторое политическое значение. Помимо традиционного названия места, где идет решение дел (пришел в присутствие), Радищев подчеркивал появление в этом понятии режима отношений с другим человеком – то есть присутствие другого. Подробно описывая обстановку суда для другого – зрителя, Аксаков стремился не только создать эффект присутствия в судебном присутствии. Он отдельно во введении к пьесе подчеркивал реалистичность происходящего, основанную на истинности, документальности своего свидетельства:

эти сцены, как верная докладная записка, имеют все грустное достоинство истины, все печальное значение действительного факта²¹⁰.

Дальше он повторял, что пьеса должна иметь «смысл обличительного современного документа». Тем самым Аксаков показывал, что его пьеса претендует на то же высокое значение, что и государственные бумаги. Получается, что своей постановкой реалистичных судебных сцен Аксаков приглашал публику стать «этическим ревизором» того суда, настоящим ревизором и «начальником» которого ранее был он сам. Аксаков-ревизор, а позднее и Аксаков-драматург в деталях доказывал, что судопроизводство России настоятельно требует пересмотра.

По своей нацеленности на обнажение пороков судопроизводства пьеса Аксакова продолжала пафос известной пьесы В. В. Капниста. Комедия «Ябеда» (1798) была известна как замечательный образец критики²¹¹ незаконного и бессовестного лихоимства судей. Представляется, что цензура пропустила ее по двум причинам (помимо связей Капниста в столице и его позиции члена Дирекции императорских театров и цензора). Во-первых, Капнист не только снабдил свою едкую сатиру посвящением императору Павлу I, в котором указывал возможным критикам публикуемой комедии, что, обнажив пороки суда, будет невредим под щитом монарха. Во-вторых, в одном из явлений комедии устами единственного честного судьи утверждалась столичная проекция саботажа корыстными судьями на местах справедливого царского закона, уже известная нам из первой главы. В пьесе не раз упоминались петровское Зерцало и намерение «вселить» новые души в подданных, приписываемое Екатерине:

В зерцало взглянь судов: Петра черты священны
Безмездно там велят по истине судить;
Божествен суд таков! Да где судей найтить?
Закон старается вселить в нас души новы,
Навычки умягчить развратны и суровы,
Ко бескорыстию желание вперить,
И с правдою судей сколь можно примирить;
Наградою их льстит и казнью угрожает;
Но против ябеды ничто не помогает²¹².

Обличительный пафос «Ябеды» в целом был направлен на личные пороки действующих лиц комедии. Как подчеркивала исследовавшая российский театр XVIII века Элиза Виртшафтер²¹³, российские драматурги в те годы активно включились в просвещенческую программу императорской власти по переработке старых форм допетровской жизни. «Преображение» холопа московского царя в морально автономного, на европейский лад образованного подданного, истинного сына (или дочери) отечества было главной педагогической целью театральных представлений XVIII века. Основная задача утверждения общественного блага сводилась к «преображению» или правильному развитию личности, а не к изменению социально-политических структур.

В XIX веке эта традиция изменилась. Под воздействием значимых мировых событий и новых человеческих знаний трансформировались представления об отношении образованных подданных к государственным учреждениям²¹⁴. Посыл пьесы Аксакова существенно отличался от обличительного пафоса «Ябеды». В ней были показаны уже не личные пороки, а несправедливое устройство системы. Подобное изображение суда перед публикой развивало те же идеи, которые Аксаков высказывал ранее как чиновник-ревизор и как заместитель председателя суда в Калуге. Если Аксаков в самом начале своего пути в 1845 году отделял государство-систему от общества и считал, что против системы нужно вооружаться, то какую роль он отводил суду в действительном и желаемом государстве?

Реальный суд и суд на сцене: контрасты

Если сопоставлять ревизорские отчеты Аксакова о реальном суде в Астрахани и его пьесу о вымышленном суде, то в первую очередь можно заметить внешнюю качественную разницу между ними – контраст захолустья и «приличного» суда. Молодой правовед писал родным из Астрахани, что картины убогой провинциальной жизни напоминали ему строки из Гоголя. Не только бедность, плохая пища и скверные бытовые условия бросались в глаза молодому чиновнику. Особо он отмечал ничтожность и ограниченность интересов местных жителей:

Удивительно, право, как люди могут жить покойно и счастливо в такой глуши, безо всяких интересов, или с такими мелкими интересами, в такой грязной жизни, что жалко, просто жалко. …Нет уж, я в уездном городе ни жить, ни служить никогда не намерен²¹⁵.

Возможно, такое неприятие провинциальной жизни у амбициозного правоведа Ивана Аксакова вызвал контраст с его прежней службой. До своего назначения в ревизорскую комиссию Гагарина он был занят в весьма амбициозном и новаторском проекте. Как чиновник Сената он принял участие в комиссии молодого реформатора Николая Милютина по составлению нового городового положения (было принято в 1846 году для столиц и Одессы)²¹⁶, в котором отчетливо присутствовал реформаторский дух – новые представления об ответственном самостоятельном участии подданных в управлении²¹⁷. Этот дух, казалось, был совершенно чужд тем реалиям, которые застал Аксаков в Астрахани. Даже модная круглая шляпа, которую он носил в столице, в глухой провинции выглядела нелепо, о чем Аксаков сообщал родным: из‑за того что носить ее было «неудобно», она была заменена на фуражку.

Тем примечательнее, что в «Судебных сценах» он изобразил совсем другую обстановку суда более высокой ступени – губернского – и не столь далеко расположенного от столицы. И Калужский губернский суд в 180 километрах от Москвы действительно мог стать прототипом суда из пьесы, так как жизнь в Калуге была не так далека от московских реалий и не похожа на уездную глушь. Прибыв туда в 1845 году, Аксаков даже обзавелся приличной для передового человека обстановкой. Так, в письме родным он сообщал, что приобрел у итальянца бюсты Шиллера, Гейне и Наполеона²¹⁸. Суд в таком продвинутом месте тоже был вполне приличным, а не простодушно запущенным, как в далекой Астрахани. Что же он собой представлял?

Этот хорошо обустроенный суд кардинально отличался от стесненного и беспорядочного судебного пространства в Астрахани. В специальном разделе «Внешнее устройство суда» своего ревизорского отчета Аксаков указывал на следующие нарушения закона в Уездном суде:

Комната присутствия так тесна, что в ней не устанавливается стол для протоколиста, как предписывается 49 ст. 2 тома Учрежд. Губерний издания 1842 г. Отдельной прихожей нет, но вход с лестницы прямо в комнату, где помещается гражданское Отделение канцелярии. Столы в канцелярии не только не покрыты сукном, но не имеют даже замков на ящиках, в противность 65 ст. 2 тома Свода законов²¹⁹.

Напротив, в пьесе устами основных героев Аксаков несколько раз подчеркивал, как хорошо устроено присутственное место – «чисто и опрятно». Аккуратность и внешний порядок присутствовали и в бумагах суда, о чем не без удовольствия говорил председатель суда. Из его слов следовало, что и у министра, и у губернатора его уголовная палата на хорошем счету. Вслед за председателем и сами заседатели благодушно считали, что служат «честно».

Эту так называемую честность подчеркивал Аксаков, когда писал во введении к пьесе, что стремился изобразить не вопиющие злодейства, а обыкновенную жизнь суда, которая может показаться зрителям только «смешной и пошлой». Поэтому в пьесе «выставлены даже не взяточники, а люди „честные“ и даже добрые», готовые принять и простить

грехи, которые чествуются «грешками»; те пороки, которые извиняются легко, уживаются с снисходительною совестью, живут рядом с хорошими свойствами души, принимают даже какую-то вполне искреннюю, добродушную физиономию, убаюкивают самое сознание какою-то особенною простосердечною логикою²²⁰.

Простосердечное беззаконие Аксаков встретил впервые именно в убогих астраханских судах. Приступив к своим обязанностям со всей серьезностью, молодой правовед был поражен наивной безответственностью чиновников ревизуемых учреждений²²¹. В письме родным 22 января 1844 года он писал, что в судебных учреждениях наиболее возмутительными являются не убогость понятий о законах и беспорядок в делах, а несознательность чиновников:

В здешнем суде нашли мы такое наивное невежество законов и служебного порядка, что члены «оного» не только не умели приготовиться к прибытию ревизора, но даже и в оправдание свое приводят то, чего не скажет и последний писарь в сенате. Видно они воображали, что земский суд такое место, которому сам бог покровительствует, а городок их такой городок, от которого хоть три ночи скачи, ни до какого государства не доскачешь²²².

Как должны были подготовиться к ревизии чиновники? Их отчетные документы и разные книги учета движения дел должны были быть в порядке – именно на них концентрировали внимание проверяющие. Это было известной практикой, поскольку начиная с 1722 года сенаторские ревизии стали важным элементом контроля правильности исполнения законов чиновниками на местах²²³.

Сенаторская ревизия П. П. Гагарина отличалась явной воспитательно-исправительной задачей, чем она и импонировала правоведу Аксакову. Он с гордостью писал, что комиссия Гагарина работала не только с отчетными документами, как другие ревизии. Напротив, прямо в присутственном месте поднимались все текущие «дела, бумаги, производства за три года»²²⁴. Польза от подобных действий виделась Аксакову в том, что местные чиновники сразу могли понять, как исправить свои упущения, а сенатор получал данные о том, где требуется изменение закона. Именно так, в представлении правоведов, должно было осуществляться правильное принуждение к исполнению законов и исправлению нарушений. Исследовавший карьерные траектории правоведов Р. Уортман отмечал, что ревизии были единственным служебным занятием, которое приносило выпускникам Училища удовлетворение²²⁵. Как мы видим на примере Аксакова, причины этого ясны: правоведы получали возможность реализовать свою миссию и восстановить законный порядок, возвысив закон и «правду». Современные Аксакову практики ревизоров противопоставлялись негласной деятельности политической полиции, также следившей за законностью и порядком со времени учреждения Третьего отделения в 1826 году²²⁶.

Но энтузиазм и серьезность ревизоров натолкнулись на «пренаивные», как писал Аксаков, отговорки проверяемых чиновников. Они как будто ничего и не стыдились и всему находили простые оправдания. Чаще всего ревизор фиксировал в своем отчете, что чиновники перекладывали ответственность за нарушения на своих уже отсутствующих коллег. Так, в уездном суде козлом отпущения оказался столоначальник Никитин: «Все беспорядки за прежнее время приписывают они бывшему столоначальнику Никитину, отданному за дурное поведение в солдаты»²²⁷. Этого же Никитина вспомнили сослуживцы и тогда, когда Аксаков обнаружил отсутствие дел в архиве уездного суда:

Причины тому настоящим членам не известны, а всему виною поставляются: прежняя беспорядочность дел и беспечность столоначальников, из коих один, Никитин, отдан в солдаты²²⁸.

В земском суде виноватым во всех нарушениях оказывался умерший столоначальник Федоров, причем нелепость²²⁹ такой безответственности Аксаков передавал закавыченной им прямой речью членов суда:

дело… оказалось вовсе не доложенным присутствию, что земский суд приписывает вине бывшего столоначальника Федотова, «который, заложив оное в решенные дела, впал в болезнь и умер»²³⁰.

В целом в отчете Аксакова сотрудники земского суда и стоящего над ним уездного суда представляли собой самое жалкое зрелище. Низший земский суд особенно поразил молодого столичного правоведа. В заключение своего отчета о ревизии он писал:

Недостаток участия к службе, плохое знание законов, непонимание важности своих обязанностей делают членов Земского суда совершенно к должности приставов не способными. Что касается до исправника, то хотя у него есть много усердия, и он более всех работает, но ряд несчастий поразивших Земский суд, в лице столоначальников Кумакова, Федотова и Федорова, не сдавших свои дела, пьяные канцелярские служители, оставление архива без разбора, чрезвычайно затрудняют его и запутывают более и более, несмотря на прилежное сотрудничество непременного члена Шарапова. Почему я полагал бы назначить комиссию для приведения старых дел в порядок. И частыми ревизиями и строгим наблюдением содержать ведение книг и отчетности по делопроизводству в порядке²³¹.

Если для устранения недостатков в работе низшего суда Аксаков полагал достаточной мерой усиление мер контроля, то для более высокой инстанции, уездного суда, требовались иные меры. Проблемы уездного суда были также связаны с кадрами, но тут исправить ситуацию одними проверками было невозможно. Так, например, судья Копытовский был вполне готов к проверкам. Аксаков констатировал, что судья

радеет не для общей пользы в делах службы, нежели о собственной чистке. Для чего часто недобросовестно отсылает он такие дела назад, которые необходимо должны были быть приняты, и это потому что б к концу года можно было показать меньшее число нумеров. В этом он сам мне сознавался и письменно, и словесно²³².

Все остальные судебные чиновники, за редким исключением, по разным причинам не были способны к исполнению возложенных на них обязанностей. Судебные заседатели от сословий,

как люди не опытные и не знающие, подчинены влиянию судьи. Секретарь человек молодой с малыми способностями и совершенно не сведущий. …Столоначальник гражданский Алексеев человек способный и усердный, но он, будучи один и не имея способного писца, мало успевает. Должность уголовного столоначальника остается пока праздной, заменить его некем. Писцы же большею частью нетрезвого поведения, совершенно безграмотны и ленивы. Ни один из них не годится в помощники столоначальникам²³³.

Совсем другой вид имел суд в воображаемой губернской уголовной палате в пьесе. В нем как будто целенаправленно драматургом Аксаковым были исправлены все недостатки судопроизводства, вскрытые ревизором Аксаковым в далеких астраханских судах. Никто из судебных служителей не показан пьяным или неспособным к службе. Дела идут настолько хорошо, что председатель не стесняется поделиться с коллегами фантазией о том, что сам император мог бы посетить палату. К его возможному визиту нужно только подновить портрет в соответствии с изменениями царской наружности – подрисовать монарху усы.

Аксаков показывал, что порядок в Палате был результатом постоянных забот хорошего и сведущего секретаря, которого как раз не было в суде в Астрахани. Можно сказать, что секретарь в «Судебных сценах» – настоящий мотор работы судебной палаты, по сути, воплощенный замысел Сперанского: знающий Свод и благовоспитанный делопроизводитель-правовед направляет в правильное русло решения малосведущих судей. Именно так, на первый взгляд, и работает суд в пьесе Аксакова.

Композиционно пьеса построена вокруг работы судей в присутствии, которая начинается тогда, когда во втором действии приехавший первым судья переодевается в судейский мундир. В последнем явлении все судьи, снова переодевшись, покидают суд. Но еще до того, как судьи пожалуют в суд и облачатся в мундиры, в первом явлении драматург показывает зрителями настоящие ключевые фигуры судебного процесса, без которых судопроизводства не было бы. Это секретарь, который готовит все решения суда и ведет его работу, и арестанты, приведенные для оглашения приговора еще утром и ожидающие своей участи. «Три человека, да две женщины, одна с ребенком», – докладывает секретарю вахмистр. Все дальнейшее действие происходит на фоне ожидания арестантов, приговоры им будут оглашены только в конце пьесы. Секретарь, студент юридического факультета, который готовит все приговоры и вписывает наказания карандашом, не без сочувствия говорит приведшему арестантов вахмистру: «Ну, пусть ждут, делать нечего…»²³⁴.

Приговоры, подготовленные секретарем, не могли выноситься без заседателей от дворян и купцов, возглавляемых председателем. Со второго действия они по очереди появляются на сцене, переодеваются в мундиры и начинают свою работу, заключающуюся в том, чтобы подписывать подготовленные приговоры и заполнять журналы. Рутинные разговоры прерываются неожиданным визитом помещика Жомова, дело которого должен решить суд.

Суд благородного сословия

В «Судебных сценах» представлены все ключевые сословия: дворяне, купцы и крестьяне. Священнослужители присутствуют неявно, только при упоминании церковного покаяния, назначаемого по закону. Надев судейские мундиры, члены суда не теряют своих типических характеристик, которые были нужны Аксакову, чтобы показать социально-экономическое измерение проблемы справедливого правосудия. И здесь в изображении суда Аксаков интересно расставил сословные акценты. Все присутствующие на сцене судьи, кроме одного, – дворяне. Стараниями председателя суда – богатого помещика и любителя светских мероприятий – комната украшена зеркалами. В них, а не в Зерцало закона на столе, с удовольствием глядятся сам председатель суда и его знакомый, «приятнейший человек», полковник и помещик Жомов. Он является в суд уладить свои дела и восклицает:

Да здесь просто барская гостиная, а не Палата!.. Какая тут Палата. Вы меня извините: я человек военный, у меня что в мыслях, то и на языке, ха, ха! Я вам по правде признаюсь, господа, я ведь полагал, что здесь такой же, с позволения сказать, хе, хе, хе! такой же коровий хлев, как и в нашем Уездном Суде, хе, хе, хе! ей богу²³⁵.

Далее в репликах Жомова продолжает развиваться тема «настоящего дворянского суда достойных судей»:

Да ведь мне только и утешения, что на благородных людей напал! Ну, думаю, пошло дело в Палату, слава тебе, Господи, не много уж там возьмут мои злодеи-то!.. Тут ведь, думаю, столбовые дворяне сидят, не на ваш подлый аршин меряют. Ведь вот господа, вы теперь и сами видите: дело-то ведь выеденного яйца не стоит, а вон в какую гору раздули! (Жомова обвиняли в трех преступлениях. – Т. Б.)²³⁶

Затем он поясняет, что все дело инициировал против него становой пристав, который требовал 500 рублей, чтобы дело закрыть. Поддерживая негодование благородного подсудимого, судьи интересуются, как обстоят дела с обвинением против Жомова его гувернантки, которую он жестоко высек, как и своего крестьянина Антошку.

Жомов не скрывает, что как человек военный был увлечен гувернанткой: ведь все военные – «ходоки». На что судьи со смехом отвечают, что им такие увлечения знакомы. Только судья от купечества Вахрамеев, прикрывшись газетой, не смеется и даже плюет с негодованием, когда дворяне обсуждают привычные подвиги по женской части в деревнях.

Но самую яркую речь о дворянской правде Жомов произносит по поводу жестокого сечения своего крестьянина Антошки:

Жомов: Нет, вы мне скажите, властен я, что ли, над своим мужиком или нет? а?.. Барин ли я или нет? а? Помилуйте, что это такое! Как, я 20 лет служил царю и отечеству верой и правдой, а тут уж и холопа тронуть не смей! Да это, это я и не знаю что! Это света преставление просто! Вы меня извините, господа, а уж я этого и стерпеть не в силах! Умирать стану, а говорить буду! Может быть, нынче уж так меж дворянами повелось; может, и вы так рассуждаете?..

Председатель: Нет, нет, мы сами дворяне, как дворянство не уважать!

Жомов: Конечно, помилуйте! Опора престола!.. Как же тут становому в помещичьи дела рыло свое совать? Ведь это бунт! Ведь это значит священнейшие обязанности колебать?.. я ведь за вас же, господа, ратую!.. Мне что… меня, может, за мою правду-то вы и в Сибирь сошлете… хе, хе, хе! может, еще и в каторгу…²³⁷.

Шутка про каторгу вызывает бурный смех всех дворянских судей. Только заседатель от купеческого сословия, который патриархально крестится всякий раз перед тем, как поставить свою подпись на приговоре, не разделяет шумного веселья. Аксаков настойчиво подчеркивает напряжение, существующее между дворянами – председателем уголовной палаты и двумя заседателями от дворянства – и заседателем от купечества Иваном Фомичом Вахрамеевым. Подчеркивая отличие этого персонажа от других, Аксаков выделяет его даже внешне, снабжая окладистой бородой в описании действующих лиц.

Купец Вахрамеев, в отличие от дворянских судей, не болтает с другими, подписывая бумаги. В присутственном месте он читает газету и временами тихо уходит по своим делам. Аксаков показывает, что своим сидением в палате купец рассчитывает повысить свой социальный статус, о чем напоминает председателю: «Хоть бы медальку-то по крайности повесили»²³⁸. Но его тут же одергивают коллеги-дворяне, подтрунивая: «Вы зато из чести служите, ха, ха, ха!» Председатель же подсказывает Вахрамееву, каким путем быстрее добиться желаемого²³⁹: «Ты пожертвуй эдак покрупнее да повиднее… ну, да 3000 рублей примерно, хоть на устройство присутственных мест… будет тебе медаль!»

В конце пьесы зритель узнает, что Вахрамеев закупает на свои средства калачи для ждущих приговора арестантов. Его благодеяния к крестьянам-арестантам вызывают подозрительное отношение дворянских судей, которые не забывают указать ему на его место. А один из них, ранее уличавший купца в том, что тот слишком размашисто подписывается под приговорами, прямо осаживает Вахрамеева:

Да где ж это вы подписываете? Ну, куда это вы заехали? Совсем под Председателя! Вот ваше место²⁴⁰.

Дворянская честь против закона?

Неудовлетворительное состояние судов было частью общей картины многочисленных нарушений, которые ревизия вскрывала не без труда. В своих письмах из Астрахани Аксаков рассказывал о противодействии ревизии со стороны губернской власти, которое удалось преодолеть только тогда, когда сенатор Гагарин употребил все силы, чтобы решением в столице сняли местного губернатора И. С. Тимирязева. Аксаков писал, что после этого местные начальники перестали противиться ревизорам, потому как «столп», вокруг которого все стояли, удалось сокрушить.

Круговая порука местных руководителей перед лицом столичного начальства стала объектом обличения в художественной и публицистической литературе, начиная со знаменитого «Ревизора». Но то, что увидел Аксаков, поразило его тем спокойствием и наивным самооправданием, с которым чиновники объясняли, почему их действия расходятся с требованиями закона. Аксакову казалось, что чиновники находили свой местный порядок вполне удобным и не боялись наказаний из‑за убогости интересов.

Если Гоголь указал на уверенность провинциальных начальников в своих силах как на явное общественное зло, то Салтыков-Щедрин, хорошо знакомый с реалиями провинциальной службы, пытался объяснить ее как явление системное. В сатирическом очерке «Завещание моим детям» 1865 года он описывал устои местной круговой поруки в выражениях, используемых традиционно для показа примеров чести и воинской доблести. Сравнивая геройства дворян, проявляемые ими в круговой поруке, с подвигами на поле брани, он высмеивал ложный пафос дворянской чести и верной службы престолу. Что характерно, Щедрин считал, что большинство случаев подобного сговора происходило в случаях преступлений против крестьян («Кто без греха…»). Вот как Щедрин показывал организацию коллективной «взаимовыручки» вокруг дворянского преступления:

Проштрафится, бывало, Дракин – сейчас к Расплюеву.

– Так и так – беда!

– Опять изувечил?

– И всего-то одну плюху… не понимаю даже, что с ним случилось: как закатился!

– Ладно.

Едет Расплюев к Хлобыстовскому, от Хлобыстовского к другому Дракину, от другого Дракина к Гвоздилову, всем говорит: так и так. Посудят, порядят между собой и определят: стоять. Сейчас наведут это на них пушку – стоят. Пустят врассыпную картечью – стоят. Науськают шавок таких, что и в уши, и в нос, и в глаза вцепятся, – стоят. На все про все один ответ: знать не знаем, ведать не ведаем, а должно полагать, случилось с ним это от нетрезвой жизни²⁴¹.

Дальше Щедрин разъяснял, что взаимная преданность основывалась не только на родственных связях, но и на понимании «общих слабостей»:

Все мы были люди, все человеки, все чувствовали свои слабости. Если виноват Хлобыстовский, виноват Расплюев, виноват Гвоздилов – могут ли они друг перед другом нос задирать? Ну, и выходила у нас тут дисциплина… настоящая, естественная, так сказать, дисциплина. …Большею частью тем и оканчивалось, что пошумят, пошумят между собой (дворяне. – Т. Б.), а потом и определят: стоять! А почему стоять? а потому, государи мои, что тронь из нас одного, куда ж бы девались все прочие? Ну, и опять наводят пушки, опять напускают шавок – не шелохнемся, все как один! Что ж бомбардиры-то наши? а вот что: попалят, попалят, увидят, что втуне, – и разойдутся²⁴².

В пьесе Аксакова мы видим такую же историю: преступное поведение в отношении женщин неблагородного происхождения и жестокие наказания крестьян воспринимались в уголовной палате как понятная слабость. Судить за такое было неприлично, и, как утверждал Жомов, только бесчестные, корыстные судьи низкого происхождения могли дать ход таким делам. И именно от них, от таких «шавок» защищали друг друга люди чести, дворяне²⁴³.

Честь дворян как этическая основа порядка вообще и правильного судопроизводства в частности²⁴⁴ стала отчетливо проблематизироваться с начала XIX века²⁴⁵. Уже упоминавшийся в первой главе судебный деятель николаевского времени М. А. Дмитриев подчеркивал, что только обеспеченное потомственное дворянство с традициями чести могло быть опорой справедливого правосудия. В этом его убеждал опыт собственной семьи. В своих мемуарах «человеком непоколебимой справедливости» он называл деда – богатого сызранского помещика екатерининского времени, любившего выезжать в город в сопровождении небольшой свиты²⁴⁶.

По делам своих имений дед Дмитриева был прекрасно осведомлен в законах о межевании, «а будучи богат, он никого не боялся и потому, при разговоре о делах, был гроза сызранских судей». Убогие познания в законах местных судей и их недостойное поведение мемуарист передавал в двух семейных анекдотах. В одном дед стыдил сызранского судью за то, что тот законы не читал: «Ох, пробовал читать, батюшка! – отвечал судья. – Ну и что же? – Хуже выходит!»

Вторая история о справедливом деде обличала хозяев продажных судей – сутяг-дворян, незаконно отсуживавших землю у малосильных соседей. Когда хитрый и корыстолюбивый дворянин Василий Борисович Бестужев попытался незаконно «оттянуть судом землицы» у деда Дмитриева, тот сделал публичное заявление. Когда в гостях зашла речь об их тяжбе, дед Дмитриев прямо сказал Бестужеву, что не даст ему отсудить свою землю, но готов переписать ее на Бестужева, если тот при всех признает, что тяжба незаконна. Жадный Бестужев после некоторых колебаний сделал это, и дед исполнил свое обещание. Далее Дмитриев с удовольствием описывал, что с тех пор сутяга Бестужев перестал существовать для деда. Даже когда Бестужев бывал в доме деда по случаю приезда его сына, с которым Бестужев вместе служил в гвардии, хозяин вообще с ним не разговаривал, намеренно игнорируя его.

Приведенная семейная история является свидетельством не только болезненного самолюбия богатого старика. Сам Дмитриев-внук видел в поступках деда проявление справедливости и чести, свойственных лучшим представителям дворянского сословия. Но есть в ней и ценное, не отрефлексированное Дмитриевым-внуком общее место: небогатые, не обладающие честью судьи, пусть даже и дворяне, не могли обеспечить правильный ход правосудия.

В целом в николаевское время отчетливо прослеживается тенденция романтизировать дворянство, которое в качестве морального авторитета и чести нации было способно деятельно участвовать в жизни страны. Свидетельство этому мы можем найти, например, в стихах графини Евдокии Ростопчиной. И в заметках А. С. Пушкина «О дворянстве» (1830) речь идет об особых правах российского дворянства – праве собственности и праве «частной свободы». Право «частной свободы» было следствием права собственности и поэтому накладывало некоторые обязательства. Пушкин считал, что, поскольку дворянство богато, оно может не трудиться, посвящая свое время защите народа. Но для этого дворянство обязано быть просвещенным и учиться «независимости, храбрости, благородству (чести вообще)». Признавая, что эти «качества природные», то есть принадлежат всем людям вне зависимости от социального статуса, Пушкин указывал на то, что «трудолюбивому классу» развивать их некогда²⁴⁷.

Непросвещенные, хоть и богатые дворяне – сутяга Бестужев, взявший продажных судей на содержание в Сызранском уезде, и изображенный Пушкиным в «Дубровском» помещик Троекуров – люди без чести, а потому они не могли стать защитниками народа. На их фоне декабристы пытались делом утверждать другую модель честной достойной службы, в том числе и на судейских должностях, совсем не престижных.

О новаторстве такого социального эксперимента говорит яркий эпизод из воспоминаний декабриста Пущина. Осуществляя собственным примером идейную программу перерождения государства, красавец аристократ Пущин сменил свой конно-артиллерийский мундир на гораздо более скромный мундир надворного судьи²⁴⁸. В нем в 1824 году на балу московского генерал-губернатора Голицына он танцевал с губернаторской дочерью. Увидев эту картину, московский «туз» князь Юсупов не смог скрыть своего изумления: «Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-то необыкновенное!»²⁴⁹ Обратим внимание на слово «кроется». Действительно, декабристы действовали с умыслом, и когда умысел проявился во время бунта, то «необыкновенные» танцы прекратились.

Яркий эпизод с танцем губернаторской дочери и надворного судьи наглядно показывает, что суд в николаевское время был местом, где достойным людям было находиться зазорно. Неслучайно в пьесе Аксакова рассуждающий о справедливости дворянский заседатель Жабин сетовал на то, что бумаги судебных дел написаны отвратительными почерками: это подчеркивало контраст его благородных намерений и дикости канцелярских судебных порядков. Общим местом было представление, что в суде правят канцелярские крючки и корыстные заседатели от сословий, решающие судьбы людей с возмутительной безответственностью. Именно ее Аксаков-драматург стремился показать, используя в своей пьесе важный лейтмотив: вся болтовня заседателей и их механическое подписывание приговоров проходят на фоне арестантов-крестьян, в течение целого дня ждущих решения своей судьбы.

Несправедливость суда над непривилегированными подданными

Любопытно, что в своих ревизорских отчетах 1844 года Аксаков не выделял сословную несправедливость приговоров суда как отдельную проблему. В отчетах сенатору Гагарину он концентрировался на систематическом пробуксовывании требований закона по нескольким направлениям, совпадавшим в земском и уездном судах:

• медленность;

• неправильная сдача в архив неоконченных дел;

• совершенное упущение некоторых дел и предписаний из виду;

• беспорядочность в производстве следствия;

• уклончивость в исполнении предписаний²⁵⁰.

Аксаков относил незаконные решения в отношении крестьян в то время к последней группе нарушений в работе судов – к уклонению судей от исполнения предписаний законов. Как предполагал бороться с ними ревизор – титулярный советник? В соответствии с миссией правоведов²⁵¹ он видел свою роль не только в том, чтобы найти нарушения, но и в том, чтобы дать мощный импульс к их исправлению в будущем.

В работе с астраханскими чиновниками Аксаков разработал особую систему. Зафиксировав нарушения, ревизор требовал от чиновников деятельного исправления ошибок. Вот как в письме родным он подчеркивал воспитательный эффект своей системы: «Все замечания кладутся тут же карандашом, потом приводятся в порядок, и я делаю судье запросы, на которые он обязан мне давать письменное объяснение, так что каждое упущение очищено или сознанием, или достаточным оправданием» (курсив мой. – Т. Б.)²⁵².

В отчете он записывал, что «разъяснил» уездному судье Законы о состояниях – ту часть, в которой прописывалось, что помещики должны

обязываться подпискою в нечинении ищущим вольности побоев и наказаний без ведома Полицейского начальства.

Это разъяснение потребовалось потому, что в соответствии с интересами дворян в Астрахани не помещики, а сами ищущие вольности крестьяне облагались дополнительными требованиями. Не помещики подписывали гарантии в нечинении наказаний желающим выкупиться крестьянам, а крестьяне облагались дополнительными обязательствами. Помещики же безнаказанно их истязали, хотя по закону обязывались не только воздержаться от побоев, но и дать письменную подписку об этом. Аксаков удовлетворенно отмечал в отчете: «В следствие моих замечаний Судья уведомил меня о том, что в уездном суде сделано постановление о обязании помещиков подпискою»²⁵³.

Такое же нерадение проявляли уездный и земский суды в решении вопросов, касающихся нижних сословий вообще и инородцев в частности. С возмущением Аксаков писал о том, как на два года уже затянулось решение вопроса о судьбе девочки Прасковьи, прижитой крепостной крестьянкой с матросом Данилою Васильевым. Губернское правление прислало ее дело в Уездный суд, чтобы «сделать по этому предмету заключение: следует или Прасковью возвращать в помещичье владение, или оставить при отце?» Ревизор Аксаков указывал, что, пока уездный суд затягивает решение этого дела, закон не соблюдается – ведь матрос не подлежал гражданскому суду. Даже для его допроса по закону нужно было призвать депутата, «чего не сделано»²⁵⁴.

Смиренно ждущие приговора крестьяне в пьесе, как уже говорилось, присутствовали на заднем плане как незримые свидетели бесконечно попусту болтающих судей. Им уделили внимание только в заключительных явлениях пьесы. Уже когда судьи собрались ехать на светское мероприятие, в присутствие наконец вводят крестьян-арестантов. Они показаны Аксаковым преступниками поневоле – в драке они убили вора. Секретарь зачитывает, что они оправдывали себя тем, что «выведены были из терпения бездействием будто бы земской полиции и грозящим им разорением»²⁵⁵. Крестьянка с грудным ребенком обвинялась в том, что не донесла на них. Крестьян приговаривают к каторжным работам, а мать младенца – к поселению в Сибири. При этом другую крестьянку, которую уличили в воровстве, суд отпускает с формулировкой, принятой в дореформенном судопроизводстве: «оставить в сильном подозрении». Затем отдельно оглашается приговор крестьянину, обвиняемому в организации неповиновения помещику и «в неоднократной подаче незаконных просьб государю императору». Если предыдущие обвиняемые кланялись иконам после оглашения приговора, то «зачинщик неповиновения» объявляет, что хочет обжаловать приговор, но его уводят конвоиры. Как бы смягчая резкий эффект от его недовольства, секретарь поясняет: «Да-с, он, видно, не знал, что ему можно жаловаться только после наказания, уж из каторги…»²⁵⁶.

До отправки на каторгу или в Сибирь всем преступникам назначались телесные наказания, которым не подвергали дворян. Четкое разделение представителей сословий на тех, в отношении которых допустимы или недопустимы телесные наказания, поддерживало строгую социальную иерархию. Так, ревизор Аксаков ставил на вид астраханскому уездному суду неправильное наказание коллежской регистраторши с сыном за побои мещанки. Виновные в побоях не могли быть посажены на хлеб и воду, так как это являлось телесным наказанием, недопустимым для дворян.

Конец пьесы заострял проблему справедливости представленного на сцене правосудия. Строгие приговоры крестьянам нарочито контрастировали с законной безнаказанностью помещика Жомова, избивавшего своих крестьян и гувернантку. Но к такому открытому обличению дворянского правосудия Аксаков пришел, только выйдя в отставку. Из Астрахани же он вернулся блестящим молодым чиновником с прекрасными перспективами на службе, в значительной степени удовлетворенным своим вкладом в работу ревизии. Показательная ревизия Гагарина была отмечена как весьма успешная, а ревизор Аксаков выделен особо. По представлению Гагарина Аксаков был в июне 1845 года «Всемилостивейше пожалован в Коллежские асессоры»²⁵⁷, в тот чин, о котором мог только мечтать Хлестаков из гоголевского «Ревизора».

«Благородный чиновник, подлый чиновник»

По окончании ревизии Аксаков вернулся к своей прежней службе в московский Сенат. И тут его ждала интересная перемена ролей. В письме товарищу-правоведу Ф. А. Бюлеру он с негодованием писал, что в преддверии ревизии из Санкт-Петербурга его работа в присутствии стала невыносимой. На Аксакова возложили бессмысленную работу – «очковтирательство» столичному ревизору (на что не хотели тратить время даже осуждаемые им астраханские чиновники). Будни Аксакова теперь были заняты совершенно бессодержательным заполнением пустого места в бумагах:

«У нас в настольных реестрах слишком много белого места, надо исписать, непременно исписать, а то министр подумает, что мы ничего не делаем»… – говорит мне вчера ст<атский> сов<етник>, двора его и<мператорского> в<еличества> камергер, состоящий за обер-прокурорским столом Ханыков, глупое полено²⁵⁸.

Из других писем Аксакова видно, что вызывавшая раздражение сенатская нервотрепка по поводу предстоящей ревизии отвлекала его от поэтических трудов. Стихи Ивана Аксакова, до того известные лишь людям его круга, с начала 1845 года стали публиковаться²⁵⁹. Аксаков снискал похвалу Н. В. Гоголя, который с одобрением отозвался о гражданском пафосе молодого поэта: «В юноше виден талант решительный, стремление приспособить поэзию к делу и к законному влиянию на текущие современные события»²⁶⁰.

Этот отзыв Гоголь дал на стихотворение Аксакова, заканчивающееся словами горького сожаления о том, что исполнение гражданской мечты недоступно для его современников:

А сколько прежде поколений
Ждет вновь неправедность судьбы,
И бремя тяжкое стремлений,
И оскорбительность явлений,
И безутешныя борьбы!²⁶¹ (Курсив мой. – Т. Б.)

Отметим «оскорбительность явлений» как важное понятие для понимания мотивации Аксакова как чиновника-правоведа. Чрезвычайно деятельный идеалист, как впоследствии охарактеризует его супруга, Аксаков всерьез воспринял воспитательные задачи отечественного «правоведения». По мысли Сперанского, в отличие от отвлеченной юриспруденции, русский аналог этого понятия – «правоведение» – подразумевал возвышение закона в практике судов, то есть последовательное правоприменение.

Аксаков стал самым ревностным исполнителем этой идеи. Письма родным молодого чиновника пестрели упоминаниями о систематическом изучении Свода законов и успехах его применения во время ревизии и в дальнейшей судебной деятельности. Протекции именно по судебной линии стал просить Аксаков у товарищей-правоведов, когда разочаровался в своей сенатской «бумажной» службе. Благодаря их помощи в 1847 году Аксаков получил назначение в Калужскую уголовную палату.

Но реалии судопроизводства, убогость и «животная жизнь» служителей закона как в провинции, так и в столицах постепенно лишали Аксакова надежды, рожденной в стенах Училища правоведения. В письмах наиболее близким однокашникам он откровенно говорил о том, что изменил взгляды на суть службы и должен переменить вектор своего служения. От следования букве закона он решил отойти, чтобы руководствоваться лишь голосом совести. Еще со времен написания своего дипломного сочинения в Училище правоведения Аксаков подчеркивал значение нравственного закона, нарушение которого «оскорбляло общественное сознание и чувство правосудия граждан»²⁶². Поэтому суд в сознании юного правоведа был «объективной силой» правосудия, защитником «общественной безопасности», который мог судить за преступления, неизвестные закону.

Эти взгляды Аксакова опирались на поэтические представления о праве и справедливости любимых им еще с юности немецких поэтов-романтиков Гейне, Шиллера и Гете, чьи лирические герои смело вступали в бой с несправедливостью, даже если она была освящена авторитетом закона. Воздействие бунтарского потенциала немецкого романтизма пытались пресечь в России разного рода запретами. Пьесы Шиллера не пропускались театральной цензурой²⁶³, а в Училище правоведения преподавателю немецкой словесности было запрещено упоминать о «Фаусте» Гете, о чем вспоминали И. С. Аксаков и К. П. Победоносцев в переписке²⁶⁴. Однако запретный плод, как известно, гораздо слаще: вдохновленный поэтической доктриной Шиллера «восстановления человека в его неотъемлемых правах» (Wiederherstellung des Menschen In seine unverlierbaren Rechte)²⁶⁵, Аксаков хотел действовать.

В письме своему товарищу Д. А. Оболенскому он писал:

Я решительно убеждаюсь, что на службе можно приносить только две пользы: 1) отрицательную, т. е. не брать взятки, 2) частную, и только тогда, когда позволишь себе нарушить закон. Что проку, что закон соблюдается, когда это соблюдение закона не уничтожает зла, не вознаграждает невинность²⁶⁶.

Месяцем позже, отвергая предложение некогда желанной прокурорской должности, он разъяснял другу Бюлеру:

…мои политические мнения получили другое направление, которому я всегда, впрочем, сочувствовал. И я не хочу принадлежать правительству, т. е. тому, от чего терпит Россия²⁶⁷.

Общую пользу Аксаков видел теперь только в общественной деятельности, направленной на изменение системы. В этом намерении его окрыляло поощрение Гоголя. Молодой Аксаков готов был «вооружаться» всеми своими талантами, чтобы, говоря словами Гоголя, «законно влиять на текущие современные события». Ревностная служба закону привела правоведа-Аксакова к необходимости пересмотреть роль образованного класса. Теперь он хотел не только утверждать законный порядок, но и «законно влиять» на настоящее. Так, освободившись от честолюбивых карьерных мечтаний, Аксаков направил свое внимание на более правильные, с его точки зрения, пути достижения позитивных изменений.

Аксаков надеялся, что в должности председателя Калужской уголовной палаты у него будет больше времени на литературную деятельность, а также что в скором времени он сможет выйти в отставку. Однако, будучи человеком ответственным, он самым активным образом включился в работу Уголовной палаты, хоть и не оставил идею покинуть службу. С большим удовольствием отмечал Аксаков в письмах к родным в 1847 году, как достойно он вел себя перед лицом надвигающейся ревизии столичного сенатора. В отличие от перетрусившего председателя Калужской уголовной палаты, ленивого картежника, Аксаков держался уверенно и не делал никаких распоряжений перед ревизией. В письмах родным он писал, что не боится ревизии, потому что «разрешение дел производится мною самым добросовестным образом и между тем довольно быстро. …часто приходится из пяти или шести томов (Свода законов. – Т. Б.) выбирать статьи для какого-нибудь незначительного решения»²⁶⁸.

Даже презирая службу как таковую, называя ее «подлой», правовед Аксаков продолжал быть идеальным чиновником, в руках которого пятнадцатитомный Свод законов был средством утверждения законного порядка. Он с удовольствием отмечал, что новое Уголовное уложение, несмотря на тяжеловесность языка, позволяет судье выносить более справедливые решения. Оно требует от судей гораздо большей ответственности:

Наказания очень строги, но зато судья имеет право принимать в соображение даже нравственные побуждения преступника, как то: бедность, сильное оскорбление и множество других. Конечно, это подает повод к большим злоупотреблениям. Между тем, как я рад этому, ибо звание судьи возвышается, от него требуется глубокое понимание человека, он не простой исполнитель буквы, по духу этих законов ему дается довольно большое поприще для толкования обстоятельств, – вероятно, другой плут, уездный судья, начнет делать такие толкования и рассуждения, что невольно пожалеешь о данном ему произволе²⁶⁹.

Осознавая собственное профессиональное превосходство и высокий уровень нравственных притязаний, столичный правовед с нескрываемым презрением относился к уездным судьям в Астрахани и судебным служителям в Калуге. Вполне вероятно, они заслужили это в том числе и своей неприемлемой для Аксакова безответственностью. В письмах родным он постоянно жаловался на то, как его коллеги по Калужской уголовной палате уклоняются от действий и решений. Так же как в Астрахани, калужские чиновники не только плохо знали законы, но даже не стремились их узнать. Они проявляли неуместные, по мнению Аксакова, неторопливость и мягкость²⁷⁰ и довольствовались умением составлять отчетные документы о своей деятельности. В итоге местные суды, в том виде, как это было представлено в их отчетах, частично соответствовали требованиям закона. Для центральных властей вполне умело создавалось впечатление, будто чиновники на местах в целом знают и исполняют закон.

В своей пьесе Аксаков показывал, что за преступным уклонением от настоящих решений стоит некая «вековая мудрость», которую он стремился разоблачить. От ее лица выступал Семен Иванович Посошков, герой с говорящей фамилией, 57 лет, из военных, который уже 17 лет служил заседателем. С ним спорил дворянин следующего поколения – годящийся ему в сыновья 30-летний Алексей Александрович Жабин, отставной капитан, одетый по последней моде. (При этом оба они, в свете рассматривавшейся в первой главе записки Сперанского о преобладании военного начала над гражданским в управлении, были представителями как раз военного начала.) Почему старшего из них, человека «старого покроя», Аксаков назвал Посошковым?

В сочинении «О скудости и богатстве» (1724) Иван Тихонович Посошков настаивал, что над судом людским стоит суд Божий. Понимание собственной греховной природы должно удерживать судей от слишком жестоких приговоров. В пьесе Аксакова эта мысль в устах персонажей выхолащивалась до якобы богоугодного уклонения от своего решения по делу под предлогом, что от них «ничего не зависит». Так, опытный заседатель Посошков советовал молодому и амбициозному дворянскому заседателю Жабину больше доверять системе и подписывать приговоры не читая:

…делайте, как я, батюшка Алексей Александрович, оно и для совести-то спокойнее, ей Богу! Ведь, по правде сказать, что толку, что вы прочтете приговор или нет? дела же вы все-таки читать не станете? (Курсив мой. – Т. Б.)²⁷¹

«Добродушный» призыв уклоняться от решений, чтобы совести было «спокойнее», – мастерски переданная Аксаковым боль российского правосудия. Извращенное представление о совести судейских, которое автор хотел продемонстрировать публике, было поистине ошеломляющим. Чтобы представить все лицемерие недостойных судей, он вкладывал в уста молодого Жабина пафосный протест: дескать, так может пострадать правосудие. На это Посошков доводил до крайности доводы своего знаменитого прототипа, говоря, что правосудие само по себе, а уголовная палата – сама по себе. По этой логике помещик может своей волей судить своих крестьян, ведь от порядка в поместье зависит благосостояние помещика. Они – первая забота помещиков. В государственном же суде справедливость – дело корпоративное:

…а где дело-то поважнее, там и секретарь смотрит в оба! Ведь коли нас станут судить, так и он не отвертится… Да и то вы в расчет возьмите, ведь ваши решения просматривает Прокурор и Губернатор; за неправое решение кто отвечает? Не мы одни, и они также… У нас оттого и заведение такое, коли Прокурору что в решении не нравится, или Губернатору, так мы домашним образом и переправляем дело. Что его в Сенат-то таскать! Зато уж если все промахнемся, или дело решим криво, так уж все молчок, друг друга не выдадим, все шито да крыто, дело-то ведь общее, батюшка Алексей Александрович²⁷².

В конце опытный судебный заседатель Семен Иванович подчеркивал буквальное понимание богоустроенного порядка, радикально заостряя воззрения реального Посошкова:

все (вздыхая) Богом держится. …Нам за нижними инстанциями, да за губернатором, да за прокурором, да за секретарем знающим хорошо жить, ей-Богу, хорошо!²⁷³

Жабин, который более других судей говорил по-французски и вообще мнил себя человеком цивилизованным, в итоге согласился с Посошковым: нужно жить со всеми, как принято, – «по-приятельски, потому что все под Богом ходим»²⁷⁴.

Тем приятнее заседателям было обнаружить дворянскую солидарность и принципиальную позицию по делу Жомова, в котором все судьи от дворянства выступили однозначно против доводов секретаря. Тот разъяснял им, что по закону Жомов может быть признан виновным в разных преступлениях, если суд примет в качестве доказательств против него свидетельства его крепостных. Сама идея учесть такие свидетельства возмутила всех судей, кроме судьи от купечества, который в обсуждении не участвовал.

В итоге этого обсуждения недавно разглагольствовавший о высокой миссии правосудия Жабин с тем же пафосом напоминал коллегам, что суд является правительственной властью в губернии и «в видах правительства поддерживать власть помещика и звание дворянина»²⁷⁵. Поэтому обвинить Жомова означало бы противоречить политике правительства. По сути, восторжествовало практическое понимание корпоративного правосудия, в котором дворянские интересы помещиков Дракиных и Расплюевых защищали дворяне на служебных должностях. При этом наибольшее возмущение Аксакова вызывали лицемерные суждения заседателей о богоугодном порядке, учрежденном правительством «по совести», когда начальству всегда «виднее».

При таком понимании судьями своей роли приговоры были канцелярским делом, искусством правильного составления бумаг. Посулы и подарки за нужные решения «по-приятельски» тоже не были редкостью и, как пишет историк Д. В. Тимофеев, часто привлекали на выборные должности соответствующих представителей дворянства, заставляя других, достойных, уклоняться от таких должностей²⁷⁶.

Несмотря на то что Аксаков не хотел служить и отвергал увещевания старшего брата-правоведа Григория дождаться возможности изменить ситуацию, со службы он ушел не по своему желанию. Его принудили к увольнению те самые доносы, которые он так горячо приветствовал в своем дипломном сочинении.

Расставание со службой

Доносы стали естественным следствием той самостоятельной позиции, которую Аксаков занял в Калуге во время своей почти двухлетней службы товарищем председателя Калужской палаты Уголовного суда. Откровенная переписка Аксакова с родными о его судейских буднях позволяет увидеть, как он выполнял требования закона в реальной жизни. В отличие от дворянского заседателя Посошкова, для Аксакова правосудие было не умиротворение, но справедливость. Справедливость же часто подразумевала конфликт интересов.

С большим жаром судья Аксаков описывал родным свой конфликт с депутатом-священником²⁷⁷. Без депутатов по закону нельзя было решать дела особых корпораций – военной, флотской и церковной. В деле о порядке возмещения ущерба от кражи церковного имущества депутат отказался принять точку зрения Аксакова. Смысл этого спора Аксаков подробно разъяснял родным.

Он писал, что закон не давал никакого алгоритма действия, если не было подозреваемых в краже. Однако существовала практика, при которой по суду денежное взыскание по цене похищенного «налагалось безо всякого закона» на церковного сторожа. Ему вменялась вина за упущение в охране церкви. Так как обычно на эту работу шли старики, отставные солдаты и «люди самые бедные», они не могли возместить убытки из своих средств. Им присуждались казенные работы, «долгими годами» которых ущерб можно было возместить. Аксаков находил подобную практику совершенно «нелепой».

С юридической точки зрения, за кражу должен был отвечать виновный в краже, тогда как нерадивый сторож должен был отвечать за свою оплошность, если, конечно, в его контракте не были прописаны условия возмещения возможного убытка. Но такого контракта с церковными сторожами никто не заключал. Поэтому Аксаков не без гордости писал о своем кардинальном решении:

Всем подобным делам я дал другое направление²⁷⁸, мнение нижних инстанций уничтожил и написал, чтоб сторожей от взысканий освободили. По этим делам должен присутствовать депутат с духовной стороны, священник какой-нибудь. Является он в середу и говорит, что не может подписать нашего решения, что церковь не удовлетворяется, не соблюдены ее интересы, что таких решений прежде никогда не бывало и пр. Я отвечал ему, что не отступлю ни пол запятой, что отныне, покуда я здесь, в палате, других решений и не будет…²⁷⁹

Далее Аксаков объяснял родным, что пытался убедить священника в том, что «выжимать последнюю каплю из старика не по-христиански», но

депутат подал мнение, с которым, конечно, палата не согласилась и которое он теперь представил архиерею, а сей полезет в Синод, откуда, вероятно, придет скоро закон о соблюдении церковного интереса как казенного!²⁸⁰

Гордость Аксакова по поводу своего принципиального неприятия позиции депутата показательна. Аксаков-судья был убежден в своей единоличной правоте, с которой «конечно» согласна палата. Его позиция теперь принципиально отличалась от той, что он высказывал как ревизор, отмечая, что провинциальные судьи незаконно не учитывали мнения депутатов. Также можно отметить, что пафос принципиального судьи, решающего дело в отсутствие закона, контрастирует с тем, каким выпускник-правовед видел правильное разрешение такой ситуации.

Как мы помним из начала главы, всего несколько лет назад в своем дипломном сочинении Аксаков предписывал суду в случае неясности в законах обращаться к Верховной власти (через вышестоящие инстанции). Теперь, к его большому возмущению, именно это и делал депутат-священник, намереваясь через Синод получить разъяснения Верховной власти и защиту интересов церкви. Судебная же палата никуда не обращалась, удовлетворившись уверенностью столичного правоведа Аксакова в справедливости его решения. Вообще, кажется, Аксаков-судья совершенно забыл, как в своем дипломном сочинении порицал опасный субъективизм судьи. В том же письме от 15 февраля 1846 года, рассказав о промежуточной победе над депутатом от духовенства, Аксаков сообщал родным о трениях с прокурором, который

надоел своими пустыми и подьяческими протестами… Я сам пишу ответы, довольно эффектные и резкие, где вывожу на чистую воду, без подьяческих темных фраз, всю нелепость его замечаний. …Прокурор покуда замолк, но взял копии с моих ответов, вероятно, для отсылки к министру, у которого это существо департаментского происхождения на отличном счету. Да черт с ними!²⁸¹

Ощущая собственное превосходство над прокурором, Аксаков подчеркивал, что тот лишь жалкий чиновник, соединяя в подобной оценке два негативных образа судебного «крючка»: старый образ пронырливого подьячего дополнялся новым – «существо департаментского происхождения». Отметим, что при этом Аксаков с его «эффектными ответами» на протесты прокурора сам начал играть роль судьи так, как это предписывал Гоголь в своих рекомендациях актерам для постановки «Ревизора»:

Судья – человек меньше грешный во взятках; он даже не охотник творить неправду… Он занят собой и умом своим, и безбожник только потому, что на этом поприще есть простор ему выказать себя. Для него всякое событие, даже и то, которое навело страх для других, есть находка, потому что дает пищу его догадкам и соображениям, которыми он доволен, как артист своим трудом. Это самоуслажденье должно выражаться на лице актера. Он говорит и в то же время смотрит, какой эффект производят на других его слова. Он ищет выражений²⁸².

Представляется, что слова Гоголя о подобном типе судьи отчасти применимы к Аксакову. Однако «выражений» своей смелости и правды он искал не только в работе, но и в своей страсти – сочинительстве. С 1845 года Иван Сергеевич выступал в печати со стихотворными произведениями, и позиция смело творящего литератора возвышала его над остальными чиновниками.

Но перед кем красовался судья Аксаков? Наверное, перед теми, кого он с удовольствием посылал к черту, завершая свой рассказ о конфликте с прокурором: «Да черт с ними!» «Они» – это конкретные лица: священники и прокурор, воплощавшие «путы и сети» сословных, корпоративных связей и интересов калужского общества²⁸³. Эти «путы» были частью имперского порядка, в котором закон действовал в той мере, в которой это было угодно местным властям и тем, кто осуществлял проверку их деятельности. Горделивый и «эффектный» стиль Аксакова, как он сам писал о нем, им был не нужен.

В марте 1849 года он был арестован Третьим отделением и несколько дней провел под арестом²⁸⁴. Ему было приказано ответить на двенадцать вопросов, которые в основном касались разных высказываний Аксакова в частной переписке, позволявших заподозрить его в «неблагонадежности». Сам термин «благонадежность» появился при Екатерине, означая в том числе требование соотносить свои действия с благом для государства²⁸⁵. Но в николаевское время, как обращает внимание Виктория Фреде, чиновники Третьего отделения считали неблагонадежными тех дворян, которые не исповедовались и не причащались, то есть пренебрегали своим долгом служения Богу²⁸⁶. Такие дворяне как будто ставили свое «внутреннее убеждение» выше закона небесного, что потенциально позволяло им отойти от обязанности подчиняться воле императора – по велению Бога – не за страх, а за совесть. Поэтому подозрительное отношение к ним, как к предрасположенным к нарушению законов, вполне объяснимо. Аксаков же явно позволял себе возвышать свою совесть над авторитетом законов, смело толкуя их смысл не из личного интереса, а из соображений высшей справедливости, как мы видели в его споре с церковным депутатом.

Поэма о беглом крестьянине «Бродяга», которую Аксаков читал в литературных салонах и своим знакомым, также была весьма подозрительна, поскольку выглядела как воспевание недозволенного поведения. Третье отделение просило Аксакова прояснить два вопроса: о смысле, который он хотел в нее вложить, и почему ее героем является беглый крестьянин. Аксаков отвечал, что за основу своего творчества он брал знания, почерпнутые из своей службы по уголовным делам:

оттого, наконец, что этот тип мне как служившему столько лет по уголовной части хорошо знаком. Крестьянин, отправляющийся бродить вследствие какого-то безотчетного влечения ко всему широкому пространству русского царства (где есть где разгуляться!), потом наскучивший этим и добровольно являющийся в суд – вот герой моей поэмы²⁸⁷.

Прямые ответы Аксакова и благостная картина беглого человека, добровольно сдающегося суду, вызвали положительную оценку Николая I. Он дал резолюцию главе Третьего отделения отпустить арестованного. Тем не менее Аксаков был оставлен под негласным наблюдением.

После этого в 1850 году как чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел Аксаков прибыл на службу в Ярославль, где проводил ревизию и по поручению начальства изучал деятельность местных раскольников, но и оттуда последовал донос в Третье отделение. Враги-чиновники воспользовались именно творчеством ревизора-правоведа для сведения счетов. Осенью 1850 года ярославский военный губернатор А. П. Бутурлин снова донес Третьему отделению, что Аксаков читает в обществе свою поэму противозаконного содержания под названием «Бродяга», о которой он уже давал объяснения. Оттуда донос был направлен министру внутренних дел графу Л. А. Перовскому, который затребовал от Аксакова текст поэмы.

Ознакомившись с текстом, министр не нашел в нем ничего противозаконного, но рекомендовал Аксакову воздержаться от творчества: «…желательно, чтобы Вы, оставаясь на службе, прекратили авторские труды»²⁸⁸. Аксаков был оскорблен и 5 февраля из Ярославля ответил графу Л. А. Перовскому так же «свободно и смело», как он судил в Калуге:

Никто никогда не мог и не может упрекнуть меня в лености или в нерадивом исполнении своего долга, потому что к деятельному служению побуждаюсь я ответственностью – не перед начальством моим, – а перед моею собственною совестью²⁸⁹.

То, что Аксаков ставил ответственность перед своей совестью выше воли начальника, было признано дерзостью, а сам тон письма был найден неприличным. Аксаков подал прошение об отставке, которое было удовлетворено. В бумагах Аксакова сохранилось письмо Перовскому, в котором Аксаков признавал «по совести», что был резок с министром, но настаивал на «праве говорить правду»:

Я хочу иметь в службе возможность сохранить под чиновническим мундиром человека честного (в обширном смысле этого слова); хочу иметь начальника, способного понять и уважать это требование (а потому и обращаюсь к Вам); хочу пользоваться правом говорить правду, без лести, разумеется, но и без резкости и запальчивости (в чем, по совести, не могу не сознавать себя виновным); желаю, наконец, иметь средства существования не по званию помещика²⁹⁰.

Аксаков как типичный правовед

Судьба Аксакова-правоведа определенно отражает ту моральную миссию, которую желали принять на себя молодые образованные дворяне. Они хотели служить по закону и по велению совести одновременно. На этом пути Аксаков, представитель известного дворянского семейства, мог продвинуться гораздо дальше, чем бедный выпускник университета, судебный секретарь-сирота, которого он изобразил в своей пьесе. Намерение соединить закон и совесть в службе чиновника выпускник-правовед Аксаков провозглашал уже в своем дипломном сочинении. Ставя задачи «общественной справедливости» выше имеющегося закона, он еще в юные годы признавал приоритет морали над правом, если совесть требовала осудить то, что закон не считал преступным. «Служение правде» правоведов придало силы новому важному дискурсу морализма в обсуждении суда и законов, который раньше был известен только в литературе, но теперь стал проникать в правоведение и судопроизводство.

Смело выступая против рутинных корпоративных порядков в калужском суде, Аксаков являл собою положительный «тип правоведа», в начале 1850‑х годов уже известный публике. Так, библиофил Г. Н. Геннади в 1854 году писал в своем дневнике об одном из героев «Марева» Писемского, воплощавшем «тип правоведа – бесстрашного, каких много нынче служит в провинции»²⁹¹.

Однако быстрое разочарование в законе, который не создавал преград несправедливым и коррумпированным чиновникам, заставило Аксакова поставить свою совесть выше закона. Подобные трансформации происходили с большинством его товарищей-правоведов. Возможно, поэтому в речах выдающихся выпускников Училища правоведения на его первом юбилейном вечере в 1860 году никто не упоминал понятий «право» или «закон», но, как уже отмечалось в первой главе, все фокусировались на борьбе с неправдой как главном деле правоведов.

Особый статус правоведов и других выпускников привилегированных императорских училищ позволял им действовать «эффектно» и при этом пользоваться протекцией товарищей в столице и не только. Однако постепенно и отрицательные стороны щеголеватых карьеристов-правоведов тоже стали восприниматься как типические. В «Петербургских трущобах», чрезвычайно популярном романе Всеволода Крестовского, печатавшемся в 1861–1862 годах, отмечены такие характерные черты «лицеистов и правоведов»:

тузики мира бюрократического, обыкновенно предпочитавшие более одежды пестро-полосатые и всегда следовавшие самой высшей моде, благодаря тому отпечатку лицея и правоведения (это не то, что университетский отпечаток), который, не сглаживаясь «по гроб жизни», всегда самоуверенно присутствует в их физиономии, манерах и суждениях. Они с большим апломбом рассуждали в умеренно-либеральном тоне о self-governement и сопрано Бозио, о политике Росселя и передавали слухи о новом проекте, новых мерах и новом изречении, bon-mot Петра Александровича²⁹².

Крестовский подчеркивал, что именно статус правоведов, как и выпускников других привилегированных училищ, становился пропуском в высшую касту чиновников. При этом сама миссия Училища начала терять свою новизну, опускаясь до пресловутой суетливой новизны двора, где менялось все, кроме тщеславия и порока. Думается, что фиксируемая в приведенном типическом описании пустота правоведов при их видимом блеске была отражением ставшей популярной сразу после смерти Николая I метафоры «лжи и призрачности» николаевского порядка, опорой которого призваны были стать правоведы и политическая полиция Третьего отделения.

Насколько уникальным был опыт Аксакова? Можем ли мы видеть в нем частное проявление общей тенденции этической критики правосудия в России? Важно, что сам Аксаков при всей своей творческой индивидуальности и при своем стремлении выступать «эффектно» представлял свои этические требования к действительности как особенность времени:

В нынешнее царствование во многих сердцах пробудились угрызения совести. Спрашивали себя: не виноваты ли мы перед русским народом, старались воскресить в себе русского человека²⁹³.

В долгосрочной перспективе борьбу Аксакова за законность и справедливость правосудия нужно рассматривать как промежуточную стадию между дворянским и разночинным этапами критики системы юристами. (Более подробно о них пойдет речь в пятой главе.) Представитель старшего поколения М. А. Дмитриев был апологетом дворянского превосходства в службе по чести²⁹⁴. Аксаков, напротив, мыслил себя не исключительно дворянином, но «русским человеком». Осознавая свои привилегии – прежде всего как сына помещика с сотнями крестьянских, – Аксаков действовал в соответствии со своеобразным этическим императивом, который, по его мнению, мог изменить Россию. Эти настроения присутствовали уже в 1810‑х – начале 1820‑х годов в легальной деятельности членов тайных обществ, стремившихся служить максимально справедливо на государственной службе, в том числе и в судах²⁹⁵. С этой точки зрения Аксаков развивал известный еще поколению его отца конфликт устремлений совести и реалий чиновной службы. Сергей Тимофеевич в назидание детям оставил в семейном альбоме стихотворение «Стансы», превозносящее нравственный выбор его автора:

Спокоен я в душе моей,
К тому не надобно искусства;
Довольно внутреннего чувства,
Сознанья совести моей.
Моих поступков правоты
Не запятнает власть земная,
И честь моя, хоругвь святая,
Сияет блеском чистоты!²⁹⁶

Однако в реальности самому С. Т. Аксакову, как и любому другому чиновнику, не всегда удавалось соответствовать высоким идеалам. Гораздо большую свободу собственным действиям и побуждению к действию других давала литература, и Аксаков-старший, а затем и его сыновья, Константин и Иван, много и с удовольствием писали.

Друг С. Т. Аксакова Н. В. Гоголь, тонко чувствовавший нерв совести своего времени, радикально заострил его в «Развязке „Ревизора“», написанной в 1846 году. Драматург хотел, чтобы эту развязку играли в самом конце пьесы, чтобы у зрителей осталось четкое понимание, какую мораль они должны вынести²⁹⁷. В сцене развязки публика должна была уяснить, что в пьесе ей был представлен не уездный город, а город души каждого, в котором нерадивые чиновники – это человеческие страсти, лжеревизор Хлестаков – ложная светская совесть, тогда как настоящий ревизор – совесть карающая или суд Божий над человеческими пороками. Друзья Гоголя, в том числе и С. Т. Аксаков, с которыми он поделился своим замыслом развязки-разъяснения, посчитали, что публика не поймет эту «проповедь» с театральных подмостков²⁹⁸.

Если морализаторские амбиции Гоголя, его настоятельно-назидательный призыв помнить о Страшном суде и жить по совести представлялись чересчур прямыми, то «Судебные сцены» Аксакова, ставя, по сути, ту же задачу, решали ее с меньшей назидательностью. Реалистичность и документальность пьесы Аксакова также обличали «светскую совесть». Вполне приличные и привычные ее проявления были показаны И. С. Аксаковым как бессовестные по существу. Мириться с ними, как это делал его отец, уже не представлялось возможным. Вместе с Оболенским и другими правоведами он выступал за отстаивание правды и справедливости «общих дел», которые должны превалировать над частными выгодами, прикрытыми корпоративными интересами.

Именно поэтому Аксаков-судья в Калуге разоблачал сословный интерес церковного депутата как несправедливый и не брал его в расчет в своем решении дела. Точно так же в своей пьесе он обнажал узаконенные в приговорах суда сословные интересы дворян беспрепятственно и даже демонстративно властвовать над своими крестьянами и прислугой. Борясь за справедливые решения, Аксаков первоначально стремился привлечь на свою сторону лишь сослуживцев и родных. Закончив с чиновничьей карьерой, он продолжил свою борьбу за «царство Правды», призывая теперь в союзники публику и рассчитывая на ее поддержку.

В этом взгляды Аксакова отличались от узкосословных амбиций поколения Дмитриева, которое видело способность действовать честно и служить нелицемерно по закону только в старинном и обеспеченном дворянстве. Для этого поколения только такие дворяне были, выражаясь словами русского посла в Англии начала XIX века С. Р. Воронцова, особыми людьми чести «среди нации… невежественной и развращенной»²⁹⁹. Аксаков же использовал свое привилегированное положение для утверждения общедоступной добродетели совести и обличения тех, кто позабыл о ней. Закон при этом отступал на второй план, потому что был всего лишь инструментом, который мог работать на любое решение. Ставя совесть выше закона, Аксаков опирался на значительную литературную традицию суда публики, речь о которой пойдет в следующей главе.

Глава 3
На правду и суда нет: «законодательные» и «судебные» функции литературы

Благодаря книгопечатанию, уменьшилась в Европе жестокость преступлений, заставлявших дрожать наших предков, бывших по очереди то тиранами, то рабами.

Ч. Беккариа. «О преступлениях и наказаниях».

В отсутствие открытых судебных заседаний театр, литература и публицистика позволяли отвечать интересам публики к суду и связанным с ним нравственным дилеммам. Романы, повести, пьесы, поэмы, оды, фельетоны и прочие формы художественного публичного выступления приглашали читателей порассуждать о (не)справедливости, преступлении, вине и ответственности. В таких рассуждениях читатель мог руководствоваться прежде всего чувствами, обходясь без юридической теории или статей Свода законов. В этой главе речь пойдет о том, как литературные грезы и интересы литераторов начали формировать суждения публики о суде.

Могущественную силу воздействия литературы на действительность в модерном мире ощущали все образованные люди XIX века. Пожалуй, наиболее авторитетно это сформулировал историк Алексис де Токвиль в своей знаменитой книге 1856 года «Старый порядок и революция». В ней движущей силой Великой французской революции он назвал мечтателей-литераторов и их безответственное творчество, порождающее недовольство реальностью и притязания на ее изменение³⁰⁰. В долгом XIX веке литература на множестве блестящих примеров доказала, что может действительность преобразовать в слова, а человеческую жизнь – в изображение. Это наблюдение как будто подтверждает обвинение Токвиля: от безобидного фельетона до террора один шаг.

Для литературоцентричной российской культуры «террористический» потенциал литературы как сферы социальных экспериментов представляет особый интерес. Еще Ю. М. Лотман показал, что начиная с XVIII века стремительно развивающаяся литература стала полем сосуществования разных культурных миров, в которых старое и новое, заимствованное и свое творчески перерабатывалось и воспринималось как полезное в реальной жизни. Именно в литературе стало отчетливо обозначаться отмежевание прозападной дворянской культуры. Оно стало следствием мощной прививки всех европейских литературных жанров в первой трети XVIII века и их быстрого усвоения на русском языке³⁰¹. На этой основе в русской литературе и критике XIX века стремительно происходило специфическое «одомашнивание» глобальных политических вопросов современности, почерпнутых на Западе.

Подчеркнем важный момент, который мы начнем раскрывать в этой главе: вместе с европейской литературой XVIII века в Россию проникало и политическое направление морального суждения о вымышленном – художественном и теоретическом. Воспринимая и перерабатывая французские и английские образцы, российские авторы и их читатели усваивали и политические задачи культуры как творческой критики настоящего. Райнхард Козеллек четко обозначил эту тенденцию развития современности: совестливое суждение о воображаемом переносилось в существующую реальность и задавало векторы «кризиса» и «необходимости», которые определяли требования к настоящему и формировали будущее³⁰². Козеллек показал, что тем самым совершалось возвращение частного морального суждения в публичную сферу, где монополией на истину владело государство. Это возвращение пересматривало старый политический консенсус в Европе, когда моральное суждение субъекта было заперто в рамках «частного мнения», а государственная монополия на истину и силу обеспечивала мир после кровопролитных религиозных войн. Европейский просвещенческий проект поставил вопрос о правильности и справедливости такого положения дел. Важнейшим условием для поиска новых форм достойной жизни просветители провозгласили моральную свободу как гражданскую общественную ценность, не скованную частными рамками.

В Россию эти европейские явления доходили двумя путями. С одной стороны, государи уверенно осваивали идеи о непогрешимой суверенной власти абсолютистского государства и подчиненной ей совести подданных, что было показано в первой главе. С другой стороны, развивался и просветительский этос облагораживающей европейской культуры со «взрослым», в кантианском смысле, и ответственным благонадежным подданным в центре. Представление о таком желаемом векторе развития для Российской империи было очень устойчивым, несмотря на его потенциально подрывной потенциал, как мы видели на примере И. С. Аксакова во второй главе.

Однако насколько сильно фантазии литераторов о свободном моральном суждении могли повлиять на Россию, где уровень грамотности оставался крайне низким на протяжении всего имперского периода и радикально повысился только большевистским ликбезом? Этот вопрос заостряет спор о несоответствии публики и публичной сферы в России условной западноевропейской схеме³⁰³, стоящей на трех китах политической философии Канта, Арендт и Хабермаса³⁰⁴. В этой дискуссии представляется правильным сосредоточиться на «моментах гласности» в российской истории³⁰⁵, когда существование публичного обсуждения общих дел было значимой реальностью. В подобных ситуациях и неграмотная городская публика на уровне аффекта могла проникаться энтузиазмом читающей публики. Эпоха гласности 1850–1860‑х годов была именно такой. Публичный, аффективный моральный суд, вышедший на передний план в то время, задал общественно-политическому развитию России революционное направление. Это явление нельзя уяснить без понимания длительной предыстории развития судебной функции читающей публики.

Судебные амбиции русской литературы в диалоге с имперской властью: поединок придворных поэтов 1744 года

Бурный рост печати в первой половине XIX века привел к тому, что наступление «суда литературы» на все сферы жизни стало отчетливо заметно и в России. У этого своеобразного явления была своя предыстория, в которой можно заметить интересную параллель в развитии правосудия и литературы. Решающую роль для развития суда публики, так же как и в случае с развитием судебной системы, сыграли имперские амбиции российской власти. Если с 1722 года во всех судебных местах империи на судейском столе должно было находиться Зерцало, то в судейских сердцах, в идеале, помимо страха суда Божия должны были звучать величавые оды о царстве правды и о божественных силах, помогающих побеждать в битве с врагами³⁰⁶. Именно об этом писал в своем известном стихотворении 1780 года Г. Р. Державин, яркий поэт и министр юстиции:

Восстал всевышний бог, да судит
Земных богов во сонме их;
Доколе, рек, доколь вам будет
Щадить неправедных и злых?
Ваш долг есть: сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.
Ваш долг: спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков³⁰⁷.

Кирилл Осповат показал, что, восславляя государственный суверенитет, светская литература XVIII века стала важным подспорьем для продолжения наступления светской власти на сферы, ранее подконтрольные только православной церкви³⁰⁸. Подчинив церковное управление одной из петровских коллегий – Синоду и упразднив экономическую самостоятельность православной церкви, обновленное Петром государство начало утверждать свои новые богоугодные добродетели в одах. Именно этот литературный жанр был призван властью стать новой проповедью государственных ценностей³⁰⁹, а светская литература постепенно стала теснить религиозные тексты, претендуя на роль учителя жизни. Театральные представления, открытые изящной публике Петром I, выполняли ту же воспитательную роль, высмеивая неправильное, с государственной точки зрения, поведение в комедиях и возвеличивая добродетель в трагедиях. Театр и литература с их нравоучительной прагматикой вовлекали публику в осуждение пороков и вознаграждение добродетели, тем самым способствуя формированию «судебных амбиций» публики³¹⁰.

Если попытаться проследить генеалогию «судебных амбиций» литературы в России, то мы, вслед за В. Г. Белинским, должны принять за отправную точку елизаветинское время. В 1744 году произошло знаменательное событие, с которого можно отсчитывать историю апелляции к суду публики в литературном споре. Речь идет об известном печатном состязании поэтов и драматургов – Сумарокова, Тредиаковского и Ломоносова. В 1744 году они анонимно представили книгу-диспут «всех читающих обществу»³¹¹, в которой на суд публики предложили свои одические переложения 143‑го псалма Ветхого завета – псалма Давида. Каждый поэт анонимно изложил текст псалма тем стихотворным размером, который, по его мнению, наиболее приличествовал оде.

Этот известный поединок³¹² стал не просто важной вехой реформы стихосложения, в которой каждый из поэтов имел шансы утвердить свое понимание новой нормы силлабо-тонического письма для оды. Для нас важна судебная составляющая книги-диспута. Она заложила два согласованных представления о состязании литераторов перед публикой в литературной критике и печати вообще. Иными словами, то, каким образом Ломоносов, Сумароков и Тредиаковский приглашали публику выбрать лучший стихотворный размер, заложило основу базовых представлений о суде публики. В чем заключались эти представления?

Во-первых, противоборство предполагало равенство притязаний на истину участников литературного процесса при условии наличия у них литературного дарования. Поэты выступали анонимно, а следовательно, читатель мог считать их изначально равными в стихотворном искусстве. На это указывал эпиграф из «Науки поэзии» Горация, который анонимные авторы привели со своим переводом: «Sic honor et nomen divinis vatibus atque carminibus venit», то есть: «Сим образом искусные Стихотворцы и их Стихи честь и славу себе получают».

Во-вторых, влиятельным представлением стало признание силы за определенными приемами художественного мастерства. Профессиональной основой спора объявлялась древняя наука поэзии. В состязании поэтов спор шел о равнозначно легитимных размерах стихосложения, из которых публика должна была выбрать наиболее соответствующий высокому регистру одического стиха. Тредиаковский, который перевел на русский язык «Науку поэзии», выбрал для диспута эпиграф из той ее части, где Гораций говорил о высоком предназначении первых великих поэтов. Они толковали божественную волю, покоряли своим пением силы природы, вели воинов в бой и совершали прочие великие поступки³¹³.

Предполагаемая доступность мастерства анонимных поэтов дополнялась широтой аудитории неизвестных судей, к которым обращались поэты за решением. Здесь примечателен выбор для состязания именно псалма из Псалтири, а не оды того же Горация или популярного в то время Буало. Действительно, церковнославянский текст Псалтири был доступен гораздо более широкому кругу публики, чем античные или французские тексты. При этом русские divinis vatibus, которых Тредиаковский скромно перевел как «искусные стихотворцы», отсылали знающего читателя к детально описанным Горацием священным (divinis) началам поэзии. Эта заявка на сакральное также, возможно, определила выбор текста из Псалтири.

Вообще в этом диспуте поэтов отчетливо проявились новые начала власти в обществе Нового времени: сакральное (слово Божье, пересказанное в псалме) вошло в союз с техникой (приемами стихосложения). Именно этот союз, судя по всему, обеспечил значимый рост общественного престижа поэзии и литературы вообще в елизаветинское время. Кирилл Осповат, продолжая исследования Б. А. Успенского и В. М. Живова³¹⁴, показал, что десакрализация религиозного и подчинение его государственным задачам проходили в рамках переноса «священного» в сферу эстетического³¹⁵. Включение широкой «литургической публики» в обсуждение светских явлений, каковым являлся спор об одическом переводе псалма, также работало на десакрализацию. М. В. Ломоносов в рассматриваемой книге-диспуте выразил эту мысль следующим образом:

Но я, о Боже, возглашу
Тебе песнь нову повсечасно;
Я в десять струн тебе согласно
Псалмы и песни приношу,
Тебе, Спасителю Царей,
Что крепостью меня прославил,
От лютого меча избавил,
Что враг вознес рукой своей.

Можно сказать, что печатный диспут 1744 года не только дал толчок развитию судебных компетенций публики, но и начал трансформировать уже разрабатываемую государством политическую функцию изящной литературы. Теперь в сферу светского обсуждения ее общих норм помимо стихотворца входил и читатель, претендующий на право судить о прочитанном. Мнение публики поэты объявляли важным для принятия решения о правильном размере стиха для русской оды. Приглашая публику рассудить их, три ведущих русских поэта признавали право публики выносить решение о наиболее «приличном» размере стиха для выражения национальных идей на русском языке в оде, то есть право судить³¹⁶.

Самым кратким образом отметим грубо-оскорбительный характер полемики, которую вели между собой соревновавшиеся поэты в дальнейшем. Так, например, Сумароков в «Двух эпистолах» 1748 года, недвусмысленно указывая на Тредиаковского, обращался к нему с такими обличениями: «склад твой гнусен», «спроси хотя у всех… тебе пером владети грех»³¹⁷. Тредиаковский не оставался в долгу и, протестуя против публикации этого стихотворения, справедливо писал, что «язвительство» Сумарокова нарушает правила литературной полемики: «не пороки пишушчих больше пятнаются, сколько сами писатели»³¹⁸.

Как видим, внимание к личности субъекта и публичное ее обсуждение становилось своеобразной литературной практикой, предвосхищая публичный суд над личностью преступника. Подобно тому как прокурор будет стремиться создать негативный образ подсудимого у присяжных, поэты-соперники стремились очернить друг друга. Аналогичным образом в судах развернется спор о личности преступника между прокурором и адвокатом.

Забегая вперед, отметим, что новый суд, введенный в 1864 году, основывался на схожем представлении о судебных способностях публики, присяжных и государственных судей. Если они и не были равны в своих знаниях о юриспруденции и законах, то их уравнивала совесть. Во второй части книги будет показано, что эта идея, хоть и сложная в исполнении, представлялась вполне реальной. То, что совесть присяжных приравнивалась к совести судебных чиновников-юристов, было зафиксировано в Судебных уставах 1864 года. В них было прописано, что наравне с законом присяжные заседатели и все участники суда по должности – обвинитель, защитник, председатель судебного заседания – должны руководствоваться моральным суждением по совести. Совесть стала восприниматься особым свойством любого человека, которое нужно правильно применить в суде. Литература подготавливала писателей, читателей и театральных зрителей к общественному опыту применения совести.

Во многом общественное воздействие литературы на совесть судей объясняется схожестью механизмов ее воздействия на читателей и зрителей в трагедии. Их суть сформулировал Тредиаковский, критикуя «не изрядную» трагедию своего соперника Сумарокова. Он напоминал, что «сушчественных свойств трагедии» два – ужас и жалость³¹⁹. Те же «существенные свойства» обнаруживаются в судебном поединке обвинения и защиты. Если прокурор требует сурового наказания, указывая на ужас преступления и вызывая жалость к его жертве, то адвокат на первое место ставит жалость к преступнику и ужас ситуации, когда преступление совершилось как бы само собой, без злой воли человека. Все это мы сможем проследить, когда перейдем к анализу конкретных судебных процессов, но сейчас подчеркнем, что литература стала своеобразным учителем чувств, воспитателем сочувствия публики. Именно сочувствие станет важной составляющей публичных судебных заседаний с участием присяжных, поэтому понимание особенностей морального суда литературы абсолютно необходимо. Без морального суда литературы Судебная реформа 1864 года не воспринималась бы такой значимой и успешной.

Важно отметить, что, призванные стать воспитателями подданных, литераторы второй половины XVIII века начали претендовать на роль, близкую по своему значению к законодательной. Они заявили о своем праве авторитетно судить не только о литературе, но и о ее главном средстве – литературном русском языке. Так, участник диспута поэтов Александр Петрович Сумароков (1717–1777), считающийся отцом русского театра и первым профессиональным русским литератором, наиболее последовательно выступал за защиту «правильного русского языка» от разного рода «порчи»³²⁰. Его основной мишенью был «подьяческий слог», которым затуманивался смысл законов и творилась несправедливость по всей России³²¹. В своих произведениях Сумароков обвинял канцелярских служащих в том, что стиль их письма намеренно искажает истину в государственных делах. Так, он видел хитрый расчет канцеляристов даже в редком использовании знаков препинания, которым действительно отличаются документы середины XVIII века³²²:

Точек и запятых не ставят они для того, чтобы слог их темнее был, ибо в мутной воде удобнее рыбу ловить³²³.

Противопоставляя испорченный канцелярский язык правильному литературному, Сумароков обличал неправильности орфографии, лексики, синтаксиса и пунктуации «подьяческого вздора», даже особенности почерка канцеляристов, и использовал дидактический жанр наставления, чтобы аллегорически «казнить» ненавистных подьячих на правильном литературном языке:

Вместо чтоб сказати: Который подьячий взял с меня взятки, и который заслужил себе за то наказание; котораго крючкотворца севодни сковали за вину, за которую осудили его повесить. Могу я так сказать… Подьячего взявшаго с меня взятки, и заслужившаго себе наказание, скованнаго за вину, и осужденнаго на виселицу³²⁴.

В целом Сумароков стал первым критиковать язык судопроизводства (и делопроизводства вообще), в котором, по его остроумному замечанию, вследствие разнообразных манипуляций теряется суть дела:

Многие пишут присудствовать; ибо подьячие чают то, что сие слово не от Суть но от Суда³²⁵.

По мнению Сумарокова, истинную суть вещей должны были выяснять ученые, которым «позволено изображать кажущееся истиною, хотя оно и не основательно»³²⁶.

Конечно же, в XVIII веке в подобном суде публики могли участвовать лишь читатели весьма узкого круга, которые получили экземпляры книги-диспута от самих поэтов и их друзей в качестве некоего знака вежливости или почтения. Театральными постановками высоких драматических произведений, торжественным чтением од или критических эпистол могли наслаждаться только привилегированные подданные. В XIX веке с ростом образованности в обществе читательский круг расширялся³²⁷, одновременно с этим росли и претензии писателей на суд, особенно на суд о настоящем судопроизводстве.

Совесть на службе престолу и естественный закон

Притязания образованных подданных на право судить о правильном и неправильном в государстве во многом были связаны и с тем, что начиная с Петра российские законодатели XVIII века стремились вовлекать больше подданных в государственные проекты, действуя не только «насильством», но и поощрением, стимулированием, разрешением. Так, в самом языке деловой речи XVIII века фиксируется появление множества слов для выражения разрешения. Это было связано с вниманием к законодательству других империй и заимствованию оттуда как идей, так и техники управления. Помимо традиционного выражения разрешения в законе – при помощи понятия «воля» (дать волю, дать на волю) – в петровском законодательстве становятся популярны полонизмы дозволять(ся), позволять(ся), допущать(ся) (ср. dozwolić, pozwolić, dopuszczać). В екатерининское время они дополняются европейскими кальками иметь право (нем. Recht haben; фр. avoir le droit), иметь власть (нем. Gewalt/Macht haben; фр. avoir le pouvoir), властен (фр. autorisé; нем. berechtet, befugt, bevollmächtigt)³²⁸.

Новые слова и понятия помогали проводить в жизнь идеи просвещения подданных, необходимые, чтобы положиться на их благоразумие в государственных делах, особенно в делах местного управления. Такие идеи были наиболее характерны для царствования Екатерины II. Самым ярким их проявлением стали хорошо изученные символические акции просвещенной государыни – екатерининский Наказ уложенной комиссии (1766) и сама Уложенная комиссия (1767–1768). В XIX веке Уложенную комиссию Екатерины и не написанный ею кодекс стали изображать как прецедент работы в императорской России учреждения квазипарламентского типа, которому просвещенная государыня доверила быть соучастником в разработке реформ³²⁹. Несмотря на то что уложение так и не было создано и пафос екатерининского Наказа депутатам оказался таким же блестящим и бесполезным, как позолоченный ковчег, специально созданный по приказу монархини для оригинала Соборного уложения³³⁰, оценка этого проекта подданными была положительной. Профессор государственного права А. Д. Градовский писал в своем учебнике 1872 года, что работа комиссии «усилила и освежила» отечественное право «новыми элементами, почерпнутыми из народного источника»³³¹.

Такую благожелательную интерпретацию кодификационного проекта Екатерины II можно объяснить тем, что императрица соединила прогрессивные европейские идеи о праве в Наказе с практикой, напоминающей народное правотворчество, в Уложенной комиссии. Тем самым проект Екатерины создавал очень привлекательный, модерный образ России как «цивилизованной» державы с конституционными основами. Такая интерпретация³³² созидалась самой Екатериной, которая проявила беспрецедентную активность в популяризации своего замысла³³³. Для сравнения вспомним, что о более скромной Уложенной комиссии Елизаветы (1762–1764), созванной из представителей трех сословий, почти ничего не известно, тогда как представление об Уложенной комиссии Екатерины II как об оригинальной мере нового политического курса «законной монархии» прочно вошло в литературу³³⁴.

Наказ Екатерины, как известно, был написан под влиянием разных «передовых» представлений и адресован тому же «всех читающих обществу». Своим Наказом императрица, вслед за Монтескье и особенно Беккариа, проводила важную идею о специфическом характере судебной власти и о необходимости некоторой ее автономии.

Екатерине оказались особенно близки мысли просветителей о связи правосудия и нравов. Наиболее последовательно эту связь разработал Чезаре Беккариа. Именно на его модный трактат «О преступлениях и наказаниях» 1764 года Екатерина опиралась в своем Наказе, цитируя автора часто почти дословно. С. И. Зарудный, один из архитекторов Судебной реформы, настаивал, что из нашумевшей книги Беккариа Екатерина заимствовала для своего Наказа почти сто статей об уголовном суде. В своем исследовании Зарудный констатировал, что трактат Беккариа – «это не итальянская, это скорее русская книга, написанная только на итальянском языке: Екатерина Вторая ее усыновила»³³⁵.

Объясняя смысл своего трактата, Беккариа писал, что его труд – это ответ на течение жизни, которая изменяет человеческие и, следовательно, государственные представления о справедливости. Если «справедливость божественная и справедливость естественная по сущности своей непоколебимы и постоянны»³³⁶, то государственная справедливость меняется из‑за изменений в обществе. Поэтому происходит переоценка пользы тех или иных человеческих действий для изменяющегося коллектива и его интересов. Если богословы занимаются «границами правды и неправды в отношении существа добра и зла каждого действия», то государственную справедливость определяют «писатели». К ним причислял себя и Беккариа, которого Екатерина приглашала приехать в Санкт-Петербург для деятельного участия в создании нового общества и государства в Российской империи. Так же как и Беккариа, Екатерина относила себя к «писателям», формирующим новую реальность. Поэтому ее Наказ был не только законодательным манифестом императрицы-учредительницы, но в том числе и упражнением в творческой созидательной рефлексии о государственной и человеческой справедливости³³⁷.

Возможности «писательского» моделирования справедливости Екатерина проверяла в своих пьесах и других литературных занятиях. Ее «артистический» проект был направлен на то, чтобы содействовать преобразованиям именно через работу с подданными, путем их улучшения. Уже в первый год своего правления Екатерина приступила к практическим шагам, чтобы «вывести новую породу людей» и тем самым запустить механизм саморазвития общества. Одним из таких шагов можно назвать одобренный императрицей в 1863 году педагогический план И. И. Бецкого «Генеральное учреждение о воспитании юношества обоего пола».

Наказ Уложенной комиссии 1766 года и предоставленную им возможность для депутатов откликаться на передовые идеи своими предложениями можно считать продолжением проекта саморазвития общества через распространение прогрессивных идей. В этом же ключе можно рассматривать и журналистскую кампанию Екатерины, начатую изданием ею «Всякой всячины» в 1769 году. Неслучайно то, что преемственность в этом проекте наблюдалась даже на уровне исполнителей. Так, издателем сатирического журнала «Всякая всячина» стал статс-секретарь Козицкий, переводчик Наказа на латинский язык. Появившиеся затем «И то и се», «Ни то ни се», «Смесь» и «Адская почта», как и «Поденщина», выходили под патронажем императрицы.

Все перечисленные выше периодические издания сделали объектом своей сатиры устаревшие представления о добре и зле и стремились вовлечь в свои педагогические упражнения читателей, обращаясь к «суду публики» от лица своих просвещенных авторов. Один из авторов «Всякой всячины» писал, что прибегает именно к этому суду, потому что считает публику «за судью справедливого»³³⁸.

Частыми героями обличений екатерининских сатириков становились продажные судьи, жулики-подьячие и, что характерно, псевдописатели, творчество которых низводилось до «рвотного средства». Настоящие же писатели осознавали себя в духе пафосного латинского выражения, которое избрало в качестве эпиграфа издание «И то и се»: «Concordia res parvae crescunt , discordia magnae dilabuntur» («Согласием малые государства укрепляются, от разногласия величайшие распадаются»). С целью публичного контроля за отправлением правосудия известный литератор Фонвизин на страницах «Собеседника», издаваемого императрицей, выступал с инициативой систематически печатать судебные тяжбы и решения по ним:

Многие постыдятся делать то, чего делать не страшатся. Всякое дело, содержащее в себе судьбу имения, чести и жизни гражданина, купно с решением судебным, может быть известно всей беспристрастной публике; воздастся достойная похвала праведным судиям, возгнушаются честные сердца неправдою судей бессовестных и алчных³³⁹.

Эта идея, в порядке частной инициативы, но с посвящением государыне, воплотилась в издании, выходившем в 1790–1791 годах под говорящим названием «Театр судоведения, или Чтение для судей и всех любителей юриспруденции, содержащее достопримечательные и любопытные судебные дела, юридические исследования знаменитых правоискусников, и прочие сего рода происшествия, удобные просвещать, трогать, возбуждать к добродетели и составлять полезное и приятное времяпровождение»³⁴⁰.

Смена политического и культурного курса, связанного с присоединением Крыма в 1783 году и укреплением «русской партии» с ее опорой на самодержавие, усугубилась после революции 1789 года. Прежние проявления «свободоязычия» в целом были признаны нецелесообразными, и прежние инициативы стали неуместны, что отразилось на судьбах сурово наказанных милостивой государыней-Фелицей Радищева и Новико́ва. Сатирические журналы Новикова «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелек», а также успех его частной типографии перехватили просвещенческую писательскую инициативу Екатерины. Новиков стал претендовать на неподобающую самостоятельность, выходя, таким образом, из-под контроля абсолютистского проекта регулируемого саморазвития общества. Подобных деятелей требовалось приструнить, объяснив при этом публике, что бескорыстное служение общим интересам может исходить только от мудрой монархини³⁴¹. Суд публики, который стремилась развивать Екатерина, параллельно становился и судом над публикой.

Еще до кровавых революционных событий во Франции величие дела заботы об общем благе противопоставлялось мелким интересам «стихомарателей». Их, так же как и подьячих, обвиняли в том, что они руководствуются только собственными интересами, исходя из которых и составляли любые документы. «Не одних подьячих, но и стихомарателей надо бы называть крапивным семенем!»³⁴² – негодовали сатирики.

Вообще противопоставление корыстных интересов всех мало-мальски образованных поданных высокоморальным устремлениям суверена и его искренних соратников-администраторов стало своеобразным общим местом европейских монархий XVII–XVIII веков. Такой модус рациональной организации общего блага с опорой на государственный учет и контроль продвигали ученые и практики камералисты, специфически реализуя идеи Просвещения о лучшей организации общества. Они разрабатывали нюансированную систему налогообложения, совершенствования судебных практик и других форм дисциплинирования подданных для лучшего функционирования государственной машины³⁴³.

В своем правлении Екатерина использовала разные идеи своего времени, в том числе и заключенные в настоятельных просьбах подданных³⁴⁴. В соответствии с пожеланиями депутатов Уложенной комиссии³⁴⁵ она предприняла деятельные шаги по упрочению сословных институтов самоуправления. После восстания Пугачева императрица, не отказываясь от идеи стимулировать саморазвитие общества, начала большие управленческие преобразования. В «Учреждениях для управления губерниями» 1775 года был утвержден принцип сословного правосудия. Помимо судов для дворян, горожан и крестьян с выборными судьями, которые должны были осуществлять корпоративные гарантии законности и справедливости, в каждой губернии учреждался особый Совестный суд³⁴⁶. Это был всесословный судебный орган. В нем коллегия из шести дворянских, городских и сельских заседателей (по два человека от сословия) под председательством совестного судьи разбирала дела не только по закону, но и на основе «естественной справедливости», «следуя моральным правилам „человеколюбия“ вообще», «почтения к особе ближнего», «отвращения от угнетения»³⁴⁷. Историки спорят о том, откуда Екатерина черпала вдохновение для учреждения Совестного суда, однако чаще всего склоняются к английским образцам³⁴⁸. Данный тип суда рассматривал преступления, не представлявшие серьезной опасности или требовавшие, ввиду особых обстоятельств, отхода от применения уголовного закона. К ним относились, например, преступные действия детей против родителей, несправедливые разделы имущества и т. п.

Впервые в истории российского права Совестному суду были даны полномочия рассматривать правомерность предварительного ареста подследственного или обвиняемого. Основываясь на требовании гарантий «личной безопасности каждого верноподданного» (ст. 395), Екатерина предписывала именно этому всесословному суду проверять обоснованность заключения под стражу в случае апелляции арестованного³⁴⁹. Если заключенному в течение трех дней не было предъявлено обвинение, Совестный суд обязывал тюремную администрацию доставить содержащегося под стражей в суд. В случае отсутствия оснований для предъявления обвинений в оскорблении монарха, государственной измене, тяжких уголовных преступлениях Совестный суд обязывал отпускать заключенного на поруки с препровождением дела для законного судебного разбирательства в обычные суды. За невыполнение решений Совестного суда на администрацию тюрем налагались значительные денежные штрафы (ст. 401).

Конечно, реализация таких серьезных полномочий на практике зависела от конкретных обстоятельств в каждой отдельной губернии³⁵⁰. Определяющим фактором здесь была уверенность в собственных силах самих заседателей Совестного суда, в которых законодатель видел «людей добросовестных, законы знающих и учение имеющих». Как указывали исследователи, такие вряд ли могли найтись среди представителей низших сословий³⁵¹, да и сам председатель такого суда должен был соединять в себе все эти качества в превосходной степени и быть облеченным доверием губернатора или наместника, который утверждал его и всех остальных председателей судов в должности.

Показательна попытка Екатерины подключить к суду по закону суд по совести и активно задействовать сословный корпоративный интерес. Приглашение подданных судить, опираясь на свою совесть, и на законном основании вступаться за неправомерно помещенных под арест отчасти являлось признанием невозможности эффективно контролировать деятельность судейских чиновников. Многочисленные отчетные ведомости и книги, которые надлежало заполнять судейским служителям, не способствовали качественному отправлению правосудия³⁵²

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Недаром ведущая петербургская газета того времени так и называлась – «Голос».

Вернуться

2

О согласии как ключевой политической категории исторического анализа см.: Kewes P. et al. Early modern parliamentary studies: Overview and new perspectives // History Compass. 2023. V. 21. № 1. Р. 1–16; Mortimer S. Reformation, Resistance, and Reason of State. Oxford, 2021.

Вернуться

3

Франк С. Л. Государство и личность (По поводу 40-летия судебных уставов Александра II) // Франк С. Л. Полное собрание сочинений. М., 2019. Т. 2. С. 197–204.

Вернуться

4

Там же. С. 198.

Вернуться

5

Германский юрист Георг Еллинек сформулировал этот принцип как необходимость «самоограничения» государства в своем фундаментальном труде 1900 года «Allgemeine Staatslehre», ставшем классическим для доктрины правового государства в Европе и, скорее всего, известном Франку.

Вернуться

6

Он видел их в США и Великобритании, что отвечало утвердившимся в XIX веке представлениям о безусловном лидерстве Британской империи в теории и практике конституционализма, которое было следствием не только раннего революционного опыта, но и империалистической экспансии, см.: Colley L. The Gun, the Ship and the Pen: Warfare, Constitutions and the Making of the Modern World. Princeton, 2021.

Вернуться

7

Франк С. Л. Государство и личность. С. 200.

Вернуться

8

Там же. С. 202.

Вернуться

9

Там же. С. 203.

Вернуться

10

Возможно, игнорирование российского опыта «правотворящей силы» совести и пристальное внимание к политическим системам Великобритании и США у Франка было связано с политическими амбициями партии кадетов, к которой он принадлежал, и надеждой на скорое законотворчество, которое позволило бы реформировать суд по передовым образцам.

Вернуться

11

Владимиров Л. Е. Государство права и государство совести (50-летие А. Ф. Кони) //Русское слово. 30 сентября 1915.

Вернуться

12

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. 6. СПб., 1822. С. 325–326.

Вернуться

13

Учреждение судебных установлений: издание 1864 года. Санкт-Петербург, 1864. Ст. 85, 86.

Вернуться

14

Шартье Р. Культурные истоки Французской революции. М., 2001. С. 21.

Вернуться

15

См. о «культурном повороте» в юридических исследованиях: Честнов И. Л., Тонков Е. Н. (ред). Культуральные исследования права. СПб., 2018.

Вернуться

16

Гессен И. В. Судебная реформа. СПб.,1905; Давыдов Н. В., Полянский Н. Н. Судебная реформа. М., 1915; Джаншиев Г. А. Основы судебной реформы (к 25-летию нового суда). Историко-юридические этюды. М., 1891; Кони А. Ф. Отцы и дети судебной реформы (к пятидесятилетию Судебных уставов). Пг., 1914; Филиппов М. А. Судебная реформа в России: В 2 т. СПб., 1871. Т. 1.

Вернуться

17

См.: Шахрай С. М., Краковский К. П. «Суд скорый, правый, милостивый и равный для всех». К 150-летию Судебной реформы в России. М., 2014.

Вернуться

18

Коротких М. Г. Судебная реформа 1864 года в России (сущность и социально-правовой механизм формирования). Воронеж, 1994; Немытина М. В. Суд в России: вторая половина XIX – начало ХХ в. Саратов, 1999; Попова А. Д. «Правда и милость да царствуют в судах» (из истории реализации Судебной реформы 1964 г.). Рязань, 2005; Уортман Р. Властители и судии. Развитие правового сознания в императорской России / Пер. с англ. М. Д. Долбилова при участии Ф. Л. Севастьянова. М., 2004.)

Вернуться

19

Уортман Р. Властители и судии. С. 482.

Вернуться

20

В этой книге понятия «моральный», «нравственный» и «этический» вслед за историческими источниками изучаемого периода не разграничиваются и используются как синонимы, что соответствует норме современного словоупотребления русского языка. Александрова З. Е. Словарь синонимов русского языка. Практический справочник. М., 2001. С. 212.

Вернуться

21

См. более подробно об этом в главе 1.

Вернуться

22

Герцен А. И. Журналисты и террористы // Колокол. Л. 141 от 15 августа 1862 г. С. 1165–1167.

Вернуться

23

Chevallier Ph. Michel Foucault and the question of right // Re-reading Foucault on Law, Power and Rights / Ed. B. Golder. New York, 2012. P. 171–179.

Вернуться

24

Pravilova E. Truth, Facts, and Authenticity in Russian Imperial Jurisprudence and Historiography // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2020. V. 21. № 1. P. 7–39.

Вернуться

25

Энгельштейн Л. «Комбинированная» неразвитость: дисциплина и право в царской и советской России // Новое литературное обозрение. 2001. № 49. С. 31–49.

Вернуться

26

Engelstein L. The key to happiness. Sex and the Search for Modertnity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, 1992. P. 4.

Вернуться

27

См. об этом: Николози Р. Вырождение. Литература и психиатрия в русской культуре конца XIX в. М., 2019. С. 223–229.

Вернуться

28

Gerasimov I. et al. New Imperial History and the Challenges of Empire // Empire Speaks Out. Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire. Leiden, Boston, 2010. P. 1–32.

Вернуться

29

См. о модернистском характере принуждения к норме в дискурсе российской психиатрии: Beer D. Renovating Russia: The human sciences and the fate of liberal modernity, 1880–1930. Ithaca, 2008. P. 23.

Вернуться

30

См. о творческом поиске в изображении русского народа: Вдовин А. Загадка народа-сфинкса. Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права. М., 2024.

Вернуться

31

Троицкий Н. А. Корифеи российской адвокатуры. М., 2006.

Вернуться

32

Whitehead С. The Poetics of Early Russian Crime Fiction 1860–1917: Deciphering Stories of Detection. Cambridge, 2018.

Вернуться

33

Правилова Е. Империя в поисках общего блага. Собственность в дореволюционной России. М., 2022; Антонов С. Банкроты и ростовщики Российской империи. Долг, собственность и право во времена Толстого и Достоевского. М., 2022; Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, 2018.

Вернуться

34

На их значение уже указали в своих работах И. Паперно, А. Шур, Г. Розеншильд, К. Уайтхэд и др.: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М., 1996; Rosenshield G. Western Law, Russian Justice: Dostoevsky, The Jury Trial, and The Law. Madison, 2005; Schur A. The Letters and the Law. Legal and Literary Culture in Late Imperial Russia. Evanston, 2022; Whitehead C. The Poetics of Early Russian Crime. Cambridge, 2018.

Вернуться

35

О противопоставлении Санкт-Петербурга провинции и о культивировании незначительности происходящего в провинции в литературе и публицистике см.: Lounsbery A. Life is Elsewhere: Symbolic Geography in the Russian Provinces, 1800–1917. NY, 2019.

Вернуться

36

Цит. по: Аверкиев Д. В. Литературное шарлатанство // Эпоха. 1865. № 2.

Вернуться

37

Там же.

Вернуться

38

Там же.

Вернуться

39

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953–1959. Т. 2. С. 248.

Вернуться

40

Боленко К. Г. Верховный уголовный суд в системе российского правосудия (конец XVIII – середина XIX века). М., 2013.

Вернуться

41

В историографии значение Училища правоведения и Свода законов как ключевых условий Судебной реформы обычно рассматривается отдельно. О таком значении Свода см.: Кодан С. В. Юридическая политика Российского государства в 1800–1850‑е гг.: деятели, идеи, институты. Екатеринбург, 2005. С. 195; Ружицкая И. В. Законодательная деятельность в царствование Николая I. М., 2015. С. 259; Андреева Т. В. Второе отделение Собственной ЕИВ канцелярии: технология законотворчества. 1826–1832 гг. // Петербургский исторический журнал. 2019. № 2 (22). С. 43–64. О значении Училища правоведения для старта Судебной реформы см.: Анненкова Э. А. Императорское училище правоведения. СПб., 2006; Уортман Р. Властители и судии.

Вернуться

42

Свод был подготовлен в 1832 году, утвержден в 1833‑м, затем отпечатан, разослан по всем присутственным местам империи и введен в действие в 1835 году.

Вернуться

43

Щегловитов И. Г. Принц Петр Георгиевич Ольденбургский как государственный и общественный деятель. СПб., 1913. С. 11.

Вернуться

44

Lincoln W. B. In the vanguard of reform: Russia’s enlightened bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982.

Вернуться

45

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее – ОР РНБ). Ф. 637 (Репинский К. Г.). Д. 747. См. Приложение.

Вернуться

46

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // ОР РНБ. Ф. 637 (Репинский К. Г.). Д. 747. Л. 1.

Вернуться

47

Там же. Л. 1–1 об.

Вернуться

48

См.: Указ и закон: Исследование Н. М. Коркунова. Санкт-Петербург, 1894.

Вернуться

49

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // ОР РНБ. Ф. 637. Д. 747. Л. 5. Текст Записки см. в Приложении (с. 558–565); квадратными скобками выделены рассматривавшиеся Сперанским варианты словоупотребления.

Вернуться

50

Там же. Л. 5 об.

Вернуться

51

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // ОР РНБ. Ф. 637. Д. 747. Л. 2.

Вернуться

52

Там же. Л. 9 об.–10.

Вернуться

53

Там же.

Вернуться

54

ПСЗ-II [1826–1880]. СПб., 1830–1855. № 5947.

Вернуться

55

Восстание декабристов: документы. М.; Л., 1927. Т. 3. С. 72.

Вернуться

56

Бадалян Д. А. Понятие конституция в России XVIII–XIX веков: от постановления сейма и узаконения к венчанию здания и правовому порядку // Понятия о России: К исторической семантике имперского периода. Т. I. М., 2012. С. 153.

Вернуться

57

Потапова Н. Д. Трибуны сырых казематов. Политика и дискурсивные стратегии в деле декабристов. СПб., 2017. С. 50.

Вернуться

58

См.: Парсамов В. С. Декабристы и Франция. М., 2019.

Вернуться

59

См: Польской C. В. Конституция и фундаментальные законы в русском политическом дискурсе // Понятия о России: К исторической семантике имперского периода. Т. I. М., 2012. С. 112–150.

Вернуться

60

Adams T. M. S. Bureaucrats and beggars: French social policy in the Age of the Enlightenment. Oxford, 1991.

Вернуться

61

Stollberg-Rilinger B. Der Staat als Maschine. Zur politischen Metaphorik des absoluten Fürsten- staats. Berlin, 1986.

Вернуться

62

Willoweit D., Hermann Corning // M. Stolleis (ed.). Staatsdenker im 17. und 18. Jahrhundert. Reichspublizistik, Politik, Naturrecht, Munich, 1995. P. 129–147.

Вернуться

63

Крайковский А. В. «Как спущенный корабль» – планы переноса нидерландских технологий морского промысла и идеи европеизации России при Петре I // Россия – Нидерланды: Диалог культур в европейском пространстве: Материалы V Международного петровского конгресса. СПб., 2014. С. 265–268; Levitt M. C. The visual dominant in eighteenth-century Russia. DeKalb, 2011.

Вернуться

64

Размышления В. Ф. Малиновского о преобразовании России // Голос минувшего. 1915. № 10. С. 258. «Патриотическое» понимание кодекса как образца «национальной» гордости было довольно распространенным, см.: Андреева Т. В. Кодификационные проекты начала царствования Александра I // Вестник ЛГУ. Серия «Право». 1982. № 11. С. 75–78.

Вернуться

65

Размышления В. Ф. Малиновского о преобразовании России. С. 257.

Вернуться

66

Прямым свидетельством тому является стремительное развитие биографического жанра. См.: Калугин Д. Я. Проза жизни. Русские биографии в XVIII–XIX вв. СПб., 2015; Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX в. От рукописи к книге. М., 1991.

Вернуться

67

Артамонов Д. С. Террористическая и тираноборческая модели в политической культуре декабристов // 14 декабря 1825 года. Источники, исследования, историография, библиография. Вып. VIII. СПб., 2010. С. 113–143; Парсамов В. С. Декабристы и Франция. Об идейном климате эпохи см.: Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989.

Вернуться

68

Якушкин И. Д. Записки. Лейпциг, 1874. С. 1. См.: Erren L. Russia a Republic? Some Remarks on the National Consciousness of the Decembrists // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I (1801–1825) / Ed. by A. Kaplunovsky, J. Kusber, and B. Conrad. Bern, 2019. P. 275–278.

Вернуться

69

Ильин П. В. Новое о декабристах: Прощенные, оправданные и не обнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. СПб., 2004. С. 369; Боленко К. Г. Генерал-губернатор Д. В. Голицын и московское судебное окружение И. И. Пущина в 1824–1825 гг. //Уральский исторический вестник. 2015. № 1. С. 92–100.

Вернуться

70

См. обзор историографии о работе кодификаторов в подробнейшем исследовании: Андреева Т. В. Второе отделение Собственной ЕИВ канцелярии: технология законотворчества. 1826–1832 гг. // Петербургский исторический журнал. 2019. № 2 (22). С. 43–64.

Вернуться

71

Правила, наблюдаемые при исправлении Сводов. 21 февраля 1831 г. // Блосфельдт Г. Э. «Законная» сила Свода законов в свете архивных данных. Пг., 1917. С. 12–13.

Вернуться

72

Наставление Второму отделению о порядке его трудов. 24 апреля 1826 г. // Майков П. М. Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. 1826–1882. СПб., 1906. Приложение. С. 1.

Вернуться

73

В частности, по докладу Второго отделения были приняты новые нормы о завещаниях, государственной собственности, таможенных пошлинах и др. Винавер М. М. Об источниках Гражданских законов // Журнал Министерства юстиции. 1895. № 10. С. 11–12.

Вернуться

74

Сперанский М. М. О существе Свода // Русская старина. 1876. Т. 15. С. 587; Он же. Объяснительная записка содержания и расположения Свода законов гражданских // Архив исторических и практических сведений, относящихся до России / Сост. Н. Калачов. СПб., 1859. Кн. 2. С. 2.

Вернуться

75

См. более подробно: Borisova T. The Digest of Laws of the Russian Empire: The Phenomenon of Autocratic Legality // Law and History Review. 2012. V. 30. № 3. P. 301–325.

Вернуться

76

Баратц Г. О чужеземном происхождении большинства русских гражданских законов // Журнал гражданского и уголовного права. 1882. № 9. С. 45–80; Винавер М. М. Об источниках Гражданских законов // Журнал Министерства юстиции. 1894. № 10. С. 87–102; 1895. № 10. С. 1–68.

Вернуться

77

Абакумов О. Ю. Третье отделение на страже нравственности и благочиния. Жандармы в борьбе со взятками и пороком. 1826–1866 гг. М., 2017. См. интересную рефлексию об историографии жандармерии в системе управления Российской империи: Бикташева А. Н. Жандармы и модернизация местного управления в России (опыт и перспективы изучения) // Quaestio Rossica. 2015. № 2. P. 132–143.

Вернуться

78

См. подробный анализ инструкций жандармам: Бибиков Г. Н. А. Х. Бенкендорф и политика императора Николая I. М., 2009.

Вернуться

79

О специфическом понимании контракта Николаем см: Болтунова Е. М. Последний польский король. Коронация Николая I в Варшаве в 1829 году. М., 2022. С. 131.

Вернуться

80

Здесь и далее: Свод законов Российской империи. Т. 1. СПб., 1833.

Вернуться

81

Духовный регламент. Присяга (ПСЗ-I. № 3896).

Вернуться

82

Rustemeyer A. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland (1600–1800). Wiesbaden, 2006. S. 122–135; Dolbilov M. Loyalty and Emotion in Nineteenth-Century Russian Imperial Politics // Exploring Loyalty / Ed. J. Osterkamp, M. Schulze Wessel. Göttingen, 2017. P. 17–43.

Вернуться

83

Прокопович Ф. Рассуждение о присяге, или клятве: подобает ли христианем присягать, или клятися, Всемогущим Богом. М., 1784. С. 10.

Вернуться

84

Erren L. Der Russische Hof nach Petr dem Großen, 1725–1730. Eine Kulturgeschichte des Politischen. Herne, 2022. S. 66–147; Bukowski А. Zur Frage der Abhängigkeit der russisch-orthodoxen Theologie vom Protestantismus // Zeitschrift für katholische Theologie. 1913. V. 37. № 3. S. 675–681.

Вернуться

85

Петр также публично высказывался о христианских обязанностях российского государя перед Богом, см.: Акишин М. О. «Общее благо» и государев указ в эпоху Петра Великого // Ленинградский юридический журнал. 2010. № 3. С. 95–117.

Вернуться

86

Записка императрицы Екатерины «О преимуществах императорского Величества». Цит. по: Марасинова Е. Н. Закон и гражданин. М., 2017. С. 219.

Вернуться

87

См. об этом: Там же.

Вернуться

88

Свод законов Российской империи, повелением Государя Императора Николая Павловича составленный. СПб., 1833. С. 14.

Вернуться

89

Dolbilov M. Loyalty and Emotion in Nineteenth-Century Russian Imperial Politics. P. 23.

Вернуться

90

Здесь он опирался на известного немецкого правоведа: Zweig E. Die Lehre vom Pouvoir Constituant. Tubingen, 1909. Цит. по: Нольде Б. Э. Законы основные в русском праве // Право. 1913. № 8. С. 448–461, 454.

Вернуться

91

См. подробнее об этом: Полдников Д. Ю. Сравнительная история зарубежного права. Учебник. Т. 2. М., 2024.

Вернуться

92

ПСЗ-I. № 9904.

Вернуться

93

Я благодарю В. С. Парсамова, обратившего мое внимание на этот момент.

Вернуться

94

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» Л. 9 об.

Вернуться

95

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. 5. СПб., 1822. С. 349. Первое издание словаря фиксирует такое же значение.

Вернуться

96

Сперанский М. М. Руководство к познанию законов. С. 34. См. генеалогию религиозной концепции власти Сперанского: Парсамов В. С. Религиозные взгляды Сперанского и его реформы в начале 1810‑х гг. // Российская история. 2023. № 4. С. 84–92.

Вернуться

97

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания, дневник 1853–1882. Тула, 1990. С. 46.

Вернуться

98

См. о нем: Боленко К. Г., Лямина Е. Э. Московская элегия // Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни / Подг. К. Г. Боленко. М., 1998. С. 3–19; Проскурин О. А. М. А. Дмитриев // Русские писатели (1800–1917): Библиографический словарь. Т. 2. М., 1992.

Вернуться

99

Лотман Ю. М. Несколько добавочных замечаний к вопросу о разговоре Пушкина с Николаем I 8 сентября 1826 г. // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб., 1995. С. 368.

Вернуться

100

Здесь и далее: Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 247.

Вернуться

101

Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 258.

Вернуться

102

Каплун В. Л. «Жить Горацием или умереть Катоном»: российская традиция гражданского республиканизма (конец XVIII – первая треть XIX века) // Неприкосновенный запас. 2007. № 5. С. 197–219; Лотман Ю. М. Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов – поэт, публицист и общественный деятель // Лотман Ю. М. О русской литературе / Под ред. О. Н. Нечипуренко и Н. Г. Николаюк. СПб., 1997. С. 348–412; Лотман Ю. М. Вяземский и движение декабристов // Лотман Ю. М. О русской литературе. С. 413–524.

Вернуться

103

Цит. по: Боленко К. Г. Речь Д. В. Голицына на дворянских выборах 1822 г. // Ruthenia. https://ruthenia.ru/document/540513.html (дата обращения 18.03.2024).

Вернуться

104

Сперанский М. М. Обозрение исторических сведений о Своде законов. С. 483–533.

Вернуться

105

Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог. Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987; Живов В. М. Из церковной истории времен Петра Великого. Исследования и материалы. М., 2004.

Вернуться

106

Верховский П. В. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент: К вопросу об отношении Церкви и государства в России. Ростов-на-Дону, 1916.

Вернуться

107

Wortman R. The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History: Charismatic Words from the 18th to the 21st Centuries. London, 2019.

Вернуться

108

См. об этом: Махотина К. Монастыри как мультифункциональные учреждения в России // Монастырь и тюрьма. Места заключения в Западной Европе и в России от Средневековья до модерна / Под ред. К. Махотиной. М., 2023. С. 58–82.

Вернуться

109

Духовный регламент. Присяга (ПСЗ-I. № 3896).

Вернуться

110

Бугров К. Д., Киселев М. А. Естественное право и добродетель: Интеграция европейского влияния в российскую политическую культуру XVIII в. Екатеринбург, 2016. С. 91.

Вернуться

111

Эта функция Сената была основной – см.: Редин Д. А. «Базовая модель»: компетенции и проблемы администраций центральных губерний в контексте преобразований 1700–1710‑х гг. // «Ментальное государство» Петра Великого и регионы в первой четверти XVIII в.: материалы и исследования по истории местного управления в России / Под ред. Д. А. Редина. Екатеринбург, 2022. С. 40–41.

Вернуться

112

ПСЗ-I. № 2330.

Вернуться

113

М. Киселев показывает в эпохе Петра постепенную трансформацию царской власти, начавшуюся еще в XVII веке: усиливалось представление о роли царя – законодателя и «защитника правды». Киселев М. А. Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века. От монарха-судьи к монарху-законодателю // «Понятия о России»: к исторической семантике имперского периода. М., 2012. С. 49–66.

Вернуться

114

Бородина Е. В. Судебная реформа Петра I в региональном измерении // «Ментальное государство» Петра Великого и регионы в первой четверти XVIII века. С. 431.

Вернуться

115

Там же. С. 430–431.

Вернуться

116

См. об этом: Печерская Н. В. Справедливость: между правдой и истиной. (История формирования концепта в русской культуре) // «Правда»: дискурсы справедливости в русской интеллектуальной истории / Под ред. Н. С. Плотникова. М., 2011. С. 23; Киселев М. А. Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века. С. 60–65; Белов М. История слова справедливость в русском языке XV–XVIII веков: от правильных поступков до правильных чувств // Неприкосновенный запас. № 153 (1) 2024. С. 184–196.

Вернуться

117

См. о нем: Butler W. E. On the Formation of a Russian Legal Consciousness: The Zertsalo // Russia and the law of nations in historical perspective: collected essays. London, 2009. P. 91–101.

Вернуться

118

Здесь и далее: ПСЗ-I. № 3970.

Вернуться

119

См.: Марасинова Е. Н. Закон и гражданин. С. 84–87.

Вернуться

120

Здесь и далее: ПСЗ-I. № 4431.

Вернуться

121

Здесь и далее: ПСЗ-I. № 4436.

Вернуться

122

Там же.

Вернуться

123

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 13 об.

Вернуться

124

Никонова В. М. Контент-анализ при изучении дворянских наказов в Уложенную комиссию 1767–1768 гг. // Вестник Московского университета. Серия «История». 1991. № 2. С. 49–60. Я благодарю Е. Акельева за то, что указал мне на это исследование.

Вернуться

125

См. подробнее: Руднев Д. В. «Подьяческий слог» в оценке А. П. Сумарокова (об особенностях канцелярского языка середины XVIII века) // Литературная культура России XVIII века. СПб., 2017. С. 50–77.

Вернуться

126

Там же.

Вернуться

127

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. V. СПб., 1822. С. 131.

Вернуться

128

Словарь церковно-славянского и русского языка. Т. 3. СПб., 1847. С. 420.

Вернуться

129

Юртаева Е. А. Организация профессиональной подготовки юристов в дореволюционной России // Журнал российского права. 2008. № 7 (139). С. 123–135.

Вернуться

130

Уортман Р. Властители и судии. С. 121–185.

Вернуться

131

Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Из истории русской культуры. М., 2002. Т. 2. Кн. 1: Киевская и Московская Русь / Сост. А. Ф. Литвина, Ф. Б. Успенский. С. 652–738.

Вернуться

132

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 4.

Вернуться

133

Там же.

Вернуться

134

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 11 об.–12.

Вернуться

135

Сперанский М. М. «О специальных училищах». Записка. Копия рукой Н. М. Старцова с пометой М. М. Сперанского о докладе императору 24 января 1835 г. // ОР РНБ. Ф. 637. Д. 782. Л. 3.

Вернуться

136

Уортман Р. Властители и судии: Развитие правового сознания в императорской России.

Вернуться

137

Уортман Р. Властители и судии. С. 371–372.

Вернуться

138

ПСЗ-II. № 10768.

Вернуться

139

Из речи придворного протоиерея Василия Бажанова при освещении храма во вновь учрежденном Училище правоведения 23 ноября 1835. ОР ИРЛИ. Ф. 315. Д. 66. Л. 71 об.

Вернуться

140

Олимпиева И. В. Императорское училище правоведения (1835–1918): эволюция юридического образования в России и формирование корпуса просвещенной бюрократии: диссертация канд. ист. наук. СПб., 2021.

Вернуться

141

Арсеньев К. К. Воспоминания об Училище правоведения // Русская старина. 1986. № 4. С. 213.

Вернуться

142

Полвека назад. Первые годы Училища правоведения в Санкт-Петербурге. Издал один из 1407 кончивших в оном курс, выпуска 1845 г. СПб., 1892. С. 29.

Вернуться

143

Цит. по: Олимпиева И. В. Императорское училище правоведения (1835–1918). С. 55–56. Об обучении правоведов см. также: Уортман Р. Властители и судии. С. 343–402.

Вернуться

144

К. П. Победоносцев. Речь перед выпускниками Училища Правоведения 7 декабря 1860 г. // ОР ИРЛИ. Ф. 315. Д. 66. Л. 79 об.

Вернуться

145

Д. А. Оболенский. Речь перед выпускниками Училища Правоведения 7 декабря 1860 г. // Там же. Л. 80 об.

Вернуться

146

Филатова Н. М. Понятие «дух времени» в лексиконе польской и русской публицистики начала XIX в. // Культура и история. Славянский мир. М., 1997. С. 194.

Вернуться

147

Куницын А. П. Право естественное. Ч. 1: Чистое право; Условное право / Сочиненное профессором Императорского Лицея Александром Куницыным. СПб., 1818. Кн. 1. С. 6.

Вернуться

148

Цит. по: Марголис Ю. Д., Тишкин Г. А. «Единым вдохновением»: Очерки истории университетского образования в Петербурге в конце XVIII – первой половине XIX в. СПб., 2000. С. 145.

Вернуться

149

Тимошина Е. В. «Органицизм» как методологическая ориентация консервативной правовой философии // Право и политика. 2000. № 10. С. 14–23.

Вернуться

150

Манхейм К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 63.

Вернуться

151

Burke E. Reflections on the Revolution in France (1790) / Ed. J. C. D. Clark. Stanford, 2001. P. 283.

Вернуться

152

Ibid. P. 291.

Вернуться

153

О работе первой кодификационной комиссии с участием Сперанского см.: Kaplunovsky A. The Alexandrine Commission for the Compilation of Laws // Kaplunovsky A., Kusber J., Conrad B. In search for codifying models for the Russian Empire. The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825. Berlin, 2019. P. 167–217.

Вернуться

154

То, что слава Сперанского как отца Свода законов должна быть разделена с его коллегой, остзейским немцем Густавом Розенкампфом, подчеркивал, опираясь на работу П. Майкова, Нольде, см.: Нольде Б. Э. Законы основные в русском праве. См. о вкладе Розенкампфа: Kaplunovsky A. The Alexandrine Commission for the Compilation of Laws. P. 167–217.

Вернуться

155

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. С. 91.

Вернуться

156

Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. Пг., 1915. С. 655.

Вернуться

157

Магницкий М. Л. Мнение русского дворянина о гражданском уложении для России // Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I. 1807–1829 гг. СПб., 1883. С. 369–374.

Вернуться

158

Там же. С. 373.

Вернуться

159

Емельянова И. А. Всеобщая история права в русском дореволюционном правоведении (XIX в.). Казань, 1981. С. 34; Она же. Историко-правовая наука России XIX в. История русского права. Казань, 1988. С. 21.

Вернуться

160

Исмайлов Ф. Ф. Взгляд на собственную прошедшую жизнь. М., 1860. С. 128–129. См. подробнее о рецепции западноевропейской философии в российских университетах на примере Иммануила Канта: Круглов А. Н. Философия Канта в России в конце XVIII – первой половине XIX века. М., 2009.

Вернуться

161

См. о нем: Петяскина М. А. Русский педагог И. М. Ястребцов: биография и интеллектуальный контекст: диссертация на соискание степени магистра филологии. М., 2019.

Вернуться

162

Ястребцов И. М. О умственном воспитании детского возраста: Сочинения доктора Ястребцова. С. 41.

Вернуться

163

Там же. С. 49–50.

Вернуться

164

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 6–7.

Вернуться

165

Воропанов В. А., Крестьянников Е. А. М. М. Сперанский и сибирская система правосудия в XIX в. // Вопросы истории. 2014. № 7. С. 3–18.

Вернуться

166

Папков А. А. Жизнь и труды принца Петра Георгиевича Ольденбургского: К дню пятидесятилетия Училища правоведения сост. А. Папков, бывший воспитанник Училища. СПб., 1885. С. 64.

Вернуться

167

Описание нагрудного знака для воспитанников, окончивших полный курс наук в Императорском училище правоведения // ПСЗ-3. № 34370.

Вернуться

168

Тютчев И. А. В Училище правоведения в 1847–1852 гг. // Русская старина. 1886. Январь. С. 374. См. более подробно: Олимпиева И. В. Императорское училище правоведения (1835–1918).

Вернуться

169

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. VI. СПб., 1822. С. 325.

Вернуться

170

Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб., 2002.

Вернуться

171

См.: Слезкин Ю. Л. Дом правительства. Сага о русской революции. М., 2019.

Вернуться

172

Зорин А. Рождение героя. О рождении героини см. прежде всего работы о женской литературе: Нестеренко М. Розы без шипов. М., 2022; Строганова Е. Классики и современницы. М., 2019.

Вернуться

173

См. об этом: Плотников Н. С. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 91. С. 64–84.

Вернуться

174

Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. Ч. 1. СПб., 1861.

Вернуться

175

И. С. Аксаков – Ф. А. Бюлеру, 21 мая 1845 г. // Письма И. С. Аксакова к Ф. А. Бюлеру. Публикация В. Г. Бухерта // Российский архив: история Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: альманах. М., 1999. Т. IX. С. 185–186.

Вернуться

176

Аксаков И. С. О характере уголовного процесса // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 3 об.

Вернуться

177

Гиляров-Платонов Н. П. Из пережитого: Автобиографические воспоминания. СПб., 2009. Т. 2. С. 216.

Вернуться

178

Отмечу наиболее известные из множества работ об Аксакове – журналисте и издателе: Бадалян Д. А. «Колокол призывный». Иван Аксаков в русской журналистике конца 1870‑х – первой половины 1880‑х годов. СПб., 2016; Греков В. Н. Иван Аксаков – сотрудник и редактор // «Русская беседа»: история славянофильского журнала: исследования, материалы, постатейная роспись. СПб., 2011; об Аксакове – общественном деятеле: Тесля А. А. Последний из отцов. Биография Ивана Аксакова. М., 2015.

Вернуться

179

Большую работу в этом направлении провел С. В. Мотин в Уфе. В частности, им подготовлена подробнейшая хроника жизни И. С. Аксакова (в пяти выпусках) и разработана особая сфера научного знания «иваноаксаковедение». Мотин С. В. Российский славянофил на правоохранительной службе. И. С. Аксаков – сотрудник Министерства юстиции и Министерства внутренних дел Российской Империи. Уфа, 2017.

Вернуться

180

Да свершится правосудие и да погибнет мир! (лат.)

Вернуться

181

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг. с предисловием, комментариями и воспоминаниями А. Ф. Аксаковой: в 3 т. / Сост. Т. Ф. Прокопова. М., 2003–2004. Т. I. С. 20.

Вернуться

182

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 1–9. Этот документ был опубликован в: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 41–51. В публикации отражены не все комментарии преподавателя Гизетти, проверявшего дипломное сочинение Аксакова, поэтому я ссылаюсь на неопубликованный документ.

Вернуться

183

Модель общих принципов российского права о правонарушениях и наказаниях (лат.).

Вернуться

184

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 3.

Вернуться

185

Там же. Л. 5.

Вернуться

186

Там же.

Вернуться

187

Там же. Л. 5 об.

Вернуться

188

Там же. Л. 5–5 об.

Вернуться

189

В источниках и литературе фиксируется устойчивое употребление термина «верховный» как по отношению к самому императору (верховная власть, верховный законодатель), так и по отношению к высшим государственным органам. См., например: Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917). Очерки устройства и деятельности верховного суда Российской Империи. М., 2022.

Вернуться

190

См. об этом: Киселев М. А. Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века. С. 35–39, и Wortman R. The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History. P. 134–157.

Вернуться

191

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса. Л. 2 об.

Вернуться

192

Там же. Л. 4 об.

Вернуться

193

Там же. Л. 6.

Вернуться

194

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса. Л. 6.

Вернуться

195

Там же.

Вернуться

196

Там же. Л. 8.

Вернуться

197

Там же. Л. 8 об.

Вернуться

198

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса. Л. 8 об.

Вернуться

199

Анненков П. В. Воспоминания о Гоголе // Виноградов И. А. Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Полный систематический свод документальных свидетельств: В 3 т. Т. 3. М., 2013. Т. 3. С. 437. См. подробнее: Зорин А. Н. Метатеатральность «Ревизора» и разносторонность гоголевского взгляда на театр // Театр. Живопись. Кино. Музыка. 2023. № 1. С. 46–66.

Вернуться

200

Запись от 28 апреля 1836 г. // Никитенко А. В. Дневник. В 3 т. Т. 1. 1955.

Вернуться

201

См.: Зубков К. Ю., Федотов А. С. Пьесы о чиновниках в русской литературе предреформенной эпохи // Обличители: Русские пьесы о чиновниках 1850‑х годов / Сост. К. Ю. Зубков, А. С. Федотов. М., 2019.

Вернуться

202

(Аксаков И. С.) Отрывок из книги. Самые достоверные записки чиновника очевидца. Присутственный день уголовной палаты. Судебные сцены // Полярная звезда на 1858. Кн. 4. Лондон. М., 1967. C. 3. (Далее – Судебные сцены.)

Вернуться

203

Аксаков И. С. Письма из провинции. Присутственный день в уголовной палате / Сост. Т. Ф. Пирожкова. М., 1991. С. 19; Мотин С. В. «Судебные сцены» И. С. Аксакова, опубликованные А. И. Герценом в «Полярной звезде» в 1858 году // Пробелы в российском законодательстве. 2016. № 2. С. 43.

Вернуться

204

Оно основано на свидетельстве супруги калужского губернатора А. О. Смирновой-Россет, узнавшей в героях пьесы некоторых калужских сослуживцев Аксакова в тамошней Уголовной палате. Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Сост. С. В. Житомирская. М., 1989.

Вернуться

205

Отчет по ревизии астраханского уездного суда, составленный титулярным советником И. С. Аксаковым, Отчет по ревизии астраханского земского суда, составленный титулярным советником И. С. Аксаковым // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3.

Вернуться

206

См. более подробно: Борисова Т. Ю. И. С. Аксаков как ревизор и обличитель провинциального правосудия // Historia provinciae – журнал региональной истории. 2024. Т. 8. № 1. С. 51–84.

Вернуться

207

Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского. СПб., 2005. С. 38.

Вернуться

208

Судебные сцены. С. 8.

Вернуться

209

Калугин Д. Я. Живые и мертвые, или Политическое визионерство Александра Радищева // Slověne. 2021. V. 10. № 2. С. 92–121.

Вернуться

210

Судебные сцены. С. 5.

Вернуться

211

Театр рубежа XVIII–XIX веков с большим количеством европейских пьес и подражаний им, как отмечала Лапкина, представлял на своих подмостках передовые нравственные и политические идеи эпохи. Лапкина Г. А. О театральных связях В. В. Капниста // XVIII век. 1959. Т. 4. С. 306.

Вернуться

212

Капнист В. В. Ябеда: Комедия в пяти действиях. СПб., 1798. С. 10–11.

Вернуться

213

Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, 2003.

Вернуться

214

Raeff M. Russian Youth on the Eve of Romanticism: Andrei I. Turgenev and his Circle // Raeff M. Political ideas and Institutions in Imperial Russia. Bolder, 1994.

Вернуться

215

Аксаков И. С. – родным, 22 января 1844 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849 / Сост. Т. Ф. Пирожкова. М., 1988. С. 18.

Вернуться

216

Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества. 1823–1848. Вып. 1. 1823–1848. Ч. 2 / Под ред. С. В. Мотина. Уфа, 2010. С. 6.

Вернуться

217

Lincoln W. B. Nikolai Miliutin, an enlightened Russian Bureaucrat. New York, 1977. P. 22–28.

Вернуться

218

Аксаков И. С. – родным, 5 октября 1846 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 322.

Вернуться

219

ОР ИРЛИ Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 4–4 об.

Вернуться

220

Судебные сцены. С. 6.

Вернуться

221

В литературе представлены исследования на основе отчетов сенаторских ревизий, которые используются исследователями как источники о реалиях местного управления. См., например: Ефимова В. В. Ревизия сенатора Д. О. Баранова как источник по изучению состояния государственного управления в Олонецкой губернии во второй половине XIX века // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. Серия «Общественные и гуманитарные науки». 2008. № 2 (93). С. 10–23.

Вернуться

222

Аксаков И. С. – родным, 22 января 1844 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 18.

Вернуться

223

Соколов Д. В. Эволюция сенаторских ревизий в период 1722–1917 гг. // Новый ракурс. 2017. № 2. С. 123–133.

Вернуться

224

Аксаков И. С. – родным, 7 апреля 1844 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 64.

Вернуться

225

Уортман Р. Властители и судии. С. 366.

Вернуться

226

Бикташева А. Н. Местное управление в России в первой четверти XIX века (по материалам сенаторских ревизий) // Ученые записки Казанского университета. Серия «Гуманитарные науки». 2016. № 3. С. 696. См. емкий обзор литературы об участии III отделения в негласном дисциплинировании администрации, в том числе применительно к судебной власти: Бибиков Г. Н. Надзор III отделения за частной жизнью губернских чиновников (1820–1830‑е гг.) // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2019. Т. III. № 2. С. 79–108.

Вернуться

227

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 5 об.

Вернуться

228

Там же. Л. 7.

Вернуться

229

Практика перекладывания вины за должностные преступления на уже умерших канцелярских служащих была вполне обычной в первой половине XIX века. См.: Плех О. А. Должностные преступления и наказания в первой половине XIX в. // Вопросы истории. 2016. № 2. С. 53–68.

Вернуться

230

Там же. Л. 9 об.

Вернуться

231

Там же. Л. 15.

Вернуться

232

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 21 об.

Вернуться

233

Там же. Л. 21–21 об.

Вернуться

234

Судебные сцены. С. 9.

Вернуться

235

Судебные сцены. С. 80.

Вернуться

236

Там же. С. 81.

Вернуться

237

Там же. С. 86.

Вернуться

238

Судебные сцены. С. 77.

Вернуться

239

В самом начале пьесы председатель намекал, что Вахрамеев мог бы пожертвовать на красивую драпировку окон, на что тот огрызался: уже, мол, жертвовал на скамейки.

Вернуться

240

Судебные сцены. С. 41.

Вернуться

241

Салтыков-Щедрин М. Е. Завещание моим детям // Собрание сочинений: В 20 т. М., 1965–1977. Т. 7. С. 18–19.

Вернуться

242

Там же.

Вернуться

243

Микроисторические исследования показывают, что в реальном судопроизводстве вполне присутствовала отмеченная Салтыковым-Щедриным и Аксаковым дворянская круговая порука. При этом если убивший дворянина крестьянин действовал как пешка в дворянской игре против соседа-дворянина, то такой крестьянин-убийца мог избежать наказания по решению дворянских судей. См.: Кошелева О. Е. Убийство поручика Ланского: перипетии судебного следствия (1722–1725 гг.) // История государства и права. 2017. № 24. С. 26–33.

Вернуться

244

См. об этом: Коллманн Н. Преступление и наказание в России раннего Нового времени / Пер. с англ. М., 2016; Акельев Е. «Поверенные на срок к суду встали…»: практика дворянских судебных разбирательств в Центральной России 1730–1760‑х годов (по материалам Московского судного приказа) // Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века: В 4 т. М., 2022. Т. 4: «Ревнуя ко общей всево Отечества ползе и спокойствию»: Провинциальное дворянство России по материалам Уложенной комиссии 1767–1774 годов. С. 224–264.

Вернуться

245

См.: Лотман Ю. Идейная структура «Капитанской дочки» // Пушкинский сборник. Псков, 1962. С. 3–20.

Вернуться

246

Здесь и далее: Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 48–49.

Вернуться

247

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М., 1964. Т. 8. С. 146–148.

Вернуться

248

См. о службе И. И. Пущина и его соратников, которых Пущин называл de la magistrature renforcée (крепнущее судейство): Боленко К. Г. Генерал-губернатор Д. В. Голицын и московское служебное окружение И. И. Пущина в 1824–1825 гг. // Уральский исторический вестник. 2015. № 1. С. 92–100.

Вернуться

249

Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1988. С. 63.

Вернуться

250

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3.

Вернуться

251

См. подробнее: Уортман Р. С. Властители и судии.

Вернуться

252

Аксаков И. С. – родным, 15 февраля 1844 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 35–38.

Вернуться

253

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 21.

Вернуться

254

Там же. Л. 15.

Вернуться

255

Судебные сцены. С. 92.

Вернуться

256

Там же. С. 99.

Вернуться

257

Цит. по: Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества. Вып. 1. Часть 2. С. 53–54.

Вернуться

258

И. С. Аксаков – Ф. А. Бюлеру, 26 апреля 1845 г. // Письма И. С. Аксакова к Ф. А. Бюлеру. С. 181–192, 183–184.

Вернуться

259

И. А. Христофор Колумб с приятелями // Москвитянин. 1845. № 2.

Вернуться

260

Цит. по: Анненкова Е. И. Гоголь и Иван Аксаков: «беспрерывная внутренняя переработка» как фактор творчества // Гоголь и пути развития русской литературы: Сборник научных статей по материалам Международной научной конференции. К 200-летию И. С. Тургенева. Восемнадцатые Гоголевские чтения, Москва, 01–03 апреля 2018 года / Ред. В. П. Викулова. М., 2019. С. 60–68.

Вернуться

261

Аксаков И. С. Среди удобных и ленивых (7 февраля 1845) // Московский литературный и ученый сборник. М., 1846. С. 216.

Вернуться

262

См. главу 1.

Вернуться

263

Harder H.‑B. Schiller in Rußland: Materialen zu einer Wirkungsgechichte, 1789–1814. Bad; Homburg; Berlin; Zürich, 1969. S. 54–56.

Вернуться

264

Дмитриев А. П. Семья Аксаковых: литературное наследие и гражданская позиция: из архивных разысканий. СПб., 2023. С. 47.

Вернуться

265

Цит. по: Haney G. Recht und Gerechtigkeit bei Schiller // Archiv für Rechts- und Sozialphilosophie / Archives for Philosophy of Law and Social Philosophy. 2005. V. 91. № 3. S. 314. О влиянии философии права Шиллера на социально-политическую философию современности см.: Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне / Пер. с нем. М., 2003. С. 32–37.

Вернуться

266

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг. Т. I. М., 2003. С. 189.

Вернуться

267

И. С. Аксаков – Ф. А. Бюлеру, 21 мая 1845 г. // Письма И. С. Аксакова к Ф. А. Бюлеру. С. 185–186.

Вернуться

268

И. С. Аксаков – родным, 21 сентября 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 311.

Вернуться

269

Аксаков И. С. – родным, 30 октября 1845 г. // Там же. С. 224.

Вернуться

270

На мягкость некоторых наказаний в астраханской губернской палате Аксаков сетовал в письме родным: «…когда я при ревизии палаты замечал ему эту необыкновенную слабость в наказаниях, то он (председатель. – Т. Б.) отвечал, что строгими мерами и сильными наказаниями нельзя улучшить света и что он поэтому держится этой системы» (27–28 мая 1844 // Аксаков И. С. Там же. С. 91–94).

Вернуться

271

Судебные сцены. С. 19.

Вернуться

272

Там же. С. 22.

Вернуться

273

Там же. С. 23.

Вернуться

274

Там же.

Вернуться

275

Там же. С. 50.

Вернуться

276

Тимофеев Д. В. В борьбе за голос благородного дворянина: электоральные практики в России на рубеже XVIII – первой четверти XIX в. // Петербургский исторический журнал. 2017. Т. 16. № 4. С. 45–57.

Вернуться

277

Аксаков И. С. – родным, 10 августа 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 299–300.

Вернуться

278

Председатель Палаты Яковлев, заместителем которого был Аксаков, мало участвовал в делах.

Вернуться

279

Аксаков И. С. – родным, 10 августа 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 300.

Вернуться

280

Аксаков И. С. – родным, 10 августа 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 300.

Вернуться

281

Аксаков И. С. – родным, 15 февраля 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 49.

Вернуться

282

Гоголь Н. В. Предуведомление для тех, которые пожелали бы сыграть как следует «Ревизора» (1842) // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 23 т. Т. 4. М., 2003. С. 111.

Вернуться

283

О них он будет писать как публицист позднее.

Вернуться

284

См. об этом: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 90–101.

Вернуться

285

Призывом-повелением «извольте быть благонадежны!» заканчивался указ 31 октября 1765 года, позволявший пятнадцати подданным объединиться в Вольное экономическое общество – первую зарегистрированную общественную организацию в России.

Вернуться

286

Frede V. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia. Madison, 2011. P. 12.

Вернуться

287

<Вопросы, предложенные И. С. Аксакову III Отделением>. Цит. по: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 99.

Вернуться

288

Автограф: ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 8. Л. 1–19; И. С. Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг.: В 3 т. М., 2004. Т. 2. С. 202–216.

Вернуться

289

И. С. Аксаков – графу Л. А. Перовскому, 5 февраля 1852 // Там же. С. 204–205.

Вернуться

290

И. С. Аксаков – графу Л. А. Перовскому, без даты, 1852 или 1853 г. // Там же. С. 215–216.

Вернуться

291

Геннади Г. Н. Дневник // РО РНБ. Ф. 438. Д. 1. Л. 28.

Вернуться

292

Крестовский В. В. Петербургские трущобы. Книга о сытых голодранцах: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 174.

Вернуться

293

Вопросы, предложенные И. С. Аксакову III Отделением. Цит. по: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 94.

Вернуться

294

Р. Уортман представляет служебный этос Дмитриева исключительно как барский, что умаляет многочисленные свидетельства о приверженности Дмитриева законности и службе по закону. Уортман Р. Властители и судии. С. 344–349.

Вернуться

295

Эти настроения были современным «духом времени». См.: Боленко К. Г. Генерал-губернатор Голицын.

Вернуться

296

Давлетбаева В. Б. Служебная биография С. Т. Аксакова. 1808–1839 гг. М., 2024.

Вернуться

297

Виницкий И. Ю. Николай Гоголь и Угроз Световостоков. К истокам идеи «Ревизора» // Вопросы литературы. 1996. Вып. 5. С. 167–195.

Вернуться

298

Там же.

Вернуться

299

Цит. по: Польской С. В. Конституция и фундаментальные законы в русском политическом дискурсе. С. 94.

Вернуться

300

См.: Шартье Р. Культурные истоки французской революции / Пер. с франц. О. Э. Гринберг. М., 2001. См. также: Goodman D. The Republic of Letters: A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca; London, 1994; Israel J. A. Revolution of the Mind: Radical Enlightenment and the Intellectual Origins of Modern Democracy. Princeton, 2010.

Вернуться

301

Лотман Ю. М. Литература в контексте русской культуры XVIII века // Из истории русской культуры. Т. 4 (XVIII – начало XIX века): Очерки по русской культуре XVIII века. М., 1996.

Вернуться

302

Koselleck R. Critique and Crisis: Enlightenment and the Pathogenesis of Modern Society. Cambridge, 1988.

Вернуться

303

Акельев Е. Режимы публичности и верховная власть в Московском царстве и Российской империи // Cahiers du monde russe. 2021. V. 62. № 4. P. 785–814.

Вернуться

304

Атнашев Т. М., Велижев М. Б., Вайзер Т. В. Двести лет опыта: от буржуазной публичной сферы к российским режимам публичности // Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. М., 2021. С. 5–81.

Вернуться

305

Там же. С. 10.

Вернуться

306

Интересным образом эти идеи находили воплощение в реальной жизни, когда в частной переписке совестный судья писал о своих служебных заботах, цитируя одическую поэзию. См.: «Душевно к вам привязан»: Переписка графа Александра Воронцова и бригадира Алексея Дьяконова (1780‑е годы) / Сост. М. Б. Лавринович. М., 2022. С. 178.

Вернуться

307

Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 96.

Вернуться

308

Осповат К. Придворная словесность. Институт литературы и конструкции абсолютизма в России середины XVIII века. М., 2020; Живов В. М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII века // Из истории русской культуры. М., 1996. Т. 4: XVIII – начало XIX века. С. 657–684; Wirtschafter E. K. Religion and Enlightenment in Catherinian Russia. DeKalb, 2013.

Вернуться

309

Осповат К. Придворная словесность. С. 142–143.

Вернуться

310

Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, 2003.

Вернуться

311

Три оды парафрастические псалма 143, сочиненные чрез трех стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо… СПб., 1744.

Вернуться

312

Шишкин А. Б. Поэтическое состязание Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова // Русская литература XVIII – начала XIX века в общественно-культурном контексте. Л., 1983. С. 232–247. См. о продолжении этой полемики: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750–1765. М.; Л., 1936; Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740‑х – начале 1750‑х годов. М., 2001.

Вернуться

313

Тредиаковский В. К. Сочинения. СПб., 1849. Т. 1. С. 113.

Вернуться

314

Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Успенский Б. А. Избранные труды. Семиотика истории. Семиотика культуры. 2‑е изд. М., 1996.

Вернуться

315

Осповат К. Придворная словесность.

Вернуться

316

Как показывает Андрей Костин, этот процесс связан с развитием «поля поэзии» как новой формы самоощущения и общественной жизни российского образованного класса: «на коротком отрезке конца 1740‑х – начала 1760‑х годов поле поэзии в России радикально перестраивается, включая читателей не как стоящих в стороне свидетелей, но как активных участников, вовлеченных (вовлекаемых) в конструирование поля». См.: Институты литературы в Российской империи / Сост. и отв. ред. А. В. Вдовин, К. Ю. Зубков. М., 2023. С. 73.

Вернуться

317

Цит. по: Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова. С. 16.

Вернуться

318

Там же. Лотман обращал внимание на то, что автор в русской литературной традиции должен иметь безупречную личную репутацию, только тогда ему поверит читатель. Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте (к типологическому соотношению текста и личности автора) // Ученые записки Тартуского университета. Вып. 683: Труды по русской и славянской филологии. Литература и публицистика. Проблемы взаимодействия. Тарту, 1986. С. 106–121.

Вернуться

319

Цит. по: Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова. С. 14.

Вернуться

320

Живов В. М. Язык и стиль А. П. Сумарокова // Русский язык в научном освещении. 2007. № 1 (13). С. 7–51.

Вернуться

321

См.: Руднев Д. В. «Подьяческий слог» в оценке А. П. Сумарокова (об особенностях канцелярского языка середины XVIII века) // Литературная культура России XVIII века. Выпуск 7 / Под ред. П. Е. Бухаркина и др. СПб., 2017. С. 50–77. См. также: Гуковский Г. А. Сумароков и его литературно-общественное окружение // История русской литературы: В 10 т. АН СССР. М.; Л., 1941–1956. Т. III: Литература XVIII века. Ч. 1. С. 349–420.

Вернуться

322

Руднев Д. В. «Подьяческий слог» в оценке А. П. Сумарокова. С. 58.

Вернуться

323

Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе: В 10 ч. М., 1781–1782. Ч. VI. С. 378.

Вернуться

324

Там же. Ч. X. С. 23.

Вернуться

325

Там же. С. 47.

Вернуться

326

Там же. Ч. IX. М., 1782. С. 324.

Вернуться

327

Это хорошо видно на примере постепенного расширения театральной публики. В первой трети XIX века драматическое искусство стало достоянием широкой городской публики. В Петербургских записках 1836 года Н. В. Гоголь отмечал, что театр стал тем «пунктом», в котором «сталкиваются классы петербургских обществ и имеют время вдоволь насмотреться друг на друга» (Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Л., 1952. Т. 8. С. 180). См.: Денисенко С. В. Театр // Быт пушкинского Петербурга: Опыт энциклопедического словаря. СПб., 2011. Т. 2. С. 301–309.

Вернуться

328

См. подробнее: Руднев Д. В., Борисова Т. Ю. Способы выражения разрешения в деловой речи XVIII века // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия «История, филология». 2023. Т. 22. № 2: Филология. С. 9–20.

Вернуться

329

Кассо Л. А. К истории Свода законов гражданских // Журнал Министерства юстиции. 1904. № 3. С. 58. См. обсуждение историографической дискуссии об уложении «мифы о Наказе» в: Марасинова Е. Н. Закон и гражданин. С. 249–253.

Вернуться

330

Об особых почестях Соборному Уложению в екатерининское царствие см.: Забелин И. Сведения о подлинном уложении царя Алексея Михайловича. Архив историко-юридических сведений, относящихся до России. М., 1850. Кн. 1. С. 1–18.

Вернуться

331

Градовский А. Д. Начала русского государственного права. СПб., 1875. Т. 1. С. 42–43.

Вернуться

332

См. именно такое некритическое прочтение деятельности российской законодательницы в череде других конституционных проектов: Colley L. The Gun, the Ship and the Pen: Warfare, Constitutions and the Making of the Modern World. Princeton, 2021.

Вернуться

333

Чтобы распространить свои идеи о справедливом общественном устройстве, императрица-писательница организовала перевод Наказа на основные европейские языки. Как показал У. Батлер, усилия Екатерины в этом направлении были не напрасны – Наказ был хорошо известен в Европе. См.: Butler W. Foreign Impressions on Russian Law to 1800: Some Reflections // Russian Law: Historical and Political Perspectives / Ed. W. E. Butler. Leiden, 1977. P. 69.

Вернуться

334

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. М., 1993. С. 128. Сходные оценки можно найти и у других авторитетных исследователей: Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: Реформы в России XVIII века. Опыт целостного анализа. М., 1999. С. 411–418; Madariaga I. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven; London, 1981. P. 139–151.

Вернуться

335

Зарудный С. И. Беккария о преступлениях и наказаниях в сравнении с главою Х Наказа Екатерины II и с современными русскими законами. СПб., 1879. С. 5.

Вернуться

336

См.: Беккария Ч. О преступлениях и наказаниях / Перев. и прил. М. М. Исаева. М., 1939. С. 189.

Вернуться

337

О Наказе как культурно-политическом проекте Екатерины и части ее литературной программы см.: Ивинский А. Д. Литературная политика Екатерины II: журнал «Собеседник любителей российского слова». М., 2012. С. 10–11.

Вернуться

338

Здесь и далее цитаты приводятся по: Русские сатирические журналы 1769–1774 годов. Эпизод из истории русской литературы прошлого века. Соч. А. Афанасьева. М., 1859. См. об этом: Борисов Ю. Н. Судебная власть в русской сатирической комедии XVIII века // Феноменология власти в сатире / Под ред. В. В. Прозорова, И. В. Кабановой. Саратов, 2008.

Вернуться

339

Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. М.; Л., 1959. Т. 2. С. 277.

Вернуться

340

Новиков В. Театр судоведения, или Чтение для судей и всех любителей юриспруденции, содержащее достопримечательные и любопытные судебные дела, юридические исследования знаменитых правоискусников, и прочие сего рода происшествия, удобные просвещать, трогать, возбуждать к добродетели и составлять полезное и приятное времяпровождение. М., 1791–1792. Ч. I–VI.

Вернуться

341

См. например, интерпретацию Екатерины выпадов сатиры Фонвизина как неудачную попытку буквы «ы» привлечь к себе внимание и получить «место начальное». Цит. по: Проскурина В. Ю. Империя пера Екатерины II. Литература как политика. М., 2017. С. 113–116.

Вернуться

342

Русские сатирические журналы 1769–1774 годов. С. 51.

Вернуться

343

См. классическую работу Марка Раева: Raeff M. Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change Through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, 1983. Тезис о высоком значении камерализма для развития имперской инфраструктуры развит в: Герасимов И., Семенов А. М. Новая имперская история Северной Евразии. Казань, 2017. Историк Уэйкфилд критикует выводы Раева относительно степени реального влияния немецкого камерализма как базирующиеся на некритическом представлении о реализации законодательных норм в действительности: Wakefield А. The Disordered Police State. German Cameralism as Science and Practice. Chicago, 2009. Я благодарю М. В. Лоскутову, обратившую мое внимание на это исследование.

Вернуться

344

Scharf C. Katharina II Deutschland und die Deutschen. Mainz, 1995; Марасинова Е. Н. Закон и гражданин.

Вернуться

345

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: Реформы в России XVIII века. С. 424–425.

Вернуться

346

См. подробное исследование деятельности сословных судов на Среднем Урале в диссертации: Плате А. Проведение судебной реформы Екатерины II на Среднем Урале: деятельность верхних и нижних расправ в 1780–1790‑е гг.: дис. на соиск. ст. канд. ист. наук. Екатеринбург, 2018.

Вернуться

347

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. С. 285.

Вернуться

348

Это отразилось на конвенциональном переводе Совестного суда по аналогии английского «court of equity», см.: Maderiaga I. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven; London, 1981. Хотя сама исследовательница указывает на статьи (Совесть и проч.) из знаменитой Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера, которые императрица читала при подготовке Учреждений губерний (см.: P. 283). Кроме того, есть свидетельства в пользу английских образцов. См.: Ефремова Н. Н. Изменения в судебной системе России во второй половине XVIII века (аспекты английского влияния) // Историко-юридические исследования: Россия и Англия. М., 1990. С. 23–43.

Вернуться

349

Здесь и далее приводятся статьи из Гл. XXVI. О Совестном Суде и его должности Учреждений для управления губерний Всероссийской империи (1775) ПСЗ-I. № 14392.

Вернуться

350

О работе совестных судов см.: Кнорринг Н. Н. Очерки по истории Тульского совестного суда в екатерининское время. Харьков, 1917. Интересный срез работы Совестного суда 1780–1782 гг. в Санкт-Петербургской губернии, представленный в переписке дворянских судей и официальных протоколах, а также в контексте личных уголовных тяжб заседателей см.: Лавринович М. Б. «Душевно к вам привязан». С. 88–98.

Вернуться

351

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II; Кизеветтер А. А. Совестные суды при Екатерине II // Голос минувшего. 1923. № 1. С. 151–190.

Вернуться

352

Д. О. Серов подчеркивал, что судебные и административные реформы Екатерины были «наивысшей точкой развития ревизионно-решающего порядка» отечественного уголовного судопроизводства, при котором решения низших судебных инстанций по довольно широкому кругу дел должны были утверждаться высшей инстанцией или местной администрацией. Невысокое доверие чиновникам на местах, по его мнению, достиг своего максимума в XVIII веке в правление Екатерины II. См.: Серов Д. О. Ревизионно-решающий порядок в уголовном процессе России конца XV – первой четверти XVIII в. // Журнал российского права. 2008. № 6. С. 102–109.

Вернуться