Ирина Степановская
Рыба для кота

Рыба для кота

– Хек привезут завтра. Нам по понедельникам и четвергам рыбу завозят.

– Буду знать. – И скрип двери. И опять никого в зале.

– С кем это ты? – Светкин голос из подсобки низкий, хрипловатый. Светка всегда там курит, хоть и нельзя. Светке лет тридцать. Она всю жизнь в магазинах. Сначала в своей деревне у матери в ларьке, потом в райцентре, теперь вот в город перебралась. Светка хваткая, плотная, с хвостом на затылке, взгляд вроде светлый, наивный, а видит тебя насквозь. Светка весёлая, как и сам магазинчик – маленький, в синенькое окрашенный, c крошечными карамельками на прилавке в стеклянной вазе, как у гигантов торговли (смех один), с рекламой кошачьего корма над кассой. Магазинчик так и называется «на районе»: «Синенький».

– Да ходит тут один красавчик. То за молоком зайдёт, то за рыбой. – Это Оксана. Она сегодня за кассой и за прилавком. На следующей неделе они со Светкой поменяются. Так и работают – одна неделя на свету с карамельками, другая – в темной подсобке с мышами. Мыши они ведь тоже любят весёленькие магазинчики.

– Молоко и рыба? Его с этого… нет? Ничего?

– Рыба для кота. Может, и молоко тоже.

– Это он так сказал?

– Ага.

– А-а. И дорогую берёт? – Светка вышла на свет с упаковкой газировки. Разодрала упаковочный пластик, стала ставить бутылки в шкаф-витрину.

– Когда как. Путассу брезгует. Сегодня про хека спросил. Взял минтая.

– Минтай и хек не такие уж дешёвые.

– Для кота не жалко.

– Ксан, ты чё, маленькая? Это он просто так говорит. А сам принесёт домой, нажарит и лопает с пивом. Чё у нас здесь, Рублёвка, что ли? – Одет вроде неплохо. И лицо, знаешь, такое… Ухоженное.

– Менеджер, наверное, какой-нибудь. Но у них теперь тоже. Не разжиреешь.

– Арсен приехал. – Оксана выглянула в окно. – Торты привёз. И хлеб. Пойди, оформи накладные. Если эклеры сегодняшние, я прямо сейчас один сожру. Или два. Принесёшь?

– Чайник тебе поставить?

– Ага. Пока покупателей нет и Арсен не видит.

– Арсен всё видит. У него где-то здесь камера стоит.

– Я одно место знаю, там самое интересное.

Обе засмеялись, и каждая занялась своими делами.

* * *

Магазинчик приютился к боку первого этажа нового многоэтажного дома. Знаете, про такие говорят: «человейники». И район был новый. Не слишком отодвинутый на прозябающую окраину, но и не в центре. Ипотечный район. И вот в этом доме у Марины из 325-й квартиры на 16-м этаже к вечеру так разболелась голова, что не был ей мил белый свет. А свет её заключался в новой квартире (ага, как раз в ипотеку), сделанном в ней ремонте (всё в серо-белых тонах, успела, пока «Икея» не закрылась), рыжем коте, как из «Завтрака у Тиффани», да вот в этом вот ещё… Димке.

С Дмитрием Марина познакомилась в интернете.

Нормальный в смысле внешности, подумала она, увидев фотографию на аватарке. Интересно, что он на самом деле скрывает: лысину, возраст, жир на животе, кривые ноги? Она-то на аватарке была красавицей, и вообще она была красавицей и взаправду. Но плохо было то, что Марина красивой себя не осознавала и не несла миру ни внешними данными, ни внутренними, и поэтому чувствовала себя несчастливой. Как-то у неё ничего не складывалось: и работа была так себе, и семьи собственной не было. И до недавнего времени у Марины были только квартира (ну, да, в ипотеку, повторюсь) и кот. А в последний год появился Димка. Красавчик не красавчик, но очень даже ничего, симпатичный. Хотя единственная подруга, оставшаяся со школьных времен, посмотрев на Димкину фотографию, скептически скривилась. «Бросит! На морде написано, что бросит». И это «бросит» теперь занозой сидело в Марининой голове.

Почему она сразу стала называть его Димкой? Потому что она была его старше. На целых восемь лет. Димке было двадцать семь, по Марининым понятиям мальчик. И поэтому когда он практически сразу после знакомства предложил ей жить вместе, она засомневалась. Паспорт свой она Дмитрию не показывала, о возрасте не говорила, но эти восемь лет были постоянно в её памяти. И коту как раз тоже было 8 лет. Кота Марина называла просто: Рыжий. А Димка был брюнет, и не будешь же своего мужчину называть по масти. Поэтому для Марины кот был уважительно Рыжим, а Дима – неуважительно Димкой, но когда она о нём думала, а думала она о нём постоянно, то он был «её солнышком», «без него я умру», а иногда и «подлецом», «эгоистом» и… ещё по-всякому. И это всё было не заслуженно, а из ревности и на всякий случай, и она это прекрасно понимала, но когда думала так, ей было почему-то легче. Про кота же Марина не думала ничего, он за 8 лет стал неотъемлемой частью её жизни, как работа и квартира.

– Димка, рыбу принёс? – спросила Марина из спальни, где она лежала, зарывшись в подушки и накрывшись с головой одеялом. Каждый раз, когда она слышала поворот ключа в замке входной двери, в сердце её начинала пениться и пузыриться гордость – вот, хоть она и старше, а он всё-таки каждый день с работы идёт к ней, а не к друзьям и не к бабам, не пьёт, не курит, рыбу приносит и другие продукты, неизменно вежлив и матом не ругается. Но Димке Марина гордости не показывала, была с ним, как на работе, сдержанна и серьёзна. Ей и бабушка говорила, когда ещё была жива: «Мужиков баловать нечего».

– Ты где? – не понял Дима, снимая в коридоре ботинки.

– В спальне, не слышишь, что ли? Рыбу, говорю, принёс?

Рыжий соскочил с диванной спинки, пошёл тереться Димке в ноги.

– Принёс. Но она сильно заморожена. Сразу коту такую не дашь.

– Положи на кухне в тазик.

Дима почесал Рыжего за ухом, положил рыбу в раковину.

– Ну, что делать, кот, придётся тебе подождать.

Кот развернулся и пошёл в спальню, заскочил к Марине на кровать, попытался пожаловаться: просунул морду между одеялом и подушкой, стал щекотать усами. Есть хочу. Рыбу давай.

Марина не выдержала, встала.

– Ну, сказала же, налей воды в тазик. Теперь раковина будет рыбой вонять.

Дима ушёл в ванную, сделал вид, что не слышит.

* * *

Оксана обслуживала других покупателей. Подавала товар, выбивала чеки, а сама всё думала, врёт или не врёт этот парень, что рыба для кота. С одной стороны, Светка могла быть права: болтает просто так, для красного словца. А с другой стороны, ещё неизвестно, какой у него кот. Бывают и такие, что сам не съешь, а ему отдашь. Это она ещё не принимает во внимание, что и корм может быть такой, что проще рыбой кормить. Хотя она слышала, что вроде сейчас рыбой кошек кормить вредно. Черт знает что! У бабки с дедом кошка прямо в тазик лапами залезала, когда дед с речки маляв приносил. И не вылезала, пока всех рыбок не переловит и не сожрёт. Ещё и воду из этого тазика пила. С удовольствием! Только розовый язычок высовывался из пасти.

Бабку с дедом вообще-то Оксана вспоминала нечасто. С матерью она жила в городе, но летом несколько раз приезжала к родителям отца в небольшой посёлок. Мать привозила её на автобусе, сдавала свекрови и на следующий же день уезжала. Бабка с дедом были с Оксанкой не то чтобы неласковыми, а какими-то ей непонятными. А к ласке ей некогда было и привыкнуть. Мать работала на предприятии, от работы имела комнатушку, Оксанка всё детство просидела на продлёнке, то в саду, то в школе. Однажды мать, оставляя Оксанку свекрови, с какой-то ехидной усмешечкой сказала:

– Ты, Оксанка, почаще в библиотеку ходи, книжки читай. Прочитаешь за пару дней, и опять. Тётенька в той библиотеке интересная работает, умная, догадливая. Она тебе и книжки менять будет.

– Чему девчонку учишь, – вмешалась свекруха. – Привезла её, так уезжай. Не думаешь же сама здесь оставаться?

– Уеду завтра, не беспокойтесь, сыночку вашему не буду мешать, не нужен он мне, – отвечала мать, но всё-таки, прежде чем уехать, ярко красила губы перед старым зеркалом в коридоре и вечером шла в клуб, в кино. Брала с собой Оксанку.

– Да мы же это кино уже видели?

– Ничего, ещё раз поглядим. Может, и папка твой в кино подвалит. Он раньше это дело любил. Ты смотри внимательно, может, его и увидишь. Тогда кричи громко: «Папка!» Не стесняйся.

– А где он живёт?

– Живёт недалеко. В ус не дует.

– У него усов нет.

– Не было, будут. Теперь с усами модно. Может, отрастил.

Но сколько бы Оксанка ни высматривала отца в полутёмном зале, ни с усами, ни без никого похожего не находила.

Были и другие непонятки. Они касались денег. С тех самых поездок в посёлок деньги для Оксаны были в жизни и самым желанным, и самым каким-то постыдным. И стыд этот всё время приходилось преодолевать, чтобы деньги были, и не фетишем, и не богатством, а просто нормальным средством существования. И с этим Оксана теперь вполне справлялась, хотя слово «фетиш» и не знала. Но деньги на жизнь зарабатывала. Не так чтобы много.

* * *

– Минтай какой кривобокий. – Марина сама налила в тазик холодной воды, положила в него упаковку с рыбой, размораживаться. Коту насыпала корм. Рыжий с места не двинулся. Ждал.

– А хека не было?

– Девушка сказала, привезут в четверг.

– Девушка?

– Ну, да. Продавщица. – Дима аккуратно повесил полотенце, пришёл в кухню.

– Это такая, коровистая?

– Не знаю, вроде нормальная. Светленькая.

– Ясно. Мужчины предпочитают блондинок.

– Кто кого как.

Подлец, подумала Марина. Заглядывается на каждую бл…

Дима включил чайник, присел на табуретку к столу.

– Ну что ты уселся на кухне в уличных штанах? Где ты там только не протирал?

– Марин, я на работе ничего не протираю. Я работаю.

Что у неё за язык? Если он уйдёт, она умрёт.

– В кастрюле суп, я с утра свежий сварила. В холодильнике сардельки и картофельное пюре.

– Я только чаю попью. На работе у коллеги был день рождения. Все пироги ели. И пиццу.

– У коллеги у женщины или у мужчины?

– У женщины.

– Ясно.

– Что ясно?

– Ничего.

Он встал и немного послонялся по кухне.

– Чай сам заваришь–? – спросила Марина. Почему она всё время сердится на него? Вот он стоит у окна, смотрит куда-то вдаль, не то чтобы совсем худой, чахлый, но какой-то тонкий, бледный, всегда спокойный. И не выведешь его из себя. То ли слишком культурный, то ли он считает её дурой, пустышкой, не достойной, чтобы с ней связываться…

– Пожалуй, не буду, мы после работы ещё пива выпить зашли.

– С коллегой?

– Ну, там все были.

– Ясно.

Он помолчал, а потом сказал:

– Я тогда спать пораньше лягу. – Но прошёл не в спальню, а в комнату, включил ноутбук.

«Шарится по сайтам знакомств, – подумала она. – Если кого-нибудь найдет, я повешусь».

– Ты же хотел спать пораньше? – крикнула она.

Он ничего не ответил.

Она стала разделывать рыбу, кот вскочил на подоконник и смотрел сверху на стол, как с рыбы соскальзывает чешуя. Внизу, где-то глубоко за окном, было по-мартовски грязно. Островки бурого снега, начавшая оттаивать земля, лужи, мокрый асфальт. Машины во дворе все одного цвета – серые до крыш. Деревья голые.

– Ешь, Рыжий.

Чешуя заляпала весь стол, и Марина скорей кинулась отмывать, вдруг Димка придёт и увидит, какая она грязнуля.

Кот ел и урчал.

«Кот, – думала она. – Ты хоть меня не бросай».

А про девушку из магазина Марина запомнила.

* * *

Через день она решила пойти за рыбой сама. Вернувшись с работы, на всякий случай переоделась. Новые джинсы, модные кроссовки, помада, линзы вставные средиземноморской лазури, что очень шли к её тёмным волосам. Стрижка свежая, только вчера из салона, волосок к волоску, взбрызнута дорогим лаком. В самый раз для похода за рыбой в крошечный магазинчик.

Вход в магазинчик был по узкой лесенке в четыре ступеньки, с лёгкими перилами. Возле лесенки на уже освобождённой от снега земле тянулись кверху две туйки, можжевельник и ростки будущего лилейника. В июле он взорвётся оранжевыми цветками на невидимых издалека тонких стеблях, будто облако ярких бабочек застынет над клумбой, а сейчас пока из мёрзлой земли торчат только жалкие росточки, предвестники летнего рая. В самой большой комнате – торговом зале – стеллажи с товарами по стенам, в центре ящик-холодильник с замороженными продуктами, сбоку касса. За кассой в защитно-пестром трикотаже в обтяжку пышногрудая блондинка. Три когтя на каждой руке фиолетовые, остальные сирень с перламутром. Ресницы приклеены, достают при взмахе до широких чёрных бровей. Танк! Самоходная артиллерийская установка. В целом ужас, но вместе с тем и секс-бомб.

Марина сосредоточилась.

– Есть у вас рыба для кота?

Оксана жевала бутерброд и сначала не поняла, в ушах потрескивало от жевания, и думала о чём-то своём.

– Консервы, что ли? Или в пакетиках?

– Мой кот консервы не ест. Только свежемороженую. Причем от слова СВЕЖЕмороженую. Хек или минтай.

Оксана бутерброд ото рта отнесла, на рекламку сырковой массы положила. Как тигрица глаза сначала медленно расширила, потом прищурила.

– Для котов обычно осетрину берут, но ее сегодня не завезли.

Ага, подумала Марина. Что ж… Фигурально выражаясь, перчатка брошена.

– Очень жаль. Хотя у нас в провинции все почему-то считают, что чем еда дороже, тем полезнее. Чёрный хлеб не едят. Только батоны. И осетрину. – Нарочно сказала. Пусть знает. А то понаехали.

Оксана свой бутерброд опять взяла, но откусывать не стала. В бою не едят.

– Форель вот есть недорогая. Стейками. Правда, один стейк – половина вашей зарплаты будет. Но для котов ничего ж не жалко. Я дома, в деревне, свою Мурочку только икрой и кормлю.

Марина даже растерялась. Не смогла сразу придумать, что сказать. Только губы скептически сжала. Потом придумала с натяжкой:

– А у Мурочки вашей ничего от икры не треснет? Если минтая нет, то дайте бутылку молока.

Оксана смачно зевнула.

– Никто у нас ничего не трескает, кроме котят. У Мурочки их восемь. Редкость по нашим временам. Но мы кошечку нашу бережём, парным молочком поим, а не этой гадостью разведенной. – И хлопнула на прилавок бутылку с молоком, и кофточку свою маскировочной окраски на грудях одёрнула.

– Ещё что-нибудь? Наличными будете платить?

Наличные захотела! Это они от налогов уходят. Ещё чего. Фиг вам. Марина картой уплатила, с вызовом взяла чек, молоко и вышла, дрожа от негодования.

– Чё ты врешь-то? У тебя же нет никакой Мурки? Да и не из деревни ты, местная, – удивилась Светлана, слышавшая разговор из подсобки.

– А чего она? Вырядилась тут. Я ж в окно видела, какая она полчаса назад к своему подъезду притащилась. Мочалка старая.

– Может, она в театр собралась? Или на свидание.

– Ага. С минтаем и молоком в пакете. Пакет-то не купила, с собой принесла. Жмотница.

– Может, вынюхивает? – спросила Света. – Может, хочет у Арсена точку перекупить?

– Такие, как она, точки не проверяют. Если и вынюхивает что-то, то ищет, куда ходит этот… То ли муж её, то ли парень. Кольца-то у него на пальце я не заметила. И у неё тоже.

– Это ты про того, что минтай берёт? А почему ты знаешь, что он и она как бы вместе?

Оксана почесала когтем макушку. Продавцы и парикмахеры наблюдательнее многих профессиональных психологов.

– Да кроме них так никто не говорит. Берут и берут товар, а что берут, для кого – какое наше дело? Покупателей у нас наперечёт, всех уже знаем. А эти оба как зайдут: «Есть у вас рыба для кота?»

– Ой, божечки… – покачала головой Света. – По мне так лишь бы хоть что-то брали. Кассу бы сделать.

* * *

Мда… Кошки своей у Марины действительно никогда не было, зато у деда был поросёнок.

– Денег-то оставишь на ребёнка сколько-нибудь? – спросил однажды дед у матери, когда она, привезя Оксанку, собиралась на автобус. Обычно он не вмешивался в разговоры невестки и жены, а тут вышел из сарайчика, где у него жил поросёнок, и встал в коридоре, как бы бабку поддерживая морально.

– У сыночка своего возьмите в счёт алиментов. Или порося заколите, вот вам и денежки. – Мать, торопясь, чтоб не опоздать на автобус, прищурившись, кидала в сумку свою дешевую косметику. – А мне бы самой кто дал.

Оксанка, тут же вертевшаяся, дёрнула её за подол.

– А что такое алименты, мам?

Мать выпрямилась, развернулась, зло поглядела на деда с бабкой.

– А это такой долг, доча, который тебе все должны, а делают вид, что это ты кому-то что-то обязана.

– Чему ребёнка-то учишь… – затараторила бабка.

– Ничего, пускай знает. А ты, Ксаночка, мне потом расскажи, как тебя тётенька в библиотеке-то встретит!

Мать дежурно целовала Оксанку в макушку и топала каблуками по пыли к остановке, как-то по-особому передвигая ноги.

– От бедра идёт, – с издевкой поглядев ей вслед, плевалась бабка. – Не заплелась бы на дороге.

– Красавица хренова, – крякал дед и шёл назад в сараюшку. Оттуда при его приближении доносились хрюканье и повизгивание. А Оксанке всегда хотелось ходить на каблуках таким же манером, как мамка. По телеку показывали, что ходят так на показах манекенщицы, заплетая ногу за ногу. Она даже и пробовала, но материны туфли были ещё сильно велики и слетали на ходу.

* * *

Марина, выскочив из «Синенького», пошла в «Перекрёсток». Димка вернулся с работы тоже не с пустыми руками.

– Ты где минтай покупал? – спросила Марина, разглядывая упаковку.

– Да у нас же внизу, у Оксаны.

– У Оксаны?

– Ну, кажется. В теле такая.

– Вот, блин, тебе дала, а мне не дала. А ты как узнал, что её Оксаной зовут?

– Так напарница её так называет. Я и запомнил. Людям же приятно, когда их знают по имени.

– Мне, например, неприятно, что ты знаешь по именам всех здешних шлюх.

– Не всех. Вторую я не знаю. Да и про первую не знаю ничего. Ну и потом, результат сам за себя. Ты в «Перекрёсток» ходила, а мне рыбу дали прямо у подъезда.

– А больше тебе ничего не дали?

– Ну, даже если б и предлагали, я бы не взял.

– Правда? – Марине вдруг полегчало.

– Слушай, кот рыбу просит, и я есть хочу.

И в самом деле, Рыжий царапал когтями ножку стола, и Димке, и Марине не захотелось спорить. И ужин прошёл даже весело.

* * *

В следующие дни Оксана специально находила такие дела, чтобы поглядывать в окно. Двор быстро очищался от снега, на газонах дворники формировали кучки прошлогодних листьев. Ушедшее на зиму в депрессию солнце показывалось всё чаще, напитывало оптимизмом. Запахло весной.

– Кого ты там высматриваешь? – спросила Оксану Светка из-за кассы. Теперь пришла её очередь работать в зале.

– Никого.

– Я же вижу.

– По моим подсчётам сегодня явятся.

– Кто?

– Или он, или она. Те, что за рыбой для кота ходят.

– Сдались они тебе.

– Не сдались. Парень пусть приходит, он вежливый, весёлый. А вот его бабёнку потроллю. Спесивая больно.

– Слушай, ты сама говорила, что скоро за съём квартиры надо платить, а Арсен деньги задерживает. Ты посчитай ей за минтай побольше.

– Хм, – сказала Оксана. – Это правда. Обиду смывают кровью. Или откупаются. Если она придёт, пустишь меня за прилавок. – И подправила электронные весы.

* * *

А Димка в тот день как раз приболел. Договорился с начальником и работал из дома. Кашлял.

– Ешь курицу и пей молоко с мёдом и не вылезай никуда, – сказала Марина, уходя на работу. – Всё, что надо, сама вечером куплю.

Дима сидел на диване под клетчатым пледом, занимался делами, гладил Рыжего и думал, какая же Марина заботливая. Да, грубовата немного, да, закомплексована, и старше него, это заметно, но она славная. И красивая. И неизбалованная. Всё, что у неё есть, добыто ею самой. И не кичится она, не воображает. Помешана на ипотеке, но кто не будет помешан, если жизнь сейчас совершенно не предсказуема? В этой жизни, похоже, все командуют друг другом. Вот и Марина командует. Только с Юлей было по-другому. Юля любила, когда командовал он, вернее, делала вид, что он главный. Но с Юлей был рай. А рая на самом деле не бывает. Или он кончается очень быстро. Народ из рая выпинывают, чтобы не расслаблялся. А Марина и не командует по большому счету, она просто покрикивает, и по-другому не может. Криком, правда, много не возьмёшь, но он её переучит. Наверное. И вообще она ему подходит, во всех смыслах. И Дима представлял, как Марина в халатике расхаживает по кухне, как кормит Рыжего, как старается для них обоих. А они оба скучают по ней, ждут. О! На дисплее телефона загорелась её фотография. Лицо такое весёлое. Лето. Окно открыто. А за окном будто лес вдалеке, а на самом деле это просто соседний двор, что виден из их кухонного окна. И день тогда был даже не выходной, обычный рабочий. Он помнит. Просто погода была хорошей. Обманывает фотография. И все друг друга обманывают, наверное. И думают, что так будут счастливее. И чему тогда в жизни вообще можно верить?

– Димка, Рыжего есть чем кормить?

– Сейчас загляну в холодильник. Знаешь, Марин, пусто.

– Поняла. – Она ещё не решила, куда лучше идти, сразу в «Перекрёсток» или сначала в «Синенький», но близость перевесила. Хотелось быстрее домой. Марина за день соскучилась. Да и ноги устали.

– Ладно, попробую зайти к этой твоей, Оксане.

– Запомнила? Ей будет приятно.

– Не уверена.

Интересно, он в самом деле такой наивный? Такое впечатление, что ему жалко всех. Бедный маленький Димка. Или она все же в нём ошибается?

Марина потянула на себя стеклянную дверь и подумала: здороваться или нет? Решила не здороваться, но и оказалось, что не с кем. За кассой пусто, а спина второй продавщицы скрылась в подсобке. Марина сделала строгое лицо.

– Иди, там твоя пришла, – сказала Оксане Светка. Ксана смачно вытерла рот – пила как раз чай с куском медового торта, и вышла с сосредоточенным лицом десантника, готового к прыжку с парашютом. Марина стояла, как проверяющая из санэпидстанции. На училку похожа, подумала Оксана. Или на библиотекаршу.

Марина стояла и не знала, что сказать. Почему-то произнести сакраментальное «Мне рыбу для кота» язык не поворачивался.

– Котика покормить? – вдруг пришла на помощь Оксана. – Организуем, а как же. Котики – наше всё.

Это Марине совсем не понравилось. Что-то больно эта Оксана вежливая сегодня.

– Треску вон отличную завезли. Всё, что надо, найдём.

– Тогда килограмм хека, – сухо сказала Марина.

– Сделаем.

Когда Марина ушла, Светка опять вышла из подсобки, заняла место за кассой.

– Ну, как?

– Нормально.

– Чего она взяла?

– Хека.

* * *

Марина не то чтобы в библиотеке вообще никогда не работала, она и была там всего только пару раз в школе, когда на лето задали прочитать «Войну и мир» и ещё что-то такое же, тяжёловесное. Всё остальное она читала в интернете. А Оксана об этом вообще даже никогда не думала, но библиотека в её жизни была.

– Книжки рвать не будешь? Молодец. – Тётенька в зале сидела и вправду зачётная: с модной стрижкой-укладкой на тёмных волосах, худая, с беременным животом и недоверчивыми глазами. Она достала из-за стола свой живот и понесла его к специальному столику, где в длинном деревянном ящике хранились какие-то карточки.

– Давай свидетельство о рождении, запишу тебя, – тётенька с чистой карточкой в руках снова пришла на прежнее место. Оксана дала ей свой документ и бабушкин паспорт. Тётенька посмотрела в него, потом на Оксану, потом стала часто-часто дышать, и шариковая ручка в её руке сама стала выплясывать кривули, за которые в школе неминуемо поставили бы двойку и переписывать бы заставили. Что такого-то сложного? – думала Оксана, записать моё имя, фамилию, отчество. Оксанка почему-то тоже разволновалась и вместо того, чтобы попросить что-нибудь про любовь и дружбу, как хотела, сказала:

– Дайте мне почитать что-нибудь про детей.

Тётенька вся побагровела, потом поджала губы, ушла куда-то к полкам и, выйдя, положила перед Оксанкой пыльное «Детство Тёмы» в старом, затасканном переплете. Тёма с его проблемами Оксанке показался классово чуждым и нисколько не интересным, и поэтому на следующий день она опять пришла в библиотеку поменять его скучное детство на другую, более весёлую, книжку.

Вечером к бабушке с дедом пришёл отец. Он оказался без усов, но с бородой, поэтому Оксанка его даже сразу не узнала, а он ничего у неё не спросил и долго разговаривал в закрытой сараюшке с бабушкой и дедом. Поросёнок опять визжал, но отчего-то недовольно.

– Все только претензии выставляют, а хоть бы кто-нибудь денег дал, – в сердцах сказал дед, когда вернулся в дом, а потом опять ушёл в сарай и долго там о чём-то беседовал с поросёнком. А бабушка пришла ещё позже и сказала:

– К Маше, родственнице нашей, тоже приехала девочка из города. Ты в библиотеку больше не ходи, ходи к той девчонке. Вместе играть будете. И книжки у неё тоже какие-то есть. – Оксана согласилась, решив, что с новой девочкой познакомиться вреда не будет.

Новая подружка пробел в причинно-следственных отношениях, который Оксана уловила, но не поняла до конца, ликвидировала.

– Папка твой твою мамку бросил, а на библиотекарше поженился, – с возбуждённым лицом доложила она в первый же день знакомства. – Сам поженился, а твоим дедушке и бабушке денег на тебя не даёт. Я за дверью подслушивала.

Оксана, к удивлению девочки, ничего не спросила, а когда мамка приехала через месяц, сразу же сказала, что у бабки с дедом больше не останется.

– Почему?

Оксана не знала, что сказать, поэтому насупилась и сказала самое простое:

– Они поросёнка убрали.

– Ну, что ж теперь? Вкусный был поросёнок?

– Продали его. Целиком.

– А ты переживала, что ли?

– Не знаю. – Оксане не хотелось вспоминать, с каким неожиданным интересом она пробралась в сарай и долго рассматривала лежащего в большом корыте заколотого порося. Ей было не страшно, но её вдруг забила дрожь, когда она увидела его прикрытые глаза с белыми ресницами, бледный тёмный пятачок и подвернутые связанные ноги с отрубленными копытцами, чтобы вымокли в отдельном тазу. Её мелкая трясучка была не дрожью страха или отвращения, а следствием твёрдого решения человека, задумавшего что-то великое. Так для Оксаны стал великим интуитивный посыл заботиться о себе самой, не рассчитывать ни на чью помощь и смертно ненавидеть библиотекарш. И хотя о последнем пункте она с годами забыла, зато теперь вполне была удовлетворена своей жизнью. Что с того, что нет у неё своего жилья? Вон, люди рассказывают, что вся Европа на съёмных живёт. В этом смысле Оксана чувствовала себя европейкой. И даже на мать за то, что продала их комнатушку и купила на море хибару, похожую на гараж, Оксана не злилась.

– На море езжу, – с гордостью говорила она тем, кто спрашивал, куда она девается на праздники и в отпуск. О деде с бабкой Оксана с матерью никогда не разговаривала.

* * *

Теперь Оксана в подсобке еще грызла яблоко, а Марина в это самое время уже сидела за столом в кухне напротив Димки и строчила возмущённый пост в домовом чате. Три жалкие рыбьи тушки беспомощно оплывали льдом в пластмассовом тазике.

«Соседи! Замечаете ли вы, какое безобразие творится в «Синеньком» магазине? Хамство, недостаточный ассортимент товаров, постоянная грязь и обсчёты. Сегодня купила там рыбу и оплатила за килограмм и двести граммов. Принесла домой, взвесила – всего 700 г. И лёд на рыбе был толщиной чуть не в палец…»

Она прочитала вслух и спросила:

– Ну, как?

– Марин, я не специалист по заморозке рыбы.

– Но на траулерах явно не так замораживают!

– Ты даже слово «траулер» знаешь, – он улыбнулся.

– Я не поняла, – Марина посмотрела на него внимательнее. – Ты что, их защищаешь?

– Не защищаю. Обманывать покупателей нехорошо. Но грязи там какой-то особенной я тоже не заметил. Зимой они в тех местах, где покупатели ходят, всё время полы мыли. И витрины, я тоже видел, протирают часто.

– Нет, из-за таких, как ты, нас вечно будут обсчитывать! И правды никакой не добьёшься.

– Если хотеть правды, – он посмотрел куда-то в окно этим его отсутствующим взглядом, который она не любила и даже боялась, – то надо и самому всегда говорить правду. Быть объективным. А ты свалила всё в кучу… – Он плохо себя чувствовал, но ссориться не хотелось. Какая-то странная ситуация всё время возникала из-за этого магазинчика. Или не из-за магазина. А из-за чего тогда?

Рыжий пришёл, забрался к нему на колени, стал подсовывать крутую башку под руку, мурчать, и Дима сказал:

– Чаю выпьем? Ну его на фиг, этот магазин.

Марина встала из-за стола, кликнула по чайнику, чтобы включился, из шкафчика достала вазочку с вафлями, пошуршала целлофановой упаковкой тульского пряника, пальцем сквозь упаковку помяла – свежий или нет. И что-то стало распирать её в груди, пухнуть, какая-то обида, чувство несправедливости и даже зависть. Как у него получается, у этого Димки, быть всегда таким спокойным, рассудительным? Ничего его, кажется, не может вывести из себя. Не человек, робот какой-то. Интересно, а может он когда-нибудь стукнуть кулаком по столу? Она взглянула исподтишка. Сидят, красавчики! Он и кота её приманил, это ведь точно, что к нему Рыжий лезет чаще, чем к ней.

Она уперлась лбом в дверцу шкафчика и, сглотнув, сказала прямо в сахарницу, что стояла за стеклом на полке:

– Ну, тогда и ты мне правду скажи, Димка. Что тебе у меня надо? Жить негде?

На некоторое время повисло молчание, будто разом замолкли все соседские электродрели, застрял где-то лифт, замолчали дети, и собаки, сцепившиеся возле подъезда, заткнулись. Даже одинокий, и по общему домовому мнению, несчастный пианист, живущий где-то через четыре этажа, но прекрасно слышимый в кухне Марины, встал из-за инструмента и ушёл читать детектив. Наступила полная тишина.

– А я тебе что, надоел? – сказал Дима в этой тишине. Марина обернулась, и все у неё внутри похолодело. Он сидел на том же месте, где и сидел, но ноутбук его теперь был закрыт, а руки лежали на крышке и пальцы были какого-то зелёного цвета, как у мертвеца. И лица такого у него раньше Марина никогда не видела.

– Да не надоел ты мне, ты что? – забормотала она. Заюлила, заёрзала, и самой стало противно, страшно, будто падала в пропасть. – Пей, давай, горячее с мёдом, – торопясь поставила перед ним кружку с молоком. – Курицу, наверное, прямо из холодильника ел? Днём-то с голосом у тебя было гораздо лучше…

Дима взял ноутбук и пошёл из кухни.

– Просто я не понимаю! – горячечно побежала за ним Марина. – Я вроде старше тебя, ты никуда не ходишь, ни к родителям, ни к друзьям. Ни о чём со мной важном не разговариваешь… – Она увидела, как отъехала в коридоре дверца встроенного шкафа и закричала: – О себе ничего не рассказываешь! – И даже пошутить попыталась: – Ты что, шпион? – А сама уже чувствовала, что всё, разбилось уже всё, не склеить. А почему, что, так быстро… Она ведь сама нарывалась, зачем?

– Это что, плохо, что я никуда не хожу? – Дима встал в коридоре уже в куртке, и она поняла, это он теперь не тот, прежний Димка, которого она знала, и никогда прежним не будет. Рыжий прошёл в коридор и сел Димке в ноги.

За окном стала реветь, разворачиваясь к помойке, мусорная машина, и под этот её стук и рев Марина окончательно поняла, что всё, что было у них с Димкой, закончено.

– Предатель. Подлец! – сказала она, непонятно к кому адресуясь, к коту или к Димке, а может быть, и к обоим, подскочила, схватила Рыжего поперёк мягкого живота, бросила в спальню и захлопнула дверь. Кот стал орать, пытаясь вырваться. Дима засовывал ноут в рюкзак, взглядом отыскивал свой телефон. Она почувствовала, что умирает.

– Убирайся, – сказала отчётливо. Лучше сразу. Лучше хлоп, как инфаркт. И тут же хлопнула дверь. Зашумел лифт. Кот продолжал отчаянно мяукать. Она его выпустила, кот побежал в кухню и вспрыгнул там на подоконник, лицом на улицу, как будто хотел посмотреть Диме вслед. Что, он не мог посмотреть из спальни?

Она подошла к окну, прижала кота к животу. Мусорная машина погрузила баки, развернулась и уехала. За колесами крутился пёстрый обёрточно-бумажный вихрь. На клёнах набирала силу коричнево-серая весенняя дымка. По двору уходил Димка. Она отстукала СМС.

«Прости! – Непослушные пальцы делали ошибки в простых словах. – Вернись. Я никогда больше ничего не спрошу!»

Через некоторое время пришел ответ. Рисунок домика, шагающий кот и поднятый кверху большой палец. «Я не сержусь», – было написано словами.

– Боже! – сказала она, вернулась к раковине и зачем-то стала драить кастрюльку.

* * *

По двору со стороны магазина к обшарпанному «Хёндаю» шёл худощавый мужик с двумя огромными пакетами. За ним косолапила Оксана в леопардовых легинсах. Леопард на попе выглядел виновато.

– Арсен! – выбежала из магазина Светлана. – Рыбу не забудь привезти! Минтай закончился, ещё надо хек и треску.

Мужик хотел обернуться, но пакеты мешали, поэтому он только тряхнул узкой головой и стал укладывать пакеты в багажник. Оксана с потухшим видом стояла рядом.

Дима шёл по весенней улице с рюкзаком за плечами. В рюкзаке лежал ноутбук, а во внутреннем карманчике ключи от дома. Дима шёл и думал, что его однокомнатная студия заросла пылью, что в крошечном коридоре ещё стоят зелёные Юлины тапки. Детская пустая кроватка у окна, новая, без подушки, накрытая простынёй, тоже мысленно мозолила глаза. Какие ещё вещи кроме этих оставались в комнате, было неважно. Вообще, всё уже было неважно, даже воспоминание о том, что когда он вернулся из роддома, в комнате никого не было, на столе валялись ампулы, оставленные врачом «Скорой», и он стал мыть пол, чтобы убить время. «Скоротечные роды, кровотечение, ничего не успели сделать, ребёнка спасти тоже не удалось». Теперь эти слова звучали в его голове, как из когда-то увиденного тяжёлого фильма. А тогда он ушёл из этой комнаты и скитался по знакомым.

Через некоторое время он познакомился с Мариной.

На развилке улиц, одна шла к метро, а другая к «Перекрёстку», он машинально свернул к магазину. В витрине, напоминающей ледяной саркофаг, сквозь стеклянную сдвигающуюся крышу, просвечивали пакеты с минтаем и хеком. Не совсем понимая, что он делает, и действуя по привычке, он взял и того, и другого и пошёл к кассе. На улице постоял немного и вдруг очнулся, решил, что глупо везти упаковки с рыбой домой, и повернул к Марининой многоэтажке. Он нёс пакеты с рыбой в руке, и на внутренних их стенках уже стали образовываться противные холодные капли. Он подумал, что Марина положит один пакет в раковину, а другой в холодильник, и завтра Рыжий опять будет мурчать и тереться об её ноги. Ей надо бы ребёнка, думал он, тогда её ревность и неуверенность в себе не переносилась бы на мужчин. Но он ей материнство не предлагал, а она ни о чём таком не упоминала. Может, надо было рассказать ей о Юле, но он не мог. Слова цеплялись бы друг за друга, а за ними пряталось то, о чем лучше молчать. Нет, Юля была только его, он не мог ни с кем ею делиться.

Он достал телефон и ткнул в выделенный номер.

– Мам. Это я.

Он слышал, как настороженно звучала в трубке тишина.

– Не пугайся. Ничего не случилось.

– Ты где?

– Иду по улице. Несу мороженую рыбу.

– Неси её домой, я пожарю.

– Не сегодня. Я уже ел.

– Митенька… – Он знал, что она боится спросить и боится его ответа. – Ты… не зайдешь?

– В другой раз, мама.

Она опять помолчала.

– Ты не звонил целый год.

– Год и четыре месяца, мама. И еще четыре дня.

– Хорошо считаешь. – Её голос наполнился иронией. – Это Юлия Николаевна тебя научила считать? Ну, конечно, она же математику у тебя в восьмом классе преподавала.

– Мама, ты ведь прекрасно знаешь, что Юли нет уже год, четыре месяца и четыре дня.

– Это Бог её наказал за мои мучения. И вообще, что это за манера, вечно находить женщин старше себя. Я ведь видела твое фото в «В контакте». Снова с какой-то дамочкой, явно не первой свежести.

– Мам, пока.

– Митя! Может, эта тётка к тебе вообще не имеет отношения? Вы, наверное, просто работаете вместе?

– Господи, какая разница.

– Ну, скажи, это так?

– Если тебе от этого легче – так.

Интересно, это Марина выложила их совместное фото в «В контакте»?

Он вошёл в подъезд, поднялся на лифте, аккуратно поставил пакет возле двери. Туда же в пакет положил ключи от Марининой квартиры. Позвонил, прислушался и, как мальчишка, выскочил на «чёрную» лестницу. Запасная дверь подъезда выходила на другую сторону дома, и он обрадовался, что Марина не сможет увидеть его в окно.

* * *

Арсен грузил в багажник то, что забрал в магазине. Погрузив, он выпрямился, достал из кармана телефон и показал экран стоящей рядом Оксане.

– Что это такое, а?

– О чем ты говоришь, Арсенушка, дорогой?

– Ты на домовой чат этого дома подписана?

– Да на фиг он мне сдался, какой-то там чат.

– А надо понимать, чем живут наши клиенты. – И он сунул телефон под самый нос Оксане. – Читай!

– Да не вижу я ничего, зачем я буду читать… Мало ли что там написано.

– Написано. «Сегодня купила рыбу хэк, – Арсен всегда так выговаривал, жёстко. – Заплатила как за килограмм двести граммов». Он спрятал телефон назад. – Оксана, совесть у тебя есть? Когда она её взвесила, оказалось всего семьсот граммов. Ты клиентов не видишь, что ли? Не понимаешь, как с кем себя вести?

– Да ладно, Арсенушка, чё сразу на меня? – Оксана покрылась пятнами. Блин, думала ведь, что переборщит. И переборщила. И дело ведь всё-таки было не в деньгах, и не в том, что просто хотелось наказать заносчивую бабёнку. А в чём?

– Почему ты веришь, Арсенушка всему, что покупатели говорят? Она же не в магазине покупку перевешивала, а дома! Сожрала сама пару рыбёшек, а теперь жалобы пишет. А я ведь ей дала, как себе. Рыбу свежую, вкусную. А написать и я могу!

– Ээээ, не то говоришь. Меня подставляешь. Но я добрый человек. Хороший. Я тебя не увольняю. Дело есть. На соседней улице в пекарне будешь работать. У меня там новая точка. Пирожки, булочки печь будешь. Продавать штуками. Помогать будешь, двоюродная сестра моя там хозяйка.

– Ой, Арсенушка! Золотой ты человек, а не просто хороший! – Она благодарила, а слёзы кипели внутри и испепеляли душу, и в их истовой накипи мелькали где-то в глубине образы бабушки и деда, непутёвой матери у моря в своем гараже, и стрижка волосок к волоску у покупательницы хека с минтаем, похожей на ту, беременную библиотекаршу с недоверчивыми глазами. И так глубока была эта тьма, и так толста накипь жизни, что Оксана всего этого даже не понимала. Зато хорошо она поняла другое.

Она зашла в подсобку, где с озабоченным видом перекладывала что-то с полки на полку Светлана.

– Это ты ему про чат рассказала?

– Какой чат? – Светка сделала наивные, невинные глаза.

– Можно подумать, я не знаю, что ты каждую свободную минуту в разных чатах сидишь. Так я и поверила, что Арсен сам там что-то читает. – Оксана швыряла в клетчатую сумку из дешёвой рогожки свои немудрёные вещи, как когда-то швыряла в дешёвую косметичку косметику мать. – Не думай, что останешься здесь полновластной хозяйкой. Он и тебе наверняка какую-нибудь родственницу приведёт. Чтобы смотрела тут за тобой.

– Ой, Оксаночка, неужели он тебя… того? Куда ж ты пойдёшь? – Притворно-жалостливо причитнула Светка.

– Куда, куда… С тебя десятка на квартиру. Давай из кассы. Потом отдам. И только попробуй сказать Арсену, что у меня недостача. Убью.

– Может, больше? – заторопилась Светлана, открывая ключиком кассу. – Ты скажи, я сама вложу.

– Вот видишь, беру две по пять. – Оксана сама вытащила из подвального отделения кассового аппарата пятерки. – Вложит она. Сама верну с зарплаты. – Она забросила в сумку поверх своего барахла бутылку красного сухого вина из коробки, что стояла в углу. – Это в качестве компенсации. – Посмотрела на Свету. – Счастливо оставаться, подруга. Удачно ты меня подставила. Но жизнь ведь круглая, Светка. Да? Встретимся ещё, не боись. – Оксана пошла с сумкой к выходу.

Света выглянула в окно. Удаляющиеся леопардовые леггенсы забавно колебались и блестели на свету. Приближалось время закрытия. Она достала из укромного ящика детский металлический совок на короткой деревянной ручке, надела плотные резиновые перчатки и вышла на улицу. К вечеру выглянуло солнце. Вдоль бордюра торчали кинжальные лезвия молодых ирисов. Света поддернула дешевенькие шаровары и принялась за работу. Она ловко орудовала совком и мечтала, что через месяц на грядке распустятся желтые и сиреневые пузыри цветов, а она, поливая их, будет чувствовать себя настоящей хозяйкой своего магазина, этого крыльца, этой грядки и, пожалуй, всего этого громадного дома, в чате которого она иногда тоже писала под псевдонимом «Светлая Мечтательница».

* * *

Услышав звонок, Марина вышла и увидела пакет. Она заглянула, увидела рыбу и ключи. Она занесла в квартиру пакет, положила в тумбочку ключи, оставленные Димой. Как автомат она разделала рыбу, дала коту и вдруг решила пожарить хек. Сто лет она его уже не жарила, и вообще ненавидела готовить и запах еды. В детстве, когда мать или старшая сестра готовили что-то в кухне, Марину сильно тошнило. Тогда она убегала в туалет, закрывалась там и читала что-нибудь, чтобы отвлечься. Иногда это помогало, иногда не очень. Посуду мыть она тоже отказывалась, потому что остатки еды на тарелках вызывали ужасные спазмы, и её могло тут же вырвать, прямо в кухонную раковину.

– Белоручка наша Маринка! – говорила мать. – По врачам ходить с ней замучишься, если на её выкрутасы внимание обращать.

Почему она почти целый год готовила Димке, она сама не понимала. Она готовила, её не тошнило, она этому радовалась. Сейчас Марина жарила хека, и её снова рвало, она бегала в туалет, возвращалась в кухню, перевертывала тушки на сковородке и снова бежала в туалет. Рыжий смотрел на всё это без сочувствия.

Когда рыба была готова, Марина сложила её в глубокую тарелку, поставила тарелку на подоконник и стала есть, стоя, глядя в окно. Рыжий вспрыгнул рядом и стал коситься в сторону хека, несмотря на то, что уже был сыт. Марина дала ему.

Хек казался Марине невкусным, сухим, противно пах, но она ела и думала обо всём, что с ней случилось. Нет, думала она, я ведь на самом деле не ревнивая, не истеричка. Это Димка меня сделал психопаткой. Это его вечное спокойствие. Я слишком боялась его потерять. Тот, кто всегда спокоен, не любит. И не волнуется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.